Олег Рой

Маленькие люди

© Резепкин О., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Памяти моего сына Женечки

посвящается

Эту книгу я написал три года назад и отложил в стол, потому что не был уверен в ее актуальности. Время от времени у меня появлялось желание ее опубликовать, но что-то удерживало. И сейчас я почувствовал, что время пришло.

То, что три года назад казалось мне фантастикой, в наши дни всерьез обсуждается в научных кругах, и, может быть, мы когда-нибудь увидим мир «маленьких людей». Но это даже не главное, а главное то, что у маленьких людей проблемы в точности такие же, как у больших. Это наши с вами проблемы и радости, ведь все мы люди и, как говорит главный герой книги, «в анатомическом плане человечество не делится на какие-то группы: хоть три фута ты ростом, хоть семь, хоть черный, хоть белый, ты можешь быть гением или бездарем, лентяем или трудоголиком, альтруистом или эгоистом». Мы все одинаковые, но каждый из нас не похож на другого. И это прекрасно.

Часть I

Тайна лепреконов

Глава 1

Человек эпохи Возрождения

Доброе утро, последний герой!..

Старый «Астон-Мартин» радикально черного цвета среди «Вольво», «Мерседесов» и маленьких новомодных электрокаров на стоянке такси у аэропорта привлекал внимание, как гроб на детской площадке. К нему-то я и направился.

Похожий на Бобби Сэндса, ирландского революционера, умершего от голодовки, рыжеватый таксист дремал за рулем, держа в руках свежий номер «Ириш таймс». За задним стеклом виднелось еще несколько газет, вероятно, уже прочитанных. Я подумал: интересно, а написано ли в этой газете про меня? С некоторых пор я стал персонажем газетной хроники. Если написано, то таксист меня может и узнать, со всеми вытекающими отсюда разговорами и всем прочим…

Но до вокзала все равно надо было как-то добираться. Можно, конечно, арендовать машину, но я решил повременить с подобными расходами. Поэтому решительно подергал ручку двери и привстал на цыпочки – чтобы быть заметнее. Когда твой рост едва превышает четыре фута, из машины тебя могут и не разглядеть.

Таксист моментально очнулся, уставился на меня ясно-голубыми глазами и недоуменно спросил:

– Сэр? Чем могу служить?

Похоже, он меня не узнал. Вот и славно.

– Тем же, чем и всем остальным, – улыбнулся я, открывая дверь. – Мне нужно добраться до железнодорожного вокзала.

– А деньги у вас такие же маленькие? – спросил он, когда увидел меня во весь рост, с ног до головы. Я сначала несколько растерялся. Все-таки я еще не привык к своему новому состоянию. Причем шутят по этому поводу впервые: обычно толерантно помалкивают и фальшиво отводят глаза. Стараются не смотреть. А ведь все равно смотрят – поверх смартфонов, прикрываясь планшетами, книгами, а дети, так те просто пялятся во все глаза, потому что еще не знают, что такое толерантность и с чем ее едят.

– Деньги – одна из тех вещей, которые у меня нормального размера, – ответил я без тени улыбки. Но если я правильно оценил этого парня…

– А что еще? – разумеется, тут же спросил он. Я ему ответил. Это была, пожалуй, довольно пошлая и грубоватая шутка, но мой рыжеватый водитель тотчас же разразился честным ирландским хохотом.

– Свой человек, – сказал он, утерев рукавом глаза. – Добро пожаловать в старую добрую Ирландию.

Я расположился на переднем сиденье, и машина двинулась с места.

– Небось в Хоулленд едете? – спросил он, лихо выезжая со стоянки. Я с удивлением уставился на него – откуда он узнал о моих намереньях? Но согласно кивнул:

– А как вы догадались?

– Что я, лепреконов, что ли, не видел? – ответил он загадочно. И тут же поинтересовался: – А откуда прибыли, если не секрет?

– Из Лондона, будь он неладен, – ответил я, заработав еще один одобрительный взгляд. – Фокс Райан, к вашим услугам.

Он глянул на меня с неожиданным удивлением и сказал после паузы:

– То-то я и гляжу, что вы недостаточно рыжий для лепрекона. Решили посетить достопримечательность, хм… подходящую по размерам?

Я не понял ровным счетом ничего, кроме того, что беззлобное подтрунивание шофера нравится мне куда больше, чем холодная толерантность и деланое безразличие всех остальных. Я более чем уверен, что идея толерантности появилась у людей вполне полноценных как некая благородная форма этакого снисхождения к «неполноценным». Вот только когда ты ростом четыре фута без нескольких дюймов, ты хорошо видишь всю лицемерность подобной толерантности.

Она словно исключает тебя из круга нормальных людей, превращая в существо, «требующее особого отношения», а значит, априори неполноценное. Да, на словах она призвана разрушить стену между людьми обычными и «не такими», но на деле она делает эту стену еще прочнее. Потому что приучает «нормальных» лицемерить, вызывая этим скрытое отторжение. И даже насмешки не так разделяют людей, как вынужденное лицемерие с обеих сторон. Когда над тобой подшучивают, как этот ирландский весельчак, даже когда откровенно насмехаются, это дает тебе шанс быть со всеми на равных. Когда лицемерят, делают вид, что все в порядке, и при этом старательно отводят глаза – никакого шанса на равенство нет и быть не может.

– Просто наобум ткнул в точку на карте, – сказал я, доставая сигареты. – У вас в машине можно курить?

Он кивнул и нажал на прикуриватель.

– Вот так, просто ткнули и попали прямо в царство лепреконов… Есть на свете все-таки чудеса.

Я был совершенно не прочь узнать подробности о том месте, куда сейчас направлялся, а словоохотливость таксистов общеизвестна. Я закурил и доверительно сказал:

– Ну, скажем, почти так. А точнее, меня, по правде говоря, заинтриговало то, что Хоулленд – независимое государство, о существовании которого не знает даже Википедия. Собственно, вот и все. Ну, и еще, что его жителей называют лепреконами, словно они и впрямь древние волшебники маленького роста.

– Да, они такие… А в Британнике про Хоулленд тоже ничего не написано, – согласно кивнул таксист. – Ну, с Британникой-то все понятно, не любят нас островитяне, и это, к счастью, взаимно. А вот почему в Вики ничего нет, не знаю. Даже странно.

Он притормозил у очередного светофора, остро глянул на меня и сказал:

– Так вы действительно совсем-совсем ничего не знаете про наших лепреконов?

Я отрицательно качнул головой.

– Тогда слушайте внимательно, эта история, клянусь святым Патриком, достойна того.

История действительно оказалась крайне занимательной. В апреле тысяча девятьсот семнадцатого года на крохотный полуостров Эль-Сид, выдающийся в Ирландское море к востоку от Дандолка, прибыл цирк «Лепрекон». Это был бродячий цирк-шапито, чья труппа полностью состояла из карликов. Представителей каких только национальностей в ней не было… Ирландцы, шотландцы, англичане, валлийцы и даже залетные француженка и немец. Возможно, и даже наверняка, были и другие.

К этому времени цирк оказался в чрезвычайно затруднительном финансовом положении. Труппа была на грани развала, платить артистам было нечем, покупать и чинить имеющийся инвентарь не на что. Директор велел разбить видавший виды шатер у неких древних развалин и предложил труппе самораспуститься. После бурных дебатов карлики-лепреконы решили держаться вместе в надежде на лучшие времена. В итоге оказалось, что это было правильное решение. Развалины постепенно привели в порядок и даже соорудили в них некое подобие арены. Вернее, использовали старую круглую площадку, находившуюся в центре развалин. Представления с горем пополам начались, в цирк потянулись зрители, и дела труппы несколько поправились. Вскоре вокруг цирка выросла небольшая деревенька, со временем ставшая городишком по имени Хоулленд – очевидно, потому, что дыра это была еще та.

Как-то раз директор цирка, выпивая в немедленно возникшем в городке пабе, очевидно, под влиянием значительного количества алкоголя написал со своим приятелем, судейским крючкотвором, и отослал в британский парламент петицию о выходе Хоулленда из состава Британской империи. Вряд ли бы в парламенте вообще обратили внимание на эту бумагу, если бы не подавленное незадолго до этого Пасхальное восстание. Говорят, что сам сэр Уинстон Черчилль лоббировал «карликовую независимость». Но как бы там ни было, шестого ноября тысяча девятьсот семнадцатого года в историческом пабе «Пинта лепрекона» в Дандолке представителем Парламента Соединенного Королевства Дэвидом Ллойд-Джорджем и абсолютно обалдевшим от происходящего директором цирка «Лепрекон» Итэном Кэррингтоном был подписан договор, по которому Британия признавала Свободную Республику Хоулленд своим независимым доминионом.

На что рассчитывал Джон Буль, когда принимал подобное решение, достоверно неизвестно, во всяком случае, ирландцы шутку не оценили, скорее наоборот. Первым государством после Великобритании, официально установившим дипломатические отношения с Хоуллендом, был советский Лимерик. А вторым – Свободная Ирландская Республика. И вообще, ирландцы, народ суеверный, сочли сам факт существования Хоулленда добрым предзнаменованием и после обретения независимости старались не забывать о своих во всех отношениях маленьких соседях.

Население Хоулленда выросло в годы Второй мировой войны за счет бежавших с континента карликов. Гитлер, как известно, преследовал все и всех, что, по его мнению, имело признаки вырождения.

Город стал больше, но не стал богаче.

– В общем, лепреконы у нас бедные, – грустно сказал таксист. – Примерно три четверти населения Хоулленда – карлики. И хотя они гордо зовут себя лепреконами, но чудес делать не умеют. Страна живет только за счет полиграфкомбината, печатающего марки и миниатюрные книжки. Но спрос на эту продукцию сейчас резко упал. Все эти компьютеры… И… как их? Гаджеты. Ведь электронные письма не требуют марок, а вместо бумажной книжки можно читать электронную, со смартфона. Кроме полиграфического комбината, в бюджет поступают деньги и туристического агентства, организующего экскурсии в Хоулленд с посещением все еще работающего цирка лепреконов. Цирк, кстати, у них неплохой. Советую…

Водитель притормозил перед светофором и продолжил, когда мы тронулись на зеленый сигнал:

– Многие уехали на Большую землю. Я вот и подумал грешным делом, что вы как раз из таких, – закончил свое повествование водитель, его звали Дэн, и уставился на меня, стоя в очередной пробке.

Я понял – пришел мой черед рассказывать свою историю. И тогда я решил не скрывать ничего.

Меня зовут Фокс Райан. Если вы хоть немного интересуетесь наукой, вы наверняка слышали обо мне. Два раза я номинировался на Нобелевскую премию, причем в двух разных номинациях, а третий раз – в составе группы исследователей. И уж точно вряд ли вы ничего не слышали о моем скандальном докладе в ЮНЕСКО, после которого мне и пришлось уехать куда глаза глядят.

Меня зовут Фокс Райан, и мне сорок девять лет. Я профессор физики, астрофизики и биохимии, член Лондонского Королевского общества, почетный профессор Кембриджа, лауреат медали Больцмана, королевских медалей по физике, химии и биологии, множества премий и прочая, и прочая. Первую профессуру я получил в двадцать восемь лет. Какое-то время меня буквально носили на руках, а я упивался наукой, занимаясь астрофизикой, биохимией, исследованиями в области энергетики и гибридного материаловедения. Первые наноботы, искусственная кожа и технологии монокристаллов – все это плоды моего труда, которыми вы пользуетесь каждый день или будете пользоваться в близком будущем.

Меня зовут Фокс Райан, и когда я говорю, что мой рост составляет четыре фута, я лгу. На самом деле всего три фута и девять дюймов. Но еще девять месяцев назад я был совершенно не таким. Нет, гигантом я не был никогда, но до шести футов недотягивал всего каких-то полдюйма. Нынешний мой рост – последствие моего непомерного, можно сказать фанатичного научного интереса. Я был одним из наиболее активных участников WWF и активно сотрудничал с ее исследовательским отделом в изучении энергетической экологии и сохранения окружающей среды. Наша цивилизация в процессе своей жизнедеятельности излучает в атмосферу огромное количество энергии, и это непосредственно влияет на климат и природу в целом. Мои коллеги боролись за энергосбережение, меня же больше интересовало создание эффективного источника энергии с повышенным коэффициентом полезного действия. Причем повышать его я планировал именно за счет сокращения рассеивания при выработке и передаче энергии.

Могу сказать, что я почти создал такой источник. Для меня были открыты все двери, вплоть до лабораторий Вестингауза, Лос-Аламоса и Ливермора. Девять месяцев назад у меня в распоряжении был свой собственный ядерный реактор с КПД около семидесяти процентов – вдвое больше, чем у любого существующего, и в полтора раза выше, чем у российского «царь-токамака».

Все закончилось в одну роковую для меня ночь. Если бы дело происходило в фантастическом романе, той ночью непременно грохотала бы гроза и ветвистые ослепительные молнии рассекали бы небо. На самом деле был душный августовский вечер, а в природе царил полный штиль.

Слава богу, что я был в тот вечер в лаборатории один. Мой допуск позволял мне работать в любое время суток, а после захода солнца мне всегда работалось легче и прдуктивнее. Я запустил первый цикл моего реактора, чтобы выработать энергию для защитного контура, который и был моим ноу-хау – реактор покрывала невидимая и почти неощутимая, но абсолютно, как мне казалось, непроницаемая «рубашка» из электромагнитного поля. «Рубашка» служила надежной ловушкой для излучений. Я как раз спустился в машинный зал, чтобы лично снять показания с ряда приборов, фиксирующих параметры внутри защитной оболочки.

Я был абсолютно уверен в прочности этой «рубашки» и ни о чем не беспокоился. Но, как известно, где тонко, там и рвется. Потом выяснилось, что дело было в бракованном ТВЭЛе, который внезапно выдал столько энергии, что перегрузил все щиты. Этот момент, наверно, я запомню на всю жизнь – нерукотворный трещащий салют со стороны предохранительного щитка, реакторная стенка, постепенно становящаяся от нагрева темно-вишневой, и паническая мысль, что это конец и хорошо, если только мне одному. А потом внезапно все вокруг стало как-то больше, как в сказке про Алису в Стране чудес, и я потерял сознание.

Когда я очнулся, сказка продолжилась, но уже в форме кошмара. Я лежал в больничной палате, а вокруг меня копошились огромные фигуры в костюмах биозащиты. Я ничего не мог понять. По моим ощущениям, со мной все было в порядке, кроме странной галлюцинации (по крайней мере, я полагал, что это была именно галлюцинация) о том, что все предметы необычайно увеличились. Как-то, я бы сказал, агрессивно выросли в своих размерах. Лучше бы это действительно была галлюцинация! Когда консилиум у моего одра досконально проверил все возможные показатели и убедился в моей полной биохимической безопасности, все с облегчением стали снимать капюшоны, и первым появилось на свет божий красное, как после сауны, бородатое лицо моего старого знакомого, профессора Бенджи Мак Ги.

– Скажите честно, Райан, – сказал он взволнованно, – зачем вы, ученый, пили из бутылочки с надписью «Яд»?

– Хотел узнать, куда ведет нора кролика, – ответил я в тон ему. – Что со мной?

– Вы уменьшились в размерах, – ответил он совершенно серьезно. – Такое впечатление, что ваши прежние размеры умножили на коэффициент Фибоначчи.

Я мысленно посчитал в уме… М-да, выходит, что в метрической системе теперь мой рост был всего сто десять сантиметров. Я поднял руку к лицу. Ладонь казалась совершенно нормальной, но Мак Ги тотчас же поднес к ней свою, и его толстопалая клешня показалась мне настоящей ластой исполинского тюленя.

Вообще говоря, нельзя сказать, чтобы я был как-то особенно шокирован или напуган. Что ж, наука, как и искусство, требует жертв. Я скорее заинтересовался, что именно могло послужить причиной подобной трансформации, а главное, каковы были ее механизмы. Хотя размышлять над этим мне пришлось недолго – начали сказываться последствия этой самой трансформации, и приятными они отнюдь не были.

Мозг и желудок, словно сговорившись, активно запротестовали против моего уменьшения в размерах. Мозг по-прежнему воспринимал мое тело таким же, каким оно было раньше, поэтому координация движений у меня разладилась напрочь. Какое-то время даже пользоваться вилкой или ложкой для меня стало невероятно трудной задачей. Мне пришлось учиться не то что ходить – просто вставать. Одновременно с этим желудок взбунтовался против обычной пищи, так что на какое-то время мое меню состояло из соков и детского питания. Все это, вкупе с медленно приходящим осознанием того, каким я стал, конечно же, вогнало меня в неслабую депрессию, но…

В конце концов, я же ученый, а значит, привык держать чувства на коротком поводке. Гораздо интереснее исследовать какое-либо явление, чем рефлексировать по его поводу. Поэтому с депрессией я кое-как справился, причем использовал самое доступное мне средство – работу. В процессе адаптации я с горечью обнаружил, что, несмотря на всепобеждающую толерантность, мир очень плохо приспособлен к существованию таких маленьких людей, как я. И это во всем, от выключателей, часто расположенных слишком высоко, до поездов и самолетов с их полками и сиденьями.

Тем не менее, уломав руководство клинического центра выдать мне необходимые допуски, я возглавил работу по исследованию феномена, произошедшего со мной. Эту работу я так и не закончил, и, насколько я знаю, она заглохла, равно как и мой проект повышения КПД и энергетической безопасности источников энергии.

А параллельно с этим я, может даже невольно, пытался найти свое новое место в этом навсегда изменившемся для меня мире. Найти хоть какие-то преимущества в своем новом положении. Преимущества – увы! – долго не желали находиться, в отличие от недостатков, которых было пруд пруди. Неплохая новость пришла ко мне в тот день, когда я вышел из больницы и решил это как-то отпраздновать. К тому времени мой желудок, к счастью, смирился со сложившимися обстоятельствами и с удовольствием принимал обычную пищу, к которой я привык. Поэтому я понес его в ближайший приличный ресторан в Беверли-Хиллз.

Вот там-то я и понял, что по меньшей мере с экономической точки зрения мое новое положение намного выгоднее старого. Я взял совсем немного, зато самых деликатесных блюд, которые всегда хотел попробовать, но наелся так, будто в одиночку оприходовал полноценный обед. Не говоря уж о том, что бокал красного вина я так и не допил, поскольку почувствовал, что почти опьянел, а я не сторонник злоупотребления алкоголем.

Приехав домой… Вообще-то, мой дом тогда находился по ту сторону океана, а в Америке я снимал квартиру в Санта-Монике. Так вот, вернувшись в свою ставшую внезапно огромной квартиру, я сразу после душа поспешил взяться за работу. Я был не то чтобы совсем несведущ в экономике, скорее эта область знания была для меня малоизвестна. Так что мне пришлось в кратчайшие сроки разбираться с множеством практических вопросов, о которых я до этого не имел ни малейшего представления. Почему в кратчайшие? Я спешил подать заявку на международный экологический форум ООН, проводимый каждый год в рамках декларации Рио-де-Жанейро по окружающей среде и развитию. Мне показалось, что я нашел нечто важное, что заслуживает самого пристального внимания…

Кстати, на написание подобного труда меня подвигла в том числе работа одного сумасшедшего русского гения. Я до сих пор не могу выговорить его фамилию. Ци-ол-ков-ский, кажется, так. Этот гениальный безумец написал некое рассуждение, под названием «Человек, уменьшенный вдвое». Не могу удержаться и приведу цитату оттуда. Она очень близка к моим выкладкам и доказательствам.

Вот что он пишет:

«Его (человека, уменьшенного вдвое) механическая работа будет относительно вдвое больше: он может вдвое быстрее восходить на гору или лазить по лестнице, вдвое быстрее бежать (если принимать в расчет только трение и пренебречь сопротивлением воздушной среды). По отношению же к размерам уменьшенного тела эффект будет даже вчетверо сильнее. Так, нормальный человек восходит в минуту на один рост своего тела, а малый – на четыре роста своего тела. Абсолютная сила мускулов уменьшится в 4 раза, так что борьба с великаном или вообще с людьми большого роста окажется невозможной: карлик будет побежден. Но относительная сила мускулов возрастет вдвое: если раньше он руками подымал одного человека, то теперь с большей легкостью подымет двух себе равных…»

И так далее, и так далее. Фантастично, безумно, но ведь что-то в этом есть, черт побери! Он, правда, написал еще одну работу – «Человек, увеличенный вдвое», но она не пригодилась мне в системе моих доказательств.

Конечно, таксисту я рассказывал все это без подробностей, тем не менее он слушал внимательно и, похоже, проникся ко мне сочувствием и симпатией. Тем временем мы уже приехали. Он затормозил возле здания вокзала Коннолли, на мой взгляд, довольно красивого. Несмотря на мою принадлежность к миру науки, я интересуюсь и живописью, и музыкой, и архитектурой. Мне нравятся старые добротные строения из кирпича и природного камня. Впрочем, за рустованным фасадом прятался вполне современный дебаркадер, к тому же все впечатление от классики портил прилепившийся сбоку аляповатый торговый центр из стекла и бетона. Почему-то при взгляде на подобные сооружения мне становится неуютно. Они созданы для безликих масс, а не для отдельного человека.

Я понял, что сижу молча уже почти полминуты. Таксист смотрел на меня с каким-то почти детским выражением лица – такое бывает у ребенка, которому рассказываешь интересную сказку.

– Вас не восприняли всерьез? – участливо спросил он.

Я достал из кармана пачку сигарет, одну взял себе, другую протянул ему.

– Хуже того, меня подняли на смех и даже стали сомневаться в моей адекватности и вменяемости. Решили, что авария и ее последствия травмировали не только мое тело, но и мою психику. Понятия не имею, что натолкнуло их на эту мысль, ведь мой доклад имел железобетонное научно-экономическое обоснование. Миниатюризация человечества дала бы нам два относительно сытых и безопасных столетия – ровно столько нам, по самым пессимистическим прогнозам, не хватает для того, чтобы надежно закрепиться в космосе…

Я махнул рукой и вздохнул.

– Боюсь, сэр, они даже не читали толком ваш доклад, – сказал водитель. – Безумной им показалась сама мысль уменьшиться. – Он затянулся и выпустил струйку дыма. – Видите ли, человек никогда не пойдет на такую жертву ради такой эфемерной цели, как охрана окружающей среды. Боюсь, проблемы экологии начнут беспокоить людей только тогда, когда от кислотного дождичка у них станут выпадать волосы, дочь родит двухголового внука, а синтетический хлеб своим вкусом станет похож на вату. Не раньше. Человек – чертовски самолюбивое и эгоистичное существо.

– Но люди науки не такие! – с жаром воскликнул я и, встретив его ироничный, но одновременно и сочувствующий взгляд, осекся. – Во всяком случае, не должны быть такими…

– Ну да, ну да, человек рожден быть подобным Богу, но стремится быть подобным скоту, – улыбнулся таксист, – кстати, насчет уподобления зверям – вы в Дырку[1] надолго?

– Думаю, если понравится, там осесть, – честно ответил я. – Надеюсь, там дома не дороже квартиры в Сохо?

– За такую сумму вы там полгорода скупите, – подмигнул водитель. – У меня постоянный клиент оттуда, обычного роста, кстати. Он – директор тамошнего турагентства. Вот за счет которого и еще полиграфкомбината город как-то и живет. И по совместительству их какой-то министр, если я ничего не путаю. Так он говорит, что у них множество домов пустуют. Не очень понимаю ваше желание осесть там. В Хоулленде решительно нечего делать, поверьте мне.

– То, что мне надо, – сказал я. – Спасибо за интересный и полезный рассказ.

– Вам спасибо, – ответил он. – Сэр, будете в Дублине, позвоните мне прямо с вокзала, о'кей? Я вас и по городу повожу, а вечером можем выпить где-нибудь пивка. Меня зовут Дэн, Дункан Гэллоуглас, вот…

Он протянул мне визитку, и я спрятал ее в портмоне.

– Рад знакомству, Дэн. Обязательно звякну, если будет оказия. Сколько с меня?

Он начал было отказываться, но я настойчиво сунул ему приготовленные заранее деньги, рассчитанные мной по лондонским тарифам, после чего мне оставалось только пожать его крепкую руку.

– Странно, что вы едете на поезде, – сказал он мне на прощанье. – Автобусом быстрее бы добрались, это же «Энтерпрайз».

– Ну и что?

– Между Дублином и Белфастом часто шутники подбрасывают что-то на рельсы, и поезд вместо двух часов может идти часов шесть. Правда, в основном это ближе к границе случается, а вам же только до Дандолка…

– Откровенно говоря, ничего не имею против более длинного путешествия, – подмигнул ему я. – Ну, счастливой дороги!

– Вам счастливой дороги, сэр.

Он сдал назад, а я посмотрел ему вслед и подумал: он говорил со мной так, будто я по-прежнему шести футов росту.

Это пришлось мне по душе.

Поезд – тезка первого в мире атомного авианосца и космического корабля из сериала «Звездный путь» – ходил стабильно раз в два часа, потому долго ждать мне не пришлось. Путешествовал я практически налегке, имея при себе лишь большой, почти с меня ростом, походный чемодан с колесиками, который, впрочем, тут же перепоручил носильщику, а затем отправил в камеру хранения. Я взял билет и чертыхнулся, мне тут же пришлось извлекать на свет божий чемодан – поезд, на котором я собирался добраться до Дандолка, уже стоял у перрона.

Я люблю поезда, люблю большие пассажирские корабли, но до недавнего времени практически не пользовался ни тем, ни другим. В нашей современной жизни все подчинено целесообразности, все сковано ее прагматичными правилами. Я, как и все, кого я знаю, был замкнут в этой практичной клетке, но теперь твердо решил, что непременно вырвусь на волю. Потому я и предпочел поезд автобусу или аренде собственной машины. Мои водительские права, к счастью, остались действительны, несмотря на произошедшее со мной, пришлось лишь заново сдать биометрию. Нет, я не собирался отказываться от автомобиля и рассчитывал взять что-то приличное по прибытии в Дандолк, но до города я все-таки решил ехать поездом. К счастью, мое место оказалось в самом хвосте вагона, к тому же у окна и одинарное. Присев в удобное даже для меня кресло, я с горем пополам отрегулировал его под свой рост, включил в сеть планшетник и заказал стюарду чай с круассанами – близился файф-о-клок.

Вагон был полупустой, народу ехало немного, в основном яппи обоих полов, которые, едва опустив пятую точку в кресло, моментально утыкались в свои гаджеты. В дальнем от меня конце салона устроилась веселая компания из трех парней и девушки, немедленно доставшая банки с элем и карты. Оттуда периодически доносились раскаты здорового смеха, но меня это ничуть не беспокоило. Толпа возбужденных футбольных фанов, на мой взгляд, была бы намного худшими попутчиками.

К моменту отправления, однако, вагон заполнился более чем наполовину. Контингент был примерно однотипный, прибавилась только одна семейная пара с двумя симпатичными рыжими детишками. Они сидели через проход и на ряд позади меня. Малыши то и дело косились на меня, и одного из них, которого я мысленно прозвал Дейлом, отец даже разок строго одернул. Другой (естественно, получивший прозвище Чип) был старше, а потому серьезнее. На нем, кстати, был даже плащик, как у Чипа, только вот шляпы не хватало для полноты образа.

Тем не менее место напротив меня никто не занимал, и, к сожалению, я догадывался почему. Должен заметить, что в своей прошлой жизни я бы и сам не сел напротив такого субъекта, каким я стал ныне. Это лицемерие, гордо именуемое толерантностью, прошито в глубине нашего сознания. Мы не умеем, более того, мы не желаем сочувствовать чьей-то беде. Проще сделать вид, что человек ничем от тебя не отличается… то есть затереть проблему. Сделать вид, что ее не существует.

Задумавшись над этим, я едва не пропустил момент, когда место напротив меня все-таки заняли. Едва – потому что появление моей соседки я не мог не заметить, хотя она двигалась легко, как тень облака в погожий день. Сначала мне показалось, что она ребенок, девочка не старше семи-восьми лет, но когда она подняла голову (она что-то искала в своей сумочке) и отвела прядь пушистых рыжих, как кожура апельсина, волос от лица, я увидел милое лицо молодой женщины.

При этом рост у нее был поменьше моего, вряд ли больше трех футов, если не меньше. Сначала я даже удивился, но потом вспомнил о том, что мне рассказал таксист, и решил, что девушка, вероятнее всего, тоже из Хоулленда. Она была молода, едва ли старше двадцати пяти, и признаки карликовости, за исключением малого роста, у нее были практически незаметны. Правда, у нее были немного детские черты лица, но такое сплошь и рядом встречается и у обычных женщин. Большие зеленые, или, выражаясь языком поэтов, аквамариновые глаза, пушистые рыжие ресницы и рыжеватые брови, курносый милый нос, небольшие, четко очерченные, пухлые губы, аккуратный подбородок… Девушку можно было даже назвать красивой, но нечто, встроенное в человеческую генетическую память, препятствовало этому.

Впоследствии я часто задумывался над этим: почему человек не в состоянии заметить красоту в тех, кто внешне отличается от стандарта, заложенного природой? В нашем «коллективном бессознательном», в самых его недрах, заложено нечто, отталкивающее нас от подобных людей. Вероятно, это происходит потому, что с биологической точки зрения подобные люди менее жизнеспособны, чем «полноценные». Но ведь мы живем совершенно в другом мире, чем наши далекие пращуры, полагавшиеся на свои инстинкты. Мы создали цивилизацию, защищающую нас от вызовов природы. Так разве после этого психология человека не должна была измениться, стать более лояльной и более восприимчивой к тем, кого до сих пор называют «неполноценными людьми»? Но нет, вместо этого мы искусственно создали «толерантность» и лицемерно заставляем себя «быть терпимыми», А ведь если вдуматься, какое ужасное понятие заключено в самом выражении «терпимость»! Мы словно специально сами себя настраиваем против «не таких», иных, непохожих… Если человека принуждать к чему-то, внутри него рано или поздно созреет протест против того, к чему его принуждают! Невозможно любить из-под палки. Невозможно в принудительном порядке относиться к другому человеку, как к равному…

– Не узнаете? – непринужденно спросила девушка, заметив, что я совершенно неприличным образом уставился на нее. – Я вас тоже что-то не узнаю. Я Ариэль, дочь Блейка.

Это мне ровным счетом ничего не говорило. Имя Ариэль у меня прочно ассоциировалось только с духом из «Бури» Шекспира и навязчивой рекламой стирального порошка, а Блейк – исключительно с фамилией автора «Бракосочетания Рая и Ада»… Еще вроде был такой адмирал.

– Боюсь, мне это ни о чем не говорит, – улыбнулся я. – Меня зовут Фокс Райан. И я не из Хоулленда.

Я попал пальцем в небо, как оказалось. Девушка кивнула:

– Прослышали про наш городишко и решили посмотреть на независимую державу карликов? – спросила она непонятным тоном. Тем временем поезд тронулся, немного резко, и я придержал чашку с чаем, чтобы она не расплескалась.

– Мааааам!!! Их уже двое!!! – это нас заметил Дейл. Отец, вероятно, чистокровный англичанин, тут же состроил чопорно осуждающую мину, его высокая полноватая жена, типичная ирландка, сразу же наклонилась к сыну и что-то зашептала ему на ухо. Тот слушал и кивал, но искоса поглядывал на нас с Ариэль.

– Обожаю детей, – весело сказала моя спутница. – Они такие непосредственные. И не смотрят на тебя, как на чудовище.

– Разве на вас кто-то может смотреть, как на чудовище? – удивился я. Ариэль, на мой взгляд, была хоть и миниатюрной, но весьма миловидной. Я совершенно не мог себе представить, что кто-то может считать ее чудовищем.

Девушка как-то неопределенно пожала плечами:

– Ну, я говорю вообще. Но, откровенно говоря, меня не оставляет мысль, что люди чувствуют себя несколько неудобно в моем присутствии. Знаете, мне интересно общаться с людьми, но я давно заметила, что сковываю их. Они смотрят на меня так…

– Словно вы одолжили им тысячу фунтов? – спросил я, когда она сделала паузу, подбирая слова. Она вновь неопределенно пожала плечами. Она делала это так, будто ежилась от холода.

– Я никогда никому не одалживала денег и никогда не держала в руках больше сотни фунтов, – улыбнулась она. – Вообще, лепреконы живут небогато. Мой отец выбивался из последних сил и буквально на всем экономил, лишь бы я могла выучиться. Но, наверно, вы правы – так смотрят на тех, кому должны энную сумму и не могут расплатиться. Что-то вроде этого.

«Похоже, эта ситуация ей хорошо знакома…» – подумал я и решил сменить тему на более безопасную:

– Скажите, пожалуйста, долго ли мы будем ехать?

– До Дандолка? Не больше часа. Потом… Правда, не знаю, если сегодня есть представление, можно будет попроситься в экскурсионный автобус…

Я приосанился:

– Вообще-то в Дандолке я хотел взять напрокат машину, так что, если вы позволите, могу предложить подбросить вас до города.

Я ждал, что она начнет отказываться, говорить, что не садится в машину к незнакомцам, и даже уже приготовился уговаривать ее…

Но ее глаза загорелись.

– Вы водите машину? Это же здорово! Всегда мечтала водить машину, но у меня нет денег на автошколу… И потом что водить? У отца, правда, есть старенький «Додж»-пикап, но он, в смысле, пикап, а не отец, ровесник «Битвы за Англию», и папа использует его только в крайних случаях. Да и не позволит он мне сесть за руль.

– А вы не знаете, где в Дандолке можно взять машину напрокат? – поинтересовался я. Конечно, можно было узнать все прямо на вокзале, наверняка пункт проката рядом с ним. Но, в конце концов, Ариэль была местной и, по моему мнению, должна была знать лучше. К тому же мне нравилось разговаривать с ней.

Я ошибся, девушка лишь снова пожала плечами:

– Откровенно говоря, не знаю. Я до того, как поступить в институт, вообще не выезжала из Хоулленда, а потом приезжала домой только на каникулы, так что я знаю Дандолк не лучше вашего.

– Тогда будем искать вместе, – решил я. – Вы не против?

Она покачала головой. Ее волосы при этом слегка заискрились в свете предзакатного солнца.

– Совершенно не против. Тем более что ехать домой в машине куда приятнее, чем трястись в экскурсионном автобусе.

Она вновь тряхнула головой, а я, словно завороженный, следил за ее волосами. Пока поезд стоял в дебаркадере вокзала, пока он тянулся между привокзальными строениями, ее волосы оттенком напоминали мне медь, но теперь они переливались, словно танцующее пламя.

– Я этого совершенно не понимаю! Такое впечатление, что «Харконен Энтерпрайзес» все равно, что чувствуют приезжающие в город туристы. Это при том, что ее хозяин, Дэвид Харконен…

– Барон Харконен? – изумился я.

– Почему барон? – удивилась она. Похоже, «Дюну» она не читала. – Просто Харконен. Так вот, Дэвид Харконен, наш президент… кажется…

– Кажется?

– Или президент, или канцлер. У нас так издревле повелось – если президент Харконен, то канцлер Кохэген и наоборот. Вообще-то, – Ариэль весело хихикнула, – это чем-то напоминает монархию. Первым президентом Хоулленда был Питер Кохэген, первым канцлером – Соломон Харконен. Первый приходится дедом нынешнего Стивена Кохэгена, второй – прадедом Дэвида.

– И к вам еще не явились американские морпехи? – улыбнулся я.

– Возможно, потому, что у нас нет нефти, – ответила она, мило улыбнувшись в ответ. – Хотя, если разобраться, у нас все вполне демократичненько, не менее, чем в тех же Соединенных Штатах. У них демократы и консерваторы, у нас консерваторы и лейбористы, вполне кошерно.

– Давайте угадаю. Харконен – главный консерватор?

Она опять мило заулыбалась и тряхнула головой, рассыпая золотинки волос.

– Наоборот, лейборист. Лейборист лоббирует туризм, что само по себе казус, – она внимательно посмотрела на меня. – Но вы, очевидно, разбираетесь в политике… Скажите, чем вы занимаетесь?

Мне почему-то было легко общаться с ней, и я думаю, не только потому, что она была ростом ниже меня на несколько дюймов.

– Угадайте, – предложил я.

Она задумалась, слегка наморщив носик, что само по себе было довольно мило, как и вся ее детская непосредственность при некоторой взрослой внешности.

– Вы политолог, – решила она. – А может, журналист. Странно, что я вас не знаю, хотя… Вы кажетесь мне знакомым. Вот только ка…

И она внезапно замолкла, а ее щеки залил такой румянец, какого я еще никогда ни у кого не видел. Даже у моего шурина – блондина, красневшего так, что даже шея розовела.

– Карлика-политолога вы бы запомнили, точно? – тихо и мягко сказал я. Она закрыла губы ладонью, жестом столь старомодным, что он казался совершенно чуждым окружающей нас обстановке современного поезда. Чуждым, как ангел в борделе.

Внутри меня что-то кувыркнулось, словно от выпитой рюмки доброго виски, но я протянул руку и, взяв ее запястье, отвел ладонь от лица.

– Вам совершенно нечего стесняться, – уверенно сказал я. – Мне кажется, что вам, как и мне, не по душе всеобщее лицемерие. Лично меня совершенно не беспокоит мой нынешний рост, я не вижу причин комплексовать по этому поводу. А вы?

Она посмотрела прямо мне в глаза и ничего не ответила. Тогда я продолжил:

– Я не политолог и не журналист, хотя не так давно действительно мелькал в прессе. Я ученый, физик, химик, биолог и эколог. Раньше таких называли энциклопедистами, хотя на меня этот термин распространить нельзя. Во многих областях науки я не более компетентен, чем покойный осьминог Пауль в термоядерном синтезе…

Она снова внимательно посмотрела на меня. Казалось, вот-вот, еще немного – и она меня вспомнит, но увы…

– Несколько месяцев назад я выдвинул теорию, что человечеству для выживания надо уменьшиться в размерах. Признаю, теория очень сырая, но…

– Что вы говорите? А разве человек может уменьшиться в размерах? – с удивлением перебила меня она.

– Я смог, – ответил я, понимая, что говорю с некоторой толикой нехорошей гордости. – Я, к вашему сведенью, не всегда был четырехфутовым.

У нее даже зрачки расширились от изумления.

– Вы меня разыгрываете?

Я вздохнул. Очевидно, опять придется пересказывать свою историю.

Общество Ариэль мне нравилось. Сначала я решил, это потому, что с ней я общался легко и непринужденно, как ни с кем другим. Ни меня, ни ее не сковывало то, что мы… необычные. А затем, когда я уже закончил свой рассказ, я вдруг понял, что вообще никогда ни с кем не общался так непринужденно, как с ней. Тогда я еще боялся признаться себе, а может, просто не успел понять, что она мне нравится, и не только как человек, но и как женщина. Я просто ни о чем таком не думал, а от души наслаждался ее обществом.

– Вам хуже, чем мне, – выслушав меня, сказала она простодушно.

– Почему это? – спросил я, любуясь переливами света в ее волосах. Сейчас, когда солнце уже скрылось за деревьями, но еще не успело зайти за горизонт, ее волосы вновь стали медными, но не такими, как в Дублине, более теплых оттенков, словно подсвеченными изнутри.

– Потому, что я всегда была такой. Я ничего не теряла, и мне не с чем сравнивать, а вот вы…

Я совсем, как она, пожал плечами. Черт, кажется, это заразно.

– Откровенно говоря, меня не столько потрясло мое превращение, сколько реакция окружающих на него.

– Какая же она была?

– Ну, если в общих чертах… Все отчего-то решили, что я от этого должен впасть в непробудную депрессию. А когда я их разочаровал, поспешили объявить меня сумасшедшим.

Она с пониманием кивнула:

– Такое впечатление, что все считают нас глубоко несчастными в душе и стараются пожалеть, – она вздохнула. – Честно говоря, я рада тому, что возвращаюсь в Хоулленд. В большом мире мне было очень неуютно.

Я машинально кивнул, задумавшись над ее словами. Неуютно… А мне, когда я еще был нормального роста, было ли уютно в большом мире? Может, дело тут вовсе не в размерах? Если да, тогда Хоулленд, должно быть, удивительно приятное местечко.

Словно прочитав мои мысли, она продолжила:

– В Хоулленде все по-другому. Конечно, мы живем небогато, но как-то…

– Уютно? – подсказал я.

Ответить она не успела.

Поезд резко дернулся и остановился. Настолько резко, что моя чашка едва не опрокинулась – хорошо хоть, что чай я уже выпил. Я раньше не бывал в подобных передрягах и не знал, нормально это или нет, когда поезд вот так дергается и останавливается. Потому паниковать не стал, но внутренне все же напрягся. А у окружающих на лицах явно отражался испуг. Значит, все-таки это ненормально.

Я увидел, что Ариэль тоже испугалась, и сказал, пытаясь говорить спокойно:

– И часто случаются такие внезапные остановки?

– Н… нет, – ответила она с дрожью в голосе. – Не знаю. Я не часто езжу на поезде. Говорят, что у «Энтерпрайза» такое случается.

Первая половина ее фразы противоречила второй, к тому же девушка была напугана, и я не знал, как ее успокоить.

– Странно, вроде новый поезд… Что бы это могло быть?

– Лучше не спрашивайте, – почему-то шепотом ответила она.

– Почему? – удивился я.

– Этот поезд идет в Ольстер, – ответила Ариэль.

– Ну и что?

– Вы, наверно, думаете, что ИРА – это уже часть истории? – спросила она. – А другие так не думают. В общем, на этой линии такие инциденты не раз уже случались, а после шотландского референдума, говорят, еще и участились…

Теперь и мне стало страшно, особенно с учетом того, что как раз в это время из задней двери вагона появилась пара бобби[2] в форме, ведущих на шлейке припадающего на заднюю лапу старого добермана.

Вот удача, попасть на теракт!

– Дамы и господа, экипаж поезда просит вас сохранять спокойствие, – заявил голос, дублирующий информационное табло, на котором до этого крутили какой-то винтажный фильм, кажется, «Ночного портье». – Остановка вызвана техническими причинами, никакой опасности нет…

– Ага, – громогласно заявил пожилой краснолицый джентльмен, сидевший в нескольких рядах впереди нас. – Примерно то же говорили на «Титанике».

На него возмущенно зашикали.

– Да ну, я не верю, – я постарался придать своему голосу полнейшую уверенность в том, что ничего особенного не происходит. И, кажется, это мне удалось. На Ариэль мое спокойствие, по крайней мере, подействовало, а большего мне и не надо было. Успокаивать всех краснолицых джентльменов в вагоне в мои планы не входило.

– Ух, – сказала она. – Если честно, я перепугалась.

«Если честно, я тоже…» – подумал я, но вслух говорить об этом не стал.

– Мааам, а когда мы поедем? – захныкал Дейл. Чип сидел тихо, но вид у него был напуганный.

– Расскажите мне еще про Хоулленд, – сказал я, стараясь отвлечь Ариэль. – А когда придет стюард, я закажу нам чаю с круассанами. Как вам мой план?

Вообще-то, мне чертовски хотелось покурить, но я не решался оставлять ее одну.

Она хотела было рассказать мне что-то, но затем отрицательно покачала головой и тихо сказала:

– Вряд ли у меня сейчас получится… Лучше вы расскажите мне что-нибудь – про свою работу, например.

Я на миг задумался – не будет ли ей скучно? А потом действительно принялся рассказывать, благо слушала она меня очень внимательно, как Чип с Дейлом наверняка слушают мамину сказку. Я увлекся и рассказал ей о пульсарах, о спектрографии звезд, о том, как мы работали с данными японского кометного зонда «Хаябуса-2», о маленьком переводчике Ясукиро Тамадаме, который переводил для нас всякую мудреную документацию, и о том, что он, несмотря на довольно почтенный возраст, фанател от японского мультика «Утена».

– Это называется «аниме», – поправила меня Ариэль, – я тоже смотрела «Утену».

– И как этот фильм вам? – спросил я как раз в тот момент, когда в салоне появились все те же бобби с еще более меланхоличной и еще сильнее подволакивающей лапу собакой.

Ариэль скорчила скучающую рожицу и махнула рукой:

– Никак. Хотя моя подруга от него тоже фанатела.

Низко заурчали двигатели, вагон дрогнул, нервно завибрировал – похоже, поезд собирался тронуться. Народ вокруг постепенно успокаивался.

– Мааам, а почему собачка такая грустная? – спросил Дейл и, не дождавшись ответа, добавил: – А мы скоро поедем?

– Скоро, скоро… Сейчас и поедем, – успокоила сынишку мать, и словно в подтверждение ее слов, поезд легонько вздрогнул, и пейзаж за окном медленно, словно с неохотой, пополз нам навстречу.

– Я вас покину на несколько минут, – сказал я, убедившись, что поезд уверенно набирает ход. Спокойный голос из динамиков сообщил, что остановка была вызвана «подозрением на недолжное техническое состояние пути», так что, если верить информатору, бобби заодно подрабатывали путевыми обходчиками, а собаку, вероятно, использовали в качестве нивелира. – Пойду покурю и тут же вернусь, хорошо?

У нее даже зрачки расширились.

– А могу я… с вами? – тихо спросила она.

– Вы курите? – удивился я.

– Нет, не курю, разумеется… Но… – она на миг опустила взгляд, а потом вновь посмотрела мне в глаза, на этот раз с уверенностью. – Не хочу оставаться одна. И… мне интересно с вами.

– Вообще-то говорят, что пассивное курение вредит здоровью больше, чем активное, – сказал я, подавая ей руку и помогая встать. Это только кажется, что маленьким людям тоже просто в большом мире, но поверьте, даже встать с сиденья для нас не так легко, как казалось бы.

– Вы так увлекательно рассказываете про пульсары, – сказала она, смущаясь, – и я все никак не пойму, кто же вы по-настоящему – физик, биолог, астроном?

– Я же говорю – человек эпохи Возрождения, – сказал я наполовину в шутку, наполовину всерьез. – Последний энциклопедист, видите ли…

– Это как? – спросила она, когда мы вышли в курительный тамбур.

– Читаю все подряд, что только под руку попадается, с самого детства, – признался я, почему-то смутившись. – Кое в чем неплохо разбираюсь.

– И что же в этом плохого? – с неожиданным воодушевлением спросила она. – Я поступаю почти так же, интересуюсь многим, только в точных науках ничего не смыслю. Но зато какое удовольствие…

Она неожиданно ловко вскарабкалась на узенький парапет, идущий под окном тамбура. На этот парапет нельзя было поставить даже чашку, но, казалось, мою спутницу это нисколько не беспокоило.

– Между прочим, мне почему-то кажется, что даже такую серьезную вещь, как «Илиада», современники вряд ли воспринимали с бо́льшим пиететом, чем мы относимся к книгам Яна Флеминга или Алистера Маклина.

– Обожаю Маклина, – вскользь заметил я. – У него всегда такие сюжеты… К тому же он знает, о чем пишет.

У нее даже глаза загорелись.

– Ой, мне он тоже нравится! А вот Тома Клэнси я не люблю.

– Вы просто читаете мои мысли…

Продолжая обсуждать наши литературные пристрастия, я докурил сигарету, и мы вернулись в салон. Чай стюарду я так и не заказал – через три четверти часа поезд уже подошел к перрону Дандолка.

Глава 2

Маленькая страна

Это странное место Камчатка…

Дандолк оказался прелестным маленьким городком, тихим и уже по-весеннему зеленым. Его вокзал больше напоминал остановку электрички – двойной перрон, с одной стороны, за путями, ряды симпатичных маленьких коттеджей, с другой – здание, больше похожее на офисный центр или фабрику, чем собственно на вокзал.

Нам с Ариэль определенно сопутствовала удача: прокат автомобилей, как я и думал, обнаружился прямо рядом с вокзалом, неподалеку от симпатичного небольшого скверика на Мак-Енти-авеню. Тут же рядышком было и небольшое кафе-мороженое. Я хотел было попросить Ариэль подождать меня в этом кафе, но она наотрез отказалась, и мы пошли выбирать машину вместе.

Кстати, подобрать машину для человека моего роста не такая уж простая задача. В конце концов я остановил свой выбор на «Фольксвагене Гольф», ничего меньше представлено здесь не было. Хозяин прокатной студии с недоверием смотрел на мои манипуляции с сиденьем и рулем (к счастью, все это я уже проделывал не раз, так что особых сложностей не возникло), но мои права, выданные практически четверть века назад, вкупе с обещанием заключить долгосрочный договор удерживали его от того, чтобы озвучить свои опасения. А уж когда я резво выехал с парковочного места и подрулил к его «офису»-будке, все его вышеупомянутые сомнения развеялись. Мы быстро заключили контракт, я внес залог и заплатил аванс, после чего, посигналив на прощанье, покинул прокатную студию и подкатил к кафе.

Впрочем, посмотрев на это заведение поближе, я решил, что оно не стоит нашего с Ариэль внимания. По пути наверняка подвернется что-нибудь получше. Я поехал туда, куда указывал мне навигатор. На выезде из городка нам попался свежевыстроенный «Макдоналдс», и хоть я и не любитель фастфуда, но по совету Ариэль все-таки воспользовался услугами этого гадюшника, приобретя нам по пакетику нагетсов и по молочному коктейлю. Не знаю, как Ариэль, а мне этого пакетика вполне хватило на ужин и даже осталось на завтрак. Забавный, кстати, феномен – при уменьшении в жалких полтора раза моя потребность в пище сократилась почти втрое.

Справа по курсу садилось солнце, слева воды узкого залива уже отражали первые звезды. Мы пересекли по мосту впадающую в упомянутый залив реку Крегган, я включил радио и почувствовал себя свободным, как байкер. Конечно, «Фольксваген Гольф» не чоппер, да и скорость его не назовешь захватывающей дух, но что-то в нашей поездке было завораживающее. И Ариэль рядом…

Мы почти не говорили с момента, как сошли с поезда, только по делу, но в ее обществе я чувствовал себя так, словно у меня отобрали тяжелый мешок, который я с детства таскал на своих плечах. Чего греха таить, когда в твоей жизни все идет наперекосяк, как у меня, невольно ешь себя поедом, то вспоминая причиненные тебе обиды, то коря себя за какие-то неправильно принятые решения. И от этого чувства собственной ущербности невозможно ни сбежать, ни спрятаться, оно преследует тебя и трезвым, и пьяным. Оно черной тенью идет за тобой, словно демон-искуситель или сама смерть, стараясь держаться слева.

Но сейчас слева от меня похрумкивала нагетсами Ариэль, и тень былых ошибок и разочарований меня совсем не тревожила. Впервые с момента, когда я принял решение совершить побег, я чувствовал себя не изгнанником, не отшельником, а хулиганистым школьником, сбежавшим с уроков. Я разорвал сковывавший меня круг, и впереди меня ждала свобода. Да я уже чувствовал себя свободным.

И это чувство мне нравилось.

Хоулленда мы достигли быстро. Алая полоса заката еще не успела погаснуть, а первые звезды пока были лишь тусклыми искорками в небесах. Внезапно море подступило к дороге с двух сторон – мы въехали на Хоуллендскую дамбу. Казалось, этот путь ведет в другой мир. Впереди, в лучах фар было уже не гладкое шоссе, с которого мы свернули минут пять назад по сигналу Ариэль, а дорога со щебне-гудроновым покрытием, на котором «Фольксваген» то и дело вздрагивал и даже слегка подскакивал, как молодая лошадь, впервые оказавшаяся ночью в чаще леса.

– И все-таки зачем вы приехали в Хоулленд, Фокс Райан? – внезапно спросила Ариэль. В сумерках она казалась старше и как-то взрослее, не такой наивной девчушкой, как при свете дня. Но ее волосы пламенели даже сейчас, они казались остывающей лавой успокаивающегося вулкана. – Вы так и не сказали мне этого.

– Ну, знаете ли… Что может быть лучше уединенного городка с пустынным пляжем? – уклончиво ответил я.

– У нас и пляжа-то стоящего нет, – возразила она. – Триста пятьдесят шесть шагов песка, остальное либо скалы, либо причал порта.

Она смотрела на меня, и я, на мгновенье скосив глаза, заметил в ее глазах свет. Вот только что это за свет, я так и не понял – кроме фар нашей машины, направленных вперед, и недостаточно еще ярких звезд, других источников света в стремительно сгущающихся сумерках не было.

– Я понимаю, – сказала она с легкой, почти лукавой улыбкой. – Это, наверно, страшная тайна?

– Никакая это не тайна, – сердито ответил я. – Откровенно говоря, я и сам не знаю, зачем. Возможно, я просто следую за белым кроликом?

– Тогда, выходит, я ваш кролик? – с улыбкой спросила она.

Я не успел ответить – передо мной из темноты (сейчас дорогу с двух сторон окружали высокие скалы) появился шлагбаум со стоящим рядом с ним копом ростом едва ли выше меня. Коп подал сигнал остановиться, и я, как законопослушный гражданин, тут же выполнил его приказ.

– Сэр, – важно сказал полицейский, когда я опустил боковое стекло. – Разрешите мне как представителю Хоуллендской Народной Республики приветствовать вас и поинтересоваться целью ва…

Тут он заметил Ариэль, и его лицо мгновенно расплылось в улыбке.

– Ариэль! – воскликнул он, моментально растеряв всю свою представительность. – Ты вернулась!

– А то ты сомневался, дядя Бенджен! – ответила ему Ариэль, улыбаясь так же радостно, как и он.

– С возвращением, дочка, – радости копа по имени Бенджен, казалось, нет предела. – А с кем это ты?

– Это мой друг, доктор Райан, – ответила Ариэль, и, клянусь Гринвичским меридианом, я еще не слышал столь приятного слова, как ее «друг», – он приехал к нам ловить кроликов.

– Давно пора, а то никакого житья уже нет от этих тварей, – громогласно прокомментировал полицейский. – Добро пожаловать в Хоулленд, дорогой доктор. Мы всегда рады друзьям!

За грядой скал начинался городок, точнее, его предместья. Небольшие, тускло освещенные коттеджики жались к дороге, утопая в зелени садов, за ними простирались обширные поля. Вскоре, однако, коттеджная застройка закончилась, и на смену ей пришли небольшие двух-трехэтажные домики с ухоженными и не менее зелеными дворами. Гудрон под колесами вновь сменился асфальтом, хоть и довольно плохоньким, улицу освещали подслеповатые, тусклые фонари.

Мы миновали заправку и супермаркет при ней, причем супермаркет был не стандартной стеклобетонной коробкой, а стилизованным под миниатюрный особняк викторианского периода. Вообще архитектура города, как я потом неоднократно убеждался, была подчеркнуто-архаичной, словно вырванной из потока времени…

Впрочем, то же можно было сказать и об укладе жизни в городке вообще. Потом появился вездесущий «Бургер Кинг», похожий на пряничный домик, а за ним еще один как бы викторианский особняк, оказавшийся искомой гостиницей. Называлась она без особых изысков «Дырой».

– Придется мне остановиться в этой «Дыре», – пробурчал я, лихо поворачивая на стоянку.

– Не обращайте внимания на название, – рассмеявшись, ответила Ариэль, – эта «Дыра» вас приятно удивит. У Мэри очень чистые и светлые номера, к тому же у нее полный пансион, и готовит матушка Мэри прекрасно, вы в этом убедитесь.

В любом случае, «Бургер Кинг» был под боком, так что вопрос прокорма меня совершенно не беспокоил.

– Далеко ли отсюда до вашего дома? – спросил я, останавливая машину на абсолютно свободной, если не считать какого-то корейского микроавтобуса, парковке. – Я подброшу вас, вот только зайду, сниму номер.

– Что вы, что вы… Не стоит, – запротестовала она. – Я дворами за десять минут доберусь до своего дома. Вообще обычно меня встречает отец, но он на днях слег с подагрой, так что сегодня я впервые путешествовала одна.

– Мне кажется, все-таки не совсем одна, – подмигнул я и вышел из машины. Затем я обошел машину и помог выйти Ариэль, а потом достал из багажника свой чемодан и ее сумку. – И я все-таки настаиваю на том, что отвезу вас. Время, смотрите, позднее, а вы молодая и привлекательная девушка.

Она тихонько рассмеялась:

– Это же Хоулленд, мой родной город. Что со мной может тут случиться? Да я скорее у себя в прихожей лодыжку вывихну, чем…

Я воздел глаза горе и нарочито тяжко вздохнул:

– Прошу вас, не отказывайтесь. Может, это и ваш родной дом, но я все равно буду беспокоиться. И у вас довольно тяжелая сумка, я помогу ее донести.

– Хорошо, – наконец, согласно кивнула она. – Но только во имя вашего спокойствия. А пока идемте, я вас устрою в гостиницу.

В просторном (по крайней мере, мне так показалось, хотя, возможно, из-за моих уменьшившихся размеров. Так, например, зал ожидания аэропорта «Хитроу» теперь казался мне просто необъятным, словно стадион) фойе гостиницы было только два живых существа. Одним был старый серый попугай, дремавший в большой клетке. Другим – юноша, почти подросток, игравший на стареньком телевизоре приставкой «Нинтендо» в какой-то допотопный по графике файтинг. Когда мы вошли, попугай продолжил преспокойно дрыхнуть, юноша же вздрогнул, словно мы его застали за просмотром порнофильма.

– Э… ммм, чем могу служить… Ё-мое, Ариэль, ты как здесь?

Ариэль улыбнулась:

– Привет, Эдриэн. А я вот видишь – вернулась.

– Гонишь. Уже закончила Оксфорд, что ли?

– Закончила, но не Оксфорд, а Лондонскую школу бизнеса.

– А в городе все говорят, что ты в Оксфорде… – Лондонская школа бизнеса мальчишку не впечатлила, в отличие от меня – учиться в альма-матер Черчилля и Чемберлена, на мой взгляд, было покруче, чем в каком-нибудь гуманитарном колледже Оксфорда. Тем паче, я всегда испытывал подспудное недоверие к основному конкуренту моей альма-матер.

– Эдриэн, у тебя, между прочим, клиент, а ты всякой ерундой занимаешься, – весело сказала Ариэль.

– А… э… да, – смутился Эдриэн. – Чем могу служить, сэр? Желаете комнату?

– Обычно именно за этим и приходят в гостиницы, – ответил я. – Меня устроит обычный сингл. Есть у вас свободные?

– Завались! – радостно ответил парень. – В смысле, конечно, есть. – Он наморщил лоб и затараторил: – В номере полутораспальная кровать, письменный стол, журнальный столик, гардероб, душ и туалет. Есть интернет, проводной и вай-фай… Но вай-фай, если честно, паршивенький.

– У меня спутниковый, – сказал я, и парень воззрился на меня как шаолиньский монах на воплотившегося у него в келье Будду в бейсболке.

– Эээ, ну смена постельного белья раз в два дня. Но можем хоть два раза в день менять, только скажите. Полный пансион, завтрак и ужин домашнего типа, в обеденном зале, там, – он махнул рукой на одну из дверей, выходящих в фойе. – Питание домашнее, мама сама готовит. Если у вас есть какие-то требования к еде…

– Никаких ограничений, к счастью. Хотя вот только бобовых я не ем, не люблю. А так никаких ограничений.

– Хорошо, сэр. Если вы голодны, я могу маму разбудить…

– Спасибо, я не голоден.

– О’кей, тогда вам номер на первом или на втором этаже? С балконом или без?

– На втором, с балконом. Оформите сразу на десять ночей. И моя машина у вас на стоянке, учтите.

– Стоянка у нас бесплатная, сэр, – сказал он, набирая что-то на компьютере. – С вас двести пятьдесят фунтов, сэр!

Как по мне, так это было почти даром, но юноша расценил выражение озадаченности на моем лице по-другому:

– Вы можете внести аванс в сто фунтов сейчас, а остальные выплатить в конце проживания.

– Я заплачу сразу, – сказал я, доставая портмоне. – Карточки «Виза» принимаете?

– Так точно, сэр! – заявил Эдриэн, доставая из-под стола портативный терминал. – А вы точно не голодны?

Я забросил свои вещи в номер двести семь на втором этаже, попутно выяснив, что, кроме моего, в гостинице заняты только два номера, а затем спустился в фойе, где Ариэль с Эдриэном пили чай. Ариэль рассказывала парню про Лондон, тот слушал, едва ли не разинув рот.

– Ну вот, мне пора и домой, – сказала девушка, когда я появился. – Удачи тебе, Эдриэн, на экзаменах.

– Ох, удача мне точно не повредит, – ответил тот. – Счастливо, Ариэль, забегай к нам, мама будет рада!

Мы вышли на стоянку; на улице было по-майски тепло, но свежо, и хотя моря не было видно, его дыхание чувствовалось даже здесь, довольно далеко от берега. Я взял сумку Ариэль и предложил ей руку, и мы пошли от гостиницы в сторону, противоположную той, откуда приехали.

– Вы-то дорогу назад найдете? – обеспокоенно спросила Ариэль. – Кстати, у нас в городке навигаторы почему-то не работают, кроме военных.

– Не такой у вас большой городок, чтобы заблудиться, – усмехнулся я. – Это ведь центральная улица?

– Можно сказать, да. Тринити-лейн ведет на главную площадь, Сентрал-сквер; там ее пересекает Крайстчерч-стрит, и кто из них главная, непонятно. А за площадью Тринити спускается к порту.

– А Крайстчерч?

– Она начинается от полиграфкомбината и заканчивается возле нашего цирка. Это вот в той стороне… Вообще-то на Сентрал-сквер есть еще одна гостиница, новая, но она принадлежит Харконенам…

Не знаю, то ли по ассоциации с персонажами «Дюны», то ли потому, что Ариэль как-то странно произносила эту фамилию, но эти Харконены мне заранее были не по душе. Как, впрочем, и Кохэген, хотя тут у меня никаких негативных ассоциаций не было.

– Мне по душе ваша «Дыра», по-моему, там неплохо, – ответил я. – К тому же я планирую впоследствии перебраться в собственное жилище.

– Где, в Хоулленде? – искренне удивилась Ариэль. – Зачем это вам? У нас тут совсем нечего делать, поверьте мне.

Я пожал плечами:

– А может, я и не хочу ничего делать, – сказал я и внезапно добавил то, что доселе не озвучивал даже самому себе: – Ариэль, я в этой жизни слишком много работал. Делал, как вы говорите… Так много, что и не заметил, как прожил почти полвека. Все мои воспоминания – это работа, лаборатории, эксперименты, библиотеки, исследования, доклады и дискуссии… У меня нет ничего своего, личного, у меня нет места или времени, куда хотелось бы вернуться, понимаете? Моя жизнь похожа на мою лабораторию, в ней все стандартное, универсальное и безликое. Черт возьми, мне это не нравится!

Мы остановились. Вокруг нас простирался квартал, застроенный небольшими, но аккуратными и красивыми кирпичными двух-трехэтажками. Крыши домов были крыты красной черепицей, из них торчали аккуратные кирпичные трубы. На крышах можно было увидеть круглые чердачные окошки – некоторые из них даже светились. Дома были огорожены невысокими каменными заборами, украшенными подвесными вазонами с цветами. Во дворах во множестве росли цветущие фруктовые деревья, цветение было столь обильным, что казалось, будто деревья засыпаны снегом.

Мы стояли возле чугунного столба, увенчанного восьмигранным старинным фонарем, и я не удивился бы, если бы фонарь оказался газовым. Город казался декорацией к фильму об Англии начала прошлого века.

– Это, конечно, странно, – сказала Ариэль, – но я вас прекрасно понимаю. Мой отец тоже спит и видит, чтобы я осталась в Лондоне. А я, видите, вернулась сюда. Или вот Эдриэн – он хочет как можно лучше сдать экзамены и уехать в Корк, поступить в мореходную школу. А для меня нет ничего лучше нашего «захолустья»… Но почему вы выбрали именно Хоулленд? Я так понимаю, вы человек совсем не бедный, не считаете каждый шиллинг. Вы могли бы отправиться в Европу, в Америку. Да мало ли на земле интересных мест…

– Как раз потому, что любой на моем месте так и сделал бы, – ответил я. – А я не хочу. Ариэль, моя жизнь разбилась о камни, как корабль о рифы. Все, что казалось важным, вдруг стало ничтожным. Все ранее незыблемое оказалось фантомом. И я решил, что больше не играю по правилам.

Она внимательно смотрела на меня, так, как будто ей потом предстояло по памяти писать мой портрет.

– Кажется, я понимаю вас, – медленно сказала она. – Если не знаешь, куда идешь, рано или поздно приходишь куда надо, так?

Я кивнул.

– Ну, так идем, – встрепенулась она. – Только не через Крайстчерч, не хочу в центр. Если в Хоулленде есть место, похожее на Лондон, то это Сентрал-сквер.

И мы бодро пошли дальше. А потом вернулись назад, поскольку пропустили нужный поворот. Оказывается, в городке произошли некоторые перемены, и эти перемены явно огорчили Ариэль.

– Здесь был мой любимый букинистический магазин, – с тоской сказала она, глядя на новенькую вывеску секс-шопа. – Там работала миссис Штайнер. И я после школы частенко брала у нее книги и читала вот в этом кафе, – Ариэль показала на маленькое кафе-бистро, уже закрытое на ночь. – А теперь тут черт знает что такое.

Букинистический магазин? Из того, что успела мне рассказать Ариэль, у меня сложилось впечатление, что букинистический бизнес в Хоулленде вряд ли мог бы приносить сколько-нибудь значительный доход. Но для Ариэль, конечно, то, что ее любимый магазинчик закрылся, было потрясением. И я ее хорошо понимал.

– Жизнь состоит из потерь и находок, – глубокомысленно сказал я, не зная, как ее утешить. – Но я вам искренне сочувствую. Может быть, ваш любимый магазинчик открылся в другом месте…

– Спасибо, – поблагодарила она, а потом добавила: – Будет очень жалко, если он исчез навсегда. Такие вещи составляют твое прошлое, твои воспоминания. Когда что-то теряется, образовавшуюся пустоту заполнить нелегко.

– Я знаю, переживал нечто подобное, – я достал сигареты. – Вы не против, если я закурю?

Моя невинная просьба была расценена Ариэль совершенно неожиданно:

– Конечно, нет, и простите меня, пожалуйста!

– За что? Не понимаю…

– За мое маленькое огорчение. Вы-то потеряли гораздо больше!

Я махнул рукой:

– Но ведь и приобрел много? – Мы двинулись в глубь улицы, освещенной даже хуже, чем Тринити-лейн. Фонари встречались здесь гораздо реже и не все горели. А если и горели, то как-то тускло. Или это мне так казалось из-за усталости.

– И что же вы приобрели? – спросила она.

– Свободу, – ответил я искренне. – Полную отрешенность от всего. И еще белого кролика в друзья.

– Чувствую, это прозвище ко мне теперь прилипнет, – усмехнулась девушка. – Ну, что тут поделаешь.

– Оно вам не нравится? – поинтересовался я.

– Нет, нравится, – возразила она. – А вообще мне почему-то все придумывают прозвища, а по имени зовут редко. И… я не люблю, когда меня зовут по имени. Сама не знаю, почему.

Дом, в котором жила Ариэль с отцом, оказался небольшим, ничем не примечательным коттеджиком в самом конце улицы. Точнее говоря, в самом конце был миниатюрный парк с клумбой посредине, в центре которой стоял такой же винтажный восьмигранный фонарь. Этот тихий район был застроен такими же небольшими домами, как на окраине города, и лишь за парком возвышалось трехэтажное здание, вероятно, общественного назначения, так как в нем не светилось ни одного окна.

– Ну, вот я и дома, – сказала Ариэль, забирая у меня сумку. – Зайдете в гости?

Даже не глядя на часы, я знал, что сейчас уже начало одиннадцатого, так что для визита было поздновато. Я отрицательно покачал головой:

– Нет, как-нибудь в другой раз. Время уже позднее… Да и вам надо после разлуки побыть с отцом.

Казалось, Ариэль была разочарована моим отказом.

– Но вы все-таки заходите к нам, – сказала она, и ее голос показался мне немного жалобным. – Мы будем рады видеть вас. И спасибо, что подвезли.

– Да не за что, – галантно поклонился я. – Мне было очень приятно, и мне очень нравится ваше общество, я уже, кажется, это говорил.

– Так, может, вы все-таки зайдете? – оживилась она.

Я отрицательно покачал головой, а затем протянул ей свою визитку:

– Тут только нижний телефон работает, – сказал я. – Возьмите на всякий случай. Вдруг понадоблюсь.

Она взяла визитку и так и держала ее в руках, пока не вошла в дом.

– Ну… – она явно не знала, что сказать. – Тогда до встречи, Фокс Райан.

– До встречи, – улыбнулся я. – Бегите домой, уже поздно.

И она послушно направилась к своему коттеджу, а я все-таки достал из кармана сигареты и прикурил. Раньше я почти не курил… Точнее, раньше я совсем не курил, а закурил, когда жена подала на развод. Теперь, кажется, я начал этим несколько злоупотреблять. Интересно, есть ли в Хоулленде спортзал?

Мои мысли скакали с одного предмета на другой, но внезапно я поймал себя на том, что просто избегаю мыслей об Ариэль, хотя при этом стою и зачарованно смотрю, как она поднимается по ступенькам, как достает из бокового кармана сумки ключи…

Она уже дома, в своем дворе, вокруг нее уже вертится невесть откуда взявшийся крупный пес, похоже, дворняга. Ей ничего не угрожает, да и вообще не угрожало в этом маленьком и по-хорошему провинциальном городке, и тем более она не нуждается в моей защите.

Чего же я тогда стою, как вот этот фонарь посреди клумбы? Надо идти. Но ушел я не раньше, чем за ней закрылась дверь.

Я неспешно шел обратно к гостинице, курил и размышлял. Вообще говоря, с детства мое мышление было дисциплинированным, подчиненным учебе, науке, исследовательской работе. Строгая логика рассуждений не допускала никаких эмоций, и внезапно я вообще усомнился, были ли у меня когда бы то ни было сильные чувства.

Странно? Ведь я никогда не задумывался об этом. Все мое внимание, все силы поглощала наука. Там были сосредоточены мои интересы, туда направлены мои устремления. А место чувств занимала их небрежная имитация. Да, я был женат и женился на симпатичной студентке пятого курса, которому читал лекции. Типичная история: преподаватель женится на студентке. Впоследствии я сильно удивлялся тому, как она вообще добралась до пятого курса, да еще и с неплохими показателями успеваемости – ее знания неуклонно стремились к нулю, она забывала совершенно элементарные вещи сразу же, едва сдавала зачет или экзамен. Наша совместная жизнь не задалась почти с первых же дней, мы были чужими друг другу людьми…

Но могу ли я ее в этом винить? Разве сам я не был… Разве сам я отдавал ей больше, чем она мне? Она не жила в моем мире, не интересовалась им, но и я был чужаком в ее вселенной. Что объединяло нас, что делало нас семьей? Мы жили в одном доме (при этом я часто и надолго уезжал), вместе ездили в отпуск и, когда я был в Лондоне, спали в одной постели и ели за одним столом – вот и все! Я прожил в браке почти полтора десятка лет, но даже не знал, какую музыку она слушает, какие книги читает и читает ли что-нибудь вообще. Я знал о ней не больше, чем о каждом из тех, с кем работал, а о некоторых знал намного больше, чем о собственной жене.

Странно… У нас есть сын, внешне моя полная копия. Я радовался его рождению, в честь его я даже назвал обнаруженный мной в Крабовидной туманности рентгеновский пульсар. Но сейчас, оглядываясь в прошлое, я не могу сказать, что был хорошим отцом. Я мало общался с сыном по-настоящему, даже на отдыхе, не играл с ним, не прочел ему ни одной книги, ничему его не учил, мы ничего не мастерили вместе. Неудивительно, что я стал и для него чужим человеком. Да никогда близким и не был. Чего же тут удивляться, что он так легко от меня отказался?

Воспоминания о сыне нагнали на меня грусть, как ветер нагоняет с моря дождевые облака. Я глубоко затянулся, остро чувствуя табачную горечь. Но стоило мне вспомнить Ариэль, и эта грусть тотчас же рассеялась. Это было абсолютно нелогично, ведь Ариэль являлась для меня совсем посторонним человеком. Просто удивительно. Мы были совершенно разные и жили в разных мирах, но за те шесть часов, которые я провел в ее обществе, я ни разу не чувствовал той неловкости, которая возникает, когда с человеком не о чем говорить. При этом мы вовсе не трещали без умолку, не давая себе передышки, но даже молчание в ее компании не было тягостным и неловким.

Я прекрасно понимал, что наши с Ариэль миры слишком далеки друг от друга, но почему-то то, что она существует в этом мире, делало его светлее и теплее. И это ощущение ненавязчиво вплелось в поток моих новых ощущений и уверенно заняло там свое место. Это и радовало меня, и немного смущало, я не знал, что мне с этим делать. До этого ничего подобного я не испытывал.

В конце концов я перестал копаться в своих ощущениях и переживаниях и стал просто наслаждаться прогулкой под пасмурным весенним небом, где сквозь прорехи набежавших туч виднелись яркие звезды. Многие из этих звезд я знал не только поименно, мне была известна их подробная биография, их «жизненные показатели» – параметры спектра, состав звездного вещества, размеры, температура… Они мне были ближе, чем многие мои знакомые. Но в тот вечер я в первый, но отнюдь не в последний раз просто наслаждался их красотой. Не помню, кто из поэтов сказал, что есть два способа смотреть на звездное небо. Первый: смотреть и знать все созвездия, законы их движения по небосводу. И второй: просто смотреть и любоваться безмолвным сиянием безымянных звезд. Пожалуй, я впервые смотрел на звездное небо вторым способом.

Не как ученый, а как обычный человек.

Прогулка моя затянулась, так что в гостиницу я вернулся только в первом часу ночи. Я чувствовал приятную усталость и предвкушал здоровый сон в удобной кровати. В номере я принял душ, затем вышел в халате в коридор и ограбил стоявший там автомат на чашку ароматного кофе. Я выпил его на балконе, с которого, как оказалось, открывался неплохой вид на город, поскольку гостиница стояла на возвышенности.

Я безмятежно прихлебывал кофе и смотрел туда, где был виден довольно большой, похожий на террикон шахты темный абрис. Вероятно, это и был тот самый знаменитый цирк, директором которого, как я теперь знал, был отец Ариэль. Так это или нет, я узнаю завтра. Ариэль говорила, что их дом совсем рядом с цирком, всего в двух кварталах ходьбы от него. Вообще говоря, мне кажется, что выражение «совсем рядом» без всякой натяжки можно применить ко всем объектам этого города.

Но сейчас я смотрел в направлении темной конусообразной громады и думал, что где-то там, рядом с цирком, дом Ариэль. Девушки, которая совершенно для меня неожиданно что-то изменила в моей жизни.

Когда кофе был выпит, я раскрыл настежь балкон и окно и улегся в кровать. Прежде чем уснуть глубоким сном, я понял, что с кровати видны звезды.

И это, наверно, символично.

Глава 3

Гражданин Хоулленда

Но все, что мне нужно, – это несколько слов

И место для шага вперед.

Проснувшись, я довольно долго валялся в постели, глядя, как солнечные зайчики играют в догонялки на потолке. Затем встал и неторопливо поплелся в душ.

Обычно, принимая душ по утрам, я планировал свои дела на весь день, но единственное, что я напланировал сегодня, было решение действовать без всякого плана. И это мне нравилось.

Будь что будет, отдадимся вольному полету, свободному парению. Мое состояние можно было сравнить с легким подпитием: я пребывал в незнакомой мне дотоле эйфории, и, вероятно, мои решения нельзя было назвать логичными и обоснованными. Образно говоря, я взял рифы парусов и лег в дрейф, терпеливо и беззаботно ожидая, куда волны и ветер занесут мой жизненный кораблик.

А что толку планировать, рассчитывать, выстраивать последовательность действий, если случайный перепад напряжения в электрической сети может пустить под откос все ваши планы скопом, и не только на весь день, но и на всю жизнь?

Нет-нет, больше никаких планов. Se faire la belle[3], черт возьми.

Я оделся неброско и практично – черные джинсы, рубаха, черный реглан с принтом мужика в балаклаве с «АК-47», кожаные кроссовки. Ничего, сойдет… Пригладил перед зеркалом шевелюру и, немного волнуясь, вышел в большой мир, если его можно было назвать так в этом городе. Вообще город был весьма комфортен для меня, по крайней мере, на первый взгляд – здесь все было ниже, чем обычно. Даже зеркало было повешено так, что я видел чуть ли не всего себя, а не собственную макушку, как это происходило чаще всего. Или вот: в нормальном мире те же ступеньки для четырехфутового человека превращаются если не в пытку, то точно в издевательство.

В фойе был только один человек: незнакомая мне миловидная женщина примерно моего возраста, подсыпавшая зерна в кормушку флегматичного попугая. Мне она обрадовалась, как родному:

– Мистер Райан! Доброе утро! Вы не представляете, до чего же приятно видеть вас в наших краях! – заметив, что я с недоверием воспринял это громогласное заявление, она поспешно добавила: – Ваша слава докатилась и до нашего городишки, так что я весьма, весьма польщена!

Тем временем попугай в клетке наконец-то подал признаки жизни – он переступил с лапы на лапу и заявил:

– Зачем приперся?

– Флинт! – женщина шлепнула пакетиком корма по клетке, а затем представилась: – Мэри-Сьюзен Сэндз, хозяйка этой «Дыры».

– Очень приятно, – сказал я, улыбаясь. – И меня приятно впечатляет, что моя скромная персона вам известна.

– Ох, что же это я стою! – хозяйка «Дыры» определенно была ярко выраженным шизоидным психотипом. – Вы же голодны! Проходите в обеденный зал, пожалуйста, я вам сейчас быстренько организую завтрак!

– Не стоит беспоко… – начал было я, но Мэри-Сьюзен уже улетела прочь, рассыпав по дороге корм из пачки. Попугай немедленно прокомментировал ее спешное отбытие:

– Смоталась, слава богу, – и отвернулся.

Я пожал плечами, посмотрел на невозмутимого попугая, и пошел все-таки в обеденный зал, по размерам не превосходивший столовую моей лондонской квартиры, но уютный и даже с настоящим камином. Вообще атмосфера в «Дыре» царила совершенно свойская, по-настоящему домашняя, а когда откуда-то донесся запах домашней стряпни миссис Сэндз, у меня волей-неволей потекли слюнки.

В результате ее усилий я был вознагражден восхитительным завтраком из яичницы с беконом, пары сосисок с салатом, солидного куска пудинга, сока и заварного кофе. Как по мне, таким количеством еды можно было накормить целую армию.

– Я составлю вам компанию? – спросила миссис Сэндз, когда я худо-бедно расправился с едой и наслаждался кофе. Настроение мое было благодушным, потому я охотно кивнул, и Мэри-Сьюзен заняла место за моим столиком напротив меня. Она тоже пила кофе, но, вероятно, ирландский, так как в букете его ароматов чувствовался легкий оттенок виски. – Надолго ли вы к нам приехали?

– Еще не знаю, – честно ответил я. – Но, вероятно, я пробуду здесь много дольше, чем рассчитывал. Мне здесь нравится.

– Но как же ваши исследования, ваше преподавание…

– Остались в прошлом, – грустно улыбнулся я.

Действительно, от преподавания меня отстранили почти сразу после аварии, под благовидным предлогом заботы о моем здоровье. А неофициально мой некогда приятель из попечительского совета… Не будем говорить, какого именно учебного заведения, чтобы не бросать жирную тень на альма-матер множества почтенных людей. Так вот этот приятель, находясь в легком подпитии, объяснил, что профессор со столь экстравагантным мышлением им не нужен. А уже потом внезапно растворились, как промокашка в серной кислоте, все мои контракты с ведущими лабораториями по обе стороны Атлантики.

Я мог бы, конечно, предложить свои услуги частным исследовательским центрам, той же Корпорации Фишера, регулярно поздравляющей меня со всеми праздниками, но я не хотел этого. Умерла так умерла. И нечего нервничать и дергаться.

Мэри-Сьюзен выглядела обескураженной:

– И что же теперь? Я имею в виду, как вы…

– Устрою себе отпуск, – улыбнулся я. – И буду отдыхать, пока мне это не надоест. Думаю, что произойдет это не скоро.

– У нас, в Хоулленде? – уточнила она.

Я кивнул.

– Почему бы и нет? Говорю же, мне здесь нравится.

– Тогда я этому рада. Даже если вы захотите съехать из «Дыры».

– Но почему вы так рады? – удивился я.

– Возможно, я одна из немногих, кто по-настоящему любит наш город, – ответила миссис Сэндз. – Я бывала в других краях, подолгу жила на чужбине…

– В Ирландии?

– В Штатах, – ответила она, почему-то слегка смутившись. – В Лос-Анджелесе. А потом вернулась и купила «Дыру». И знаете, Лос-Анджелес – город большой, красивый, город-сказка. Голливуд, Беверли-Хиллз, бульвар Сансетт… Город-сказка, – повторила она. – Но я считала дни до отъезда домой. И не потому…

Она замолчала. А я кивнул. Мне казалось, что я ее понимаю.

– Номер в «Хилтоне» может быть обставлен лучше и богаче, чем твоя квартира, – сказал я. – Но это всего только номер в отеле. Да?

– Я никогда не жила в «Хилтоне», – с улыбкой ответила Мэри-Сьюзен. – Но вы очень точно сказали. Хотите еще кофе? С пудингом. Вам нравится мой пудинг?

– Он просто прекрасен, – искренне сказал я. – но мой желудок не безразмерен. А вот от кофе я, пожалуй, не откажусь.

Она ушла и вернулась с пузатым металлическим кофейником, возможно, даже серебряным, и маленьким молочником со сливками. Налив мне и себе кофе, она вновь присела напротив.

– Я вам не мешаю? – спросила она. – Простите мою болтливость. Честно говоря, мне скучно: постояльцев почти нет, ведь цирк уже неделю как не работает. Да, неделю… С тех самых пор, как Блейк слег. И туристов больше не привозят. Мне, правда, от тех туристов достаются сущие крохи. Ведь в основном те, что ночуют в городе, останавливаются у Харконенов, но некоторые иногда и в «Дыру» заглядывают.

– Блейк – это мистер Кэрриган? – уточнил я. – Надеюсь, он скоро выздоровеет. Подагра – мерзкая штука, с ней трудно справиться.

– Я тоже надеюсь, – вздохнула Мэри-Сьюзен. – Отличный он человек и город наш любит, а цирк вообще только на нем и держится. Даже странно…

– Что странно?

– Знали бы вы его отца, вам тоже было бы странно. Авантюрист, пропойца, в город вернулся полной рухлядью, скрючившись от язв и цирроза. А вот жена у него была замечательная, но она, бедняжка, намучилась с ним. Тоже маленькая, но не наша, откуда-то из Южной Америки или Мексики. Она тоже выступала в цирке, пока силы были. Двадцать лет вдовой прожила, а при нашей бедности, я вам скажу, это не шутка! Блейк весь в нее, такой же серьезный, ответственный и верный.

Она вздохнула:

– Я в него влюблена была когда-то. А он женился на этой Наоми, гуттаперчевой женщине. Тогда я плюнула на все и уехала из Хоулленда… Зря, наверно, как я сейчас понимаю. А когда Наоми умерла, она ж болезненная была, Блейк совсем в себе закрылся. По-моему, он спит и видит, чтобы Ариэль отсюда сплавить на большую землю. А девочка не хочет, упрямая. Вся в папу.

Я кивнул, не зная, соглашаюсь я с ней или киваю собственным мыслям.

– А как вы с ней познакомились? – с чисто женским любопытством спросила она. – Ой, простите, может, еще кофе?

– Да нет, пожалуй, – покачал я головой, а потом ответил: – Просто в поезде ехали вместе.

Сказал и задумался. Вроде все правильно. Мы с Ариэль просто ехали в поезде. Потом в машине. Потом я проводил ее домой. Но я постоянно о ней вспоминаю, с тех пор как мы расстались. Может быть, потому, что Ариэль была первым человеком, с которым я общался просто так? Это, должно быть, выглядит странно – прожить на свете полвека и ни с кем никогда не общаться просто так. Везде сквозили прагматичность, подчинение обстоятельствам, чувство долга, научные интересы прежде всего… Да мало ли еще что. А вот просто так… Ни с друзьями (которые легко позабыли обо мне, стоило мне стать меньше в любом смысле этого слова), ни с родственниками, ни с женой, ни даже с собственным ребенком. Внезапно я осознал, насколько был одинок раньше, совсем не замечая этого одиночества.

– Она хорошая девушка, – сказала Мэри-Сьюзен и как-то странно на меня посмотрела. – Ох, я вас, должно быть, задержала?

– Ну что вы, я никуда не тороплюсь, – ответил я. – Мэри-Сьюзен, вы меня не проконсультируете?

– С удовольствием. Если смогу, конечно.

– Я, как иностранец, должен где-то тут у вас зарегистрироваться? Как говорится, встать на учет. То есть у меня есть ирландская виза, и мне сказали, что с ней я беспрепятственно могу въехать в Хоулленд…

– И не только въехать, но и проживать здесь сколько угодно, как и в Ирландии, – сказала она. – Мы с Эйре заключили договор об обмене таможенными полномочиями еще в двадцатых годах прошлого века. В порту есть ирландская таможня и береговая охрана. Допустим, если бы вы прибыли морем, имели бы дело с ними. А регистрацию вчера вам сделал Эдриэн. Конечно, надо было бы мне распечатать вам эту бумагу, но к чему она вам? Кто ее у вас спросит? В нашей полиции работает полсотни человек, и все друг друга знают. Если что, скажите, что остановились у меня, они позвонят, а я подтвержу. Хотя я совсем не представляю себе, по какой причине полиция может заинтересоваться вами. Разве что из чистого любопытства.

Я кивнул:

– Мы с Ариэль вчера видели одного из ваших полицейских, Бенджена. Он у меня даже паспорт не проверил.

Мэри-Сьюзен хохотнула:

– Так вы познакомились с мистером Бендженом Коннингтоном? Он – дядя Ариэль, сын двоюродной сестры Блейка. Между прочим, начальник нашей полиции.

– Да вы что! Начальник полиции? А дежурил на въезде в город у шлагбаума.

– У нас тут все запросто, – улыбнулась Мэри-Сьюзен. – Ну, тогда бумага вам точно не нужна, уж Бен-то вас точно запомнит!

– Скажите, а что у вас здесь за проблема с кроликами? – внезапно вспомнил я слова дяди Ариэль.

Мэри-Сьюзен пожала плечами:

– На холмах их развелось чересчур много. Когда-то из цирка сбежало несколько штук, а теперь их, говорят, сотни. Врагов у них здесь нет, а почва у нас удивительно плодородная; вы не поверите, но продуктами город обеспечивает себя сам. Так что пища у нас не только вкусная, но и здоровая.

– Трудно этого не заметить, особенно в вашем исполнении, – улыбаясь, кивнул я. – Так, говорите, регистрироваться мне не надо?

– Разве что если захотите получить гражданство. У нас с этим просто – достаточно написать заявление в произвольной форме и подать его канцлеру.

– Лично канцлеру?

– Аппарат президента тоже невелик, поэтому да. Хотя Харконен тут поднимал вопрос, чтобы ему предоставили секретаря, но Кохэген отказал ему наотрез. Да и смысла нет, Кохэген сам уже второй год себе секретаря никак не найдет. – Она наклонилась вперед и сказала немного тише, словно по секрету: – А потому что оба жадины жуткие, и он, и Харконен. На ту зарплату, что они предлагают секретарю, даже нищий не позарится. В цирке и то платят больше, хоть Блейк, по слухам, в долгах как в шелках.

Она выпрямилась и спросила:

– Ну как, помогла я вам?

– Да, огромное спасибо, – я встал из-за стола. – Я, пожалуй, пойду.

– Счастливой дороги, – напутствовала меня она. – Если что, ланч будет в четыре, а ужин после восьми.

Я кивнул и направился к выходу.

Сначала я пошел проверить, как там моя машина. Машина, как я и ожидал, была в полном порядке: мирно себе стояла на совершенно пустой стоянке. Я заметил, что с того места, где располагалась стоянка, на город открывается великолепный вид. Посмотрим, посмотрим… Я неторопливо закурил и немного постоял, обозревая город и страну, где мне предстоит жить.

Как я уже сказал, долина, в которой располагается это маленькое государство, со всех сторон была окружена довольно крутыми холмами, образующими нечто вроде обширной котловины. В самом центре этой котловины, на холме, виднелось здание наподобие невысокой, но широкой башни, и я, хоть и не был историком, сразу опознал в ней брох. Такие крепостные башни, считается, в незапамятные времена возводили на Фарерских островах и в Шотландии пикты. Возможно, это были сакральные сооружения. Строились они методом сухой кладки, без скрепляющего раствора и, тем не менее, были удивительно прочными. Древние каменотесы и строители знали свое дело. А вот этот несомненный брох, однако, был построен в Ирландии, что само по себе было необычно. Кроме того, он относительно хорошо сохранился. Его стены, насколько я мог судить, были сложены из массивных каменных блоков, вырезанных в скалах, окружающих котловину.

Сверху брох был покрыт темным шатром. Я догадался, что, очевидно, это и был местный цирк, директором которого являлся отец Ариэль. Забавное применение для древнего сооружения, представляющего, насколько я понимаю, огромный исторический интерес. Впрочем, это совершенно неудивительно, если вспомнить концертные залы, переделанные из римских амфитеатров, или первые христианские храмы, бывшие некогда римскими базиликами.

Цирк стоял на окраине города, огибавшего его плавной дугой с юга. В итоге город занимал почти половину котловины. Вторая ее половина была занята полями, огородами и пастбищами, кое-где виднелись сады в цвету и небольшие ярко-зеленые рощицы. На самом севере долины в лучах солнца мерцало и серебрилось небольшое озерцо. Вытекающая из него речка или, скорее, ручей протекал к северу от цирка и, расширяясь, впадал в море. Холмы, окружавшие долину, к востоку понижались, так, что часть котловины у моря, там, где в него впадал ручей, была разомкнута, образуя небольшой залив. В общем, замечательный, сказочный пейзаж.

Тринити-лейн, которая вчера казалась мне прямой, оказалась вытянутой по широкой плавной дуге. Пересекавшая ее Крайстчерч-стрит и другие радиальные улицы начинались на холмах и заканчивались неподалеку от цирка. Они имели уклон с юга на север – этого я вчера тоже не заметил. Впрочем, в этом городе все было не совсем таким, как казалось на первый взгляд, и впоследствии я неоднократно в этом убеждался.

Сам городок, за исключением двух центральных улиц (в основном Крайстчерч-стрит, во вторую очередь Тринити-лейн), был застроен уже знакомыми мне аккуратными двух- и трехэтажными домами из красного, потемневшего от времени кирпича. Все они были с черепичными крышами, казавшимися зелеными от покрывавшего их мха. Над крышами подымался настоящий лес довольно высоких кирпичных труб – не то рай, не то ад трубочиста.

Кроме цирка и нескольких стандартных хай-тековых зданий в центре, выделялись только два строения. Первое из них было готическим собором, словно украденным из второсортного ужастика – черным, из того же камня, что и цирк, с возносящимися к небу острыми, как иголки, шпилями. Почему-то собор производил мрачное, гнетущее впечатление. Острые шпили рвались к небесам, как будто требуя от них разгадки тайн земного бытия. Молитвенного экстаза в этом строении совсем не чувствовалось. Скорее экстаз ярости.

Второе здание явно строил тот же архитектор, потому впечатление от него было схожим с впечатлением от собора. Оно было ниже, но намного обширнее, а внушительная труба с южной стороны дополняла множество шпилей и машикулей, окружавших черепичную крышу. Крыша эта, надо сказать, вызывала неприятные ассоциации с крышкой гроба. Действительно гроб… Что за мрачная архитектурная фантазия? Прилепленная на фасад этого театра вампиров вычурная неоновая вывеска «Кохэген Энтертеймент» казалась здесь просто вопиюще неуместной.

Но в целом в этой котловине, в этом странном городе таилось какое-то неясное очарование, очарование детской сказки, немного страшной и завораживающе-интересной. Страшной сказки с хорошим концом. Тогда я лишь мельком почувствовал это, но при ближайшем знакомстве с городом ощутил уже сполна.

Я почти повторил наш вчерашний путь с Ариэль и даже свернул было на ту улицу, которая вела к ее дому, но вовремя спохватился и вернулся на Тринити-лейн. Зачем-то я заглянул в секс-шоп, где за прилавком скучала рыжая женщина средних лет: худая, бледная и веснушчатая, при этом нормального роста. На меня она зыркнула довольно неодобрительно, угадав, что ее покупателем я не буду. В ее взгляде читалось: «…здесь вам не музей!..» И верно, музеем ее заведение назвать было трудно. Странно, а женщина производила вполне приятное впечатление, даже несмотря на свой устрашающий товар. Выйдя из непотребного магазина, я понял, что вчерашние слова Ариэль о том, что здесь находился ее любимый букинистический магазин, и подвигли меня к визиту в это заведение. Я пошел дальше по направлению к центру, отмечая удивительную странность – улица казалась совершенно прямой, как струна, хотя сверху, со стоянки, я видел, что она отчетливо изгибается. Ближе к центру среди милых уютных трехэтажек стали появляться и более современные здания – пожарная часть с двумя раритетными красными «Фордами», супермаркет электроники, сияющие зеркальными стеклами представительства банков – «Алиед Ириш» и «Роял Скотланд».

Наконец Тринити-лейн вывела меня на главную площадь.

В центре площади был разбит небольшой сквер, а с западной стороны ее обрамляло не очень большое полукруглое здание, похожее на скобку и украшенное портиками дорического ордера. В одном из портиков мрачные кариатиды держали два длинных балкона с флагом Ирландии и неизвестным мне зелено-желто-синим полотнищем (как оказалось, это был флаг Хоулленда), другой в «углу» имел башенку, увенчанную таким же флагом, а портики на торцах были входами в аппарат президента и канцелярию Хоулленда.

Напротив этого сурового дома располагался, по местным меркам, небоскреб – двенадцатиэтажный современный дом из стекла и бетона, на фасаде которого красовался логотип «Харконен Энтерпрайзес». Своей зубчатой конструкцией он походил на лондонский «Хилтон Метрополь», хотя тут намного органичнее смотрелось бы что-то вроде «Вальдорфа». А так несуразное серо-стеклянное здание вносило явный диссонанс в атмосферу и этой площади, и города в целом. С другой стороны, за сквозным металлическим забором виднелось несколько разновременных трех- и пятиэтажных корпусов, разбросанных среди парковой зелени. И мне совсем не надо было видеть стоявшие у корпусов кареты «Скорой», чтобы понять, что передо мной городская больница.

Между больницей и отелем Тринити-лейн превращалась в довольно симпатичный бульвар, в конце которого виднелось мерцающее под утренними лучами солнца море. В центре площади, посреди сквера, сверкал водными струями фонтан в виде лепрекона, держащего в вытянутых руках изящную вазу, из которой упругие струи, действительно казавшиеся золотыми в лучах солнца, с плеском ниспадали в чашу. Бортики фонтана облюбовали вездесущие голуби.

В городе было непривычно мало машин, а те, что мелькали, были, конечно, в основном малолитражками. Разительным контрастом на этом фоне выступали стоявшие возле «скобки» «Роллс-Ройс Фантом», похожий на катафалк, и хищная акулоподобная BMW. Обе машины радикально-черного цвета. Компанию им составляла парочка «Мерседесов» и несколько так называемых «бюджетных» машин. В целом для главной площади города и страны такое количество автотранспорта было явно недостаточным. Сравнительно небольшая площадь выглядела просторной и пустынной.

Кстати, оказывается, по Тринити-лейн ходили автобусы, такие же, как и во всем остальном Соединенном Королевстве добротные даблдекеры, но только весьма почтенного возраста. На их бортах виднелась реклама, с головой выдававшая их белфастское происхождение. Я знал, что городские линии Белфаста получали от метрополии городской транспорт по принципу «на тебе, боже, что мне не гоже». Выходит, ольстерцы оказались прилежными учениками своих британских учителей и свой собственный автохлам с выгодой сбывали маленькому государству.

Я присел на бортик фонтана и задумался. С одной стороны, Мэри-Сьюзен уверяла меня, что никакой специальной регистрации в стране не требуется. С другой – раз я намереваюсь провести здесь какое-то время, властям показаться все-таки стоит. Тем более, как меня уверяли, это совсем несложно. А потом у меня появилось вполне логичное для моего хулиганского настроения решение. Я встал и решительно пошел к «скобке».

Никаких табличек на входе я не заметил, и понять, какое именно перед тобою учреждение, было решительно невозможно. На входе в здание дежурил маленький (с меня ростом, то бишь) пожилой коп (к нему подошло бы слово с уменьшительно-ласкательным суффиксом – «копчик») с переброшенным через плечо антикварным автоматом системы «стен».

При виде меня он прямо-таки расплылся в улыбке:

– Как поживаете, мистер Райан? Вам понравилась «Дыра»? А наш город?

Решив про себя ничему не удивляться, я кивнул:

– Замечательное местечко. Простите, я вас не знаю…

– Барт, Барт О'Хиггинс, но можно запросто по имени – Барт. Это же вы приехали вчера с малюткой Ариэль, когда старина Бен стоял у шлагбаума. Так что всех нас с утра шеф предупредил о вас. Ну, и просил оказать максимальное содействие. Ведь вам нужно максимальное содействие?

Я неопределенно пожал плечами.

– Это приемная мистера Харконена?

– Не-а, это приемная Кохэгена, а у канцлера приемная с той стороны, – Барт хохотнул. – У нас скоро выборы, и они опять поменяются местами. Такая вот потеха! Между крыльями здания нет прохода, так что мебель приходится носить через площадь. Наверно, поэтому у нас выборы в конце июня.

– А он сам-то на месте? – уточнил я.

– Ага, на месте, – кивнул Барт. – Это Харконена никогда на месте не застанешь, весь день мечется, как угорелый, а Кохэген сидит здесь, как паук, разве что к себе в гроб наведается иной раз.

– Куда, куда?

– Да на свою фабрику. Мы здесь ее называем «гробом», она очень похожа на гроб. Да вы, наверно, видели: от «Дыры» ее прекрасно видно. Архитектор, который ее проектировал, был, по-моему, сумасшедшим, но гениальным сумасшедшим, я вам скажу.

– Да, видел, действительно, похожа. Собор тоже его работа?

– Вот именно. Он плевался и корчился, когда проектировал собор, поскольку, говорят, был чернокнижником. А еще он целыми днями торчал в цирке. Он верил, что Хоулленд – родина лепреконов… Ну, то есть настоящих лепреконов, а этот цирк – их древний храм. Вернее, развалины, на которых теперь устроен цирк. Вот под ними и, соответственно, под цирком и спит их верховное божество…

– По-моему, он просто начитался Лавкрафта, – сказал я.

– Точно, он его читал, – с энтузиазмом кивнул Барт. – Я тоже, когда читал «Каменного человека» и «Зов ктулху» Лавкрафта, вспоминал про нашего архитектора. Ой, да я же вас задерживаю, у вас важные дела к мистеру, – он скорчил забавную гримасу, выпятив челюсть, – Ха-ар-р-ко-нену.

– Да мне, в общем-то, и Кохэген подойдет, – скромно ответил я. – Скажите, пожалуйста, где находится его кабинет?

– На четвертом этаже, – махнул рукой Барт. – Может, как закончите, заскочите ко мне? Поговорим, пропустим по рюмашке, ведь так интересно с новым-то человеком поговорить. Скучно здесь…

– А как же… – я кивнул на его автомат.

Барт меня не понял, а когда до него дошло, рассмеялся.

– Да он не стреляет, – подмигнул он. – Ну, то есть стрелял бы, будь у меня к нему патроны. У нас в городе серьезно вооружен один только Бенджен. Он, по-моему, даже спит со своим «маузером» или что там у него. Дорожит этой хлопушкой… А все остальное оружие только в музей и годится…

– О'кей, – весело сказал я. – Обязательно зайду, как только с делами разберусь. Удачного вам дежурства.

– Подымайтесь по лестнице, – посоветовал напоследок Барт. – Лифт не то чтобы не работает, но застрять может запросто.

– Спасибо, – ответил я, сворачивая на лестницу.

Приемная и кабинет президента Хоулленда занимали целый этаж, Собственно приемная была просторной комнатой с огромными окнами, камином, диванами из красного дерева и натуральной кожи, бронзовыми канделябрами и удивительным образом соседствовавшими со всем этим зеркалами в массивных оправах, подлинниками малых голландцев и современным плоским телевизором, по которому транслировался CNN. В углу наличествовал письменный стол с эппловским компьютером, сделавшим бы честь руководителю любой солидной корпорации. За столом, тем не менее, никто не сидел, и компьютер был выключен. Пол покрывал бурый ковер с длинным ворсом.

Рядом со столом, между двумя пейзажами с бурным морем располагалась варварски роскошная двустворчатая дверь. За такой дверью не зазорно было укрываться какому-нибудь восточному деспоту. Я подошел к ней и осторожно постучал. Из-за двери послышалось негромкое звяканье, и затем снова стало тихо.

Я немного подождал и постучал опять.

– Да входите же, ну! – раздался хриплый голос. Судя по голосу, его обладатель несколько подустал. Я воспользовался предложением, толкнул дверь, переступил порог и оказался в кабинете президента маленькой страны.

Говорят, обстановка личного кабинета может многое сказать о его хозяине, так что я привык обращать пристальное внимание на подобные вещи. Первое, что бросалось в глаза еще в приемной, – это склонность хозяина к кричащей, почти варварской роскоши. И впрямь восточный владыка или коррупционер-нувориш из России или Украины. Мебель была антикварной, вероятно, позапрошлого века, если, конечно, не являлась искусной подделкой. На стенах – все те же голландцы и зеркала. В резном книжном шкафу – книги, сделавшие бы честь любой библиотеке. Бросалась в глаза коллекция микроскопических изданий в 1/16 листа. Кожа, дерево, бронза, позолота… Но на книжных полках скопилась пыль, на столе царил беспорядок, а в воздухе чувствовался неприятный кисловатый запах с ноткой, как ни странно, дешевого алкоголя.

Под стать кабинету был и сам мистер Кохэген. Крупный пожилой мужчина, лет на десять-пятнадцать старше меня, он выглядел этакой могутной глыбой. Не тучный, но массивный, кряжистый, ростом за шесть футов, с большой, обритой наголо головой и крупными, мясистыми чертами лица. Одет Кохэген был в строгий костюм-тройку, белоснежную рубаху и галстук. Булавка галстука, вероятно, была золотой и поблескивала кроваво-красным камушком. На толстом, мясистом, вызывавшем ассоциацию с плоскогубцами безымянном пальце левой руки виднелась массивная печатка, а на запястье – дорогие часы.

Мужчина был похож на Джека Николсона, растолстевшего до размеров Депардье и наголо бритого. Но черты лица были слегка обрюзгшими – повисшие щеки, неровная линия губ, нос в красных прожилках и мешки под глазами говорили не то о застарелой болезни, не то о чрезмерном пристрастии к алкоголю. На фоне витавшего в воздухе кисловатого запаха второе предположение было более достоверно.

– Кто вы? – с некоторым удивлением спросил Кохэген. – Я, по-моему, вас не знаю… Это очень странно.

– Добрый день. Вы и не можете меня знать, – ответил я. – Я приехал только вчера вечером.

Он одобрительно кивнул:

– А, турист… мы это… рады гостям. Но вообще-то вы не по адресу. Туристами занимается мой канцлер.

– Я не турист, – пояснил я. – Я хотел бы пожить у вас в городе какое-то время. Возможно, даже продолжительное время.

– Так живите, – в голосе Кохэгена чувствовалось непонятное нетерпение. – Вам что, кто-то мешает?

– Нет, но… – я не спешил покидать помещение. Не каждый день бываешь у президента, пусть и такого гротескного, как Кохэген. – Я же говорю, что, возможно, я перееду в ваше государство на постоянное жительство.

– Ничего не имею против, – буркнул Кохэген.

– …потому я бы хотел для начала узнать, можно ли как-то получить гражданство Хоулленда, оставаясь при этом гражданином Соединенного Королевства?

Президент посмотрел на меня почти бессмысленным взглядом:

– Э-ммм… честно говоря, не знаю. И вообще, всеми этими вопросами у нас канцлер занимается, мистер Харконен. Подойдите к нему, если он сейчас на месте. Он быстренько уладит все формальности.

Я вежливо поклонился:

– Ну что ж, приятно было познакомиться.

– Ага, – буркнул он. – В смысле мне тоже приятно. И это… Если станете все-таки нашим гражданином, голосуйте за Консервативную партию.

– Почему? – спросил я.

«Потому что это моя партия…» – читалось в его взгляде.

– Потому что мы отстаиваем традиционные ценности, – пояснил он. – Именно благодаря нашей, м-м-м, взвешенной политике страна стабильно существует и развивается уже больше века.

– Хорошо, я подумаю, – эти слова я произнес со всей доступной мне серьезностью. Еще бы, ведь речь шла о деле государственной важности!

После чего покинул кабинет Кохэгена, но из приемной уйти не спешил. Решил проверить одну свою догадку. Догадка оказалась верной – не прошло и минуты, как в кабинете президента что-то звякнуло, словно стекло стукнулось о стекло.

Похоже, мистер Кохэген употребляет прямо на рабочем месте.

– Ну как, все в порядке? – поинтересовался Барт, когда я спустился на первый этаж. – Уладили свои дела?

– Да нет, он послал меня к Харконену, – ответил я, пожимая плечами. – У меня такое впечатление, что он просто хотел побыстрее отделаться от меня.

– Угу, вот это точно, – кивнул Барт и заговорщически подмигнул. – У него и без вас дел хватает.

– Расфасованных в бутылки по две пинты? – решил я проверить свою догадку.

Барт расплылся в улыбке, демонстрируя мне, что стоматология в Хоулленде находится на уровне прошлого века.

– А вы человек внимательный. Так что ж, воспоследуем примеру нашего президента? – он кивнул в сторону своей импровизированной караулки размером с фотокабинку в приличном супермаркете.

– Мне, вообще-то, еще надо повидать этого Харконена, – заметил я, принимая, однако, предложение.

– Харконен никуда не денется из Хоулленда, – философски заметил Барт, доставая зеленую пузатую бутыль и сверток коричневой бумаги, пахнущий чем-то вкусным. – А вот добрый бокал вина в обеденный перерыв никому лишним не будет. Тем более это вино того стоит, поверьте мне.

Вино и правда того стоило. Мягкое, почти без вкуса алкоголя, зато с легкой земляничной терпкостью, оно было словно волшебным образом перенесено сюда с солнечных равнин Гаскони или Прованса.

– Не поверите, это наше местное вино, – развеял иллюзию Барт, нарезая широкими ломтями белый козий сыр и розовую, с мраморными прожилками, ветчину. – Все это натуральное, с фермы моего племянника Микаэля. У парня настоящий талант к сельскому хозяйству, как и у его покойного папы, моего брата. Сам я хозяйствовать на земле не умею, вот и подался в полицию.

Сыр, ветчина и ржаной хлеб были под стать выпитому вину.

– Так вы к нам надолго? – спросил Барт, жуя.

Я вздохнул: похоже, мне часто придется отвечать на этот вопрос:

– Еще не решил, но думаю, что надолго.

– И от чего это зависит?

– От многих вещей. На самом деле я ищу место, где можно в покое пожить пару-тройку лет.

– Достал большой мир? – лукаво подмигнул Барт. – Ну да, там к нам, мелким, не шибко хорошо относятся, хоть и постоянно твердят, что это, мол, совсем не так. Чертовы лицемеры!.. Я вот здесь всю жизнь свою прожил и не жалею. Но многие уезжали, а все равно потом возвращались. А вы там с самого детства жили…

Я не стал ему рассказывать, что, в общем-то, с детства я был вполне нормальным. Мне уже поднадоела эта история.

– Все-таки это очень странно, – повел я рукой. – Целый город маленьких людей. Как такое может быть?

– Штайнер, это который архитектор, говорил, что это из-за проклятия лепреконов, – наклонившись ко мне и округлив глаза, сказал Барт. – Если это так, у Кохэгенов с Харконенами на это проклятье крепкий иммунитет, они в этих краях жили еще до того, как здесь цирк обосновался. И как были дылды, так дылдами и остались. Все очень просто – население городка наполовину потомки цирковых артистов. Старик Кэрриган сам был мелким и труппу собрал из таких же. Он тоже был с приветом, я вам скажу…

Он поднял бокал, предлагая выпить. Мы выпили, и я почувствовал, что мне, пожалуй, хватит.

– А потом, во Вторую мировую к нам много прибыло карликов с континента. Гитлер их считал выродками, не достойными жить. Немало нашего брата обратили в дым в фашистских крематориях.

Он с аппетитом откусил от бутерброда, и я последовал его примеру.

– Был у Эйхмана помощник, некий Макс, фамилию вот запамятовал. Такой же махровый фашист, как и другие. Его после войны пришили во Франции, не то свои, не то из узников кто опознал. Так тот к нашему люду испытывал теплые чувства и многим устраивал побег, а его двоюродный брат из торгового флота переправлял их сюда. Так что в нашем городке собрался целый интернационал карликов, большинство тут и осели. Оно и понятно – среди своих как-то комфортнее.

Я кивнул и подумал, что почти наверняка тоже осяду здесь. Потому что среди своих действительно комфортнее.

– А почему же у вас правительство высокорослое? – спросил я.

– Потому что у них есть деньги, – без обиняков отрезал Барт. – И они дают работу. В цирке работают немногие. Труппа с обслугой насчитывает около трехсот человек, а население городка почти пятьдесят тысяч. Около трети работают у Кохэгена, примерно столько же у Харконена. Остальные – фермеры, лавочники, транспортники и так далее – тоже связаны либо с первым, либо со вторым. Вот так-то.

У меня появилась мысль, впрочем, весьма еще расплывчатая. Возможно, ее появлению способствовало знакомство с Кохэгеном, которого я причислил к категории неприятных типов. Во всяком случае, я за такого точно не голосовал бы. Очевидно, чтобы мысль оформилась до конца, мне стоило познакомиться и с мистером Харконеном лично. Поэтому, поблагодарив гостеприимного Барта, я покинул президентское крыло. Напоследок мы с Бартом покурили на крыльце (при этом автомат он беспечно оставил прислоненным к дверному косяку).

– Так где вы остановились, у Харконена? – спросил он, безмятежно выпуская клубы дыма.

– Нет, в «Дыре», – ответил я.

– Ах, да, я же знаю… Одобряю, – кивнул Барт, вино явно затуманило мозги этому бдительному стражу. – Мэри большая умничка, но тягаться с «Харконен Энтерпрайзес» ей тяжело. Большинство приезжих даже не знают о том, что в городе есть еще одна гостиница. Хорошо, что вы ее поддержите.

Я покачал головой:

– Возможно, Мэри-Сьюзен стоило бы активнее заняться маркетингом? Под лежачий камень, знаете ли…

– Бесполезно. Все приезжающие в город туристы – клиенты «Харконен Энтерпрайзес». Автоматически… Ну, если не все, то процентов восемьдесят. Но Мэри все равно держится.

– У нее приятная гостиница. – Я докурил, а затем достал одну из своих визиток. – Работает только последний телефон. Возьмите, на всякий пожарный.

– Спасибо, док, – Барт впервые использовал это слово по отношению ко мне, а я призадумался. Я немного разбирался в медицине, поскольку биология была одним из направлений моих исследований, и, если мне суждено осесть здесь, почему бы не заняться этим делом? Тем более что один из моих дипломов давал мне право частной практики, правда, только в Великобритании. Но, судя по тому, что Ариэль училась в Лондоне, это в Хоулленде не будет препятствием.

Судя по зубам Барта, с медициной у них в стране как-то не очень – лишний врач, пусть даже такой, как я, не помешает.

По словам Барта, «Роллс-Ройс» принадлежал Кохэгену, а агрессивная BMW – его заклятому партнеру по политическим играм. Но это отнюдь не значило, что Харконен на месте – он мог быть у себя в компании (благо это через дорогу) или еще где угодно, даже дома. Но я твердо решил, что увижусь сегодня с летучим хоуллендцем, и направился сначала к его приемной.

По дороге я имел возможность наблюдать миниатюрного подростка с восточными чертами лица, наклеивавшего на тумбу перед президентской администрацией афишу. На афише, еще пахнущей свежей типографской краской, подмигивал лепрекон, явно срисованный с моряка Папая, но получивший рыжую бороду веником и зеленый цилиндр с четырехлистником клевера. Текст афиши сообщал, что в связи с выздоровлением мистера Кэрригана цирк возобновляет свою деятельность и сегодня, а также завтра для жителей городка состоятся открытые бенефисы в рамках подготовки к пятничному шоу. Однако, похоже, приезд Ариэль действительно поставил ее отца на ноги. Пришедшую вслед за этим мысль о том, что необходимо посетить цирк, я воспринял как нечто само собой разумеющееся.

С мистером Харконеном я столкнулся на крыльце его приемной. Он выглядел куда моложе президента и внешне напоминал Вустера из известного комического сериала. Вот только харизмы, присущей Хью Лори, у него не было напрочь. Хотя сам он, вероятно, был совершенно противоположного мнения. Высокий, тощий и бледно-рыжий, с блеклой веснушчатой кожей и лошадиными зубами, он был одет как типичный метросексуал – в таком изысканном костюме и туфлях не стыдно было бы показаться и на красной дорожке в Каннах. Когда мистер Харконен налетел на меня, он как раз активно общался с кем-то по телефону, причем держал его так, чтобы сразу бросалось в глаза, что это настоящий оригинальный «Верту».

– …А я тебе говорю, что надо сейчас это сбагрить, чтобы потом не иметь проблем. Короче, как я сказал, так и делай и неч… – тут он буквально напоролся на мою скромную персону так, что я с трудом удержался на ногах, а он ненароком завершил свой деловой разговор. – Какого черта!.. в смысле кто вы? Чем могу служить?

– Вы случайно не мистер Харконен? – поинтересовался я.

– Я мистер Харконен, и отнюдь не случайно, – мой собеседник взял себя в руки почти мгновенно, хотя мы буквально столкнулись и даже стукнулись. С другой стороны, он же живет в городе, населенном такими, как я. Мог бы быть повнимательнее. – Вы ко мне? Прошу простить меня за то, что налетел и толкнул вас.

Его манера общения напоминала смерч. Тебя буквально захватывало и начинало кружить, как домик девочки Элли.

– Фокс Райан, – представился я и сразу взял быка за рога: – Намерен поселиться в Хоулленде и хотел бы узнать, можно ли здесь получить второе гражданство?

– Устали от большого мира? – подмигнул Харконен. Вроде бы вопрос был почти тот же, что задал мне Барт, но произнесен он был совсем по-другому. Без сочувствия, почти с издевкой. – Мы рады всем, кто приезжает в наш городок. Конечно, мы можем дать вам второе гражданство. Никаких проблем. Идемте.

Он приобнял меня за плечи и развернул в сторону своей приемной. Мне это не понравилось, но виду я не подал.

– У вас нет при себе двух фотокарточек? – деловито спросил он. – Не беда, я вас сам сфотографирую. Да, учтите, получение паспорта обойдется вам в тысячу фунтов.

– Сколько? – с нескрываемым удивлением уточнил я. Черт, ну и цены у него! – Британский паспорт с доставкой на дом мне обошелся всего в сотню.

– Ну, вы понимаете, – канцлер издал дежурный вздох. – В Британии все оборудование визового центра быстро окупается, а для нашей дыры это поистине огромные деньги. Потому и расценки такие. – Но он тут же перешел на мажорный тон: – Зато паспорт у нас самый современный! Биометрический! С JPS-чипом, чтобы его можно было найти, если вы его потеряете! А главное – вы получите эксклюзивный бланк паспорта, изготовленный в типографии нашего президента из экологически чистых натуральных материалов!

«Ага, а мой старый британский паспорт, выходит, насквозь искусственный и по ночам даже светится…» – саркастически подумал я, поднимаясь вслед за канцлером на второй этаж.

Там Харконен немедленно взял меня в оборот. Он сам сфотографировал меня в профиль, анфас и портретной съемкой. Затем, распечатав при мне упаковку шприцов, сам взял у меня каплю крови из вены, сам же выпустил ее в приемник какого-то футуристического аппарата. После чего, опять-таки лично, сделал фото глазного яблока, снял отпечатки пальцев (понятное дело, моих). Наконец извлек из ящика письменного стола, совершенно неуместного в этом более напоминающем лабораторию помещении, бланк паспорта и сунул его в то самое устройство, куда до этого капал моей кровью. Все это напоминало какой-то магический ритуал. Мне даже стало несколько не по себе. Сейчас заколдует, засунет в бутылку и запечатает ее на долгие века.

– Мы выносим из своих сокровищниц старое и новое, – сказал он, вводя в компьютер данные из моего британского паспорта. – Соединяем веяния прогресса с давними традициями! Это девиз моей партии, и раз уж вы теперь мой новый соотечественник, я прошу вас проголосовать за меня на предстоящих выборах.

– Я всерьез подумаю об этом, – пообещал я, думая, однако, над тем, есть ли в Хоулленде еще какая-нибудь партия. Отчего-то мне не хотелось отдавать свой голос ни Харконену, ни Кохэгену.

Наконец этот навязчивый, оборотистый канцлер взял меня под локоть и потащил в смежную комнату. Посреди этой комнаты стоял небольшой пюпитр с гербом в виде горшка монет. Из кучи монет торчал четырехлистник клевера. На пюпитре лежала толстая книга в кожаном переплете, скорее всего, Библия. Кстати, пюпитр был слишком высоким для таких людей, как я.

Пока я озирался, канцлер успел извлечь откуда-то паспорт, а также чернильницу с некогда белым пером и маленький пульт и сейчас что-то корябал пером в моем новом удостоверении личности. Наконец, он закончил и ткнул какую-то кнопку на пульте, одновременно убирая чернильницу с пером под крышку пюпитра. При этом я смог обозреть лежавшую поверх пюпитра книгу, действительно оказавшуюся Библией, к тому же, вероятно, старинной. Открыта она была на книге Экклезиаста.

Заиграли «Зеленые рукава».

– Это наш официальный гимн, – заявил Харконен тоном экскурсовода. – А вот это, – он ткнул пультом в рисунок с горшком и клевером, – герб. А вы теперь полноправный гражданин Хоулленда, – добавил он, отдавая мне паспорт. – Поздравляю. Хоулленд – самое лучшее государство на земном шаре.

Вся эта тирада была произнесена тоном, каким говорят экскурсоводы в музеях типа Лувра или Британского музея: «…эта картина принадлежит кисти выдающегося гения эпохи Возрождения…»

– Весьма рад, – ответил я. – И очень впечатлен вашей оперативностью. Вам тысячу сейчас отсчитать?

– Конечно, но если у вас нет с собой таких денег…

Такие деньги у меня с собой оказались, а кроме того, я не хотел оставаться должником такого человека, как этот Харконен.

– Как глава Лейбористской партии Хоулленда, прошу вас на предстоящих выборах президента голосовать за представителя именно нашей партии, – настойчиво повторил он, пожимая мне руку.

– То есть за вас? – уточнил я, глядя ему прямо в глаза. Он ничуть не смутился:

– То есть за меня. Я считаю, что достоин этого поста. Поскольку я искренне болею за будущее Хоулленда и под моим руководством наша страна уверенно сможет ответить на вызовы времени.

Вообще-то у меня уже сложилось определенное мнение о политической жизни Хоулленда. Выражалось оно известной шекспировской цитатой: чума на оба ваших дома. И в своей прошлой жизни я бы просто плюнул на обоих власть имущих субъектов вкупе с их политическими силами. Но в той, прошлой жизни я стал бы гражданином Хоулленда разве что от очень высокой температуры, так как я практически не напиваюсь и не употребляю наркотиков.

Поэтому я принял еще одно неожиданное для себя решение и ответил:

– Собственно, я практически решил так и поступить, но… разрешите мне задать вам несколько нелицеприятных вопросов?

Харконен расплылся в улыбке. Вот у него с зубами, кстати, было все в полном порядке:

– Все, что угодно! Лейбористской партии в моем лице не за что краснеть перед избирателями.

– Вы ведь уже были президентом, – сказал я.

– Да, три раза, – подтвердил он. – И горд тем, что в мое президентство Хоулленд действительно развивался.

– В каком смысле?

– Ну, я построил Харконен-центр, закупил для города общественный транспорт, облагородил бульварную часть Тринити-лейн.

– Почему же вас не оставили президентом на следующий срок?

Харконен вздохнул:

– Из-за интриг моего визави. Вы даже не представляете, насколько у нас в стране интенсивная политическая жизнь!

Он снова приобнял меня за плечи, и хоть я и не могу назвать себя воинственным человеком, мне захотелось заехать ему локтем в пах, чтобы освободиться из его дружеских объятий.

– Вот что, – сказал он, и я почувствовал, что его дыханье пахнет перечной мятой, – вы, я вижу, образованный человек. Я был бы рад видеть вас в своей партии. Возможно, у вас огромное политическое будущее…

«Ну да, конечно. В семейном предприятии имени Харконена?» – подумал я, но вслух не ответил, точнее, ответил, но другое:

– Очень лестное предложение. Я обязательно обдумаю его.

Кажется, и здесь речь пошла о делах государственной важности.

– Работа, конечно, на общественных началах, – добавил он, – но, сами понимаете, политическая деятельность открывает огромные возможности…

– Понимаю, – кивнул я, мысленно добавив: «Особенно если у тебя фамилия Кохэген или Харконен».

– Надеюсь, мы сработаемся, – обрадовался он. – Вы в каком номере живете?

– Я остановился в «Дыре», – честно ответил я.

Физиономия Харконена моментально стала кислой.

– Почему? «Дыра» – это же… дыра!

– Эта дыра моему сердцу мила, – непринужденно ответил я. – Не люблю шума, люблю уединение.

– Жаль, очень жаль. Отель «Харконен-центра» предоставляет сервис высшего разряда!

– Не сомневаюсь, – подмигнул я. – Ну, я пойду, пожалуй.

– Надеюсь, скоро увидимся, – сказал он, энергично тряся мою руку.

Распрощавшись с канцлером, я неожиданно для себя (похоже, это начинает входить у меня в привычку) вернулся в приемную президента. Барт вытаращился на меня, словно увидел свою покойную бабушку на роликах.

– Можете меня поздравить. Я теперь гражданин Хоулленда, – сказал я ему приветливо.

– За такое не грех и выпить. Хотя повод, по правде говоря, сомнительный, – заявил бравый страж.

– Выпьем, но попозже. У меня есть дело к президенту. Он еще не уехал?

– Разве что на почве алкоголя, – ответил Барт. – Сидит у себя, как обычно.

Я поднялся на четвертый этаж и постучал в двери к президенту моей новой родины. Дождавшись разрешения, вошел.

– Опять вы? – удивился мистер Кохэген.

Я кивнул:

– Теперь я ваш потенциальный избиратель, – заявил я, усаживаясь на стул у стола для совещаний. Кстати, в кабинете Кохэгена мебель не была удобной для карликов, его оппонент, впрочем, тоже посетителей моего калибра удобствами не баловал, словно в Хоулленде все ростом с Майкла Джордана. По-моему, популярности такое небрежение им не прибавляло. – Я немного пообщался с вашим политическим оппонентом и практически решил, что на следующих выборах проголосую за вас.

Улыбка у Кохэгена была неприятной: его большой рот с толстыми губами вызывал лично у меня неаппетитные ассоциации с ротовым отверстием рептилии. Вообще нижняя часть лица президента сильно портила впечатление – безвольный округлый подбородок и повисшие щеки никого не красят.

– Я очень рад, – хрипло сказал он. – Постараюсь не оправдать… эээ… то есть не подвести ваше доверие.

– Скажите, пожалуйста, – я забросил ногу на ногу и скрестил пальцы на коленях. Слишком вальяжная поза, но она была самой удобной, особенно с учетом того, что почти фут отделял мои ноги от пола. – Вот господин Харконен утверждает, что он – двигатель прогресса в Хоулленде…

– Он прожектер и выскочка, – ответил Кохэген с жаром. – Его прогресс – это сплошные беспорядочные метания. Он и понятия не имеет, что такое кропотливый, ежедневный труд на благо!

– Людям нравится прогресс, – заметил я. – В чем же подвох? Почему его три раза выставили из этого кабинета?

– Я ж и говорю: потому что он прожектер! Всякий раз, принимая у него госбюджет, я находил там недостачу. Сомнительные сделки, кредиты, махинации…

– Вы подтверждаете мои мысли, – солидно кивнул я. – Что ж, приятно убедиться, что мы с вами единомышленники. Кстати, Харконен уверен, что я проголосую за него.

Президент коротко хохотнул.

Я спрыгнул со стула:

– Рад был познакомиться, мистер Кохэген. Надеюсь, вам понравится на втором сроке вашего президентства.

Он опять осклабился, а я поспешил ретироваться, чтобы сменить его общество на общество куда более приятного Барта. Думаю, президент не сильно сожалел о моем уходе – у него появился прекрасный повод выпить.

– И каков ваш прогноз на следующие выборы? – с интересом спросил я у Барта, который с удовольствием согласился поделиться со мной не только ланчем, но и ужином. Он убедительно мотивировал это тем, что дочь и невестка затаривают его всякий раз едой так, словно он служит на Северном полюсе и до работы несколько часов добирается на лыжах. Славный парень. Похоже, в этом городе у меня есть уже два друга, и это куда больше, чем я приобрел в той жизни, из которой сбежал.

– А есть какие-то сомнения? – с сарказмом вопросил он. – Харконен станет президентом, а Кохэген пять лет будет пить в кабинете канцлера.

– Но почему? Нет, конечно, я понимаю, что так устроено, по большому счету, во всем мире, таков порядок вещей. Но вам не кажется, что в вашем-то государстве могло бы быть как-то по-другому? Маленькое государство, все друг друга знают. Неужели вы не можете договориться и избрать кого-то другого?

Барт посмотрел на меня так, как смотрят на ребенка, задающего совершенно дурацкий, ламерский вопрос.

– Понимаете, док, – принялся объяснять он. – Харконены и Кохэгены жили в Хоулленде издавна, еще до того, как сюда приехал цирк. Именно они и создали этот городок, и здесь у них все схвачено. Половина населения так или иначе работает на Кохэгена – на фабрике, в порту, на электростанции. Половина на Харконена с его турбизнесом. Уйдет Харконен – и не будет туристов, не будет притока капитала в город. Уйдет Кохэген – и выключится свет, перестанет подаваться тепло и вода в дома. Таков здесь, как вы говорите, порядок вещей.

– Почему?

– Потому что так уже было. В восемьдесят шестом мы проголосовали за другого кандидата…

Я навострил ушки.

– …и тогда Кохэген и Харконен объявили, что сворачивают дела в Хоулленде. На следующее утро фабрика закрылась, рейсовые автобусы встали, а к вечеру отключилась электроцентраль, и город погрузился во тьму. К концу недели выборы были признаны несостоявшимися, и старик… м-м, Бенджен Коннингтон, в смысле, умолял этих деятелей вернуться на свои посты.

Он задумчиво посмотрел на меня и налил нам еще. Я, в общем-то, не хотел пить, но почему-то не отказался.

– Вы не первый приезжий, кто об этом задумывается. Узнав правду, большинство уезжает обратно.

– Правду? Какую правду?

– Что в этой стране никогда ничего не изменится, – жестко сказал он. – Ничего. Никогда.

Он держал свой стакан в руке, но не спешил пить. Молчал и смотрел на меня. Потом спросил:

– Вы тоже уедете?

Я подумал о том, что вообще-то мне все равно, изменится ли здесь что-то или нет. Мне важно, чтобы меня никто не беспокоил и не смотрел на меня… так, как смотрят в большом мире.

А потом подумал об Ариэль. О ее отце. О Мэри-Сьюзен. О Барте. О других людях этого городка. Таких же, как я, и все-таки других.

– Нет, – ответил я. – Я не уеду.

Глава 4

Show must go on

Да, я шут, я циркач, так что же?..

– А когда-то здесь была ратуша, – сказал Барт, провожая меня. – Во второе президентство Харконена ее объявили ветхой, опасной для прохожих и снесли. А на ее месте воздвигли вот это убожество, – Барт жестом указал на «Харконен-центр», возле которого появилось несколько новых автомобилей, в том числе современный английский рейсовый автобус «Даймлер».

– Она действительно была ветхой? – спросил я.

– На ней были часы, – ответил, если это можно так назвать, Барт. – Каждые пятнадцать минут они отбивали склянки. Каждый час играли старинную мелодию «Зеленых рукавов» в колокольном, конечно, исполнении. Музыка моего детства, я мимо этой ратуши ходил в школу и из школы.

Ностальгия как чувство была мне совершенно незнакома. У меня никогда не было тоски, связанной с какими-то воспоминаниями. Возможно, потому, что мое детство, моя юность, моя зрелость были стерильно-белыми, как научная лаборатория? Мой отец был военным врачом, но не из тех, что ампутируют руки и ноги, извлекают под огнем противника осколки мин из кишечника. Его специализацией были отравляющие вещества, радиация, болезнетворные бактерии, которые без вреда для себя переносили транспортировку путем выстрела из пушки в направлении вражеских позиций. Иными словами, АВС[4]. А еще он был убежденным пацифистом и активистом целого ряда движений против применения того, чем профессионально занимался. Моя мать – доктор медицинских наук в области иммунологии. Меня лично физика и астрономия привлекали куда как больше, но химию и биологию я учил, скажем так, во имя своих родителей и со временем, что называется, вошел во вкус…

Нет, опять я не о том. Я просто хотел сказать, что мои родители считали меня вундеркиндом. В семидесятых была мода на вундеркиндов: с ними носились примерно так, как сейчас с пресловутыми детьми индиго. Естественно, что я со своими ста семьюдесятью баллами IQ оказался в числе несомненных вундеркиндов. Это означало приговор, но я об этом не знал.

Мои родители поступили мудро. Они полностью «отключили» меня от сверстников, создав вокруг этакий микрокосм науки и всяческих исследований. Понятия не имею, сколько они затратили на это усилий, но, должно быть, много. В конце концов, я вырос тем, кем вырос. Подобное воспитание могло реально сделать меня аутистом, но, к счастью, не сделало. И все-таки я абсолютно был оторван от жизненных реалий, я совершенно не понимал людей.

По правде говоря, то, что произошло со мной в моей лаборатории, не стало для меня потрясением и шоком. Я тогда испытывал смешанные чувства – не столько переживал утрату своих прежних размеров, сколько испытывал эйфорию от своего неожиданного, но очень эффектного эксперимента. Настоящим шоком была реакция других на мое открытие и особенно на сделанные мною из него выводы.

Тогда-то я понял, что многого не знаю о людях. Вынужденно отстранившись от исследований в интересующих меня областях, я с не меньшим энтузиазмом принялся изучать мир людей.

Откровенно говоря, он мне не очень понравился.

– О чем задумались, док? – спросил Барт, внимательно глядя на меня. Кажется, на этот раз алкоголь не произвел на него туманящего действия.

– О том, что ничего нельзя вернуть назад, – вздохнул я. – Например, вашу ратушу. Даже если построить такую же, это будет уже не то. А жаль.

– Жаль, – кивнул он, а затем опять разулыбался. – Да ну ее в болото! Честно говоря, меня порой от «Зеленых рукавов» тошнит.

Он толкнул меня локтем в бок.

– Не грустите, вам это не идет. Знаете что? Сходите-ка лучше вечером в цирк. Там сегодня бенефис для граждан страны, то бишь бесплатно. Мы с моей Лизой внучку туда поведем. Так-то цена на билеты кусается, они ж у Харконена продаются, а тут вход свободный. Ну, так как?

Вообще-то я обещал Ариэль, что приду в цирк при первой же возможности… или как-то так. С другой стороны, я в цирке никогда не был и не был уверен, что мне там будет интересно, судя по тому, что я знал об этом искусстве. С третьей стороны, черт побери, а почему бы и нет?

– Схожу, пожалуй, – кивнул я. – А пока пойду-ка я домой.

– Точно пойдете? – зачем-то уточнил он.

– Клянусь святым Патриком, – улыбнулся я. – Ну, бывайте, дружище.

– И это… заходите в гости, – ответил он. – Можно запросто домой, я живу на Хилл-стрит, это рядом с Гробом. Дом пятьдесят шесть, вход со стороны моря. Если заблудитесь, Барта О’Хиггинса там каждая собака знает.

– Непременно зайду, – пообещал я. – Рад был познакомиться, Барт.

– Я тоже, док.

Я уточнил у афиши время начала представления – девятнадцать часов. Сейчас на снесенной ратуше куранты вполне могли бы отбить шестнадцать, так что у меня оставалось еще два часа времени, с учетом того, что я решил прийти заранее. Я вернулся назад по Тринити-лейн, аккурат к заветному переулку с совершенно неуместным здесь секс-шопом. Подумал и зашел в любимое кафе Ариэль. Мой организм жаждал крепкого кофе, поскольку выпитое с Бартом давало о себе знать. А мне вовсе не хотелось появляться в цирке «под мухой». Я подумал, что пьяный карлик – это то еще зрелище. И цирка не надо…

Я взял большую чашку эспрессо и присел за добротный деревянный столик, который в прошлой жизни вполне мог служить мне табуретом. К моему удивлению, свободных мест в кафе почти не было, поскольку, как я понял из разговоров посетителей, только что закончилась смена в «Гробу». Похоже, по-другому кохэгеновское заведение в городе никто не называл. Спешить мне было некуда: я неторопливо прихлебывал горячий кофе, курил и наблюдал за окружающими.

Высоких людей среди них не было вовсе, все примерно моего роста. Только некоторые имели другие признаки карликовости – искаженные пропорции головы и тела, например. Большинство, насколько я мог судить, были сложены вполне пропорционально. Возможно, мое восприятие тоже изменилось с уменьшением роста, но я не видел в них ничего гротескного и отвратительного. Люди как люди, такие же, как везде, только меньше раза в полтора-два, вот и все.

Вообще говоря, расположение духа сейчас у меня было самое благостное. Я чувствовал странное умиротворение. Казалось бы, моя жизнь вдребезги разбилась о рифы мира, и уцелевшие обломки теперь дрейфуют без руля и без ветрил в непонятном пока направлении. Но при этом путешествие – пока, по крайней мере, – получается на удивление приятным. Было ли это затишьем перед бурей, я не могу сказать даже сейчас. А тогда я тем более об этом не думал.

Тем временем к моему столику прибилась некая особа. Обратил я на нее внимание только тогда, когда она, деликатно прокашлявшись, уточнила у меня, можно ли присесть за мой столик.

– Если вас не смущает, что я курю, садитесь, – благодушно согласился я.

Вероятно, ее это не смущало, равно как и размеры столика, который для нее был, пожалуй, маловат. Она была на голову выше всех в кафе, вероятно, пять с лишком футов. Худая, даже, можно сказать, тощая женщина лет тридцати или чуть больше того, с волосами цвета половой мастики, бледно-голубыми глазами и тонкими губами. Не сказать, что красивая, но ее можно было смело назвать привлекательной. В ней, несмотря на бледность, чувствовалась южная кровь, что-то восточносредиземноморское. Но говорила она с тем же, только более сильным, акцентом, что и Мэри-Сьюзен.

– А вы ко мне утром заходили, – заявила она, приступая к своей сытной трапезе из двух сосисок, яичницы и порции картошки-фри. – Меня зовут Барбара, я тоже квартируюсь у Мэри-Сью.

– Очень приятно, – ответил я. – А я Фокс, Фокс Райан.

– Уже знаю. Думаю, что уже полгородка знает. При всех своих достоинствах Мэри совершенно не умеет хранить чужие секреты.

Она наколола сосиску на вилку, обмакнула ее в кетчуп и откусила. При этом я поймал себя на мысли, что все ее действия были какими-то возбуждающе-живыми, словно наполненными животным магнетизмом.

– И каково это – стать таким? – спросила она. – Простите за любопытство, конечно…

– Относительно безболезненно, – ответил я. – Правда, приходится заново учиться ходить. И не только ходить. Например, и есть.

– Потрясающе, – заметила она, жуя. Подобное поведение меня всегда раздражало, но в случае с Барбарой раздражения почему-то не возникло. – Я б с ума сошла, наверно. Даже не представляю, каково это…

Она доела свою многострадальную сосиску и поставила острые локти на столешницу, подперев голову:

– А может, и не сошла бы. Мне в жизни всякое пришлось повидать. Нет, наверно, не сошла бы.

И деловито принялась за вторую сосиску.

– А вы местная? – решился спросить я.

Она отрицательно качнула головой:

– Не-а. Вы не поверите, я из Солт-Лейк-Сити.

Я невольно присвистнул, чего со мной ранее никогда не случалось:

– И как вас сюда занесло?

– Когда-то Мэри-Сью довольно много и подробно рассказывала мне о Хоулленде, городе, населенном такими же, как она. Мэри – моя старая подруга. То есть не старая, конечно, а давнишняя. И когда она свернула удочки и уехала домой, я через пару месяцев тоже решила плюнуть на все и поискать это карликовое Эльдорадо. Кое-какие сбережения, пусть и не великие, у меня водились. Я закруглила все свои дела, быстренько собралась и оказалась здесь. – Предвосхищая следующий вопрос, она поспешила объяснить: – Заведение через дорогу принадлежит мне.

Я изумленно уставился на нее.

– Но почему вы решили заняться именно этим бизнесом?

– Потому, что я его купила, – недоуменно сказала она.

– Нет, почему именно секс-шоп?

– А почему бы и нет? Какая разница, – ответила она. – В маленьких патриархальных городах страсти кипят ничуть не меньшие, чем в мегаполисах, просто местные жители привыкли закрывать духовку, чтобы соседям не было видно, что у них варится в горшочке. Плюс к тому туристы.

Она споро расправилась и со второй сосиской, словно боялась, что ее украдут. Теперь настала очередь яичницы и картошки.

– Каждый божий день ко мне вваливается гогочущая толпа. Они отпускают одни и те же шуточки и остроты. В основном по поводу сравнения размеров моего товара с ростом среднестатистического горожанина. Все это довольно убого, но каждое такое посещение пополняет мой карман парой сотен портретов сэра Чарльза Ламеля[5]. При этом покупают они то, что можно купить в интернете за десятую часть от этой суммы. Причем делают это не смущаясь, как монахини-кармелитки, и не торгуясь за каждый пенни. Мне кажется, это довольно неплохой бизнес.

Я вынужден был с ней согласиться.

До конца трапезы Барбара успела посетовать на свое вынужденное безделье из-за простоя цирка:

– Кто бы мог подумать, что почти весь городской бизнес завязан на то, будет работать цирк или нет, – говорила она, поедая картошку, – и при этом персонал цирка – едва ли не самые бедные люди в городе. Вы ведь там еще не были?

– Сегодня как раз собираюсь пойти, – сообщил я. – У них вроде вечером бенефисное представление.

Барбара даже в ладоши захлопала:

– Ура! Значит, старик Блейк пошел на поправку.

– Ну, не такой уж он старик, – хмуро буркнул я. Насколько я знал, Блейк был ненамного старше меня.

– Какая разница? Старик не старик, но это же значит, что скоро в город опять потянутся туристы. Вот и дела наладятся.

Она тщательно подобрала тостом остатки кетчупа. Аппетит у Барбары был просто зверский.

Она, видно, заметила, что я за ней наблюдаю, и торопливо сказала:

– Вообще-то я сижу на диете. Вот только сейчас не выдержала и сорвалась.

Я понимающе улыбнулся.

– Не ждите только увидеть здесь что-то вроде Цирка дю Солей в Кодаке, – предупредила она. – То есть артисты, может, и не хуже, даже лучше, на мой взгляд, но само здание – отнюдь не «Истмен Кодак».

Я в цирке не был ни разу, насколько я помню, потому все вышеупомянутые названия мне ни о чем не говорили.

– Я пойду, – сказала она, вставая. – Спасибо за компанию. Черт побери, придется заняться уборкой. Ненавижу убираться, если честно. Думаю, увидимся у Мэри. Приятно было познакомиться.

– О’кей, – сказал я. – Мне тоже приятно. Итак, до встречи.

– До встречи, – сказала она и буквально упорхнула. А я подумал, что только что поговорил с той самой «акулой», которая лишила Ариэль ее бесплатной библиотеки. И акула показалась мне не такой уж и кровожадной.

Мое представление о цирке, признаюсь, было довольно убогим и основывалось не на личном опыте, а на смутных ассоциациях. При слове «цирк» мне представлялись гротескные звуки духового оркестра, аляповатые воздушные шарики и дрессированные собачки с бантиками. Да еще кривляющиеся дураковатые клоуны. Поэтому то, что я увидел, вызвало у меня когнитивный диссонанс.

Все началось в тот момент, когда я вышел на площадь перед цирком. Точнее, это была не совсем площадь, а просто обширное открытое пространство с полупустой автостоянкой с одной стороны и захудалым стеклянным павильоном непонятного назначения, похожим на провинциальную автостанцию, с другой. Здание цирка массивно и грозно нависало над всем этим.

Я не ошибся, это действительно был брох, причем очень древний. Меня сразу же удивило, как этим крепостным зданием еще не заинтересовались археологи и историки – сохранившиеся в относительно целом виде брохи можно и в Шотландии-то по пальцам пересчитать. К тому же все они относятся уже к первому тысячелетию нашей эры. Этот, хоть я и не археолог и не историк, был, на мой взгляд, гораздо древнее.

В любом случае устраивать цирк в брохе – все равно что организовать ночной клуб с дискотекой в пирамиде фараона. И тем не менее именно над сложенными из довольно больших, в полметра высотой, тесаных камней стенами возносился цирковой шатер. Он был латаный-перелатаный, выцветший и потемневший от времени, а намалеванные на нем лица, возможно, клоунов превратились в пугающие темные пятна, лишь отдаленно имеющие сходство с человеческим лицом.

Как ни странно, все это в целом – древние стены, шатер над ними – не произвело на меня гнетущего впечатления. Скорее наоборот – я ощутил какую-то странную эйфорию, почувствовал предвкушение чего-то хорошего. Непонятно даже, откуда оно взялось. Пришел я заранее, потому какое-то время прослонялся вокруг броха, предварительно убедившись, что двери, ведущие внутрь, накрепко закрыты. Площадь была безлюдной, я оказался единственной «ранней пташкой».

Пользуясь наличием свободного времени, я решил обойти брох кругом. За зданием зеленела небольшая роща, или скорее одичавший парк – кое-где виднелись фонари и замшелые лавочки, но было видно, что расчисткой аллей и благоустройством этой территории никто не занимается. Парк отделял брох от окружающих размежеванных полей. С тыльной стороны сооружения обнаружилась еще одна заасфальтированная площадка, на которой, вероятно, доживали свои дни пожилой американский грузовик и не менее ветхий джип «Додж», возможно, именно тот, что упоминала Ариэль. Здесь же я обнаружил первых, не считая кружащихся над головой стремительных ласточек и орущую в парке птичью мелочь, живых существ.

Крупный широкоплечий мужчина сидел на ящике спиной ко мне и, по-видимому, обедал. Рядом с ним крутился лохматый рыжий пес, возможно, имевший в предках волкодава. Мне показалось, что именно эта псина встречала вчера Ариэль у ее дома. Пес активно подметал асфальт хвостом и выклянчивал у мужчины еду, которой тот охотно делился с ним. Видно было, что у них добрые, приятельские отношения. Я не стал им мешать, просто посмотрел и обошел стороной.

Когда я вернулся ко входу в цирк, на площади уже появились люди, а двери в цирк были гостеприимно распахнуты. Рядом с ними я узрел ветхозаветную деревянную будку, опознанную мной как билетная касса. Я направился к ней и выяснил, что билеты покупать не надо, так как выступление сегодня бенефисное. Вкупе с этим мне радушно пожелали доброго вечера, хорошо отдохнуть, выразили надежду, что представление мне понравится, и дважды обозвали доком, что свидетельствовало о том, что весть о моем появлении в городе достигла и цирка.

Я поблагодарил пожилую билетершу за теплый прием и осведомился об Ариэль и ее отце.

– Блейк еще неважно себя чувствует, сегодня на выступлении его не будет, – ответила та. – А Ариэль обещала быть. Сказала, что очень по всем нам соскучилась. И то правда, ее долго здесь не было.

Когда она это говорила, я чувствовал себя как-то странно. И хорошо, и вместе с тем тревожно. Хочу ли я сейчас видеть Ариэль? Определенно да, но почему-то опасаюсь нашей встречи. Неожиданно я вспомнил историю известного экономиста Джона Стюарта Милля. Умнейший, а по некоторым оценкам, самый умный человек своей эпохи, он, как и я, воспитывался дома, в мире чистой науки, и едва не покончил жизнь самоубийством, столкнувшись с жизненными реалиями. Когда я читал его биографию (в краткий, но бурный период моего увлечения экономикой), это меня поразило. Тогда я думал, что, хоть судьбы наши очень похожи, я все же избежал подобного потрясения. Я искренне считал, что вполне адекватно социализировался, но под сводами обращенного в цирк старинного броха вдруг впервые усомнился в этом.

И тем не менее я нормально общался с другими людьми – с Бартом, Мэри и Барбарой, не говоря уж о президенте и канцлере, но избегал при этом даже мысли об Ариэль. Внезапно я понял, что боюсь вновь встретиться с ней, и это стало для меня шокирующим открытием, настолько шокирующим, что я совершенно забыл обо всем, что меня окружает, и встал как вкопанный. Боюсь? Боюсь встречи с этой очаровательной девушкой? Почему это вдруг?

Никакого внятного ответа у меня не было. Ариэль была мне симпатична, она казалась мне интересным человеком и весьма привлекательной женщиной, а время, проведенное в ее обществе вчера, не только было приятным, но и несколько успокоило мои душевные терзания. Я ведь только внешне был спокоен. Что и говорить, трудно сохранять душевное равновесие, когда вся твоя жизнь, все твое прошлое рухнуло, как карточный домик от порыва сквозняка, а впереди тебя ждет неизвестно что. Пообщавшись же с Ариэль, я словно обрел твердую почву под ногами.

Неизвестно, сколько бы я еще пребывал в этих мучительных размышлениях, если бы на меня не налетели. И налетели, надо сказать, довольно капитально, так, что сшибли с ног и я буквально покатился по полу. Ну и городок! Все время норовят сбить с ног, а с виду все такие мирные. Не успел я подняться и несколько прийти в себя, как услышал две взаимоисключающие фразы, сказанные, как бы безумно это ни звучало, практически одновременно одним и тем же голосом:

– Какого черта ты растопырился посреди дороги?

– Простите ради бога, я совершенно не хотела вас толкнуть.

Встав на ноги и отряхиваясь, я, наконец, смог увидеть того, или, вернее, тех, кто меня сшиб. Судьбе было угодно устроить мне маленькую проверку на мою собственную толерантность: передо мной стояли сиамские близнецы. Это были две миловидные, довольно крупные девушки, сросшиеся спинами. Они были одеты в трико с четырьмя рукавами и длинную юбку до колен. Верхняя часть трико открывала сросшиеся плечи, и это зрелище инстинктивно, помимо воли вызывало неприятие. У меня мгновенно промелькнула мысль, что, если бы не это обстоятельство, они были бы вполне симпатичными девушками. В последнее время я много думал о природе человеческого отношения к «не таким» людям, конечно, в свете своей личной трагедии. Теперь я воочию видел другую трагедию, отличную от моей, и никак не мог побороть в себе не то чтобы отвращение, скорее какую-то инстинктивную неприязнь. То, что на меня, должно быть, смотрят с таким же чувством, при этом ничуть не помогало.

– Извините меня, пожалуйста, – сказал я. – Я не нарочно. Меня зовут Фокс, Фокс Райан, я новенький в городе.

– Ух ты, тот самый док! – сказала одна из девушек.

– Ну и что? – ответила другая. – Подумаешь, не Дэвид Копперфильд же.

Голоса у них были совершенно одинаковые, к тому же говорили они странно – первая начинала отвечать второй еще до того, как та заканчивала фразу.

– Меня зовут Одиль, – сказала более приветливая, протягивая мне руку. – Одиль ла Марш, я родом из Франции.

– Одиль, не кокетничай, – тут же одернула ее вторая. – И потом с каких это пор Эко-Бей находится во Франции? Я всегда думала, что родилась в провинции Северные Территории в Канаде. У тебя, похоже, другая информация?

Но руку она мне тоже протянула.

– Одетт ла Марш, – представилась она. – Работаю конферансье и имею несчастье быть сестрой этой cocotte.

– Одетт! – немедленно возмутилась сестра. – Как ты можешь говорить подобное совершенно незнакомому человеку! Он про нас может такое подумать!

– Не про нас, а про тебя, – спокойно ответила та. – И пусть думает что угодно. А я вижу, что у тебя глазки уже загорелись, как только ты его увидела. Откуда я знаю, может, ты специально его толкнула! Чтобы привлечь внимание к своей потрясающей особе.

– Ну Оде-еее-тт! – взмолилась Одиль. – Перестань уже, пожалуйста. Вы нас простите, – обратилась она ко мне. – Одетт просто мне завидует, и…

– Я?! Завидую? – возмущенно возопила ее вторая половина. – Я тебе завидую? Да я тебе сейчас…

– Я, пожалуй, пойду, – решил я вставить в эту перепалку свои пять копеек. – Не хочу мешать вашему общению. Весьма рад знакомству.

– Взаимно, – ответила Одиль, сбившись с ритма своего возмущения.

– Мы тоже очень, очень рады, – добавила Одетта практически одновременно с ней. – И кстати, нам с Одиль пора бежать, представление начнется через десять минут.

– Через пятнадцать, – педантично поправила Одетта сестру. – Но, в общем-то, она права, нам пора. Надеюсь, вам понравится у нас. Оревуар.

– Оревуар, – несколько ошарашенно сказал я и пошел в ту сторону, куда шел до этого, а близнецы довольно слаженно умчались. Это была сложная, но не лишенная даже некой грации симфония движения. Я бы назвал ее «два в одном».

Я неторопливо пошел по чреву броха. Внутри этого реликтового сооружения была вторая стена, шедшая параллельно внешней. Пространство между стенами было перегорожено легкими стенками, вероятно, деревянными, и, как я узнал впоследствии, разделено на большое число помещений, где и находились все службы цирка. Непосредственно за второй стеной находился зрительный зал с круглой ареной по центру. Вот это пространство и накрывал старенький цирковой шатер. Изнутри он выглядел не менее ветхим и видавшим виды, чем снаружи. Вокруг арены уступами поднимались зрительские ряды, при ближайшем рассмотрении я заметил, что сделаны они из бетона с деревянными накладками сидений. Сделали их явно очень давно, не менее полувека назад. Между секторами зрительских рядов имелись довольно широкие проходы, в которых в данный момент скапливались зрители. Со мной то и дело здоровались незнакомые мне люди. Я заметил Мэри-Сьюзен в компании Барбары и поискал глазами Барта, но того нигде не было видно. Большинство людей были одного со мной роста, но почти все рыжие. Людей нормальных размеров было не больше дюжины, если считать Барбару, и каждый из них заметно выделялся в низкорослой толпе.

Я решил не занимать места до начала представления, Но в любом случае я не успел бы: прежде чем мне удалось сориентироваться, на меня налетел рыжеволосый шквал по имени Ариэль:

– Вы пришли! Как это хорошо! А я уже собиралась вам звонить. Как вам наш город? Как «Дыра»?

– Уф, – сказал я. – Здравствуйте, Ариэль. Рад вас видеть. Можете меня поздравить – я теперь полноправный гражданин этого государства.

– Ух ты! – сегодня Ариэль была какая-то более бойкая, более эмоциональная, чем вчера. Ее глаза блестели, движения были порывисты и вместе с тем грациозны. И это ей очень шло. – А вы, оказывается, быстрый! Рассказывайте, как все прошло!

– А я успею? – я покосился на огромные часы, висящие над проходом, ведущим на манеж. Часы выглядели так, словно их украли с какого-то вокзала, и я, грешным делом, даже подумал, не те ли это самые часы с ратуши, о которой мне рассказывал Барт.

– Ой, действительно!.. Представление вот-вот начнется, – спохватилась Ариэль. – Идемте, займем места, а новости вы мне расскажете после.

Я позволил ей вести меня, справедливо полагая, что она-то наверняка лучше разбирается, где сесть поудобнее.

– Только не ждите от сегодняшнего представления слишком многого, – предупредила она. – Это фактически только репетиция, для своих.

Откровенно говоря, я не ждал ничего вообще, а мысли мои были сосредоточены не на представлении, а на Ариэль. Почему в ее обществе мне так комфортно? А главное, почему я тогда так старательно его избегаю?

Мысль о том, что я могу испытывать к этой девушке какие-то чувства, мне в голову не приходила. Ариэль была почти вдвое моложе меня. Я чувствовал себя рядом с ней этаким почтенным старцем. Но все-таки что-то нас связывало, какое-то беспричинное, но отчетливое взаимопонимание, хотя мой мир, мир, в котором я жил до этого, был далек от ее мира, как Луна от Земли.

Мы едва успели занять места, как оркестр заиграл все те же неизменные «Зеленые рукава» и свет в зале стал меркнуть, но не плавно, как в кинотеатрах, а поэтапно, словно источники света гасли один за другим. Потом вспыхнули прожектора, и представление началось.

Повторяю, я ничего не ждал от этого представления, поэтому был по-настоящему поражен. Никаких клоунов и дрессированных собачек с бантиками – передо мной было театральное действо, лишь изредка замедлявшее темп для комментариев, которые в своем довольно-таки сумбурном стиле давали Одиль с Одеттой. Так, в самом начале действа Одиль заявила, что многоуважаемая публика попала в заколдованную страну лепреконов и вскоре своими глазами увидит ее волшебный мир. При этом Одетт не без яда заметила сестре, что представление идет для своих, так что пафос здесь совершенно неуместен. Возражения Одиль заглушила музыка, возвестившая начало представления, после которого от манежа уже невозможно было отвести взгляд.

Здесь была воздушная акробатика, подобной которой я никогда не видел – казалось, артисты этого цирка овладели таинством левитации. Была и силовая акробатика, притом довольно необычная – главным действующим лицом в номере был еще один мой давешний знакомый, тот самый, что на заднем дворе цирка кормил рыжего пса. Человек этот, к моему изумлению, оказался «самой сильной в мире бородатой женщиной», и если бы не приличных размеров грудь, я был бы стопроцентно уверен, что передо мной мужчина. Для себя я решил, что имею дело с гермафродитом.

«Бородатый женщина», как я окрестил его про себя, бугрясь мышцами, легко удерживал на плечах двенадцать циркачей. Кроме того, двумя из них – молодым парнем, естественно, карликом, и его столь же миниатюрной миловидной подружкой – он даже легко жонглировал, но те, будучи воздушными гимнастами, не проявляли при этом ни малейшего беспокойства. Это совсем не походило на вульгарное «метание карликов», кое порой практикуют в низкопробных пабах Соединенного Королевства и в Австралии. Здесь же это было элегантное цирковое искусство, радующее глаз и заставляющее восхищаться человеческой ловкостью и бесстрашием.

Был здесь и канатоходец, маленький стройный мужчина с восточной внешностью: на его шесте, пока он пересекал арену по канату, натянутому в пятидесяти футах над ней, совершали немыслимые кульбиты два карлика, кажется, те же самые, которыми до того жонглировал бородатый женщина.

Труппа, очевидно, была невелика – на арене то и дело появлялись знакомые лица. Например, бородатый женщина выходил на арену четыре раза – с силовыми акробатами, с уже знакомым мне рыжим псом, который выделывал разные смешные трюки, с набором штанг и гирь внушительного размера, а потом с еще одним карликом, тоже обладателем внушительной, почти до пола, бороды. Они спорили, кто из них сильнее – подымали казавшиеся огромными, особенно в сравнении с бородатым карликом, штанги, жонглировали гирями, а в конце номера карлик разозлился, схватил бородатого женщину в охапку и под аплодисменты зрителей унес за кулисы.

Клоунов на арене не было, но представление оказалось веселым само по себе. Взрывы хохота вызывали и бородатый женщина с ее, то есть его, соперником-карликом, и вечная беззлобная перепалка Одетт и Одиль, и многое другое. Но этот смех не разрушал, а лишь дополнял общую атмосферу завораживающей красоты. Не разрушали ее и пугающие моменты вроде выступления женщины-огнеглотательницы, которая к тому же появилась в компании весьма флегматичной, но обладающей вполне различимым капюшоном королевской кобры, или фокусника, оказавшегося уже знакомым воздушным акробатом, тем самым, которым жонглировал бородатый женщина. Фокусник с завязанными глазами метал в свою бессменную ассистентку ножи, между прочим, разрезав яблоко пополам на ее макушке. А затем запер девушку в ящик и пронзил его шпагами насквозь, после чего выпустил оттуда свою даму живой и невредимой. Возможно, меня бы все это не особо впечатлило, если бы я видел другие цирковые представления, но это действо повергло меня в замешательство. Все казалось таким реалистичным и настоящим – раздувавшая плащ кобра в любой момент могла броситься на свою напарницу и ужалить ее, шпаги брутально протыкали ящик с живой и симпатичной девушкой, при этом из ящика один раз даже донесся вскрик ассистентки…

Умом я понимал, что это не больше чем искусные трюки и хорошо замаскированная техника. Что у кобры, вероятно, вырваны зубы, под ящиком на арене находится люк, куда девушка прячется от протыкающих шпаг и сабель. Но во время представления я внезапно ощутил, что, кроме логического восприятия, есть еще и эмоциональное. Я не сдерживал его, хотя раньше все мои эмоции постоянно занимали место где-то на заброшенных антресолях моей личности. И поэтому разворачивающееся представление доставляло мне настоящее удовольствие. Я понял, что быть благодарным зрителем – это тоже своего рода искусство.

В какой-то миг я посмотрел на окружающих меня зрителей и увидел, что все они, даже включая Ариэль, которая жила в этом мире с детства, заворожены не меньше моего. Их глаза, их мысли и чувства были прикованы к происходящему на арене. И я понял, почему цирк лепреконов пользуется такой неизменной популярностью. Точнее, не понял, а начал понимать. Понял я это уже позднее.

Пока длилось представление, Ариэль со мной практически не разговаривала. Возможно, потому, что не хотела отвлекать, а может быть, из-за того, что и сама полностью была увлечена происходившим. Я же нет-нет да и посматривал на нее. Она подалась вперед, как будто хотела присоединиться к происходящему на арене действу. И это можно было понять: яркое зрелище на манеже заставляло полностью забыть все, всю окружающую реальность. Древний брох с раскинутым над ним вместо крыши цирковым шатром и вправду стал сказочным королевством фантастических лепреконов, с их собственной маленькой и необыкновенно грациозной жизнью.

Финал представления был не менее феерическим. Зал на мгновение погрузился во тьму. Затем арена озарилась тревожно-красным светом, и на нее вышел огромный угольно-черный конь. На его спине грациозно покачивалась девушка-карлик, казавшаяся на фоне животного просто крошечной. Она была одета в телесного цвета трико, и казалось, что это лесная нимфа, бесстрашно оседлавшая дикого скакуна. Но огромный, мощный зверь покорно повиновался приказам маленькой нимфы.

Это была очень необычная джигитовка, сочетавшая в себе элементы акробатики и воздушной гимнастики. Всадница то и дело словно воспаряла над мчащимся по кругу конем – зал замирал, – но всякий раз она оказывалась в седле. Она буквально танцевала на крупе коня, и весь зал затаив дыхание следил за этим рискованным танцем.

А потом случилось несчастье.

Я, в общем-то, даже не понял, что именно произошло. В такие минуты действуешь не рассуждая. Несколько мгновений попросту выпали из моей памяти, и первое, что я помню, – это униформисты, с трудом сдерживающие вставшего на дыбы коня, и я сам, склонившийся над сброшенной им наездницей. Девушка была в сознании и испуганно глядела на меня – она не могла пошевелиться, не чувствовала своего тела.

Не теряя времени, я осторожно перевернул ее на бок. До этого дня я не оказывал никому первой помощи, но уроки отца, кажется, прошли недаром. Полагаясь на интуицию и на внезапно всплывшие в памяти знания, о которых я и не подозревал, я определил, что кости наездницы не повреждены, переломов нет. Вероятнее всего, у нее была сильная контузия, и я уделил какое-то время на то, чтобы установить, нет ли у девушки внутренних травм, разрывов и тому подобного. К счастью, похоже, эта миниатюрная циркачка родилась в сорочке: и с этим тоже все было в порядке. Мне оставалось только вывести ее из состояния шока, что я и проделал, попросив у Ариэль булавку. Этой булавкой я уколол девушку в нужной точке, и она, вскрикнув от боли, инстинктивно взмахнула руками и села.

В зале бурно зааплодировали, и я не сразу понял, что аплодируют мне. Когда до меня дошло, что аплодисменты предназначены действительно мне, я удивился и смутился. Я же ничего ровным счетом не сделал! Элементарная первая помощь. Но публика уже высыпала на манеж и сгрудилась вокруг меня. Среди множества незнакомых лиц я увидел сияющего Барта с симпатичной рыжей малышкой, бородатого женщину, Одетт с Одиль и, конечно же, Ариэль, которая была совсем-совсем рядом и деловито помогала приходящей в себя девушке-наезднице.

– Эй, не напирайте! Дайте пройти! – рявкнула Одетт, и зрители поспешили расступиться, но до этого я успел пожать с дюжину рук, а мое плечо уже побаливало от дружеских похлопываний.

– Это наш новый земляк, – гордо заявила Одиль, – доктор медицины Фокс…

– Райан, – подсказала Одетт. – И вовсе он не доктор медицины.

Но Одиль не обратила никакого внимания на слова сестры:

– И вы все видели, как он вернул к жизни нашу дорогую Женевьеву!

– В общем-то, ничего особого я не сделал, – попытался возразить я, но, похоже, это тоже никого не интересовало. Люди вновь стали хватать меня за руку, поздравлять (вероятно, с получением гражданства), говорить комплименты… Я, откровенно говоря, растерялся – совершенно не привык быть в центре внимания, по крайней мере, такого бурного и даже несколько экзальтированного.

На помощь мне пришла Ариэль:

– Нам с доктором надо провести Женевьеву за кулисы, – сказала она. – Я сожалею, что представление окончилось так грустно…

Ее со всех сторон тут же стали ободрять, а я тем временем воспользовался паузой и повел Женевьеву к выходу. Ариэль следовала за мной с одной стороны, с другой семенили Одиль с Одетт. Все-таки передвигались они довольно ловко. Это казалось мне очень странным. Ведь большинство живущих сиамских близнецов вообще не могут ходить. А тут такой феномен, да еще в цирке! Их компания кое-как ограждала меня от назойливого внимания восторженной публики.

За кулисами открылся темный коридор, протянувшийся меж старинных толстых стен броха. Он вел прямиком в служебные помещения цирка. Эти помещения были оборудованы, конечно же, значительно позже, чем построено само сооружение, но им все равно было довольно много лет, и выглядели они очень ветхими. В отличие от зрительного зала, тут никто даже и не пытался маскировать нищету и убогость, о которых буквально свидетельствовали и стены с растрескавшейся и обвалившейся штукатуркой, и щербатые каменные полы, и прибитая кое-как старинная проводка, и допотопные бра…

Мы провели Женевьеву в кабинет директора, ничуть не выделявшийся ни убранством, ни ремонтом, и усадили ее на кожаный диван, вероятно, заставший еще времена, когда сэр Уинстон Черчилль бегал в коротких штанишках. Там я еще раз осмотрел девушку, руководствуясь своими весьма умеренными медицинскими познаниями. Я боялся так называемых отсроченных травм, незаметных при беглом первичном осмотре и не ощущаемых самим пострадавшим из-за состояния аффекта. Но, к счастью, кроме сотрясения мозга, ничего серьезного не обнаружилось. Тем не менее я предписал девушке обязательный визит к настоящему хирургу.

Пока я был занят, наша компания пополнилась еще одним человеком. Когда я закончил осмотр, он, хромая, подошел ко мне и крепко пожал руку. Увидев его, я сразу же понял, с кем имею дело. Его лицо, несмотря на присущую ему мужественность, имело слишком большое сходство с Ариэль, чтобы он мог быть кем-то, кроме Блейка Кэрригана, директора цирка лепреконов.

– Спасибо, – проникновенно сказал он. – Очень приятно познакомиться с вами, доктор. Я Блейк Кэрриган.

– Взаимно, мне тоже очень приятно, – ответил я, глядя на него. Ростом он был с меня, только чуть сутулился. – Но вы зря меня хвалите. Я почти ничего не сделал, просто эта девушка родилась в сорочке. Кроме того, ей необходимо обследоваться у настоящего врача. У меня нет необходимой медицинской квалификации, поэтому я вполне могу…

Блейк печально покачал головой:

– Конечно, Женевьева завтра отправится в местную травматологию, но, боюсь, от этого будет мало толку. В нашей стране не только ужасные дороги, но еще и медицина на уровне позапрошлого века.

– Почему? – удивился я.

– Потому что оба наших «спонсора» не желают оплачивать расходы, которые, по их мнению, не являются необходимыми, – жестко ответил Блейк. – Женевьева, детка, ты слышала, что сказал доктор? Завтра с утра отправляйся в клинику, а если до этого почувствуешь недомогание – сразу же вызывай «Скорую». Слышишь?

– Но я прекрасно чувствую себя! У меня ничего не болит, – возмутилась девушка. Говорила она с легким «континентальным» акцентом, скорее немецким или голландским, чем французским.

– Не спорь со старшими, – терпеливо ответил ей Блейк. – Доктору, во всяком случае, виднее. Так что придется сходить.

Я потихоньку вздохнул: ну что тут поделаешь… Похоже, меня уже окончательно и бесповоротно записали в практикующие медики. Этакое светило медицины! И тут мое хулиганское настроение вспыхнуло, как сухая солома от непогашенного окурка. А почему бы, собственно, нет? Если у них так плохо с медициной…

– Время еще не очень позднее, – повернулся ко мне Блейк. – Поэтому я приглашаю вас к нам в гости. Мне и раньше хотелось с вами познакомиться, а тут такой повод.

Говорил он медленно, и я заметил легкий тик, время от времени сжимавший уголки его губ. Похоже, он еще не очень оправился от подагры. Блейк Кэрриган мне понравился. У него были широкое открытое лицо, высокий лоб и коротко стриженные седые волосы. Резко очерченные губы обрамляли глубокие носогубные складки, спускавшиеся к волевому подбородку с несимметричной ямочкой. Глаза у него были карие, но по форме точь-в-точь, как у Ариэль. Над ними кустились черные с проседью густые брови, разделенные глубокими складками на переносице. В целом его облик выражал твердость и солидность с некоторой толикой скрытой печали. Впрочем, как я убедился позже, искорки веселья, столь очаровательные у Ариэль, вспыхивали и в его глазах, пусть и гораздо реже.

– Ариэль, скажи Томасу, что цирк сегодня на нем. Пусть дождется, пока все разойдутся, и все закроет, – распорядился Блейк. – Одиль, Одетт, проведите Женевьеву, пожалуйста, на выход. На стоянке стоит Дуглас с машиной, скажите ему, чтобы развез вас по домам.

– А вы, шеф? – спросила Одиль.

Блейк махнул рукой:

– Как-нибудь доковыляем. До моего дома и полмили не будет. Не так уж я и болен, чтобы полмили не пройти.

Когда все разошлись, Блейк внимательно посмотрел на меня. Это был по-настоящему испытывающий взгляд, словно мужчина хотел проникнуть в глубину моих мыслей. Мне даже стало несколько не по себе.

– Фокс, – сказал он, наконец, – могу ли я вас так называть, по-простому?

Я утвердительно кивнул.

– Скажите, Фокс, зачем вы сюда приехали? – прямо спросил Блейк.

Мне, пожалуй, в ближайшее время от этого вопроса не отделаться.

– Откровенно говоря, мне было все равно, куда ехать, – тем не менее ответил я. – Я не выбирал Хоулленд специально, если вы об этом.

Он как-то неуверенно кивнул:

– Но вы решили остаться здесь. Почему?

Я пожал плечами:

– Почему бы и нет? Мне нравится этот городок. Здесь тихо, спокойно, приветливые люди…

– Тихо… – словно про себя повторил он. – Фокс, здесь не просто тихо. Иногда мне кажется, что в Хоулленде застыло само время. Здесь ничего не меняется и ничего никогда не изменится. Те, кого это не устраивает, уезжают. И таких, увы, большинство. Я их понимаю… но сам никогда не уеду.

Я присел на стул:

– Простите, сэр…

– Блейк, просто Блейк, – сказал он, также присаживаясь.

– Видите ли, Блейк, у меня тоже сложилось такое впечатление. Но почему это так? Что мешает поменять здешний уклад жизни?

Его взгляд ожил, но вовсе не потому, что он согласился со мной.

– Здесь никогда ничего не изменится, – настойчиво повторил он. – Не вы первый этого хотите. Вы спросили, почему мы не вызвали врача к Женевьеве. Потому что в этом нет никакого толка. В городе есть платная медицина, доступная только для держателей полисов компаний Кохэгена и Харконена…

– Но ведь это львиная доля населения!

Блейк отрицательно покачал головой:

– Полисы есть только у топ-менеджмента и некоторых чиновников. Остальные довольствуются бесплатной медициной уровня сельского фельдшера.

– Но кто мешает поехать, к примеру, в тот же Дандолк…

Блейк щелкнул пальцами:

– У среднестатистического горожанина в кармане дырка. Ему недоступны подобные услуги. А социальная медицина Ирландии на нас не распространяется, мы же, – он ухмыльнулся, – независимое государство!

– Черт, это несправедливо, – сказал я, и в этот момент вошла Ариэль.

– Что несправедливо? – спросила она.

– Мы говорим о городской медицине, – пояснил Блейк; затем он ответил мне: – Вот именно. Но ничего, ровным счетом ничего невозможно изменить.

Он с трудом поднялся с дивана.

– Этот город вмерз в толщу льда, Фокс, – вздохнул он. – Здесь только кажется все уютным, а на деле… – он махнул рукой. – Так что не стройте иллюзий, если они у вас есть. Так вы примете мое приглашение?

– С удовольствием…

И мы вышли из кабинета.

Вопреки его собственному скепсису, ходил Блейк вполне резво, если можно так выразиться в отношении человека, страдающего от подагры. Впрочем, я не был уверен в том, что это именно подагра, в конце концов, хронические артриты от нее по симптомам отличаются мало. Я решил поговорить об этом:

– А почему вы решили, что у вас подагра?

– Доктор сказал, – ответил Блейк со скептическим выражением лица. – А что, вы другого мнения?

– Не знаю, – неопределенно протянул я. – Вообще-то для точной диагностики нужны лабораторные исследования…

– Но все же вы сомневаетесь.

– Потому что вы не похожи на типичного подагрика, – ответил я. – Вряд ли вы из тех, кто злоупотребляет алкоголем или ест много красного мяса.

Блейк невольно кивнул:

– С моими доходами особо не разгуляешься.

– Это потому, что ты все деньги вбухал в мое обучение, – Ариэль взяла отца за руку. – Пап, ну зачем мне эта корочка? Что я с ней буду делать в Хоулленде?

Блейк сердито поглядел на дочь, но ответил с теплом в голосе:

– Придумаем. А ты точно не хотела бы…

Ариэль буквально вспыхнула:

– Даже и не думай! Никуда я отсюда не уеду. Довольно уже одного того, что ты отлучил меня от арены!

– Только через мой труп! – резко ответил Блейк. – Никакого цирка. – Он посмотрел на меня каким-то беспомощно-беззащитным взглядом: – Иногда я даже верю в проклятие, довлеющее над нашим брохом. Никому из нашей семьи этот цирк счастья не принес.

– Проклятье? – с интересом уточнил я. Странно, что в наше время еще кто-то верит во что-то подобное.

Блейк махнул рукой:

– Обычные скаутские байки. Говорят, что брох в древности принадлежал лепреконам, и вообще это не брох, а сид[6] и под ним находится вход в царство лепреконов. И те, кто посягнет на его тайны, будут прокляты и наказаны. Мы этим, конечно, пользуемся, так сказать, в маркетинговых целях, но, понятно, в это никто не верил и не верит, хотя все старательно делают вид.

– По-моему, это справедливо в отношении любых туристических достопримечательностей, – ответил я. – Мифы, затейливые легенды, искаженные исторические факты – их непременные спутники.

Блейк пожал плечами:

– Не знаю. Я за пределы Хоулленда за всю жизнь выезжал не больше дюжины раз, и то не дальше Дублина.

При этом в его взгляде было нечто такое, что заставляло думать, что директор цирка, возможно, когда-то очень мечтал вырваться из Хоулленда, но, увы, не вышло. Не потому ли он настойчиво предлагает сделать это Ариэль?

– А почему? Почему так получилось? – спросил я.

– Денег нет, – коротко ответил Блейк.

Я понимающе кивнул:

– Но ведь ваш цирк изначально был цирком-шапито. Я видел ваш шатер. Неужели вам никогда не приходила в голову мысль – поехать куда-то с гастролями?

Блейк вздохнул:

– Вы можете представить, сколько стоит гастрольный тур? Эту махину, – он остановился и указал рукой на темный шатер, разбитый поверх броха, – не так-то дешево перевезти куда бы то ни было.

– Но ведь труппе совершенно не обязательно выступать со своим… помещением? – парировал я. – Вы могли бы давать гастроли в других цирках или просто на больших площадках…

– Не могли бы, – ответил Блейк. – Док, вы, как я подозреваю, обладаете обширными познаниями в самых разных областях, но в цирковом искусстве вы, простите, профан. И это не говоря о том, что переезд труппы – тоже дело хлопотное и чертовски затратное. Это только кажется, что у нас минимальный реквизит. Несколько тонн груза все-таки наберется. Это если только по минимуму.

– И все равно я не понимаю, – упрямился я. – Ведь представления, насколько я знаю, собирают приличную аудиторию.

– До двух тысяч человек за вечер, – гордо ответил Блейк. – И никогда меньше пяти сотен. Пять раз в неделю, то есть двести шестьдесят представлений в год.

Я прикинул в уме: цена билетов, как я узнал из той же афиши, начиналась от двадцати фунтов. Сто тридцать тысяч зрителей в год, пусть даже по двадцать фунтов с каждого.

– Вы же должны зарабатывать миллионы! – изумился я.

Блейк вновь остановился. Мы как раз свернули с дороги в парк, вероятно, тот самый, что я видел, когда провожал Ариэль вчера. В парке было темно, вообще уличное освещение города, как я уже упоминал, было, прямо скажем, скудным. А в парке оно отсутствовало вовсе, и подступавшие сумерки превращали тривиальный пыльный сквер в нечто таинственное и слегка пугающее.

– Молодой человек, – сказал он, хотя я и был не намного моложе его. – Я не считаю деньги в ваших карманах и жду от вас того же.

Я смутился:

– Простите, ради бога. Я очень нетактичен.

Блейк махнул рукой и улыбнулся:

– Ничего. Ну вот… Мы почти пришли. Если честно, очень хочется уже сесть в кресло и расслабиться. Ненавижу эту подагру, сил моих больше нет.

Очень скоро желание Блейка сбылось, и мы оказались в гостиной Кэрриганов. Она была небольшой, особенно по меркам человека нормального роста, но при этом удивительно уютной. Блейк, несмотря на подагру, принялся разжигать камин, которым, по-видимому, пользовался нередко, а Ариэль упорхнула на кухню. Впрочем, небольшая кухонька от гостиной отделялась всего лишь барной стойкой, так что я мог видеть, как девушка хлопочет там: ставит на газовую плиту чайник, достает из холодильника какую-то снедь, из хлебницы – хлеб, орудует ножом… Отчего-то ее движения буквально завораживали меня. Если бы мне кто-то раньше сказал, что я когда-нибудь сочту обворожительным процесс приготовления пищи, я бы только скептически улыбнулся. Но теперь это было так.

Я сначала вызвался было помочь Блейку, но тот отстранил меня и едва ли не силком усадил в кресло.

– Вы гость, – твердо сказал он, укладывая в камин чурбачки из небольшой поленницы рядом с ним. – А гостям работать негоже.

Впрочем, вскоре он занял второе пустующее кресло, а затем к нам присоединилась и Ариэль. Она принесла подносик с нехитрым угощением, состоявшим из бутербродов с сыром и сардинами, песочного печенья, джема и чая с бергамотом. Возможно, я уже успел сильно проголодаться, но все это показалось мне невероятно вкусным.

За чаем мы говорили преимущественно о моих планах на будущее. Я поведал Блейку, что мне здесь очень нравится и я планирую остаться в городе надолго, может, прикуплю себе здесь дом, и спросил, есть ли такая возможность. Блейк ответил, что пустующих домов в городе хватает, есть из чего выбирать.

– Боюсь только, что теперь вас в покое не оставят, – усмехнулся он. – После случая в цирке весь наш город будет уверен, что вы самый настоящий доктор, и к вам потянутся люди с разными хворями…

– Откровенно говоря, меня это и правда напрягает, – проворчал я. – Дело в том, что у меня нет нужной медицинской квалификации. Я, конечно, разбираюсь в анатомии человека, возможно, даже получше ваших коновалов, да и диплом, дающий право частной практики, у меня имеется, но практического опыта у меня нет ни на йоту…

– Что не помешало вам быстро поставить на ноги несчастную Женевьеву, – возразил Блейк. – Не прибедняйтесь, док. К тому же вас никто не просит оперировать или выписывать лекарства. Консультация, не более того. Иногда участие, добрый совет действуют не хуже самого действенного лекарства.

– Кстати, о консультациях, – сказал я, с аппетитом уминая сэндвич. – Следует все-таки разобраться с вашей подагрой. Вы чем-то лечитесь?

И следующие полчаса у меня ушли на то, что называют «опросным диагнозом». В результате этого я выяснил, что, как я и подозревал, подагра Блейка никакой подагрой, конечно, не была, а оказалась ревматоидным артритом. Болезнь крайне противная, чтобы не сказать хуже. Но тут Блейку, если можно так выразиться, повезло – один из моих коллег-химиков как раз был задействован в проекте, синтезирующем лекарство, позволяющее, по крайней мере, купировать развитие ревматоидного артрита. Сам-то коллега, понятное дело, заявлял о «весьма эффективном лечении» и уже искоса поглядывал в сторону Нобелевского комитета. Тщета людская неистребима… Я не был столь оптимистичен, поскольку с оным комитетом имел дело трижды и составил о нем свое мнение. Но, как бы там ни было, с торможением прогрессирования этого заболевания лекарство, еще не имеющее названия, справлялось вполне уверенно.

– Если мой диагноз подтвердится, – пообещал я Блейку, – я достану для вас нужное средство. Оно, правда, еще не прошло комиссию ВОЗ, и неизвестно, когда пройдет, так что определенный риск есть.

– Я к риску привык, – спокойно ответил Блейк. – В молодости я сам выступал на арене, а вы наш цирк видели. Тридцать лет назад если что-то и отличалось от нынешнего его состояния, то только в худшую сторону. И вот представляете, ты летишь в полусотне футов над ареной, вдали перед тобой раскачивается трапеция, и если ты ее не поймаешь, то молодая жена вечером тебя не дождется…

Он вздохнул и посмурнел. Зато у Ариэль мое предложение вызвало бурю восторга и энтузиазма, и мне почему-то от этого стало тепло на душе.

Я записал для Блейка, какие анализы ему надо сдать, после чего мы продолжили наше неторопливое чаепитие и столь же неспешную беседу. Я заметил, что удивлен, почему помещением цирка не заинтересовались археологи, ведь шотландские брохи находятся под их пристальным вниманием, хотя они моложе и сохранились хуже. А здешний брох – просто уникальное сооружение.

– Ну, во-первых, брох находится в собственности семейства Кэрриганов, – ответил Блейк. – Все соответствующие бумаги в порядке, а в Соединенном Королевстве право собственности уважают со всей истовостью. Мой прадед был странным человеком – ради этого приобретения он обрек себя на самую настоящую кабалу. Теперь этот брох, как чемодан без ручки, если честно: ни продать, ни в аренду сдать. Да и привыкли мы к нему, ведь, по сути, это наш родной дом. И избавился бы, да нельзя…

«Почему это, интересно?..» – подумал я, но спросить так и не решился, памятуя о резком ответе Блейка в парке, когда я заговорил о доходах цирка. Может быть, для него это тоже был чересчур болезненный вопрос.

– Во-вторых, я археологов все-таки пускаю в брох, только прошу ничего особо не трогать и глубоко не влезать. Здание нашего цирка – еще одна приманка для туристов, тем более с учетом нашей легенды о сиде и царстве лепреконов. Мне больше досаждают, кстати, не археологи, а авантюристы – месяца не проходит, чтобы кто-нибудь не попытался влезть в здание в поисках лепреконьего клада. Но в целом легенда работает на наш проект – мы устраиваем специальные программы для реконструкторов, тематические дни рождения, а на День святого Патрика у нас вообще грандиозный фестиваль и гала-концерт. – Он отхлебнул чаю. – А в-третьих… не знаю. Такое впечатление, что ученые стараются про наш брох не вспоминать вовсе. Ездит только зеленая молодежь и какие-то… Ариэль, как сейчас всяких там чудаков называют?

– Фрики, – подсказала Ариэль.

– Угу, – ответил Блейк. – Эти самые фрики.

– Может, их отпугивает проклятье? – предположил я. Будучи физиком, я не мог упустить шанса подколоть гуманитариев, пусть и заочно.

Блейк сделал обиженное лицо, но глаза его смеялись.

– Вам бы только хиханьки да хаханьки. Но, если честно, у меня иногда складывается такое впечатление, что брох не любит людей нормального роста. Все, кто задерживался у нас на несколько дней, начинали чувствовать себя как-то неважно. Ходили, словно пьяные, хотя пьяны совсем не были. Спотыкались на ровном месте, роняли вещи, умудрялись заблудиться в трех… комнатах. Иногда это и к трагедиям приводило: одного историка из Королевского общества сбил наш рейсовый автобус. К счастью, этот старый рыдван еле ползал, так что парень отделался легким испугом и легкими ушибами. После чего быстренько собрал вещи и умотал в Эдинбург. Второй исследователь упал с мола и утонул. Хотя тут, вероятно, брох был ни при чем: парень просто любил виски, да и его принадлежность к миру науки у меня вызывала сильные сомнения. Сдается мне, он был простым авантюристом.

Заметив, что я опустошил свою чашку, Блейк предложил мне еще чаю:

– Выпить не предлагаю, так как сам не пью и другим не советую. Ничего?

– Я не большой любитель алкоголя, – сказал я. – Так что, думаю, последнее купание у мола этого города мне не грозит.

Блейк усмехнулся и кивнул:

– Но самый удивительный случай произошел не так давно, буквально несколько месяцев назад. Вот, как говорится, и смех и грех. Приехала к нам прошлым летом семья антропологов. Молодожены. Эта поездка у них была чем-то вроде свадебного путешествия с сопутствующим научным интересом. Они охали-ахали, бродили вокруг броха, даже поселились рядом, сняв коттедж у старого Дарта. Потихонечку что-то там исследовали, зарисовывали и замеряли в цирке, попутно вели раскопки вокруг. Интересовались у фермеров, не находил ли кто на своих полях человеческие останки, и, если что-то подобное было, тут же начинали там копаться. К Новому году молодая супруга заметно округлилась и в начале марта родила.

Блейк сделал паузу и добавил:

– Родила карлика. Нашего молодого антрополога чуть инфаркт не хватил. Ни у него, ни у нее в роду карликов отродясь не было. А тут целый город, населенный лепреконами. В общем, он сложил два и два и решил, что жена ему изменила.

– Стоп-стоп, – перебил я. – Но ведь карликовость совершенно не обязательно передается по наследству!

И тут мне в голову пришла мысль, заставившая меня на мгновение задуматься. Я как-то не обратил на это внимания, но… хоуллендские карлики, похоже, рождались карликами уже не одно поколение, по крайней мере, и Ариэль, и ее отец были именно карликами. Конечно, карликовость может передаваться по наследству, но совсем не обязательно и отнюдь не в масштабах целого города…

– Не обязательно, – согласился Блейк. – Дети нормальных размеров в наших семьях тоже рождаются, но намного реже, хотя и чаще, чем карлики в обычных. Кстати, на будущее – слово «карлик» в городе не то что под запретом, но как-то не приветствуется. Мы называем друг друга лепреконами.

– Благодарю вас, приму к сведенью, – сдержанно ответил я.

– Как бы там ни было, – продолжил Блейк, – но наш обиженный антрополог не стал разбираться и закатил жене форменный скандал, чуть ли не с рукоприкладством. Его, понятно, скрутили – мой двоюродный брат даром что маленький, справится с любым дылдой, он периодически подрабатывает в Большом мире в боях без правил.

– Подумать только, а на вид совершенно безобидный человек, – искренне удивился я. – Действительно, внешность – обманчивая штука.

– Ага. Противник, как правило, не воспринимает его как реальную опасность и попадается на этом. Так вот, пока он, антрополог, то бишь, сидел в нашей каталажке положенные две недели, его жена успела сделать анализ ДНК. Естественно, отцом ребенка оказался сам антрополог. Семейство примирилось… и удрало из Хоулленда, только пятки засверкали. Кажется, эти ребята всерьез поверили в проклятье.

– Я бы тоже поверил после такого, – вздохнул я.

– А расскажите-ка мне лучше, что с вами приключилось, – предложил Блейк. – А то мне Ариэль говорит, что вы раньше были нормального роста, а потом стали, как мы. А я ей говорю, что так не бывает.

– Увы, бывает, – вздохнул я и принялся рассказывать свою, по правде говоря, уже поднадоевшую мне сагу.

Рассказывал я долго, с подробностями и экскурсами в суть своих тогдашних экспериментов, не обращая внимания на время, но Блейк с Ариэль слушали меня внимательно, хотя Ариэль моя история была в общих чертах известна. Я старался не углубляться в дебри науки, говорить понятным языком. Тут как нельзя кстати пришелся мой преподавательский опыт. Но тогда я переплюнул сам себя: если студенты, откровенно говоря, считали меня педантом и занудой, то Блейк и Ариэль моим рассказом были по-настоящему увлечены. Вероятно, поэтому я не ограничился пересказом моих собственных злоключений, а дополнил его своей теорией уменьшения человечества. Я сыпал цифрами, приводил статистические выкладки, которые сами всплывали у меня в уме, и мой угасший было энтузиазм разгорелся с новой силой. Вспомнил я и русского гения Ци-ол-ков-ского, несказанно удивив их. Блейк лишь однажды перебил меня, предложив мне закурить. Сам он никогда не курил. Интересно, кстати, у здешнего врача хоть какое-то медицинское образование есть? Некурящий, непьющий, скудно питающийся подагрик – это нечто вроде летающей устрицы, как мне кажется.

Когда я закончил, Блейк улыбался:

– Док, вы настоящий мечтатель. Но мне это нравится.

– Никогда не считал себя мечтателем, – пожал я плечами. – Я все-таки прежде всего ученый.

– Одно другому не мешает, – убежденно ответил Блейк. – Наука, на мой взгляд, дитя мечты от любопытства. Вы настоящий гуманист, сэр, и я рад знакомству с вами.

Я посмотрел на часы. Было уже начало первого ночи, то есть мне давно надо было бы закругляться с визитом. Блейк предложил мне переночевать у них, мотивируя это тем, что такси в Хоулленде отродясь не бывало, а если я пойду пешком, то могу заблудиться. Но я не хотел стеснять этих очень симпатичных мне людей.

– Могу, конечно, и заблудиться, – согласился я. – Но, откровенно говоря, я не прочь немного поблуждать.

– Вам так понравился Хоулленд? – удивилась Ариэль.

Я задумался. В Хоулленде не было ничего такого, что явно и сразу приковывало бы к себе. Если не брать во внимание размер его жителей, вполне обычный городишко, каких в бывшем Соединенном Королевстве пруд пруди. И все-таки…

– Да, – ответил я. – Пожалуй, что да.

Ночь была прекрасной, насколько может быть прекрасной майская ночь на морском берегу. Теплый ночной бриз, хоть и дул с берега, был наполнен запахами моря, смешанными с хвойными ароматами сосен, влажной земли и цветущих фруктовых деревьев, которые росли в садах на окружавших город холмах. Было тепло и безоблачно, на безлунном небе ярко блестели крупные звезды. Странно, я так много знал о звездах, так часто наблюдал их, но сейчас, глядя невооруженным глазом на яркую полосу Млечного Пути, на песочные часы звездного генерала Ориона, на ковш Большой Медведицы, я понял, что такими я их вижу впервые. Эти звезды были чужими для меня, но при этом они казались куда ближе, чем раньше, в окуляре телескопа.

К счастью, пропустить Тринити-лейн было невозможно даже совершенно рассеянному человеку. Я прошел мимо закрытого на ночь магазина Барбары и повернул направо, к «Дыре».

– Доброй ночи, док! – приветливо окликнули меня. Я остановился. Позвавший меня человек сидел на террасе кафе, где я не далее чем шесть часов назад говорил с Барбарой. Когда я остановился, он встал и подошел ко мне. Я узнал его, это был дядя Ариэль – Бенджен. Впрочем, дядя был примерно моего возраста.

– Чудесная ночь, не так ли? – спросил он, протягивая мне руку, которую я с удовольствием пожал.

– Не могу не согласиться с вами, – ответил я. – Вы не были сегодня на представлении? Или я вас не заметил?

Он отрицательно покачал головой:

– Нет, но наслышан. Ваше появление в городе оказалось… эффектным.

– Я вовсе этого не хотел, – сказал я смущенно.

Он хмыкнул:

– Жизнь – странная штука, сэр. Но я рад, что вы прибыли в наш город. Обычно от приезжих одни хлопоты. А вот про вас этого не скажешь.

Я неопределенно пожал плечами.

– Вы совершенно очаровали старину Барта, – продолжил он. – И, вероятно, сейчас ужинали у Блейка. Если учесть, что приехали вы вместе с Ариэль, а Мэри-Сью отзывается о вас исключительно хорошо, я с полной уверенностью заявляю, что ваш к нам приезд – приятное событие.

Я внимательно посмотрел на него, внезапно вспомнив, что о нем рассказывал Блейк.

– По крайней мере, с моей стороны вряд ли будут неприятности, – сказал я. – Я человек кабинетный, авантюры и нарушения порядка не по моей части.

Бенджен широко улыбнулся:

– Ага. Но, вообще говоря, иногда мне даже хочется, чтобы что-то произошло в нашем городишке. Больно тут спокойно, просто болото какое-то.

– А как же утопленник у мола? – спросил я.

– Блейк вам и это рассказал? Да там все совсем просто. В тот день был шторм, ну не то чтобы шторм, а, как говорят моряки, свежая погода. Плюс этого парня самого хорошо штормило. И он любил гулять по порту, лазить во все щели. Так что подозревать здесь какой-то злой умысел совершенно ни к чему. – Он хохотнул: – Точно так же, как и в недавнем инциденте с мистером и миссис Горовиц.

– Это которые антропологи?

– Я погляжу, вы в курсе последних новостей города, – улыбнулся он. – Вы домой? Может, мне вас проводить?

– Не стоит, – ответил я. – Тут ведь недалеко. Доберусь сам.

– Ну, как знаете, – согласился он. – Приятно было познакомиться.

– Доброй ночи, – пожелал я и направился своей дорогой, а коп вернулся на пустующую террасу кафе.

До «Дыры» я добрался безо всяких приключений.

Глава 5

За стеклами окон

Я растворяюсь в стеклах витрин…

Я так подробно описал свой первый, очень долгий день в Хоулленде не только потому, что он навсегда врезался в мою память. В тот день я многое узнал о городе и даже успел его полюбить, но, как оказалось, узнал я все-таки слишком мало. Сейчас, зная, как все закончилось, очень странно вспоминать события того дня. Иногда я корю себя за то, что не замечал, казалось бы, очевидных вещей. Но чаще всего я с интересом вспоминаю, какими тогда были те люди, и сравниваю их с тем, чем они стали.

Теперь я думаю, что в те дни я просто искал тихое, спокойное место, где можно было бы забыть о прошлом и просто наслаждаться каждым прожитым днем. Но наше прошлое – это мы сами; наша жизнь – это проекция нашей личности на окружающий мир. От самого себя невозможно ни скрыться, ни уехать, ни забиться в укромную кроличью нору. Ты всегда наедине с собой.

Так уж получилось, что вместе со мной и Ариэль в Хоулленд ворвался «ветер перемен» – так, кажется, говорили в Восточной Европе в конце XX века. Да, именно мы стали провозвестниками последовавших событий.

Тем не менее я не думаю, что в Хоулленде ничего бы не поменялось, выбери я для своего уединения какой-нибудь другой маленький город. Но и той ответственности, которая лежит на мне, я с себя не снимаю.

Я прежде всего ученый, а плох тот ученый, который не мечтает преобразовать мир. Ученый не может не создавать нового, как соловей не может не петь по весне. Хоулленд устраивал меня именно таким, каким он был – тихим и по-хорошему глубоко провинциальным. Мне нравились его кирпичные особнячки под деревьями, усеянные трубами черепичные крыши. Нравились два маршрута его городского автобуса, чьи машины вполне могли бы служить в качестве музейных экспонатов. Даже плохо заасфальтированные улочки нравились и окружавшие его, похожие на игрушечные домики маленькие фермы и мохнатые маленькие шотландские коровы, деловито жующие сочную весеннюю траву. Я полюбил его крохотный порт с небольшими рыболовецкими судами и небольшой, но оживленный, особенно по выходным, рынок. Нравился его воздух, в котором причудливо смешивались запахи моря и ароматы лугов…

И тем не менее время, которое, казалось, замерло в этом городе, с моим приездом медленно двинулось вперед, к неведомому пока будущему.

Но я об этом еще ничего не знал. У меня были совсем другие хлопоты. Перво-наперво я присмотрел себе дом – небольшой двухэтажный коттедж на окраине, как говорят, в шаговой доступности от цирка. Дом пустовал уже несколько лет: жившая в нем пожилая чета умерла, а их наследники давно перебрались в Дублин. Мое желание купить этот дом их несказанно удивило. Они даже не думали, что кто-то заинтересуется приобретением этой хибары, а еще меньше собирались туда вернуться. Хибара, при ближайшем рассмотрении, оказалась вполне прочной и столь же уютной, как и дом Блейка. На первом этаже находились кухня, прихожая и гостиная, на втором – две небольшие комнатушечки, чулан и ванная. В одной из комнат второго этажа, с эркером, я решил обустроить свой кабинет. От эркера отходил длинный балкон с навесом над ним, на котором стояло укрытое брезентом ротанговое кресло-качалка, вполне исправное. Сидя в этом кресле и легонько покачиваясь, я мог видеть вдали цирк и даже крышу домика Блейка с Ариэль.

Купив дом и оформив все документы, я затеял в нем капитальный ремонт, поэтому пока продолжал жить в «пансионе» Мэри-Сьюзен. Как и предсказывал Блейк, туда сразу же началось паломничество страждущих. Люди шли со своими различными застарелыми хворями, причем первой моей пациенткой стала сама хозяйка пансиона. Мои отговорки об отсутствии у меня врачебной практики никому не были интересны. Пришлось мне заняться самообразованием в области преимущественно клиники различных болезней – диагнозы я и так мог ставить. Вероятно, по дороге в город ко мне в машину подсел ангел какого-то опытного целителя древности, поскольку диагнозы мои всякий раз, к моему искреннему удивлению, бывали точны. Во всяком случае, основной принцип медицины – «не навреди» – я, слава богу, ни разу не нарушил. В общем, уже к концу первой недели моего пребывания в городе я окончательно и бесповоротно превратился в местного знахаря. Правда, знахаря, вооруженного компьютером и Интернетом.

Зато благодарные пациенты старались не остаться в долгу, хотя плату я ни с кого не взимал. Тем не менее моя борьба с попытками вознаградить меня была столь же бесславно проиграна, как и борьба с попытками сделать меня местным целителем. Платой могло служить все, что угодно – от свежих пирожков и вязаного свитера до нескольких упаковок черепицы и посильной помощи в ремонте моего дома. Местный ученик безумного архитектора, избавившись с моей помощью от застарелого нефрита, самолично облазил мой дом от чердака до подвала и составил прекрасную ремонтную ведомость. А затем руководил процессом, уже чисто по дружбе. Слесарь городской котельной привел в порядок паровой котел в подвале за то, что я привел в порядок его шейный остеохондроз. Иными словами, я был по уши вовлечен в местные коррупционные схемы и даже ждал визита конкурентов от официальной медицины. Я думал, что они вот-вот явятся ко мне с какой-нибудь подлянкой, но забежавший в гости на чашечку чая Бенджен (попутно лечившийся у меня от артрита) объяснил мне, что городские эскулапы только довольны тем, что назойливые пациенты теперь досаждают мне, а не им.

– Город все равно оплачивает их «честный труд», – говорил он с нескрываемой неприязнью. – Независимо от того, болеем мы или нет, лечат они кого-то или нет. Зато медобслуживание граждан производится совершенно бесплатно! Кохэген этим очень гордится, с-скотина…

Тот же Бенджен предложил мне вполне приемлемый способ легализоваться в своем нежданно обретенном статусе.

– Вы могли бы открыть здесь аптеку, – посоветовал он. – А то в муниципальной аптеке лекарств кот наплакал. Те лекарства, что вы рекомендуете, людям приходится доставать через экскурсоводов из «Харконен Энтерпрайзес», а они, подозреваю, себя при этом не обижают. А так вы могли бы и консультировать, и торговать лекарствами. И имели бы свой верный гешефт.

Я воздел глаза горе:

– За кого меня принимают в этой стране? К коммерции у меня склонность еще меньше, чем к врачеванию. И потом, а как же всякие лицензии? В Лондоне даже купить лекарства можно только по рецепту.

– Лечите вы, во всяком случае, лучше наших эскулапов, – возразил Бенджен. – Никаких лицензий на подобную деятельность у нас, к счастью, не предусмотрено. Здесь все решается просто. А с коммерческой стороной, я думаю, вам с удовольствием помогут. Полагаю, вам не составит труда нанять кого-то, кто стоял бы у кассы и вел бухгалтерию. А если у вас нет денег, чтобы начать свое дело, то горожане скинутся, чтобы набрать первоначальный капитал.

– Деньги у меня есть, – не сдавался я. – И по-хорошему их действительно стоило бы вложить во что-то дельное, пусть работают. Не в этом дело! Я абсолютно ничего не понимаю ни в маркетинге, ни в аптечном деле, а уж про бухгалтерию и налоговую отчетность вообще промолчу.

– Скромничаете, док, – похлопал меня по плечу Бенджен. – Я вам по секрету скажу, народ в вас верит. И, повторяю, найдутся у вас надежные помощники. Здесь у многих есть экономическое образование. Толку от него, правда, в Хоулленде кот наплакал. А у вас место вакантное создастся, можете выбирать самых лучших.

– Ну и где я размещу эту аптеку? – проворчал я, постепенно сдаваясь.

– Да хоть бы и у меня, – сказала Барбара, которая незаметно подошла к нашему столику в столовой Мэри-Сьюзен и некоторое время, очевидно, слушала наш разговор. – Я занимаю только треть бывшего магазина, остальное помещение пустует. Въезжайте и торгуйте. Действительно, это не дело, что в здешней лавке ничего круче панадола и витаминов не купишь. За простым мирамистином приходится ехать в Дандолк полчаса на этом трясучем автобусе!

– Похоже, мое мнение здесь никого не интересует, все решают за меня, – хмуро проворчал я, постепенно капитулируя, но затем спросил: – А как в Хоулленде с регистрацией предприятий?

– С этим обращайтесь к Кохэгену, – сказал Бенджен и подмигнул. – Впрочем, теперь этот вопрос решить проще. По крайней мере, для вас.

И я знал, почему. Дело в том, что Блейк сумел-таки устроить Ариэль на, как он выражался, тепленькое местечко – не куда-нибудь, а непосредственно в аппарат канцлера. Точнее, она и была этим аппаратом, выполняя все функции, вплоть до модерирования сайта канцелярии. Да, у канцелярии (которая заменяла Хоулленду Кабмин) и аппарата президента были свои сайты, а у Хоулленда – даже собственная доменная зона. Откуда она взялась у застывшего вне времени микрогосударства – тайна за семью печатями, но она все же была. Имелся и довольно хороший интернет, учитывая наличие собственных серверов, расквартированных все в том же скобкообразном здании. Так что на следующий день я отправился к Ариэль на работу.

До этого дня наши отношения с Ариэль складывались как нельзя лучше. Я несколько раз заходил в гости к Кэрриганам, кстати говоря, передав Блейку обещанное лекарство – за ним мне пришлось ехать в Дандолк, куда его через два дня после нашего разговора доставил курьер. Конечно, мой приятель не отказал мне в просьбе, но, в свою очередь, обязал меня тщательно наблюдать за состоянием пациента и писать ему подробные отчеты. Все же он сильно рассчитывал на нобелевку. Может, вполне резонно, ведь после первого же приема этого препарата Блейк почувствовал некоторое облегчение, что, естественно, обрадовало Ариэль. Радовалась она, как ребенок, даже приплясывала от восторга. Я строго предупредил их, что болезнь может давать рецидивы, особенно если невнимательно проводить курс лечения. Ариэль пообещала мне лично наблюдать за этим, но, конечно же, не могла, да и не собиралась скрыть своей радости.

А Блейк по такому случаю презентовал мне контрамарку на все выступления своего цирка. Практически тут же он признался, что в этом подарке есть некоторая толика корысти: если произойдет несчастный случай, лучше, чтобы я был под рукой. Я ничего не имел против, тем более что мое новое жилье находилось от цирка не дальше особняка Блейка (фактически цирк находился почти на полдороге между нашими домами). Определенно маленькие люди оказались весьма смекалистыми и быстро взяли меня в оборот. Но мне это даже нравилось. Почему?

Потому что они были очень искренними даже в этой своей бесхитростной корысти. В характере лепреконов (раз уж они сами себя так называют, я решил тоже именовать их именно так) были потрясающая детская чистосердечность и непосредственность. Возможно, именно этим они и подкупили меня, возможно, именно поэтому я и согласился на авантюру с аптекой, как до того согласился на нелицензированное целительство, а после того…

Все дело в том, что в Хоулленде я почувствовал потрясающую, ни с чем не сравнимую свободу. Нет, я и раньше совершенно не чувствовал себя скованным, как не чувствует себя скованной мельничная лошадь, всю жизнь изо дня в день толкающая ворот, вращающий жернова. Я тоже изо дня в день топтался по своему кругу, не чувствуя, что прикован к нему. Я просто не мыслил себе другого существования. А в Хоулленде я сам стал капитаном своей судьбы. Я не знаю, город ли так на меня повлиял, или я уже приехал туда таким, но, как ни парадоксально, в этой маленькой стране, в ее крошечных строениях, среди ее крошечных людей мне было просторно, как нигде.

Я с радостью принял контрамарку Блейка и с того дня стал завсегдатаем цирковых представлений, а подчас и репетиций, по крайней мере тех, на которых имелся элемент риска. Откровенно говоря, я в свои годы был, как ребенок, зачарован труппой лепреконов. На арене они творили какое-то волшебство, и их бесхитростные выступления были способны вызвать восторг у практически любой публики. К счастью, после случая с конем возможности применить свои навыки врачевания мне не предоставлялось, чему я, откровенно говоря, был только рад. Но самое главное – цирк был неплохим предлогом еще раз увидеться с Ариэль.

У нас с девушкой завязались очень теплые, по-настоящему дружеские отношения. Мы могли часами говорить на разные темы, могли молчать, но нам было хорошо в обществе друг друга. Вскоре, когда Блейк выхлопотал для Ариэль место в канцелярии, Ариэль стала появляться в цирке только во время представлений. Но мы все равно виделись едва ли не каждый день. После окончания программы Ариэль закрывала цирк, и я провожал ее до дома, а иногда заходил к ним в гости. Признаюсь откровенно – я даже набивался в гости. Мне не хотелось уходить, общество Ариэль и Блейка было мне очень приятно.

Так что в тот летний день, когда я все-таки решил заняться аптекарским бизнесом, я шел по Тринити-лейн с легким сердцем и ожиданием чего-то хорошего.

Например, общества Ариэль.

Говорят, в моменты, когда судьба человека меняется, он испытывает какие-то смутные предчувствия, какую-то неясную тревогу. Ничего подобного со мной никогда не было. И в тот день я спокойно шел по Тринити-лейн, как всегда, не слишком оживленной, смотрел, как воробьи купаются в оставшихся от прошедшего ночью дождика лужицах и как играют на асфальте солнечные зайчики, отраженные от оконных стекол. На душе было легко и спокойно.

Приближались выборы, о чем красноречиво свидетельствовали малоприятные рожи Харконена и Кохэгена, красующиеся на развешанных повсюду плакатах. Действующий президент ратовал за стабильность, канцлер укорял его в косности и отсутствии радикальных перемен. Честно говоря, сейчас меня политическая обстановка в стране интересовала в последнюю очередь, так что я игнорировал их обоих, удивляясь только такому обилию наглядной и довольно-таки агрессивной агитации. Похоже, на каждого жителя города было распечатано по плакату каждого претендента и еще столько же про запас. Впрочем, у Кохэгена своя типография… В которой он, кстати, печатает агитацию и для своего оппонента, как ни странно. Площадь также украшали два огромных портрета – Кохэгена на фасаде «скобки» и Харконена на центре его имени. Последний был вдвое больше, примерно как и шансы его протагониста на президентское кресло.

Я зашел в крыло канцлера, поднялся на второй этаж и постучал в дверь кабинета Ариэль. Кабинет ей достался маленький, но старательные ручки девушки привели его в божеский вид. Замшелая рухлядь, гордо именуемая здесь мебелью, смотрелась, как сейчас говорят, винтажно, а новые занавески, настольная лампа с зеленым абажуром и множество мелких безделушек на полках привносили в казенную атмосферу кабинета столь необходимый ей уют.

Ариэль сосредоточено глядела в экран новенького «эппла» последней модели. Впрочем, когда я вошел, она моментально оторвалась от своего занятия и приветливо улыбнулась мне.

– Привет, Фокс Райан, рада вас видеть, – сказала она. – К сожалению, сегодня я совершенно здорова.

– Хорош подкалывать, – буркнул я. – Над чем работаете?

Ариэль включила электрочайник и достала из недр стола небольшой заварочный чайничек в виде домика:

– Над новым проектом, «электронные выборы» называется, – гордо сказала она. – Я сама это придумала и предложила Харконену. Надо идти в ногу со временем. Он подумал-подумал и согласился.

– Странно, что он вообще задумался, – сказал я. – Он так падок на все новое, как сорока на блестящее. А что наш мистер Стабильность?

Ариэль разлила чай по чашкам. Я присел у ее стола.

– Харконен его уговорил. Понятия не имею, как.

– Не иначе как презентовал ему бутылку «Коннемары» с меня ростом, – предположил я и кивнул на компьютер. – Откуда это чудо, от Харконена?

Внезапно Ариэль на миг смутилась, а затем рассмеялась и рассказала, что у нее, оказывается, появился ухажер, да не абы кто, а сам Харконен-младший. Сын ныне действующего канцлера и будущий преемник был представителем немногочисленной «золотой молодежи» Хоулленда. Все эти юноши и девушки были, конечно, из нормальных, а самого Фредди можно было даже назвать высоким – его рост навскидку превышал шесть футов дюйма на два. Фредди был обладателем белого BMW-кабриолета (похоже, в стойле Харконенов водились лошади только этой породы), был на год младше Ариэль и учился в Оксфорде – вот и все, что я о нем знал.

На какое-то мгновение мне почему-то стало не по себе, не знаю, по какой причине, но это сообщение меня огорчило. Но Ариэль так забавно рассказывала про своего ухажера, так неподражаемо иронизировала, что я невольно тоже разулыбался и начал в тон ей подшучивать с наигранной серьезностью.

Это могло продолжаться довольно долго, но, допив чай, я решил все-таки перейти к делу. Очень коротко я рассказал Ариэль о своем (а если быть точным, то навязанном мне ушлым Бендженом) плане открыть аптеку. Ариэль мгновенно воодушевилась, одобрила мое решение, а я протянул ей папочку с документами, необходимыми для регистрации предприятия. Собственно, там была копия моего хоуллендского паспорта, выписка с банковского счета, куда я депонировал будущий уставный капитал предприятия, договор аренды, наскоро составленный мной с Барбарой и заверенный единственным в городе нотариусом, и заявление-анкета. Определенно в отношении бюрократии Хоулленд был просто образцом для всей Европы.

– Я после обеда гляну на все это, хорошо? – деловито сказала Ариэль. – Хочу как следует разобраться с этой системой. Все-таки электронные выборы – моя инициатива, и мне очень хочется, чтобы она сработала.

– Как вам будет удобно, – сказал я и, оставив папочку, распрощался. Я надеялся увидеться с ней завтра в цирке и полагал, что к тому моменту она, как бы ни была занята, найдет время для того, чтобы рассмотреть мои бумаги. Собственно, все это было сделано, но совсем не так, как я думал. Во-первых, до начала представления я никак не мог найти Ариэль. В зале уже погас свет, а ее все не было. Я пошел на место, которое занимал постоянно, рассчитывая, что девушка присоединится ко мне чуть позже. Дальше зрелище, хотя уже и наизусть знакомое, захватило меня, и я даже не заметил, как пролетели полтора часа представления. Лишь когда Женевьева уже увела за кулисы своего жеребца, я понял, что все это время просидел в одиночестве. И тут же почувствовал странное волнение, практически тревогу.

Что с ней? Не случилось ли чего? Я бросился за кулисы, где наткнулся на Одиль и Одетт, и тут же спросил их, не видели ли они Ариэль.

– Сегодня ее здесь не было, – дружно ответили сестры, практически в унисон (иногда это у них получалось потрясающе), а затем Одиль добавила: – Спросите лучше у Блейка, он сейчас у себя.

Я пошел в кабинет директора. Блейк был там, но уже собирался уходить. Увидев меня, он растерялся:

– Фокс? Добрый вечер. Как вы?

– Спасибо, ничего, – внезапно я понял, что почему-то волнуюсь. – Как ваше самочувствие?

– Вашими молитвами, – ответил Блейк. – Вот, собираюсь домой. Хочу прилечь пораньше.

– А как Ариэль? – в лоб спросил я. – Сегодня ее, как ни странно, не было в цирке. Я вчера к ней забегал в обед…

– У нее много работы, – Блейк почему-то отвел глаза. – Эти выборы… она возвращается поздно, ее подвозит… сотрудник.

Я не сразу понял, о чем говорит Блейк. Потом внезапно меня осенило – уж не роман ли у Ариэль? Если да, то что же в этом плохого? Сейчас молодежь начинает бегать на свидания намного раньше, чем в наши времена.

Но почему-то после того как я понял, что у Ариэль, возможно, появился молодой человек, мое настроение закатилось, как солнце в короткий зимний день. На душе стало сумрачно и зябко. Не исключено, что и Блейк чувствовал что-то подобное?

– Может, зайти к вам на чашечку чаю? – спросил я. Отчего бы и нет, если человеку одиноко? С другой стороны, он ведь жил один очень долго, пока Ариэль училась. – Я, простите, не напрашиваюсь…

– В другой раз, хорошо? – ответил Блейк и почему-то опять отвел глаза. Я кивнул. В другой раз, так в другой раз. Настроение стало совсем скверным.

– Ну, я пойду, – сказал я, переминаясь в дверях. На душе было как-то непривычно пусто, и я совершенно не понимал, почему.

– Фокс, – внезапно остановил меня Блейк, запуская руку в карман видавшего лучшие времена черного пиджака из атласной ткани (он надевал его только в цирке). – Ариэль просила меня, ммм, передать вам…

С этими словами он протянул мне крупный светло-коричневый конверт с чем-то плотным внутри.

– Вот, – сказал он и на мгновение посмотрел мне прямо в глаза. Но я совершенно не умею читать по глазам, да и не верю, что кто-то это умеет. Но Блейк словно хотел мне сказать что-то, хотел – и не решался.

– Спасибо, – сказал я и забрал конверт. – Если что, звоните мне на мобильный. Удачного вечера. Не забудьте принять лекарство.

Я сел в машину и, прежде чем тронуться, распечатал конверт. Откровенно говоря, я думал, что это будет записка от Ариэль. Увы, в конверте лежал только торговый патент Хоулленда, оформленный по всем правилам и собственноручно подписанный президентом и канцлером. Отныне я мог осуществлять на территории Хоулленда оптовую и розничную торговлю всем: от лекарств и продуктов до охотничьего оружия. Патент был изготовлен на прекрасной бумаге, украшен золотым тиснением в виде государственного герба и, если бы не уголок печати, слегка почему-то размытый, выглядел безукоризненно.

Но отчего-то он совсем меня не радовал.

Я быстро доехал до «Дыры». С приходом устойчивого тепла Мэри-Сьюзен вынесла несколько столиков на террасу. Вообще я заметил, что у нее регулярно столуются несколько местных холостяков, включая дядю Бенджена (я по привычке называл его дядей, хотя, как я говорил, он был ненамного старше меня). Я решил тут же отужинать, поскольку с утра ничего не ел. Мэри-Сьюзен налила мне кофе, после чего умчалась на кухню готовить для меня еду, а я занял место за столиком.

Не успел я выпить свой кофе, как на террасе появилась Барбара со спортивной сумкой в руках. Наверное, ходила на фитнес. Мы поздоровались, и Барби спросила разрешения сесть за мой столик. Вид у нее был довольно удрученный. Что-то случилось? Я внимательно посмотрел на нее и согласно кивнул. Она поставила сумку на стул, но не присела, а пошла на кухню к Мэри-Сьюзен. Насколько я понимаю, Барбара и Мэри были давними подругами и общались между собой запросто. Вероятно, именно поэтому моя хлопотливая арендодательница и жила в «Дыре», вместо того чтобы снять жилье поближе к работе.

Вскоре хозяйка секс-шопа вернулась, неся на подносе свой и мой ужин. У нее была куриная паровая котлета и какой-то непонятный салатик, плюс стакан с морсом и кофе, у меня – жареные сосиски, омлет и все тот же восхитительный мэрисьюшный морс. Наша квартирная хозяйка готовила его сама из ягод, собираемых ее отпрыском. Расставив тарелки, Барбара устало села на стул.

Я с аппетитом принялся за трапезу, моя визави, напротив, ковыряла свою порцию без особого энтузиазма.

– Тяжелый денек выдался? – спросил я.

Она понуро кивнула:

– И это только начало. Сегодня вечером придется пересматривать всю бухгалтерию. А завтра рано вставать. К нам прибывает новая тургруппа.

– Так отложили бы бухгалтерию, пока не появится «окно», – посоветовал я.

Она вздохнула:

– Не выйдет. Меня тут внеплановой проверкой застращали, между прочим. И мне почему-то кажется, что эти угрозы не пустые.

– Кто застращал? – поинтересовался я. Финансами ведал Харконен, а его сынок единолично заменял всю налоговую полицию маленькой страны, хотя числился ответственным за культуру. В Хоулленде все было очень непросто.

– Нет, не он, – досадливо отмахнулась Барбара. – Наша новая секретарь кабмина, дочь директора цирка.

У меня чуть вилка из руки не выпала:

– Ариэль?

Барбара посмотрела на меня долгим взглядом и ответила:

– Ей-богу, не знаю, как ее зовут, и после сегодняшнего нашего разговора и знать не хочу! Скандалистка!

– Так, – сказал я, отложив вилку. – Что между вами произошло-то?

– В общем, она с самого утра прилетела в мой магазин. Я только-только открылась, даже кофе попить не успела. С утра ко мне никто почти не заходит, вот я и отдыхаю: читаю, кофе пью…

Я поймал себя на том, что нетерпеливо постукиваю пальцами по столешнице. Барбара прервалась, чтобы попить морс через трубочку, и продолжила:

– И тут она влетает! Ей-богу, как ангел праведного гнева, только крыльев и огненного меча не хватает. Волосы зато горят не хуже нимба, а глаза полыхают яростью. Чего я только от нее не наслушалась!

Барбара стала загибать пальцы:

– Во-первых, я – источник аморальности нашего городка. Мой бизнес – сплошной разврат и разрушение семей, и даже странно, что мне по ночам не снятся голодные и несчастные дети-сироты. Во-вторых, я спровадила на тот свет бедную миссис Штайнер, хотя старушка отдала Богу душу за полгода до моего приезда и этот дом мне продал ее ушлый племянник, давным-давно живущий в Дандолке. В-третьих, я, таким образом, уничтожила единственный в городке оплот и светоч культуры в лице… в смысле в виде замечательного букинистического магазина…

Барбара фыркнула:

– Племянник миссис Штайнер, кстати, предлагал мне топить этими книгами печку. Этот бывший владелец «светоча культуры», как я поняла, питает пристрастие исключительно к творчеству мистера Джона Джеймсона[7]. А я, хоть и происхожу из семьи мормонов, где читать разрешается только то, что написал Джон Смит и его последователи, до такого варварства, чтобы жечь в печи книги, не опустилась и не опущусь никогда. Так что зря эта блюстительница нравов на меня наехала.

– А вы ей об этом сказали?

– А она позволила мне хоть слово вставить в свой обвинительный монолог? Говорят, святейшая инквизиция хотя бы слушала, что говорят ее жертвы. Здесь моих оправданий не ожидали и ими не интересовались. После обвинения в сживании со света несчастной миссис Штайнер меня превратили в прожженную мошенницу, скрывающую доход от подозрительного бизнеса, взяточницу, подкупившую местные органы власти во главе с мистером Кохэгеном, и, наконец, заявили, что в ближайшее же время с моими аферами как следует разберутся, – она тяжело вздохнула. – Шутки шутками, но в бухгалтерии я самоучка. Черную кассу не веду, но нахомутать где-то вполне могла, а по виду этой девицы думаю, что возьмутся за меня всерьез, – Барби с завистью глянула, как я нанизываю на вилку кусок омлета и кусок сосиски, обмакивая это в кетчуп, и отвела глаза.

– Сочувствую, – неуверенно сказал я. – Ума не приложу, что это с ней. Могу лишь предположить, что Ариэль очень расстроена тем, что букинистический магазинчик миссис Штайнер закрылся – она пользовалась им как библиотекой.

– А кто сказал, что он закрылся? – удивилась Барбара. – То, что книг нет на витрине, еще не значит, что их нет в продаже. Я продаю наследство миссис Штайнер в интернете и даже пополняю коллекцию. Просто не вижу смысла выставлять книги в зале – посетители моими игрушками интересуются больше, это я вам точно говорю.

– Вот как… – протянул я и невольно улыбнулся. Выходит, Ариэль своей горячностью сама закрыла себе доступ к столь ею любимой библиотеке! Сумей она подружиться с Барбарой, та наверняка разрешила бы ей брать и читать книги.

– А правду говорят, – Барбара опустила глаза долу, словно смущаясь, – что вы с ней близко знакомы?

Держу пари, она об этом прекрасно знала. В Хоулленде вообще трудно было удержать что-то в секрете. Возможно, это вообще справедливо для всех маленьких городков. Но я не подал виду, что заметил ее маленькую и наивную хитрость.

– Сущая правда. Мы с ней познакомились в поезде, когда я ехал сюда, и вместе приехали в город. И, знаете, она не показалась мне такой уж фурией, какой вы ее представляете.

Странно, но Барбара, кажется, не удовлетворилась моим ответом.

– Но почему она так поступает? Я ведь ей ничего плохого не сделала. Вы… Вы не могли бы замолвить за меня словечко при случае? Не то чтобы я боялась этих проверок-шмоверок, но все-таки…

Она откинулась на спинку стула и достала из сумки смятую желтую пачку сигарет и зажигалку. Мы закурили. Синие струйки дыма закудрявились в теплых сумерках.

– Я же совсем одна на этом свете. Мне только Мэри-Сьюзен по старой дружбе помогает, а так за меня и заступиться-то некому. С семьей я двадцать лет назад порвала, когда уехала в Лос-Анджелес. – Она невесело усмехнулась: – Мечтала покорить Голливуд. Ага, конечно, покорила… Самое парадоксальное, что мои фанатики-родители оказались чертовски правы, называя Лос-Анджелес гнездом порока и похоти. Возможно, существует какой-то другой Лос-Анджелес, тот, который показывают в кино, в который я и стремилась попасть, но… я попала в Лос-Анджелес моих родителей. Город греха.

Я заметил, что ее глаза поблескивают, возможно, от слез. Видимо, ее жизнь за океаном и правда была горше хинина.

– Знаете, о чем я мечтаю? – сказала она. – Я мечтаю стать такой же маленькой, как Мэри-Сьюзен. Мне так хочется этого, что порой даже кажется, будто с момента моего прибытия сюда я и правда стала меньше. Увы, я знаю, что это не так, можете не улыбаться. Человек уменьшиться не может…

– Это не совсем так… Я вот смог, пусть и не по своей воле, – нехотя сказал я. – Но то был… не совсем обычный случай.

Я допил кофе:

– Но зачем вам это? Зачем вы хотите… уменьшиться?

– Чтобы быть такой, как все здесь, – без раздумий ответила она. – Не потому, что от того, что я выше, ко мне относятся хуже. Лепреконы не обращают внимания на рост, когда общаются с тобой, и ты со временем перестаешь их воспринимать маленькими. Как будто никакой разницы не существует…

Она рассеянно стряхнула пепел в кофейную чашечку:

– Они живут как-то по-другому. Не так, как я или вы. Если с вами пообщаться, сразу становится ясно, что вы из Большого мира. Как и я. Мы с вами куда-то устремлены, за чем-то гонимся, а они просто живут. И их не напрягает то, что у них нет айфона последней модели. Они вообще от таких пустяков не парятся.

– Меня это, допустим, тоже не напрягает, – возразил я.

Она махнула рукой:

– Вы прекрасно понимаете, о чем я. Так вы с ней поговорите? – спросила она почти умоляюще. – Скажите ей, что если она так из-за книг переживает, то они в целости и сохранности. Пусть приходит, пользуется… – Она как-то странно посмотрела на меня: – А может, она переживает вовсе не из-за книг?

– Тогда из-за чего же? – внезапно мне захотелось быть с ней немного более откровенным. – Раньше мы с Ариэль виделись часто, но вот теперь я ее уже второй день не вижу. Как будто она меня избегает.

– Фокс, вы странный человек… – снисходительно улыбнулась Барбара. – Неужели вы ничего не понимаете?

Я отрицательно покачал головой:

– Абсолютно не понимаю, правда. Я, возможно, ее чем-то обидел? Но чем? Ума не приложу.

Барбара встала:

– Подумайте над этим, док. Возможно, вы и правда чем-то ее обидели. Мы, женщины, очень сложные существа. Ну, я пойду, пожалуй, мне еще всю ночь сидеть, возиться с этой чертовой отчетностью.

– Мне тоже, – сказал я, и это было сущей правдой. Раз уж я решил заняться фармацевтическим бизнесом, мне пришлось разбираться с вещами, дотоле мне неизвестными – тонкостями закупок лекарственных препаратов за рубежом. Впрочем, в торговле между Ирландией и Хоуллендом не существовало пошлин, только таможенный сбор, к тому же взимавшийся по факту реализации ввезенного товара. Но все равно надо было найти надежных поставщиков товара. Хорошо, что у меня среди фармацевтов было много добрых знакомых. Плохо, что они, как и я, были несколько «не от мира сего» и, чтобы наладить поставки препаратов в Хоулленд, требовалось время. И определенные усилия.

Но не думать о поведении Ариэль я не мог. Мне казалось, я неплохо ее знал, а тут внезапно она стала вести себя странно и непредсказуемо. И после слов Барбары во мне зародилось подозрение, что это из-за меня. Но, черт возьми, я совершенно не представлял, в чем тут дело! Я вроде ничем ее не обижал…

Возясь с документами, я непроизвольно думал над этим, но так и не смог найти ответа. Засыпая, я принял самое очевидное и простое решение – пойти к ней на работу и напрямую расспросить ее обо всем. Отчего-то мне было страшно, но раз уж я принял такое решение – значит, так я и сделаю.

Из моего плана ничего не вышло, вернее, вышло не совсем то, что я ожидал. Когда я пришел к «скобке», из живых людей там был только Барт, который сидел со своим бутафорским автоматом на крыльце и кормил рыжего пса бородатого женщины. Всеобщий любимец городка, пес по кличке Кэмерон, первую половину дня вел привольную жизнь обычной уличной дворняги, но к 15.00, когда в цирке начинались репетиции, привычно ждал на заднем дворе своего хозяина, который, если позволяла погода, как раз там обедал. Почему хозяина? Потому что бородатый женщина оказался мощным мужчиной по имени Байрон. Но грудь у него была вполне настоящая: женская. Свою историю он мне поведал сам, когда я лечил ему растяжение связок.

Байрон с детства мечтал покинуть Хоулленд, а в четырнадцать лет решил исполнить свою мечту – убежал из дому. Его отец был рыбаком; с ним Байрон с детства выходил в море. Мать Байрона, кстати, до сих пор преподает английскую литературу в одной из двух хоуллендских школ.

Итак, смывшись из отчего дома, Байрон прямиком отправился в Корк, где нанялся на первое попавшееся судно юнгой. С детства парень отличался недюжинной силой, и его с удовольствием наняли.

Беда приключилась в Сянгане. Тогда Байрон был еще совсем юн, неопытен и как-то перебрал с выпивкой. Что с ним было дальше, он совершенно не помнил. Очнулся он в плену. Оказывается, какой-то бонза гонконгского преступного мира возжелал себе экзотическую игрушку – карлика-мужчину с женской грудью. А поскольку Гонконг, именуемый теперь по-китайски Сянганом, слыл столицей черной трансплантологии, необходимую операцию немедленно произвели, причем, разумеется, без согласия самого Байрона.

Злоумышленники не учли одного – феноменальной силы и ловкости юноши. Когда наблюдение за ним ослабло, Байрон ухитрился освободиться и бежать от своих обидчиков. Ничего предпринимать против них он не стал, потому что понял – плетью обуха не перешибешь, схватка с мафией даже ему не по силам. Путь во флот теперь был ему заказан, а операция по восстановлению прежнего облика – не по карману. Одно время несчастный юноша даже подумывал о самоубийстве, но здравый смысл превозмог, и, навсегда завязав с выпивкой, Байрон с большим трудом вернулся домой и здесь нанялся в труппу Блейка.

Собаку он подобрал в Гонконге и каким-то чудом притащил ее с собой через все границы. Пес оказался удивительно смышленым и исправно веселил в компании Байрона почтенную публику различными трюками. Тот, впрочем, совершенно не возражал против того, чтобы другие гладили и подкармливали милягу Кэмерона, так что жилось наглой рыжей псине довольно вольготно.

Завидев меня, Кэмерон оторвался от трапезы и, помахивая пушистым хвостом, подбежал ко мне. Казалось, что он знает всех людей в городе и всех считает друзьями. Я погладил его по лобастой голове и повернулся к Барту.

– Привет доблестной президентской гвардии, – поприветствовал я его. – Как самочувствие?

– Спасибо, док, не жалуюсь, – ответил тот. – Есть еще порох в пороховницах. Как ваша аптека? И вообще дела?

– Да пока никак, – честно ответил я. – Лекарства и прочее только на этой неделе подвезут. Даст бог, в следующую субботу откроюсь.

– Дело хорошее, – кивнул бравый вояка. – Как говорится, семь футов под килем. А вы к нам по делу или так вышли, мордами начальства полюбоваться?

– Очень мне нужно ими любоваться, – отмахнулся я. – По делу, конечно.

– Тогда зря потратили время, – вздохнул Барт. – И тот, и другой благополучно урулили – Харконен в Дублин умотал, а где Кохэген, ведает только сам Кохэген. Должно быть, заперся в Гробу и злоупотребляет.

– Вообще-то мне нужна Ариэль, – ответил я. – В смысле мисс Кэрриган.

– Опять мимо, – Барт почему-то отвел глаза, напоминая мне давешнее поведение Блейка. – Она со своим новым хахалем уехала в сторону порта. За каким чертом, не скажу, она мне не докладывает.

Не знаю, почему, но я испытал то, что испытывает человек, у которого резко подскочило давление. Я словно провалился в яму, наполненную ватой. Никакого рационального объяснения этому у меня не было, но почему-то тот факт, что Ариэль уехала куда-то с молодым человеком, остро задел меня. Впрочем, я почти сразу понял, в чем дело. Она же сама мне рассказывала, что к ней подбивает клинья Харконен-младший. А этому семейству я абсолютно не доверял.

– С Фредди, что ли? – решил проверить я догадку, пытаясь придать голосу беззаботные интонации.

Барт только кивнул в ответ, а потом с досадой сплюнул. Крутившийся вокруг нас в расчете на остаток бартовского сэндвича Кэмерон озадаченно присел – видимо, счел, что подобное действие направлено против него. Но убегать все же не стал, поскольку сэндвич все так же был в руке Барта и надежда заполучить его у «циркового артиста» пока не рассеивалась.

– Вот холера, – сказал Барт с досадой. – И что, скажите, пожалуйста, делать с этой молодежью? Девочка – умница, росла у меня на глазах, всегда такая была рассудительная, разумная, а сейчас ее просто не узнать, словно ее покусали бешеные осы. А главное, ведь я же знаю, что этот шалопай ее поматросит и оставит на мели одну, а сделать ничего не могу. Когда такой же хлыщ к моей Марго подкатывался, я его подстерег в пустынном переулке и от души надавал пинков. Да так, что он потом неделю ходил на полусогнутых, а нашего дома боялся почище старой части кладбища, стороной за версту обходил. Но это была моя Марго… А тут ребенок-то чужой…

– И что, – спросил я каким-то не своим голосом, – у них все серьезно?

– У Фредди ни с кем серьезно быть не может, – отрезал Блейк.

– И часто они так… уезжают?

– Да вот уже в третий раз. Может, я, конечно, зря паникую, но Фредди-то я знаю. Этот гаденыш хоть и мал, но уже полдюжине девочек успел в душу нагадить. Боюсь, что и Ариэль это ждет.

– А Блейку вы не говорили об этом? – спросил я.

– Нет, – ответил Барт. – Хотя, может, и стоит. Слушайте, док, да вы голова!

– Вот что, – решил я. – Я сегодня сам с ним поговорю. Я в городе недавно, но уже успел эту вашу шатию-братию невзлюбить. Честно, не понимаю, почему вы этих паразитов все время выбираете.

– Тут все очень хитро устроено, – усмехнувшись, ответил Барт. – После… провального президентства, скажем так, городской совет порешил, что кандидат в президенты должен вносить в Избирком приличный залог, который он теряет в случае проигрыша. А таких денег, кроме этой двоицы, ни у кого в городе нет. Ну, и не стоит забывать, что вся наша жизнь завязана на «Гроб» и «Харконен Энтерпрайзес».

– Барт, а скажите мне, – внезапно мне захотелось задать еще один мучивший меня вопрос. – Кто был третий президент? Тот, которого они так и не пустили к штурвалу?

Неожиданно рубаха-парень Барт сжался, как пружина:

– Да какая, в сущности, разница? Был себе и был.

– Это был Блейк? – спросил я в лоб.

Барт поднял на меня усталый взгляд. Уголок его губы подрагивал, словно не зная, подняться ли ему до улыбки или скорбно опуститься вниз.

– Нет, док, не Блейк. Это был я.

Получив все-таки свой сэндвич, Кэмерон не остался с Бартом, а по какой-то своей собачьей логике решил сопровождать меня, а я, распрощавшись с несостоявшимся президентом Хоулленда, не спеша пошел по Тринити-лейн в обратном направлении. Я чувствовал себя каким-то оглушенным и опустошенным. Маленький уютный Хоулленд оказался совсем не таким городом-без-происшествий, каким казался мне поначалу. Чего стоит свергнутый президент, охраняющий с нестреляющим автоматом того, кто его фактически сверг!

Теперь мне совсем не казались удивительными произошедшие со мной перемены. И вообще… что-то в моей душе исчезло как-то совершенно для меня незаметно, но на месте этой утраты появилась дыра, и через нее дул ледяной сквозняк, от которого душе было зябко. Я посмотрел вокруг. Ясное поутру небо вновь хмурилось невесть откуда набежавшими тучами, готовыми вот-вот пролиться дождем.

Первые капли этого дождя упали на землю аккурат у заветного перекрестка, на котором теперь располагалась моя аптека. Но, как это часто бывает летом, накрапывающий дождь моментально превратился в ливень. Я хотел было добежать до дверей моей будущей аптеки, но это оказалось невозможно – ливень разошелся не на шутку. Будь я по-прежнему шести футов росту, мне бы это, наверно, удалось, а так я просто метнулся под навес кафе, чувствуя спиной полновесные удары крупных капель.

Под навесом я слегка отдышался, а затем решил, пользуясь вынужденной паузой, заказать себе кофе с рогаликом. На террасе находилось несколько человек, по большей части тоже прячущихся от дождя. Среди них я заметил и Барбару, перед которой стояла пустая тарелка со следами кетчупа – должно быть, она все-таки нарушила свою строгую диету, на которой фанатично сидела. Кстати, совершенно не понимаю, зачем ей это, она и так худа, как сушеная сардина.

Я взял кофе, рогалик и присел за столик к Барбаре.

– Если сейчас кто-то станет грабить мой магазин, я смогу только беспомощно смотреть на это, – сказала она, поздоровавшись. – Выскочила, называется, перекусить. Как ваши дела, дорогой док?

Я неопределенно пожал плечами:

– Так себе. Есть хорошие новости – мой коллега и друг Чандрасвами Утрахатамахратапрадеш, работающий на «Фишер-групп», обещал закупить не только нужный мне товар, но и все торговое оборудование, и даже приложить схемы размещения товара и все необходимое программное обеспечение.

– Потрясающе, что вы без запинки произносите его имя. Я точно не смогу, даже если потрачу на это полжизни. И вообще здорово! – засмеялась она. – А денег вам хватит? Ведь вы начинаете с нуля…

– Даже слишком, – ответил я. – У меня накопились неплохие сбережения, поскольку на себя я почти ничего не тратил.

– Ну, тогда дело у вас пойдет, – горячо заверила меня Барбара. – Вообще весь город ждет открытия вашей аптеки. Готовьтесь к наплыву посетителей.

– Вот черт, – ответил я. – Первый день на новой работе, и…

– Да не бойтесь вы, – ободряюще улыбнулась Барбара. – Лепреконы – народ дружелюбный и понимающий.

Мы помолчали, думая каждый о своем. Дождь, кажется, начинал ослабевать, хотя, возможно, это просто разум выдавал желаемое за действительное. Я подумал, что не помню, когда в последний раз попадал под дождь. Такие вещи проходили мимо меня. А ведь это природа, живая жизнь…

А Барбара смотрела на меня испытующе, словно ожидая чего-то.

– Как ваша бухгалтерия? – спросил я.

– Уныло, – ответила она. – Все выверила, хотя под конец пришлось в глаза спички вставлять. На Большой земле я бы, конечно, не справилась, но в Хоулленде бухучет не такой уж запутанный. Сами вскоре убедитесь.

От этих слов меня прямо-таки передернуло. Откровенно говоря, убеждаться в простоте и доступности здешнего бухучета мне совсем не хотелось, бухгалтерии я побаивался.

– А где вы были? – спросила она словно бы невзначай, мимоходом, но я почувствовал, что этот вопрос ей по-настоящему интересен. И решил, что следует обсудить сложившуюся ситуацию именно с ней. Все-таки она женщина, может, ей понятнее, что, собственно, происходит с Ариэль?

– Ходил замолвить за вас словечко, – сказал я, опустив взгляд. – Да только без толку. Ариэль на месте не оказалось.

– То есть как это не оказалось? – удивленно подняла брови Барбара.

– А очень просто. Она куда-то уехала с Харконеном-младшим. Насколько я могу судить, у них роман.

Барбара вздрогнула, словно ее ударило разрядом тока:

– С молодым Харконеном? Я, конечно, в городе недавно, но ничего хорошего не слышала про этого… – тут она употребила слово, которое я скорей ожидал бы услышать из уст портового грузчика.

– За что вы его так? – засмеялся я.

– А потому, что он такой и есть. Я в шоке от того, что он де-факто у нас министр культуры, или чего там? Все интересы этого примата лежат в области, которая находится ниже пояса. Человек с интеллектом морковки и похотливостью кролика. В общем, отвратный тип. – Она пристально посмотрела на меня: – Док… скажите честно, что вы думаете по этому поводу?

– Честно? – я пожал плечами. – Даже и не знаю, что мне думать. Вроде бы это их дело. Но мне не нравится, что сегодня я уже от второго человека в городе слышу об этом малом одно плохое. Ариэль…

Барбара подалась вперед, поставив острые локти на столешницу.

– …мне симпатична как человек. И я не хочу, чтобы с ней случилось что-то плохое.

– Симпатична как человек? И только? – переспросила она.

Я кивнул.

– Знаете, док, я, конечно, повторяюсь, но не могу не сказать, что вы, мужчины, порой слепы, как новорожденные котята.

– Что вы имеете в виду? – не понял я.

Она хотела было что-то сказать, даже наклонилась ко мне, но сдержалась. И, помолчав, сказала:

– И что же вы намереваетесь предпринять? Вы же не собираетесь бросить Ариэль на растерзание Фредди?

Вообще-то, сообразно нормам нашего общества, именно это я и должен был сделать. Каждый человек – личность, и никто не имеет права решать за него, что ему делать, с кем встречаться, какие совершать ошибки. Правильно?

Нет, в данном случае абсолютно неправильно. Почему-то я не мог позволить совершать ошибки Ариэль. Почему-то мне не хотелось, чтобы кто-то ее обидел. Было и еще что-то, то, чего я пока не мог понять, но темные глубины моего подсознания, кажется, вынесли свой вердикт намного раньше, чем ясное сознание и здравый рассудок, на которые я привык полагаться. Без всякой логики, без видимых причин, не имея на это никаких прав, я не собирался допустить, чтобы Ариэль было плохо. И мне не хотелось, чтобы она была с этим победительным красавчиком Харконеном.

– Думаю поговорить с Блейком, – сказал я. – Прямо сегодня. Надеюсь, у меня достаточно авторитета, чтобы он ко мне прислушался.

– О'кей, поговорите, – согласилась она. – Глядишь, и будет из этого какой-то толк. Но знаете, док…

– Что? – спросил я.

Она встала:

– Дождь закончился. Пойду-ка я в магазин. А вам советую подумать над тем, что вы чувствуете к вашей Ариэль.

– Какая она моя… – протянул я. У меня в чашке еще оставался кофе, а на тарелке лежал нетронутый рогалик, поэтому я остался на террасе, после того как Барбара ушла. А затем пошел в «Дыру» – мне надо было поговорить по скайпу с Чандрой, человеком, чью фамилию я мог выговорить без запинки. Предстояло обсудить детали моей закупки.

Блейка я оставил на вечер.

Разговор по скайпу затянулся, что и неудивительно – вопросов, нуждающихся в уточнении, накопилось довольно много. Хорошо, что у меня среди знакомых оказался Чандрасвами, молодой и почтительный парень-индус, чей отец был талантливым фармацевтом. Чандра не был столь же гениальным в области неорганической химии, как его отец, зато, несомненно, обладал незаурядной коммерческой и организационной жилкой. Он был кришнаитом, любил весь мир и с почтением относился к старшим, оттого и взвалил себе на плечи помощь мне в моем нелегком деле.

В конце наших переговоров все вопросы были утрясены: завтра контейнер с лекарствами и оборудованием должен был быть отправлен морем из Лидса и прибыть непосредственно в Хоулленд через сутки. Сопровождающие его представители фирмы Фишера обещали помочь мне не только с разгрузкой, но и с монтажом оборудования в здании. От своих щедрот фирма выделила мне даже собственную маленькую гелиостанцию, достаточно мощную, чтобы обеспечить энергией аптеку и лабораторию при ней, а также наделила меня статусом «официального дистрибьютора фирмы Фишера в Хоулленде». Я, в свою очередь, не устоял перед искушением заказать множество дополнительного лабораторного оборудования для собственных нужд.

Я чувствовал себя Элли, чей домик уносит в неведомые дали невиданной силы вихрь. Казалось, судьба ухватила меня за шиворот и несет куда-то, в одной ей известном направлении. Но о своем решении навестить Блейка и поговорить с ним я не забыл, хоть и закончил дела довольно поздно. Решив, что в цирке я его уже не застану, я отправился к нему домой. Я знал, что Блейк ложится поздно и мой визит не будет выглядеть как откровенное нахальство. К тому же у меня был шанс встретить там Ариэль.

На улице после дневного ливня было свежо, но тепло, дул приятный ночной бриз. Я быстро прошел по знакомому пути, свернул у будущей своей аптеки – все-таки я очень волновался по ее поводу – и вскоре оказался у особнячка Кэрриганов. Тут меня почему-то объяла странная робость – ноги, казалось, не слушаются и не желают идти дальше. Но я все-таки открыл калитку, поднялся по ступенькам и позвонил в колокольчик, заменявший здесь тривиальный звонок.

Дверь мне открыл Блейк; выглядел он неважно, как-то встревоженно, если не сказать взъерошенно. Я боялся, что он по каким-то своим причинам не захочет разговаривать со мной, но он, поздоровавшись, тут же впустил меня в дом и предложил чаю. Я согласился, некстати вспомнив, что чай этот всегда заваривала Ариэль. Пока Блейк священнодействовал в кухоньке, я успел лишь спросить, как у него дела, и рассказать немного о своих. Вскоре Блейк присоединился ко мне у камина, на столике появились чайник, чашки и печенье, и я понял, что пришло время говорить о том, зачем я, собственно, пришел.

Откровенно говоря, это вызвало у меня нешуточный приступ паники. Но усилием воли я его подавил.

– А где Ариэль? – спросил я тем невинным тоном, каким змей-искуситель в раю спрашивал Еву про установленные для них с Адамом запреты. Я чувствовал себя этаким паинькой-заучкой, пришедшим настучать учителю, что девочка из его класса целовалась с хулиганом в темном коридоре. Мне было гадковато от этого, но…

Дыма без огня не бывает, и если два человека, к чьему мнению я прислушиваюсь, уверенно считают, что от Фредди Ариэль грозит несомненная опасность, я пойду даже на столь неприятный шаг.

– На работе, – ответил Блейк, не глядя мне в глаза. – В последнее время она приходит очень поздно.

Я совершенно не знал, как сказать то, что хотел сказать, а потому сказал, как бог на душу положил:

– Я сегодня заходил к ней. По делу. И не застал ее на месте.

Блейк смотрел в сторону, выражение его лица на первый взгляд было равнодушным. Но только на первый взгляд.

– Дорогой Блейк, – выдохнул я. – Скажу без обиняков – Ариэль встречается с Фредди Харконеном.

– А вам-то что до того, док? Это их дело, – с горечью ответил он. Выходит, он уже знал об этом.

– Вы правы, это совершенно меня не касается, – ответил я, и мой голос прозвучал странно даже для меня самого – глухо, словно из-под земли, – но Ариэль была первым человеком из Хоулленда, с которым я познакомился. До недавнего времени я полагал, что мы с ней друзья. И мне совершенно не все равно, если с ней что-то случится. По слухам, Фредди Харконен не очень приятный тип.

– С каких это пор вы собираете слухи? – агрессивно спросил Блейк, по-прежнему избегая смотреть мне в глаза.

– С тех пор как поселился в этом городе, – ответил я спокойно, хотя внутри у меня все дрожало. – Кажется, у местных жителей это любимое занятие.

Мы помолчали.

– И что… – начал я, но Блейк перебил меня:

– И ничего. Ариэль – взрослая девочка. Запретить ей с кем-либо встречаться я не могу. А наставления стариков молодежь не особо слушает. Так что…

– Будь что будет? – спросил я.

Он обреченно кивнул:

– Выходит, так. Фокс, я…

И опять подавленно замолчал. Молчал и я. Мне все время казалось, что Блейк что-то хочет мне сказать, но почему-то никак не может произнести.

– Наверно, нельзя человека сбивать с предназначенного ему пути, – сказал он, наконец. – Это неправильно. Сколько раз я такое видел, столько раз это заканчивалось плохо. Так было с ее матерью, так было с теми злосчастными выборами, когда Барт на две недели стал нашим президентом…

– Нет, – возразил я. – Неправда. Не может быть такого. Кто знает о предназначенном пути точно? И так ли уж человек бессилен изменить свою судьбу… Надо что-то сделать… Ариэль грозит опасность.

– Я не знаю, что сделать! – отрезал Блейк. – Если бы знал, то сделал бы. Я не хотел, чтобы она… я хотел, чтобы она держалась подальше от всего этого – от цирка, от Хоулленда вообще! Я молился о том, чтобы она осталась в Лондоне. Но она упрямая девчонка…

Он устало махнул рукой.

Я встал и резко отодвинул стул:

– И все равно я с вами не согласен. Если что-то от меня будет нужно, вы мой телефон знаете. Я давал Ариэль свою визитку.

– Она ее в камине сожгла, – хмуро ответил Блейк. – Но телефон ваш я помню.

Я порылся в карманах и достал еще одну визитку:

– Возьмите. Вдруг пригодится. Ну, я пойду…

– Да, – сказал Блейк, забирая картонку. – Фокс…

– Что?

– Нет, ничего… Доброй ночи.

– И вам доброй ночи.

Он остался сидеть в кресле, а я вышел из дому и пошел к «Дыре». Словно в насмешку, ночь была просто прекрасной – теплой, звездной… Но я думал не об этой красоте, я думал об Ариэль. Рациональная сторона моей личности говорила, что мои опасения, возможно, преувеличены. Ну, встречается девушка с этим Фредди, и что с того? Она молода, как раз самое время.

Но темные глубины подсознания фонтанировали немым, нелогичным страхом. Меня снедала непонятная мне тоска и… злоба. Я не мог разобраться в своих чувствах и злился от этого.

В это время мимо меня проехала машина, ослепив меня фарами. Странно – машин в городе было мало, а в этой его части так и подавно. А тут в столь позднее время машина, и явно из дорогих… Возможно, кто-то из туристов заблудился и ищет выезд из Хоулленда? Хотя на эту улицу неизвестное авто могло свернуть только с Тринити-лейн…

Я пошел дальше и через несколько минут напрочь забыл о машине. Затем вышел на помянутую Тринити-лейн, остановившись у магазинчика Барбары, но Бенджена на его любимом месте почему-то не наблюдалось. Я двинулся по улице дальше, размышляя об Ариэль, о Фоксе, о том, правильно ли я поступил…

Внезапно у меня за спиной взвизгнули тормоза и, сверкнув фарами, остановился автомобиль. Я обернулся – мощные галогеновые фары слепили. Хлопнула дверца, и я увидел неясный силуэт водителя.

– Док? – спросил он, приближаясь. Это был высокий, подтянутый мужчина, судя по голосу довольно молодой, но лица его я разглядеть не мог.

– Можно и так сказать, – ответил я. – А с кем имею честь?

– А то ты не знаешь, – мне не понравился его голос. Он был уже совсем рядом, но проклятые фары не давали мне рассмотреть его лицо. – Ты зря сюда приехал, док. Запомни, здесь ты ни к чему.

Я даже не успел спросить его, что он имеет в виду, как внезапно почувствовал сильный удар в лицо, отбросивший меня на пару ярдов назад. Падая, я еще хорошенько приложился об асфальт затылком. А затем мне добавили пару раз ногой в живот.

– Короче, езжай туда, откуда приехал, – насмешливо заявил мужчина и удалился, а я ничего не ответил – все мое тело было пропитано болью, как губка римского легионера уксусом…

Глава 6

Status quo

Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна…

Голова просто раскалывалась от жуткой боли, левый глаз заплыл полностью, ребра тоже саднили, к тому же каждый шаг отдавался болью во всем теле. Слава богу, что идти было недалеко.

Вообще-то я оказался гораздо крепче, чем думал. Мой пожелавший остаться неизвестным доброжелатель врезал мне от всей души, однако беглое пальпирование внутренних повреждений не обнаружило. Может быть, в ребрах и была трещина, но этого без рентгена не определишь, зато кости целы и печень с прочим ливером не отбиты. И то хлеб.

Надо заказать рентгеновскую установку, кстати говоря, раз такое дело. И еще УЗИ-аппарат.

«Может, еще и МРТ?..» – ехидно подумала рациональная сторона моей личности. Впрочем, все это – дело далекой перспективы. Сейчас у меня одна насущная задача – доползти до «Дыры», забиться в нее и думать, что делать дальше.

Я испытывал сложную гамму не самых лучших чувств – страх, унижение, бессильную злобу и жгучее желание расквитаться с неведомым мне обидчиком. Тем не менее я не позволял этому бурлящему коктейлю захлестнуть меня с головой, но его приливы все же не позволяли мне сохранять холодный рассудок. И я не знал, что делать дальше, но точно знал, что не сделаю того, чего от меня хотели, – не уберусь из Хоулленда. Но мне было страшно, как бывает страшно всякому, кто не сумел защититься.

Я надеялся, что час уже поздний и мое возвращение в «Дыру» останется незамеченным. По ночам в фойе чаще всего дежурил Эдриэн, и он всегда бывал так увлечен своей очередной игрой, что вряд ли обратил бы внимание на мое состояние. Черт возьми, ведь, кроме всего прочего, у меня был разбит нос, и любимая моя светлая куртка вся была заляпана кровью. Надо пробраться в свой номер, словно я тень…

Не тут-то было – оказывается, Барбара не спала и к тому же курила на крылечке. Разумеется, от нее мое состояние и мой вид, конечно же, не укрылись.

– Боже, док, что с вами? – она даже сигарету выронила. – Подождите, я сейчас.

– Порезался, когда брился, – буркнул я, когда она уже забежала в свой номер. Пока Барбара спускалась, я кое-как доковылял до лестницы, но споткнулся и вынужден был шлепнуться прямо на ступени. В голове мутилось, меня подташнивало, зрение плыло – здравствуй, сотрясение мозга!

Барбара и поспешивший к ней сонный Эдриэн помогли мне подняться. Опираясь на них, я зашел в фойе, где практически рухнул на диванчик.

– Надо бы вызвать доктора, – сказал я, – но проблема в том, что доктор уже здесь.

Барбара нервно рассмеялась, а затем спросила:

– Что с вами произошло? Кто это вас так?

– Понятия не имею, – ответил я. – Какой-то тип на машине. Остановился, вышел и проделал все это.

– Это Фредди, больше некому, – мгновенно заключила она. – Эдриэн, принеси мне влажное полотенце и аптечку. Я вызову Бенджена.

Я хотел было возразить, но почувствовал дикую слабость – еще один признак сотрясения мозга. Когда я собрался с силами, Барбара уже успела набрать номер нашего местного шефа полиции.

Хоулленд действительно маленький городок – не успела Барбара, кстати, довольно профессионально, оказать мне первую помощь, как в фойе уже ворвался отважный шериф Бенджен. Впрочем, ворвался – это слишком сильно сказано, скорее устало ввалился.

– Ну что тут у ва… – начал он, а затем увидел мою физиономию и буквально застыл на месте. – Боже, док, что с вами?

– Ветряную оспу подхватил, – ответил я, пытаясь приоткрыть заплывший глаз.

Бенджен казался растерянным:

– Это вас здесь так отделали? В смысле, в городе?

– Ага, – ответил я. – Впрочем, отделали – это сильно сказано, всего-то засветили в глаз и потом добавили пару раз ногами.

– Стоп, – Бенджен присел в кресло. – Это был кто-то высокорослый?

Я кивнул.

– Вы его знаете?

– Я его даже не рассмотрел толком. Он выскочил из машины, фары били прямо мне в глаза. Я был как слепой.

Бенджен невольно кивнул:

– И чем он мотивировал свои действия?

– Тем, что без меня город станет лучше, – я вяло пожал плечами. – Ума не приложу, кому я мог насолить.

Бенджен опять кивнул.

– Так вы хотите, чтобы я нашел вашего обидчика? – задал он довольно нелепый вопрос и посмотрел на меня… странно так посмотрел.

– Да нет, я просто люблю по ночам тревожить попусту представителей власти, – съязвил я и вдруг понял, что вопрос Бенджена, возможно, серьезнее, чем я думал.

– Барби, ты не могла бы сделать нам с доктором чаю? – спросил Бенджен с напускным равнодушием. Барбара хотела было что-то возразить, но красноречивый взгляд Бенджена подействовал на нее. Так заряд соли из ружья сторожа действует на незадачливого воришку. Когда за Барбарой закрылась дверь, Бен сказал:

– Вы ведь знаете, кто это был.

– Догадываюсь, – буркнул я.

Бенджен смотрел на меня, но его глаза… казалось, он с бо́льшим удовольствием оказался бы наедине с Ганнибалом Лектором, чем со мной.

– И как вы думаете, док, каковы у нас шансы взять его за жабры? – спросил он напрямую.

– Я привык, что человека, совершившего преступление, закон, как правило, наказывает, – сухо ответил я.

– А вы раньше с этим часто сталкивались? – поинтересовался он, и я с неохотой признался, что не часто, точнее, не сталкивался вовсе. – Вот видите… Реальная жизнь, увы, очень сильно отличается от того, что показывают в криминальных сериалах. А у нас здесь вообще особый случай: думаю, Барт не преминул рассказать вам, какой вес в городке имеют Харконены и Кохэгены.

– И что же мне теперь делать? – устало спросил я. – Уезжать из города? Вот что бы вы делали на моем месте?

И тут Бенджен неожиданно озорно подмигнул мне:

– Выход есть всегда, сэр. Маленький человек совершенно не беспомощен перед большим. Надо просто знать, – его лицо сделалось жестоким, – куда бить.

Ход его мыслей мне понравился.

– Но я настолько от всего этого далек, – неуверенно протянул я. – Честно говоря, никогда не занимался спортом, не говоря уж о том, чтобы драться.

– А в школе? – спросил он.

В школе… Наверно, отличникам достается во всех странах мира. Я этой участи, конечно, не избежал, но терпеливо сносить унижения тоже не стал. Одно время я приходил домой то с подбитым глазом, то с разбитой губой, то в разорванной одежде, после чего мои родители устраивали в школе филиал Варфоломеевской ночи. Дома же поднимался вопрос о моем переводе в какую-нибудь другую школу, чему я противился, так как понимал, что на новом месте все начнется заново. Но в драке я всегда старался отбиваться до последнего, и мое упорство было вознаграждено: вскоре мои обидчики поняли, что конфликт со мной – это возможность получить сдачи плюс неизбежные педагогические воздействия. И меня в конце концов оставили в покое.

Вот только… в данной ситуации мне бы хотелось, чтобы в покое оставили Ариэль.

– У меня здесь много свободного времени, – сказал я. – Так что я не прочь взять у вас несколько уроков рукопашного боя.

– Вот и лады, поправитесь, и сразу же начнем тренировки, – Бенджен хлопнул меня по плечу. Я невольно скривился. – Ой, простите, ради бога, док, совсем забыл. В общем, график моих смен вы знаете. Я его изменить не могу, но в любое другое время я в вашем распоряжении. А пока советую вам гулять с осторожностью, особенно по вечерам. А лучше вам ездить на машине, у вас же есть машина.

Я согласно кивнул, но думал в это время об Ариэль. Тем временем вернулась Барбара и недоуменно уставилась на нас.

– Я что-то не поняла, – сказала она. – Сидят и мирно беседуют… Где протокол? Мистер Коннингтон, вы…

– Мы решили не составлять протокола, – пояснил я, забирая у девушки чашку с чаем. – Свидетелей у меня нет, нападавшего я толком не разглядел…

– Да что ж такое творится! – Барбара сунула чашку в руки Бенджена, едва не расплескав чай тому на свитер (наш главный полисмен был в партикулярном платье), – сегодня дока побили, а если завтра мой магазин ограбят?

– Если ограбят, то вора мы обязательно найдем. У нас в Хоулленде за кражу со взломом полагается восемь лет тюрьмы.

– А за нанесение телесных повреждений?

– Двенадцать.

– Телесных повреждений у меня нет, – сказал я, про себя подумав, что это даже странно. Удары были весьма чувствительны, нападавший вполне мог, скажем, поломать мне ребра. – Даже зубы не выбиты, и нос не сломан.

– Вы себя в зеркале видели, док? – поинтересовалась Барбара. Я отрицательно покачал головой. – Ну так полюбуйтесь! Бенджен, неужели непонятно, что…

– Понятно, Барбара, все понятно, – мягко ответил тот. – Но доктор сам принял такое решение.

Я кивнул.

– Во всяком случае, больше такое не повторится, – пообещал Бенджен. Он допил чай и поставил кружку на столик, стоящий у дивана. – Значит, док, вы меня поняли? Мы с вами позанимаемся, и, надеюсь, наши занятия помогут вам. Только прошу, предупредите меня звонком хотя бы за час до визита.

Я кивнул и тоже отставил пустую чашку.

– Существует status quo, – медленно сказал Бенджен. – И он соблюдается. Змея не кусает черепаху, черепаха не топит змею. Так сказать, вооруженный нейтралитет. Повторного нападения, я думаю, не будет.

– Бенджен, – я посмотрел копу прямо в глаза. – А если status quo будет нарушен? Что вы будете делать тогда?

– Никто не будет менять колесо на ходу, – уклончиво ответил Бенджен. – Мы так уже второе столетие живем. Что касается вашего обидчика, он все-таки будет наказан, уверяю вас. Не пенитенциарным путем, есть и другие методы. Так сказать, кулуарные.

Я кивнул, понимая, о чем он. Естественно, он сообщит о случившемся Харконену-старшему. И если тот столь же тщательно блюдет status quo, Фредди на какое-то время прижмут пальцы, прищемят хвост. А я за это время решу, что делать дальше.

В ту ночь я смог заснуть только под утро, но вовсе не из-за головной боли или саднящего бока. Я думал, и мысли мои были неприятными. Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в ситуации, более приличной для подростка или юноши; более того, даже будучи подростком и юношей, я никогда не попадал в подобные переделки. Я не был к этому готов и совершенно не знал, что делать.

Я привык жить, руководствуясь доводами рассудка, но сейчас я был всецело во власти эмоций. Мною владели страх, стыд, жажда мести – в общем, все то, что человек старается не замечать в себе. В конце концов я все-таки уснул и проснулся через три часа. Теперь я был гораздо спокойнее. Во мне вновь пробудилось былое озорство. Status quo, говорите? Я покажу вам status quo! Не на того напали; я – ученый с мировым именем, я привык докапываться до истины, чего бы мне это ни стоило, и сдаваться не собираюсь. И будь я проклят, если этот долговязый сопляк мне в чем-то помешает. А там уж я найду способ наказать его.

В обеденном зале «Дыры» я наткнулся на пытающуюся завтракать Барбару. На ее лице было написано, что она думает по поводу той трапезы, что стояла перед ней. Для меня Мэри-Сью оставила куриную котлету с картофельным пюре и чашку наваристого бульона, видать, решила, что побитый – значит, больной и диета ему полагается соответствующая. Тем не менее все оказалось по традиции очень вкусно.

Я присел за столик Барбары. Она немедленно осведомилась о моем самочувствии.

– Бывало лучше, но и так жить можно, – ответил я, а про себя решил, что первую тренировку с Бендженом проведу сегодня же. – Я собираюсь в магазин. Хочу все проверить, завтра или послезавтра прибудут оборудование и товар.

– А вы быстрый, – улыбнулась она. – Но как же вы поедете?

– А что-то не так?

– Вы себя в зеркало видели?

Я себя в зеркало видел, когда брился. Опухоль на лице почти спала, но синяк под глазом выглядел устрашающе.

– Мужчину шрамы украшают.

– Все равно вам нужны темные очки. Погодите-ка, – она оставила свою грустную трапезу и принялась сосредоточенно рыться в сумочке. Вскоре она извлекла на свет божий искомый предмет.

– У меня завалялись, держите, – протянула мне их она. – Реплика «Картье», модель унисекс, в США такие носят даже полицейские.

– Спасибо, – сказал я. – Придется замаскироваться. Теперь я просто обязан подбросить вас до работы.

Когда мы вырулили на Тринити-лейн, Барбара сказала:

– Кстати, Фокс, там, в подсобке, осталась часть коллекции книг миссис Штайнер. Они там только мешают. Вы не могли бы перенести эти книги наверх? Разумеется, если вам самочувствие это позволяет. Я дам вам ключи от моей библиотеки, – она почему-то нахмурилась, а я вдруг вспомнил, как об этой библиотеке грустила Ариэль.

Ариэль… я не мог понять, что с ней, точнее говоря, не мог понять, что со мной. Ариэль не шла из моей головы. Нет, совсем не потому, что из-за нее у меня были неприятности, а потому, что мне казалось, что в опасности она сама. И это не давало мне покоя.

– Могу, конечно, в чем вопрос? – ответил я. – По большому счету до завтра мне делать совершенно нечего, надо же как-то себя занять.

Она открыла свою безразмерную сумочку и извлекла оттуда связку ключей. Отделила два, висевших на отдельном брелоке:

– Длинный – от входной двери, плоский – от двери библиотеки – это дальняя дверь слева по коридору. Конечно, если вы плохо чувствуете себя…

Я небрежно махнул рукой:

– Не проблема, перенесу я вашу коллекцию. Заодно и полюбопытствую, что это за книги. Мне интересно.

Я припарковал машину в запущенном дворике дома, и мы с Барбарой разошлись по своим рабочим местам.

Когда работаешь в одиночку, невольно в голову лезут самые разные мысли, и не всегда приятные. Мои добровольные помощники постарались на славу: запущенное помещение, каким я его увидел впервые, превратилось в готовый принять товар магазин. Я проверил все, что можно было проверить – окна, двери, электроприборы, трубы, краны, счетчики, а затем пошел в подсобку и занялся тем, о чем меня попросила Барбара. Книг там было не так уж и много, в основном подшивки старых журналов. Кроме книг, там обнаружилось довольно много всяких вещей из категории тех, которыми забивают чердаки и подвалы. В качестве курьеза укажу, что я нашел среди прочего старинный «маузер», насколько я могу судить, под 7,7-мм патрон «виккерс», то есть из тех, которые некогда кайзер Вильгельм послал ирландскому подполью. К «маузеру» не нашлось ни одного патрона, но пистолет я взял себе – что-то привлекает каждого мужчину в подобных игрушках. Даже если он миролюбивый пацифист вроде меня.

Наверху, в указанной Барбарой комнате, было еще интереснее – здесь стояло несколько стеллажей, забитых книгами, по большей части выпущенными до семидесятых годов. Все книги на стеллажах не уместились, ими были заняты небольшой столик, два стула и подоконник.

Поначалу я мельком осмотрел стеллажи: они сохранили рубрикацию, львиную долю составляла классика – английская и зарубежная. Я вновь некстати вспомнил Ариэль, то, как мы говорили с ней о книгах, о литературе. Интересно, говорит ли она обо всем этом с Фредди? Я не мог утверждать этого наверняка, но мне казалось, что если Фредди и интересуется чем-то напечатанным на бумаге, кроме денег, то это какие-нибудь комиксы, в крайнем случае спортивные газеты.

Я перенес все книги за четыре ходки. Бок болел, голова тоже побаливала, плюс к этому меня вновь начало подташнивать. Вот уж совсем ни к чему мне такие ощущения!

Сделав последнюю ходку, я присел на краешек стула, стараясь не свалить с него несколько лежавших на нем книг (верхним был томик Свифта, а под ним несколько книг Лавкрафта). Немного передохнув, я решил перед уходом более подробно осмотреть коллекцию.

Как и у всякого любящего читать человека, это заняло у меня больше времени, чем я думал: я листал книги, иногда прочитывал целые страницы. Ясно было, что миссис Штайнер любила и ценила книги, но ее интересы, как я уже сказал, в основном лежали в области классической литературы. Тем неожиданнее оказалась находка, обнаруженная мной за стеллажом с беллетристикой.

На этом стеллаже, или, вернее сказать, в небольшом шкафчике, поскольку на боковых его стенках были видны следы некогда бывших там петель, стояло около шестидесяти книг в одинаковом твердом переплете с аккуратно наклеенными на обложку заглавиями. Книги на первый взгляд были совершенно разной тематики – по архитектуре и истории архитектуры, истории религии и различных культов, антропологии и биологии, археологии… Все они были на немецком языке и изданы в самом начале прошлого, то бишь XX века. На книгах и полках шкафа лежал довольно солидный даже для редко посещаемого помещения налет пыли.

Насколько я мог видеть, некоторые из этих изданий представляли собой библиографическую ценность. Я не мог удержаться от того, чтобы не просмотреть их все. Некоторые книги были сшитыми из двух или трех томов: например, «Система природы» и «Критика Ботаники» Линнея мирно уживались в одном томе с «Происхождением видов» Дарвина. Такое было возможно благодаря тому, что текст был набран очень мелким шрифтом. Все книги были чистыми, без пометок на полях, загнутых страниц и закладок. Их явно никогда не читали.

Еще не зная этого, шаг за шагом я приближался к находке, которой суждено было изменить очень и очень многое. Когда я добрался до самой верхней полки, я почувствовал, что сильно устал. У меня кружилась голова, кололо в боку, и я едва не пропустил эту тоненькую, ничем не примечательную книжку. Но все же она попалась мне в руки, и я открыл ее. Книга именовалась «Пресмыкающиеся Гренландии». Ничего особенного, я даже не стал ее листать и уже хотел было поставить на полку.

Но тут мой разум сработал, и я вновь открыл ее.

Пресмыкающиеся Гренландии? Змеи Гренландии? А какие в Гренландии могут быть змеи? Гренландия – страна с арктическим климатом, холоднокровные пресмыкающиеся там просто не выживут. Что это, шутка?

Я спустился со стула, – вот они, действия, обусловленные моим нынешним ростом, – на который взобрался, чтобы дотянуться до верхних полок (при этом Свифта в компании с Лавкрафтом и прочими пришлось временно пристроить на полу), уселся на означенный стул и нетерпеливо раскрыл книгу.

«В Гренландии нет и не может быть змей», – гласила первая и единственная напечатанная в книге строка. Остальной текст был рукописным. И в этой книге была закладка.

Между магазинчиком Барбары и моей аптекой не было прохода, так что мне пришлось выйти на улицу и обогнуть здание. В дверях я столкнулся с Одиль и Одетт. Одиль смутилась, Одетт невозмутимо поздоровалась и спросила о моем самочувствии.

– Этот грязный скунс только и может, что со спины нападать, – пробурчала она, когда я ответил, что у меня все путем. Из этого я сделал вывод, что «слухами земля полнится». Тем лучше! Я совершенно не стеснялся произошедшего: в конце концов, меня застали врасплох, и я не мог отбиваться (даже если бы и умел). – Вы уж наподдайте ему как следует в следующий раз, если он еще посмеет сунуться. Хотя это вряд ли.

– Почему? – спросил я.

– А потому что он трус, как и все Харконены. Кохэгены, впрочем, не лучше.

– В каком смысле?

– В прямом. Они даже проклятья боятся и цирк обходят десятой дорогой.

Это было интересно, особенно в свете того, что я успел прочесть в найденной мной книге. В сущности, из-за этой книги я и пошел к Барбаре. Распрощавшись с близнецами, причем Одиль все время смущенно помалкивала, а Одетт болтала без умолку, я зашел в магазинчик. Барби сидела за стойкой в окружении предметов разврата и похоти и читала «Рапсодию любви» Барбары Картленд. Глаза ее слегка поблескивали. Я вежливо кашлянул, и Барбара нехотя подняла глаза от книги.

– Вам нужна моя помощь, док? – спросила она, вставая.

– Сидите-сидите, – ответил я. – Барбара, я просто хочу купить у вас вот эту книгу из коллекции миссис Штайнер. Сколько вы за нее хотите?

Она взяла книгу в руки.

– «Пресмыкающиеся Гренландии»? Что это за книга? Даже не помню такой. Забирайте так, если хотите.

– Нет-нет, взять ее просто так я не могу.

– Тогда назначьте цену сами, – небрежно ответила она, возвращая мне книгу.

– Барбара, – сказал я, бережно забирая книгу, – я дам вам за нее тысячу фунтов прямо сейчас, и…

– Док, может, вам лучше полежать? – спросила она с тревогой. – Кажется, вчера вечером вам все-таки хорошо по голове прилетело. Тысячу фунтов за старую книгу по ихтиологии? Нет, вам и вправду плохо…

– Ихтиология изучает рыб, а это о пресмыкающихся, о змеях, ящерицах… – сказал я, присаживаясь (у меня действительно закружилась голова). – Барбара, поверьте, я в своем уме. Если я не ошибаюсь, что вполне возможно, эта книга стоит намного дороже. Впрочем, если это действительно так, то вы в обиде не останетесь.

– Да ну, о чем это вы, – совсем по-детски изумилась она, – какая-то невзрачная книжица про змей? И такая цена!..

Я молча развернул книгу на случайной странице, где полразворота занимал эскиз Хоуллендского собора.

– Вау, – воскликнула она. – Ни фига себе! Что это? Наш собор… И при чем тут змеи и ящерицы Исландии?

– Гренландии, – снова поправил я ее. – И в Гренландии нет никаких змей. В Исландии, впрочем, тоже. Думаю, что это такая шутка. А на самом деле это чей-то тайный дневник, и я пытаюсь понять чей.

– Где вы его откопали?

– В шкафу за стеллажами, – честно ответил я.

– А, эта книга не из магазина, – подумав, сказала Барби. – Этот шкаф стоял у миссис Штайнер в спальне. Но ее племянник решил, что раз там тоже книги, то им самое место среди других книг. Вот его и перетащили туда. А у меня до этого шкафа как-то руки не дошли. Так он и стоял все это время. Весь запылился.

– Между прочим, там довольно много ценного, – сообщил я. – Не такого, как эта книга, но, думаю, вы на этом хорошо подниметесь, если знатоки и коллекционеры узнают об этих сокровищах. Там редкие издания начала прошлого века, некоторые из них – библиографическая редкость.

– Просто обалдеть, – изумленно всплеснула руками Барбара. – Это что же получается, я все это время сидела на таком Клондайке, на золотой жиле и сама того не знала! Нет, правду американцы говорят, если хочешь быть счастливым, то не должен быть ленивым. Истинно так!

Она наклонилась и поцеловала меня в лоб:

– Док, вы моя счастливая звезда.

Я смутился: не привык к подобным нежностям. А потом уточнил:

– Так мы договорились о книге?

– Еще бы! Знаете, что…

Сейчас у нее был такой вид, будто она собирается сигануть в море с шестидесятифутовой скалы.

– Фокс, ваша Ариэль – просто дурочка. Предпочесть этого бездарного мажора такому мужчине, как вы…

– О чем это вы? – искренне удивился я.

– А вы еще не поняли? – спросила она.

Я отрицательно покачал головой.

– Какие же вы, мужчины, непонятливые… Да Ариэль в вас просто-напросто влюблена, вот и все.

– Ерунда, – отмахнулся я. – Я вдвое ее старше, какая там влюбленность…

– Я вас умоляю, не смешите меня… Кого и когда смущала разница в возрасте? Посмотрите хоть на Деми Мур с Эштоном Кэтчером или на Чикконе с ее Заибатом, или кто там у Мадонны теперь…

– По-моему, вы ошибаетесь, – улыбнулся я, но предположение Барбары внесло в мою душу какое-то странное смущение. Странное и при этом, можно сказать, приятное. – Ну ладно, я пойду.

– Ага, – ответила она рассеянно. – Идите… Кстати, вы вечером меня до дома не подкинете? Или у вас дела?

– Подкину, разумеется. Как закроетесь, зайдите. А деньги за книгу я вам на счет скину, хорошо?

– Да как вам будет угодно, – ответила она.

Вернувшись в аптеку, я уселся за старый канцелярский стол, вероятно, служивший верой и правдой самой миссис Штайнер, положил книгу перед собой и задумался. Итак, шкаф и его содержимое принадлежали хозяйке лавки и не были предназначены на продажу. Вместе с тем дневник велся от лица мужчины. Ключом к разгадке была закладка – пожелтевшая от времени старая фотография. На ней мужчина нормального роста сидел в кресле, а рядом с ним стояла чуть пухлая девушка-лепрекон. Никаких надписей на фото не было, но я рискнул предположить, что передо мной не кто иной, как миссис Штайнер со своим мужем. Тогда дневник, получается, принадлежит ему.

Я подумал, что следует побольше узнать о семье Штайнеров. В этом вопросе меня могли проконсультировать два человека – Мэри-Сьюзен и Барт. Я решил обратиться к последнему и набрал его номер.

– Добрый день, док! – послышался безмятежный голос экс-президента, а ныне бравого охранника. – Как ваше самочувствие?

– Спасибо, ничего, все нормально, – я догадался, что Барт, конечно, тоже уже знает о произошедшем. – Барт, я…

– Ох, а у нас тут из-за ваших неприятностей такой переполох! – не дал мне договорить Барт. – В общем, с утра пораньше, я только на службу пришел, еще и перекусить не успел, примчался Бенджен. Ему срочно нужен был Харконен. Того, понятно, на месте не было, и пока мы его ждали, Бен рассказал мне, что с вами приключилось. Потом появился Харконен, и Бенджен тут же ушел с ним. Говорили они минут сорок, и разговор, по-моему, был весьма неприятный. Но Бенджен вышел оттуда, насколько я могу судить, довольный. Потом приехал Харконен-младший с… – Барт замялся.

– С Ариэль, – подсказал ему я.

– Ага. Как же мне хотелось врезать прикладом в его довольное рыло! Короче, они поднялись наверх, и малой чего-то задержался в кабинете у отца, а потом вылетел оттуда как пробка из бутылки. За ним выскочил сам Харконен-старший, схватил его за руку, забрал ключи от машины и отвел в Харконен-центр. После чего вернулся обратно, злющий, как собака. А потом из канцелярии выскочила мисс Кэрриган, вся такая встревоженная, и помчалась в Харконен-центр, но так и не дошла до него, поговорила с кем-то по телефону и понуро вернулась обратно.

– Уф, – сказал я. – Вы думаете, все это из-за меня?

– А то! Конечно, все это связано с вашим вечерним… эээ… приключением. Не знаю, что Бен сказал этому молодому прохиндею, но шеф умеет разговаривать с нашими бонзами. Так что Фредди, я полагаю, сидит в гостинице под замком, машину его Питер отогнал домой. Ну, скажу я вам, умеете вы поставить город на уши! Держу пари, что старик Харконен уже горько жалеет, что так легко подсуропил вам гражданство.

– Чихал я на него с его сынулей с высокой колокольни, – сердито сказал я. – Барт, вы можете сейчас разговаривать, я вас не отвлекаю?

– От чего вы можете меня отвлечь? Сегодня скука смертная, даже Кэмерон почему-то не явился. Вот завтра мне после четырех лучше не звонить, завтра «Ман-Сити» играет с «Астоном». Горожане им, конечно, пропишут, но смотреть на манчестерский футбол всегда наслаждение.

– Тогда я задам вам несколько вопросов. Хочу, чтобы вы меня проконсультировали… Как, согласны?

– С превеликим удовольствием, док. А что вас интересует?

– Кто был мужем миссис Штайнер?

– Игги Штайнер. Тот самый архитектор, что подарил городу собор, Гроб и ратушу. Помните, я вам рассказывал?

Тут кто-то позвонил мне на мобильный телефон, наверно, Чандра. Я поколебался, но не стал отвлекаться. Перезвоню после того, как поговорю с Бартом. Надеюсь, за это время ничего не случится.

– Он, я так понимаю, не местный?

– Тогда из местных были только Харконены с Кохэгенами, городу еще и двадцати лет не было.

– Стоп-стоп, в каком это году было-то?

– Я ж говорю, в тридцатых.

Я изумленно присвистнул:

– Ничего себе! Сколько же лет было миссис Штайнер, когда она умерла?

– Сто два. Она всех племянников своих пережила, ее имущество наследовал внучатый племянник. Они с Игги поженились в тридцать пятом, кажись, или около того, а в тридцать девятом он окончательно рехнулся, так, что его вязать приходилось.

– На почве чтения Лавкрафта?

– Ну, я же вам рассказывал! Он просто повторил судьбу этого писателя. Ужас, что с человеком творилось, чего он только не говорил. Какие-то мрачные фантазии… А главное, он нас всех стал бояться, даже свою жену. Говорил, что лепреконы – посланцы из инобытия, они, мол, не совсем даже люди. Ну, его, ясное дело, повязали и заперли во флигеле больницы. А потом прошляпили, не уследили, и он как-то ухитрился вскрыть себе вены. Печальная история.

– Да уж… – ошеломленно сказал я. – Вот так история… Спасибо, Барт, вы мне очень помогли.

– Говорят, незадолго до этого у него изменилась тема его бреда. Он перестал бояться лепреконов, но кричал, что мы все в опасности. А перед смертью написал кровью на стене пейзаж.

– Пейзаж? – я по-прежнему не мог собраться с мыслями.

– Ну, кровью-то много не порисуешь. Там, говорят, был нарисован его собор, а над ним почему-то комета. А что хоть случилось, док?

– Да ничего. Хотел просто узнать побольше о бывшей хозяйке дома, где будет моя аптека. Я вам сильно помешал?

– Да говорю же, нет! Я совсем не против почесать язык. Все равно делать нечего. Тем более если это вам, док, интересно. Там, кстати, не осталось бабкиных книжек? Если что-то есть, я бы это…

– Взяли почитать? – ухмыльнулся я.

– Ага. Миссис Штайнер мне иногда давала книги. У нее там было немного по истории войн, я такое люблю. Лавкрафта, кстати, я тоже у нее брал. Но как-то не пошел он у меня, больно уж мрачный да заумный.

– Зайдите в свободную минутку, подберем что-нибудь, – предложил я. Что ж, вероятно, на Ариэль с Бартом список клиентов «Публичной библиотеки миссис Штайнер» не заканчивался.

– Ну, выздоравливайте, док. И впредь будьте осторожны!

– И вам не хворать, – ответил я и завершил звонок.

К счастью, свой дневник Игги Штайнер вел по-английски, время от времени вставляя немецкие слова и целые предложения, которые мне приходилось переводить с помощью гугл-переводчика. Он пояснял, что это его языковая практика, поскольку в Хоулленде ему, вероятно, придется задержаться надолго.

По мере чтения дневника я все яснее и яснее представлял этого человека, склад его личности, его увлечения, симпатии и фобии, эпоху, в которую он жил. Это было похоже на историческую реконструкцию: из мглы времени постепенно выплывали конкретные детали, обстоятельства, люди, человек, ведущий этот дневник…

Итак, Игги Штайнер, немецкий архитектор, интересующийся историей и антропологией. В принципе, двадцатые-тридцатые годы прошлого века были временем ренессанса всяческих мистических, теософских и культурологических обществ. Именно отсюда, кстати, росли ноги и у столь зловещей теории Розенберга. Можно вспомнить и Рериха, Гурджиева с Блаватской, а также однофамильца Игги – Рудольфа Штайнера. Словом, как мы теперь понимаем, это были опасные, далеко не всегда безобидные игры. В анатомическом плане человечество не делится на какие-то группы: будь ты три фута ростом, будь хоть семь, хоть черным, хоть белым. Ты можешь быть гением или бездарем, лентяем или трудоголиком, альтруистом или эгоистом. Но суть не в том. Я не сомневался, что мистер Штайнер не просто так появился в Хоулленде. Более того, я был более чем уверен, что его привлекла именно популяция карликов, проживающая на этой территории. Ну ладно, интересуется человек карликами – и пусть… Но откуда тогда этот гипервосторженный тон, сразу же отмеченный мной с первой же страницы дневника? «Сегодня я прибыл, наконец, в мою Голдконду, мой Эльдорадо, место, которое прославит мое имя, как Троя прославила имя Шлимана. Мне суждено найти корни одной из легенд нашей нации, доказать, что наша мифология – это сакральный способ передачи родовой информации. Мы, германцы, не выдумывали богов, мы и есть потомки тех самых Ассов, дети Одина и Фреи, обреченные стать сверхлюдьми. Из кусочков стекла составляется мозаика витража. Из мелких фактов – целостная картина мира…»

Первые страницы дневника представляли собой довольно беспорядочный конгломерат из различных расовых теорий, культурологических изысканий, антропософских рассуждений и попыток связать в пучок мифологию, историю культуры и антропологию. Впрочем, надо отдать должное – автор обладал острым умом, научной пытливостью и до прибытия в Хоулленд успел побывать в экспедициях на Ближнем Востоке, в Африке и даже в Индии. Я перелистывал его довольно пространные рассуждения о происхождении морали как способа самозащиты слабых и нежизнеспособных – от этих рассуждений слишком явственно попахивало едким дымом Аушвица. Какие-то страницы пространных теоретических рассуждений герра Штайнера я пропускал, стараясь отыскать все, что касалось непосредственно Хоулленда и конкретных изысканий автора дневника.

Так, я узнал, что Штайнер был знаком с Харконенами и Кохэгенами (что было совсем неудивительно) и что жил он за счет их средств, поскольку разрабатывал для них проекты зданий и руководил строительством. Штайнер высоко оценивал обоих и был просто в восторге от долихоцефалического черепа Харконенов. Вероятно, лошадиная морда была характерна для представителей этой семьи и в те седые времена.

«Я более чем уверен, что все произошло именно здесь. Я смотрю на это странное круглое, циклопическое сооружение, которому так много лет, и вижу перед собой руины Вавилонской башни, в которой вместо разделения языков человечество разделилось на две расы: расу рабов и расу господ. Для расы господ характерны долихоцефалические черепа, грациальное телосложение, высокий рост. Раса рабов – полный антипод им, ширококостные низкорослые брахиоцефалы.

Мои исследования местных захоронений пока всецело подтверждают мою догадку: в них встречаются оба этих типа, причем никогда не бывающих на одном участке захоронений. Выходит, я прав: здесь из безликих кроманьонцев выкристаллизировались Ассы и Цверги, повелители и рабы…»

Штайнер поначалу не любил лепреконов:

«Это место до сих пор заселяют люди, подобные цвергам – невысокие, сильные и широколицые, только теперь они не добывают из глубин земли золото, а тешат своими ужимками тех, кто превосходит их своей природой. Мне бы очень хотелось, чтобы у этих существ не было с нами ничего общего. К сожалению, я понимаю, что наши виды произошли от одного предка. И от этой мысли мне становится противно…»

Чтобы иметь допуск к броху, ему приходится лебезить перед лепреконами, поскольку «они полноправные хозяева этого места». Герру Штайнеру очень не нравится это обстоятельство, и он не жалеет желчи по адресу «этих ничтожных цвергов». Тут я наткнулся на нечто интересное – во время дружеских посиделок Кохэген со смехом рассказал Штайнеру, как они обвели вокруг пальца легковерного Кэрригана:

«Он с детства привык заливать глаза. Правда, пьянеет он довольно медленно, но после первых трех-четырех бокалов совершенно теряет рассудок. Так мы всучили ему эту древнюю развалюху на таких условиях, что на нас будут работать и он, и вся его труппа, и все их потомки…»

Между прочим, Кохэген постоянно отговаривает Штайнера от посещения цирка, мотивируя это «нездоровыми миазмами в этом вертепе», но Штайнер в этом совершенно принципиален – с помощью обильных возлияний он втирается в доверие к Кэрригану и выбивает у того право исследовать брох изнутри и снаружи. Этим правом он охотно пользуется до августа 1934 года. А потом в дневнике идет пробел – следующая запись была датирована восьмым марта 1935 года.

«Несомненно, что мое открытие перевернет современную науку, так, как оно перевернуло всю мою жизнь, перевернуло мои убеждения, все то, что человек именует своей личностью, – торопливо (это заметно по почерку) пишет Штайнер. – Я во многом оказался прав, но теперь мне от этого только горько. Никакой расы рабов и никакой расы господ не существует. Совершенно не важно, кто перед нами – брахиоцефал или долихоцефал, человек – прежде всего человек. Но то, во что он верит, чему поклоняется, какие идеи им владеют, имеет первостепенное значение…»

Штайнер за эти несколько месяцев действительно сильно изменился, и причина этих изменений вскоре стала очевидна – то тут, то там он упоминает свою жену. Несмотря на то что в дневнике Штайнер описывал исключительно то, что касалось непосредственно его исследований и размышлений, сквозь эти сухие строки порой прорывалась трогательная нежность к этой женщине. Таким Игги мне нравился намного больше: например, он полностью поменял свое отношение к Харконенам и Кохэгенам:

«Сейчас мне приходится достраивать подстанцию на источнике. Теперь я сам лично слежу за работами на потерне, подземной галерее, соединяющей два строения – фабрику и электростанцию. Эти кровопийцы – Харконены и Кохэгены – получают неплохой доход от цирка и прочих своих делишек. Кохэген хвалился, что динамо-машины закуплены им непосредственно у североамериканской фирмы «Вестингауз», котлы – у «Парсонс», а новый печатный станок заказан в мастерских Лондонского монетного двора. Он явно кичится этим, я же вижу за всеми этими дорогими дьявольскими машинами покалеченные тела лепреконов, которые за жалкие гроши вынуждены тешить публику, зарабатывая немалые деньги двум семействам здешних мироедов…»

Зато в своих исследованиях броха Игги очень продвинулся и при этом совершенно не утратил своего оптимизма:

«Я не ошибался, когда говорил, что это моя Троя, мой звездный час. Брох даже более древний, чем мне казалось поначалу. Самая поздняя его стена – внутренняя, не считая тех перегородок, что установили сами лепреконы. Некоторые из них я привел в порядок и сейчас раздумываю, как заменить шатер куполом. Вопрос упирается только в материалы. Саму конструкцию я уже рассчитал. Итак, внутренняя стена «молодая», но и она как минимум современница имперского Рима, если не республиканского. Внешняя стена еще древнее, и воздвигли ее вовсе не те, кто строил внутреннюю стену. Но и это еще не все, существует еще третья окружность стен, скрытая сейчас культурным слоем. Она располагается метрах в девяти-одиннадцати от наружной стены броха, но я пока еще до нее не докопался. Зато все время натыкаюсь на отходящие от нее радиальные простенки – ни дать ни взять, колесообразный дом[8], увеличенный в сотни раз. Если я действительно прав и брох некогда был святилищем какого-то темного культа, то арена цирка представляет собой его очаг…»

Этот неведомый темный культ все чаще упоминается в записях Игги, становится его навязчивой идеей:

«…И сравнение с Вавилонской башней тоже правомерно. Скорее всего, на этом месте действительно некогда решалась судьба всего человечества, по крайней мере всей нашей расы. Но теперь я совершенно по-другому оцениваю это событие. Кажется, Хоулленд некогда был центром какого-то жестокого и темного культа. Там, где сейчас парят воздушные гимнасты, а публика глазеет на странных людей вроде мистера Банни, ранее приносили в жертву людей. И это кровожадное божество по-прежнему продолжает собирать свою страшную дань, калеча и убивая других, хотя и совершенно по-иному…»

Странно, но с каждой прочитанной страницей мне все тяжелее становилось читать этот дневник. Мне казалось, что Игги, несмотря на то что он писал о том, как счастлив рядом со своей «маленькой звездочкой», с каждым днем становился все тревожнее, даже испуганнее. Я никогда не относил себя к людям особенно впечатлительным и излишне эмоциональным, но состояние Игги я остро чувствовал. Пусть нас разделяли десятилетия, но мне казалось, что я хорошо знаю этого человека, словно он был моим ближайшим родственником.

Возможно, у Игги просто был писательский дар?

Я дочитал дневник до момента, когда Игги начал готовиться к свадьбе. Его тоже не обошло стороной городское радушие, и свадьба грозила стать событием общехоуллендского масштаба. Собор, еще не достроенный, был уже освящен, и венчание должно было происходить именно в нем.

«Питер решил применить против меня тот же прием, что и против бедолаги Кэрригана. Он, видите ли, от щедрот решил организовать для меня мальчишник. Уж не знаю, чего они хотели добиться (Харконен в этом тоже, вестимо, поучаствовал), но оба не учли, что я был на Восточном фронте и водку пил кастрюльками. В результате Питер сам нарезался до положения риз. А я, будучи в приподнятом состоянии духа, решил расспросить его, отчего они с Харконенами так боятся цирка.

Да, я был прав! Харконены и Кохэгены прекрасно знали, чем был цирк на самом деле. Оба семейства жили в этой местности со времен Ирландской конфедерации католиков и слышали рассказы о брохе. Речь Кохэгена была довольно отрывочна и бессвязна, но из нее я понял, что оба семейства изначально поселились в брохе, но вскоре бежали оттуда в паническом страхе.

– Не может нормальный человек там жить, говорю я вам! – громко вещал он. – Это дьявольское место, там могут жить только дьяволы.

С каждой минутой в его речи было все меньше смысла… а может, он и был там, только облеченный в странную форму алкогольных иносказаний? «Спросите у мертвых, – повторял он. – Спросите у покойного Джереми Кохэгена, я вам говорю, спросите у дьявола, почему нельзя жить в брохе!..»

Странно, но эти его слова почему-то запали мне в душу…»

И тут зазвонил мой телефон. Черт, а ведь я забыл перезвонить Чандре! Парень зачем-то меня добивался, может, у него что-то важное?

– Привет, Чандра! – сказал я, принимая звонок. – Прости, что не перезвонил сразу, дела замучили.

В трубке молчали, только слышалось чье-то дыхание.

– Чандра? – спросил я. – Что-то случилось?

Ответил мне отнюдь не мой индийский коллега:

– Фокс… это Ариэль.

Почему-то мои ноги стали как ватные. Я совершенно не ожидал от нее звонка и даже не знал, что ей сказать.

– Привет, – наконец-то выдавил из себя я. – Чем обязан?

– Я… вчера мой… друг поступил… – она явно была в замешательстве, – вчера Фред сделал нечто совершенно недопустимое. Больше такого не повторится.

Я растерянно молчал.

– Он был взбешен, – сказала она так, будто я ее в чем-то обвинял, – в конце концов, и я… я тоже была…

– Взбешена? – подсказал я.

– Да! – выпалила она. – Пусть так! А как мы должны были реагировать? Вы пришли к отцу…

Я пожал плечами, забыв, что она не может меня видеть.

– Фокс, – холодно сказала она. – У нас из-за вас большие неприятности. Прошу вас, не вмешивайтесь в мою личную жизнь. Я же не вмешиваюсь в вашу!

Я мог бы ответить, что эти неприятности связаны с тем, что кто-то чересчур распускает руки. Мог сказать, что ее личная жизнь меня интересует только потому, что она мой друг и я не хочу, чтобы с ней произошло что-то неприятное. Сказать, что…

Но я ничего не успел сказать: она просто бросила трубку. Я послушал короткие гудки, а потом выключил телефон и положил его на дневник Игги.

«Мой друг…» – сказала она.

Ну что ж, каждый сам выбирает себе друзей. У Ариэль друг Фредди и, вероятно, нет больше друга по имени Фокс. Такое в жизни бывает, это нормально.

Но почему-то на душе от этого у меня было тяжело.

Я больше не читал дневник Игги, зато выкурил две сигареты подряд. А потом пришла Барбара, и мы отправились в «Дыру». По дороге я отмалчивался, а затем, сославшись на головную боль, ушел к себе. У себя в номере я принял душ и выпил две таблетки доксиламина, запив их минералкой.

Завтра будет тяжелый день, и мне хотелось как следует выспаться.

Глава 7

Поединок

И ты хочешь быть рядом,

Но надо ехать домой, уже темно…

За окнами аптеки ярко светило июльское солнышко. Я сидел за своим рабочим столом и старался побыстрее закончить все текущие дела, чтобы закрыть аптеку в 18.00. Конечно, для людей, у которых были проблемы со здоровьем, аптека была открыта круглосуточно. Номер моего мобильного телефона был указан на вывеске аптеки, а в моем доме всегда есть необходимый комплект лекарств экстренной помощи. Кстати, я уже переехал в свой собственный дом из «Дыры», но продолжал ужинать и завтракать у Мэри-Сьюзен, во многом потому, что она мне ни разу не предложила порядком осточертевшие мне за прошлые годы рыбу и чипсы. В крайнем случае, от моего дома до аптеки можно дойти пешком за четверть часа ходьбы прогулочным шагом.

Но основной рабочий день у меня на сегодня закончен, хотя обычно после закрытия я остаюсь в аптеке еще долго, часов до десяти-одиннадцати. Здесь находится моя лаборатория, в которой я провожу собственные исследования. Я никогда не строил иллюзий, что смогу от этого отказаться – ученый не может не заниматься наукой, как колибри не может не летать. Тем более что этот город подбросил мне весьма и весьма интересную загадку.

Я давно дочитал дневник несчастного Игги до конца и несколько дней ходил потрясенный. Мне было искренне жаль этого человека. Город сумел сделать из, будем называть вещи своими именами, убежденного нациста нормального человека, из законченного эгоиста – любящего и заботливого мужа…

…и свел его с ума. Да, ближе к финалу дневника записи Игги были записями полного, законченного параноика. Он действительно верил, что город этот проклят, что в глубине под цирком скрывается некое божество, злобное и кровожадное. Именно этим он объяснял те изменения, которые происходили с жителями этой местности в прошлом и продолжают происходить и по сей день.

«Здесь зародилась раса пиктов, низкорослых злобных карликов, по некоторым сведениям, не гнушавшихся каннибализмом. Именно они послужили прототипом всех «малых народов» – лепреконов, гномов, цвергов… Но это явление не было однократным – я насчитал три различных антропологических типа, в том числе один африканоидный, подвергшихся схожим изменениям. И все эти три типа владели данной местностью в разное время. Вероятно, здесь закончилась история загадочных строителей мегалитов, доиндоевропейского населения Европы. Полагаю, они распространили свой культ на весь континент и постепенно подверглись тем же ужасающим изменениям, которые я видел у Джереми Кохэгена…»

Могилу Джереми Игги вскрыл то ли тайно, то ли с разрешения тогдашнего главы семейства Кохэгенов, Питера.

«Предо мной предстал скелет столь необычный, что я был даже не удивлен, а скорее страшно потрясен, ведь я видел прижизненный портрет этого человека, и Питер заверил меня, что портрет абсолютно достоверен. Части его тела как будто подверглись странным изменениям. Одна из рук, обе ноги, некоторые пальцы другой руки были значительно уменьшены по отношению к симметричным им. Разные размеры имели ребра и позвонки. В результате чего спина странным образом изгибалась, а грудная клетка скорее напоминала грудную клетку уродливых существ из живописных фантазий Босха.

Особенно поражал череп – складывалось такое впечатление, что костную ткань мяли, как горшечник мнет глину, но при этом стараясь сохранять форму и, насколько я могу судить, пропорции. В результате появилось нечто перекошенное, бугристое и шишковатое, с непомерно большой по отношению к остальным частям черепа челюстью. Если бы я сам это не увидел своими глазами – ни за что не поверил бы, что такое возможно…»

Я представил себе то, что описал Игги, и невольно содрогнулся – от такого действительно впору сойти с ума. Естественно, мистер Штайнер заинтересовался причинами данного явления. Впрочем, не он один – когда я прочел весь дневник, то решил проверить все сказанное в этом документе и докопаться до того, что же могло послужить причинами такой трансформации. Видимо, Игги настолько был потрясен увиденным, что с удвоенной энергией продолжил свои исследования оказавшихся довольно многочисленными хоуллендских некрополей и вскоре с ужасом констатировал:

«Подобные скелеты встречаются мне все чаще и чаще, чем глубже я погружаюсь в прошлое Хоулленда. В основном, конечно, изменения не носят такого радикального характера, как у Джереми, но непропорциональные части скелета встречаются довольно часто. Как ни странно, многие их обладатели, судя по всему, либо жили с подобными уродствами долгое время, либо, чему я имею уже пока еще недостоверные доказательства, переживали трансформацию уже в зрелом возрасте…»

Конечно, Игги не мог не заинтересоваться причинами этого удивительного явления. Он сразу же решил, как, впрочем, и я, когда дочитал до этого описания, что причиной всего является какое-либо излучение. К счастью, он имел при себе два фотоаппарата и солидный запас реактивов. С их помощью он провел дотошные исследования двумя доступными ему методами – сцинциляторным и химическим, но все было безрезультатно – никаких ионизирующих излучений он так и не обнаружил.

Я, конечно же, проверил исследования Игги уже с применением современных регистраторов излучения – в составе оборудования моей аптечной лаборатории было несколько различных по принципу действия приборов. Мой результат в точности повторял результат Игги… Вернее говоря, не совсем в точности. Небольшой уровень радиоактивного загрязнения все-таки присутствовал, но ничего не объяснял. Откровенно говоря, в пригородах того же Манчестера радиация была намного выше. Если учесть, что всего лишь пятьсот миль отделяло Хоулленд от Холли-лоха[9], можно было удивиться скорее тому, что фон был относительно невысок.

Игги искал и в других направлениях, он пытался обнаружить химическое или бактериологическое загрязнение. Тщетно: ничего необычного он так и не нашел. Я тоже решил повторить эти исследования и пока еще не пришел к однозначным выводам, кроме одного: ничего в окружающей Хоулленд местности не могло объяснить подобные трансформации.

Должен заметить, что, несмотря на свое прошлое увлечение мистицизмом, Игги был довольно рациональным человеком. Потому он долго, очень долго отметал ту догадку, которую в конечном итоге принял. Если физика, химия и биология не в состоянии объяснить какое-то явление, значит, мы имеем дело с чем-то потусторонним. На этом этапе своих размышлений он вернулся к своей старой теории о влиянии религии, убеждений, мировоззрения на человека:

«Здесь мы имеем колоссальное, просто неопровержимое подтверждение моей теории. Поскольку я не нашел никаких физических сил, способных произвести подобную трансформацию, мне не остается ничего иного, как предположить, что эта трансформация сопровождала те изменения, которые происходили с психикой человека в процессе его погружения в темный культ неведомого божества…»

Сначала Игги не замечал, что с его психикой также происходят изменения. Вместе с тем у него стали проявляться типичные параноидальные симптомы: беспричинные страхи, тревожность, перепады настроения от приступов бешеной активности до полной апатии, подавленности и угнетенности. Когда он, наконец, заметил это, вероятно, было уже поздно: все зашло слишком далеко. Но его рассудок был еще достаточно ясным, чтобы понять, что с ним происходит нечто тревожное:

«Я прихожу к концепции греха и наказания за грех. Я, безусловно, был грешен. Мои прежние убеждения, некогда казавшиеся мне столь логичными и правильными, на самом деле были ужасными человеконенавистническими заблуждениями. Вероятно, именно это и сводит меня с ума…»

Дневник обрывался внезапно, и последние записи ни в малейшей мере не проливали свет на произошедшее дальше. Впрочем, что именно произошло, тоже было неясно. Я слышал несколько версий и в конце концов сделал вывод, что Игги решил стать кем-то вроде Гая Фокса. То ли он планировал взорвать город, то ли только цирк, непонятно. Точно было известно, что он заготовил довольно большое количество взрывчатки. Его жена попыталась его остановить, в результате чего Игги ранил ее, но, к счастью, не убил. Тут, видимо, рассудок покинул его окончательно. Он вылетел на улицу с окровавленным ножом и старым пистолетом «маузер», после чего был схвачен, обезоружен и водворен во флигель городской больницы. Там он покончил с собой.

Я не особо форсировал свои исследования, в отличие от несчастного Игги. Во-первых, я не видел никакой реальной угрозы. Цирк и город простояли на этом месте добрую сотню лет, а брох даже и веков, но население Хоулленда отчего-то не превратилось в злобных карликов, поголовно поклоняющихся «аццкому сотоне». Во-вторых, у меня хоть и была лаборатория, но отнюдь не было в наличии всего необходимого оборудования для детальных исследований. Я провел небольшой аудит своих счетов, выяснив, что открытие аптеки отнюдь не превратило меня в бедняка без медяка и в моем распоряжении находится еще вполне круглая сумма, часть из которой запросто можно потратить на недостающее оборудование. Кроме того, банк, который обслуживал мои счета, после того как я открыл в нем же (точнее, мне открыл Чандра, но это детали) счет для моей аптеки, немедленно выслал мне предложение солидного овердрафта в счет будущих доходов. Я отказался, но предложение оставалось в силе.

Я связался с Чандрой и дал ему соответствующее распоряжение. Когда я сбросил ему список необходимого оборудования, даже невозмутимый Чандра позволил себе нечто вроде удивления:

– Стоило ли уезжать из Лондона, чтобы продолжать исследования в каком-то богом забытом захолустье? – резонно спросил он.

Я объяснил, что стоило, а затем попросил его прислать мне на почту в Дандолке люминола, чем больше, тем лучше. В принципе, я сам мог бы его синтезировать, но не хотел возиться.

– Фунт кристаллов вас устроит? – серьезно спросил Чандра. Я никогда не мог понять, шутит он или нет, потому серьезно сказал, что фунта, пожалуй, многовато, а вот унций двадцать вполне хватило бы. – Фокс-сахиб, – так он шутливо называл меня. – Вы мне лучше скажите, что вам нужно сделать. Мне люминола не жаль, но зная область его применения…

– Хочу найти пятно крови примерно полувековой давности, – сказал я, памятуя, что люминол при контакте с пятном крови, даже давно и тщательно затертым, вызывает кратковременное свечение.

Чандра вздохнул.

– Хотите, я вам вместо кристаллов люминола вышлю специальный криминалистический фотоаппарат с ультрафиолетовой вспышкой? – предложил он. – Я могу взять его напрокат в Скотленд-Ярде, «Фишер и компания» их регулярно снабжает необходимой химией, вплоть до ролловых дезодорантов, а еще наша лаборатория проводит для них исследования конфиската.

Пожалуй, это было намного лучше и эффективнее, чем люминол, и я не мог на это не согласиться. В общем, послезавтра мне предстояло ехать в Дандолк по двум причинам – забрать вышеупомянутый девайс и заказанный мной автомобиль – «Мини-кантримэн». Раз уж у меня свой дом в этом городе, то и машина лучше пусть будет своя, а не из проката.

Заодно утру нос Фредди с этим его BMW с папочкиного плеча.

В тот день я собирался побыстрее закончить свои дела, так как на вечер планировал пойти в местный паб с оригинальным для Хоулленда названием «У Лепрекона», чтобы посмотреть игру «Ливерпуля» с «Манчестер Юнайтед». Словом, я хотел скоротать вечерок в компании Барта и еще нескольких знакомых. Впрочем, в считающемся пролетарским «Лепреконе» должна была собраться половина хоуллендских болельщиков, а вторая половина собиралась в мажорном, по местным меркам, конечно, конкурирующем с «Лепреконом» пабе «Зеленые рукава». Не скажу, что я такой уж любитель футбола, точнее говоря, до поселения в Хоулленде я, конечно, знал, что такая игра существует, но дальше самого факта существования этой игры мои познания не простирались. Теперь я мог уверенно назвать команду, за которую играет Руни, и знал, что вратарь «Челси» – Петер Чех по прозвищу «Танкист» – легионер и носит танковый шлем. И хоть я так и не стал фанатичным поклонником этой игры, но не имел ничего против того, чтобы поглазеть в хорошей компании на то, как двадцать с лишком здоровых молодых мужчин увлеченно носятся по зеленому полю. Кто-то довольно верно сказал про футбол, что это зрелище для бедных, которые смотрят, как двадцать два миллионера катают по полю мячик.

«Лепрекон» мне нравился больше «Рукавов» по многим причинам. Он был ближе к моему дому, в нем была очень даже приличная кухня, а не только снеки к пиву, здесь бывали Барт и даже суровый Бенджен, а в «Рукава» захаживали Харконен с Кохэгеном.

Вообще, я в последнее время почти не покидал своего квартала, а если и делал куда-то вылазки, то только на юг, к Крайстчерч-роуд. Близость кохэгеновского Гроба меня не смущала. Я пристально изучил стоящий на холме собор, спроектированный Игги, и саму фабрику, а также прогулялся по обширному и частью запущенному кладбищу города. Оно занимало южный склон холма, на котором стоял собор, и простиралось на северные склоны прилегающей части всхолмья, окружавшего город. Довольно долго бродил я и по этому всхолмью, отметив для себя, что там встречаются выходы интрузивных скальных пород, причем не валунами, как этого можно было ожидать, а целыми массивами. Подобная картина была совершенно нехарактерна для Соединенного Королевства в целом, а в Ирландии найти нечто подобное вообще было затруднительно. На первый взгляд камень как камень, ничем не отличающийся от таких же в горах Макгиликадис Рикс, но только на первый взгляд. А на деле они не имели ничего общего: здешние каменные массивы не были результатом давней вулканической деятельности, они были подняты из глубин земной коры уже такими, какими предстали моему взору.

Еще одна загадка Хоулленда, незаметная людскому глазу.

В общем, я собирался в «Лепрекон», который был мне по душе и где мне были рады еще даже до того, как я поменял их старенький телевизор на новую плазменную панель с акустической системой. Мне это обошлось в сущие копейки, а у болельщиков западной части Хоулленда по этому поводу состоялся настоящий праздник. Панель дружно окрестили «Окном дока», и все матчи теперь смотрели на большом экране и в хорошем качестве, а не сгрудившись перед стареньким «Филипсом», похожим на пластиковую урну.

Свои дела я закончил в начале шестого, после чего запросил у компьютера последние анализы онкомаркеров. Я заказал лабораторию ранней диагностики рака и всех своих клиентов бесплатно проверял на онкологию. Слава богу, лепреконы оказались относительно здоровым народом – у моих клиентов хватало запущенных желудочно-кишечных заболеваний, хронических заболеваний дыхательных путей, болезней опорно-двигательного аппарата, но никаких признаков опухолей, слава богу, не встречалось, что еще раз опровергало версию об излучении. Ведь, как известно, любая радиация – прежде всего канцерогенный фактор. Вообще лепреконы оказались на удивление крепким народом: сердечно-сосудистая система у них тоже была в основном в хорошем состоянии, а о том, что существует огромная группа аллергических реакций, в городе вообще, похоже, не знали. Возможно, это было связано с довольно крепкой физической конституцией, подвижным (по сравнению со среднестатистическим англичанином) образом жизни и здоровой в основном местной пищей – привозные продукты питания проходили здесь по части деликатесов, даже столь бесхитростные и распространенные, как консервированные сардины, ветчина, бисквитное печенье или кока-кола.

Да и зачем? При уже отмеченной мной ранее умеренности в еде город не имел недостатка в продуктах питания. Окрестные фермы в избытке производили зерно и овощи, в садах доставало фруктов, а несколько ушлых малых разбили меж двух холмов двухэтажную теплицу, и в самую зимнюю стужу на прилавках всех девяти городских магазинов была свежая зелень и даже клубника. Все домашние хозяйки увлеченно занимались консервацией, в чем я воочию убедился, заглянув на кухню Мэри-Сью. Полагаю, ее запасами консервов можно было бы неделю кормить целую армию.

Небольшие по внешним меркам стада коров и овец давали мясо и молоко. Например, у свояка Барта была сыроварня, и он в этом ремесле не на жизнь, а на смерть конкурировал с маслосыродельным заводиком Кохэгена. Так что мяса и молока, масла, сыра и сливок – к тому же абсолютно экологически чистых – горожанам тоже хватало, особенно с учетом того, что, как я уже отмечал, среднестатистический лепрекон потреблял пищи втрое меньше высокорослого. А уж кур здесь разводили все, и даже в центральных кварталах во дворе можно было увидеть курятник или голубятню. Голубей, к моему удивлению, здесь тоже ели, причем мясо их оказалось неожиданно вкусным. Естественно, что при таких обстоятельствах яичницу с беконом от местных же свиней мистера Пакстера с фермы на Выездном холме мог позволить себе почти каждый хоуллендец.

В море четыре хоуллендских траулера ловили треску, сельдь, камбалу, кильку и анчоусы. Три из них, кстати, принадлежали Харконену. На подводных скалах поблизости от городского пляжа в изобилии водились устрицы, правда, мелкие. Впрочем, как раз по меркам лепреконов. А в маленькую речку, текущую с холмов на севере и впадавшую в море, отделяя городской порт от городского пляжа, до сих пор входили, пусть и немногочисленные, стада лососей. Лососей здесь готовили по праздникам, но не потому, что это было неподъемно дорого, а потому, что такой крупной рыбой могла досыта наесться целая семья лепреконов.

Да, население Хоулленда было бедным даже по меркам ирландской провинции. Машин в городе было не больше полусотни, и половина из них принадлежала высокорослым. Одежда – частью местного производства, частью дешевый ширпотреб из Индии и вездесущего Китая. А уж плазменные телевизоры или смартфоны были и вовсе диковинкой. Но сами лепреконы, казалось, совершенно не переживали и «не парились» по этому поводу и, хоть ругали «высокорослую мафию» Харконенов и Кохэгенов, в целом не испытывали нужды в радикальных переменах…

Я думал об этом, когда листал отчеты онкотестов; думал я и о том, что так и не стал настоящим лепреконом: меня задевал тот факт, что высокорослые ведут себя в этом городе так, будто купили его на корню. Нельзя отрицать, семейства Харконенов и Кохэгенов сделали для города очень многое. Но…

Взять ту же медицину: хорошо, что лепреконы такие крепкие от природы и редко заболевают всерьез. Учитывая состояние медицинского обеспечения в городке, болеть здесь смертельно опасно, если у тебя карманы не набиты деньгами. Социальное обеспечение, в частности, пенсионное, находилось на зачаточном уровне. Детский сад был один на весь город и располагался при этом черт-те где, в конце Пригородной улицы, в начале которой, кстати, стояла «Дыра». Дороги были просто невыносимые, а любой мало-мальски заметный снегопад просто парализовывал город.

Но лепреконам было все равно, они плевать хотели на эти недостатки. И это мне активно не нравилось. Увы, я был бессилен изменить что бы то ни было. Я мог только лечить и продавать лекарства, не более того. Ну, хотя бы это…

У входной двери звякнул колокольчик. Я недовольно чертыхнулся и отложил химический карандаш, который использовал в основном как стилус. Кого это несет? Уже почти полшестого, и, если это кто-то из пожилых лепреконов с какой-нибудь неотложной медицинской проблемой, то я точно опоздаю к началу матча. Старички в Хоулленде ничем не отличались от своих сверстников с Большой земли: такой же букет возрастных болячек, разве что сердце покрепче, и такая же склонность поговорить обо всем на свете, а заодно и порасспросить как бы невзначай о чем-то любопытном, чтобы потом было что поведать своим друзьям или подружкам.

Однако вместо приветливого и разговорчивого старичка или старушки в зал аптеки вошла Барбара. Точнее, не вошла, а влетела, словно за ней кто-то гнался. При этом вид у нее был крайне встревоженный.

– Что-то случилось? – спросил я у нее, не здороваясь (мы уже виделись утром, перед работой вместе попили кофе). – Вы не заболели?

– Фокс, что я вам сейчас скажу! – Барбара присела на диванчик для посетителей. Сегодня она была в тенниске, шортах и кроссовках, так как на улице было тепло. – Я только что решила пообедать… раньше никак не получалось, сегодня в цирке представление, Харконен японцев привез, так что в моем заведении было много клиентов. Так вот, сижу я, значит, в кафешке, знаете, там, где фикус, никого не трогаю, ем себе свой кальцинированный творожок…

Вспомнив о творожке, Барбара невольно скривилась. Я же почему-то вспомнил упомянутый ею фикус – здоровенное, наполовину засохшее чудовище в рассохшейся деревянной кадке. К этому чудовищу с глянцевитыми большими листьями хозяйка кафе почему-то особенно благоволила.

– Барбара, я вам столько раз уже как врач говорил – бросайте вы эту вашу истощающую диету! – проворчал я. – Истощенный организм, такой, как у вас, гораздо больше подвержен заболеваниям…

– Док, повторяю – не мо-гу! Стоит мне немного опустить вожжи – и привет, волшебная цифра сто двадцать пять[10].

– Барбара, какой у вас рост, напомните мне.

– Пять и девять…[11] Фокс!!! Опять вы меня с мысли сбиваете! Этак я решу, что вы действительно ко мне неравнодушны, со всеми вытекающими из этого последствиями! Так что берегитесь…

– Какими это последствиями?

– Фатой и свадебным путешествием в Венецию. Фокс, прекратите! Вы вечно не даете мне слова сказать.

– Все-все, молчу. Что же там случилось?

– Так вот, с другой стороны этого адова фикуса разместились двое: Фредди и какой-то из его прихлебал.

– С какого такого перепугу они решили посидеть в этом кафе? Вроде это не их масштаб и уровень.

– Я и сама сначала не поняла, но потом Фредди зашел ко мне в магазин… кое-что купить. Неважно. Так вот, они говорили об Ариэль.

Я почувствовал себя застывшим и ледяным, как осколок ледника.

– Барбара, я же вам говорил…

– Но это важно! Вы только послушайте, умоляю!

– Только если коротко, – неохотно согласился я.

Отчего-то эта тема была для меня неприятна.

– Короче, второй подтрунивал над Фредди, что тот выглядит так, будто по уши втюрился в нее. Фредди отвечал: «…а что мне делать, если ее по-другому до постели не дотащишь? Я черт знает сколько дней вообще делал вид, что я просто друг. Просто кошмар. Если бы не наш спор, я бы давно на это дело забил…»

– Спор?

– Я так поняла, что Фредди поспорил с этим малым, что он, простите Фокс, затащит Ариэль в постель. До этого дело у него пока не дошло, но может дойти прямо сегодня. Дело в том, что наш государственный бюджет, отчасти контролируемый Фредди, расщедрился и выделил Блейку средства на ремонт проводки в цирке. Но сейчас у ремонтников такой плотный график, что ремонт придется вести практически ночью. Вечером Блейка не будет дома, и Фред набился к Ариэль в гости. «Если я завтра ее не завалю, то я лох и олень…» – сказал он своему приятелю.

– Так, – сказал я. – И что из этого следует?

– Как это что? – изумилась Барбара. – Ничего себе!.. Фокс, вам не кажется, что нам стоит вмешаться?

– Зачем? – глухо спросил я.

– Док, я вас совсем не понимаю! Не по-ни-ма-ю! – вспыхнула она. – Разве вам не все равно, что будет с Ариэль?

Я встал из-за стола:

– Мне, разумеется, не все равно, Барбара, совсем не все равно, – сказал я, чувствуя, как в моей душе нарастает какое-то неприятное чувство. – Но, простите, моего мнения никто, кажется, не спрашивает. Мне ясно было сказано: не лезьте в мою личную жизнь. Вы считаете, что я должен игнорировать это?

– Да! Да, черт возьми! Да!

– Допустим, я это проигнорирую и попытаюсь предупредить Ариэль. Чем, по-вашему, это кончится?

Она молчала.

– Она прогонит меня с глаз долой. Более того, может, именно это и подтолкнет ее навстречу желаниям Фредди. Вы слышали: она не уступила его домогательствам до сих пор. Не станет же он ее насиловать?

– А если станет?

«А если станет, я его, мерзавца, прибью…» – промелькнула у меня в голове бешеная мысль.

– Не станет. Ему папаша в прошлый раз хорошо прописал, он теперь долго не будет нарываться.

– А вдруг будет? – Барбара попыталась заглянуть мне прямо в глаза.

Я отвел взгляд.

– В любом случае, я здесь ничего не могу сделать, – ответил я, и мой голос звучал неуверенно и глухо.

– И что же вы намереваетесь предпринять?

– Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас.

– Прямо сейчас я пойду в бар «У Лепрекона» смотреть футбол, – пожав плечами, ответил я.

– Вы просто струсили, – она даже покраснела от ярости.

Я снова пожал плечами. Ну, что тут скажешь? Струсил? Как ни странно, я не боялся, по крайней мере не боялся так, чтобы страх меня сковывал. Но я действительно не знал, что мне делать.

– Я, во всяком случае, не намерена сидеть на заднице! – Барбара вскочила с дивана. – И советую вам, док, хорошенько подумать. Завтра может быть поздно.

Подумать? Да даже если бы я хотел, я просто не мог об этом не думать.

В «Лепрекон» я ушел с тяжелым сердцем. Это только на словах я решительно отмел всякую возможность защитить Ариэль. На деле я не мог об этом не думать, но, увы, совершенно ничего не мог сделать. Ощущение собственного бессилия, наверно, самое худшее чувство на земле, по крайней мере для мужчины, и никакие доводы разума не в состоянии заглушить тупую тяжесть этого чувства.

Паб «У Лепрекона» располагался в просторном одноэтажном здании. Точнее, в здании был один этаж, но очень высокий – от пола до потолка навскидку было футов тридцать. В центре помещения царил огромный камин, на его полке и пристроили плазменную панель. По левую руку была барная стойка. А с правой стороны – два стола для снукера и доска для игры в дартс. Между стойкой и столами располагалось две дюжины столиков. Справа и слева от входа было по два высоких стрельчатых окна, между которыми я с удивлением заметил несколько новеньких компьютерных терминалов. Терминалы, однако, были выключены.

Когда я вошел, ко мне от стойки тут же направился Барт, неся в одной руке два больших бокала стаута, особенно внушительно выглядящих в сравнении с его ростом. В другой руке он держал вяленую треску.

– Привет, док! Роб сказал, что вам пиво за счет заведения. Можно мне примазаться? – Барт хитро подмигнул.

– Не возражаю, дружище, – ответил я. – А это что за новшества?

Я указал на терминалы.

– Так ведь у нас выборы через две недели, – сказал он, направившись со мной к приглянувшемуся ему столику. – Теперь вместо урн и бумажек будет вот такая хреновина. Прогресс, пропади он пропадом.

Я некстати вспомнил, что это проект Ариэль, и на душе стало совсем мерзко. Я вспомнил, как в последний день нашего нормального общения она говорила: «Это мой проект, и я хочу, чтобы он удался…» Что ж, проект, судя по всему, удался, во всяком случае, подготовка к нему идет успешно.

– Наше голосование будет проходить в полностью открытом режиме. Весь мир сможет следить за его ходом, – говорил меж тем Барт. – Я, правда, не понимаю, на кой ляд миру следить за голосованием в нашем захолустье, ну да ладно. Зато, судя по всему, Хоулленд на острие прогресса и даже еще дальше, и то хлеб.

Мы присели за столик; на экране плазмы шла нарезка из самых красивых голов «Ливера» и МЮ, как я понимаю, в этом сезоне. Я пригубил стаут, но пить не хотел – у меня было смутное ощущение, что ясная голова мне сегодня еще пригодится.

– Напиваетесь? – раздался грозный голос, и за столик приземлился дядя Бенджен с бокалом. – Напивайтесь, сегодня можно. Фокс, вы завтра на спарринг придете или перенесем на послезавтра?

Мы с Бендженом уже провели несколько тренировок, но какого-то особого эффекта от них я не заметил. Кажется, я совсем не из прирожденных бойцов: все, чему учил меня шеф полиции, получалось у меня довольно неуклюже, через пень-колоду. Но Бенджен рук не опускал и постоянно твердил, что встречал куда более неотесанных новичков и что у меня с каждым разом выходит все лучше и лучше. По его мнению, это должно было меня успокоить и придать мне решимости.

– Приду, если ветра не будет, – пообещал я. – А вообще-то я нарезаться не собираюсь, так, выпью слегка для настроения.

– Похвально, – одобрил Бенджен. – Барт, ты меня треской угостишь?

– Нет, в одну харю сточу, – осклабился Барт. – Конечно, бери, босс, угощайся.

Тем временем народ все прибывал и прибывал, а на экране после короткой рекламы (платный канал все-таки) на поле начали выходить команды. Вскоре футболисты уже вовсю носились по полю, стремясь на первых же минутах захватить инициативу и закатить мячик в ворота соперника.

Но мои мысли были далеки от зеленой лужайки Олд Траффорда, на которой разворачивалось сие эпическое действо. Мысленно я был возле маленького запущенного парка на краю города, и этот «мысленный я» нестерпимо жаждал войти в калитку, взбежать по ступеням, чтобы…

Чтобы что? Что мне там делать? Кто мне Ариэль? Я даже не знал, как к ней отношусь, зато прекрасно знал, как ко мне относится она – как к занудному и назойливому старому хрычу, ведь в двадцать пять пятидесятилетние люди кажутся ветхими старцами. Да, она совершает очень серьезную ошибку, но на каком основании я должен ей мешать? По какой причине я обязан вмешаться?

И все-таки я чувствовал, что должен, обязан. В Хоулленде я открыл для себя, что в жизни нельзя руководствоваться исключительно доводами рассудка, что существует иррациональная сфера чувств и она отнюдь не «темная» и «бездумная», как я полагал раньше. Я внезапно вспомнил несчастного Игги. С одной стороны, он во всем полагался на разум, когда приехал в Хоулленд, но с другой – при этом жил в плену обыденных для того времени нацистских заблуждений. И лишь когда перед ним раскрылся мир чувств, он пришел в себя, хотя и расстался при этом со своими, казавшимися ему рациональными и правильными, но при этом глубоко порочными убеждениями.

«И свихнулся…» – услужливо напомнил мне мой разум.

С ничейным счетом закончился первый тайм. В пабе стало шумно, как в улье, – рекой полилось пиво, лепреконы обсуждали подробности игры, голевые моменты, упущенные возможности. А я думал об Ариэль. Я не мог не думать о ней. Я словно шел по краю отвесного обрыва, не решаясь на головокружительный прыжок в манящую морскую глубину. Только сейчас я узнал по-настоящему, что такое внутренняя борьба – раньше это выражение казалось мне излишне поэтическим.

Начался второй тайм, а через три минуты ливерпульцы после стремительной атаки все-таки закатили мяч в ворота старины Де Хеа. Манчестерцы тут же превратились в стаю разгневанных ос, и игра пошла еще жестче. Даже я на какой-то миг прекратил внутренние терзания и был поглощен магией игры, покоряющей сердца миллиардов людей. Но ненадолго.

Звонка телефона я не расслышал, но виброзвонок сработал. Не люблю это изобретение – такое впечатление, что тебя ударило током, слабо, но неприятно. На мой мобильный иногда звонили пациенты (похоже, я в этом городке окончательно заменил «Скорую помощь», по крайней мере в среде лепреконов), поэтому я не преминул ответить на звонок. Увы, абонент сбросил его еще до того, как я достал аппарат из кармана джинсов. Но номер был мне знаком.

Звонила Ариэль.

Я вскочил из-за стола, машинально бросив на медную тарелочку пару местных фунтов с дыркой посредине. Хоуллендский фунт был некогда напечатан в Гробу, материалы предоставил Монетный двор Соединенного Королевства, и это была, наверно, самая стабильная в мире валюта, поскольку никакой дополнительной эмиссии ее государство сделать не могло, не было исходных материалов. Впрочем, наряду с местным в Хоулленде свободно обращались британский и ирландский фунты.

– Приспичило, док? Смотри, второй гол пропустишь, вон как игра-то повернулась, – Барт был уже тепленький. А вот Бенджен посмотрел на меня с тревогой – он видел, как я доставал телефон, а может, и номер подглядел. Надо сказать, несмотря на то что Бенджен был шефом местной охраны правопорядка, в покер с ним никто не играл, так как он обладал редкостной способностью замечать сдачу своих противников и совершенно беззастенчиво пользовался этим.

Я с деланой небрежностью пожал плечами и неопределенно сказал:

– Дела… – после чего, схватив спортивную куртку, которую носил с собой, но которой последний месяц практически не пользовался, пулей вылетел из бара.

Хорошо хоть идти было недалеко…

Возле дома Ариэль было тихо, окна коттеджика были наглухо зашторены, однако припаркованная знакомая BMW не оставляла никаких сомнений, что Ариэль дома и у нее гости. Я тупо остановился у калитки и задумался. Не дурак ли я? Я собираюсь без приглашения (не считать же таковым набранный и тут же сброшенный телефонный звонок, может, она ошиблась) вторгнуться на чужую территорию. В чужую частную жизнь. Лепреконы, конечно, относились к таким вещам спокойнее: в городе частенько без предупреждения приходили в гости, в приличное время, конечно, а жителю окраин ничего не стоило сократить путь через чужую усадьбу. Но все-таки в этом конкретном случае ситуация довольно щекотливая.

А если Ариэль на самом деле в опасности? А если ее звонок – робкая просьба о помощи? Могу ли я тогда руководствоваться подобными малодушными соображениями? Смогу ли когда-нибудь впоследствии без стыда заглянуть в зеркало, если я уйду, а с ней что-то случится?

Наконец, веления сердца окончательно взяли верх над порывами души, и я решительно вошел во двор, поднялся по ступеням, открыл дверь…

В общем, проделал все то, что, как я внезапно понял, несколько раз проделывал в своих снах. Я уже почти забыл обстановку дома Кэрриганов, к тому же, хоть и старался не шуметь, все-таки едва не споткнулся о стоявшие прямо перед входом кроссовки, вероятно, принадлежавшие отпрыску дома Харконенов.

И почти сразу же услышал голоса.

– Нет, нет… Я прошу тебя, не надо, – в голосе Ариэль отчетливо слышался откровенный страх.

– Ну что ты… Ну перестань… Ну ты же сама этого хочешь, – голос Фредди был обманчиво-мягок, слащав и приторен, так что меня даже перекосило. Я поднялся наверх. Голоса доносились из-за двери одной из двух комнат. Я решительно толкнул дверь, но она не поддалась. Я толкнул ее еще раз, а потом дернул на себя. Дверь оказалась незапертой, просто открывалась наружу.

Моему взору представилась довольно недвусмысленная картина. Ариэль забилась в угол, сидя на подростковой тахте. Из одежды на ней были только джинсовые шортики, аккурат такие же, какие сегодня были на Барбаре. Когда она увидела меня, мои сомнения тотчас же развеялись – она явно обрадовалась тому, что я появился.

Фредди, также обнаженный до пояса, не мог не услышать, как я вхожу. Он тут же отпустил Ариэль, которую до этого пытался обнять. Она мгновенно постаралась забиться еще глубже в дальний угол. А Фредди отскочил от тахты и теперь глядел на меня, подслеповато щурясь от потока света, хлынувшего через дверь.

– Мистер Блейк, мы, эээ… мммм… – тут он меня узнал. – Какого черта! Вы-то что здесь делаете?

– Мимо проходил, дай, думаю, зайду, – сдавленным голосом сказал я. Ноги у меня были как ватные, и видел я все так, как, наверно, видит пьяный человек. Я прекрасно понимал, что сейчас может произойти… Что угодно может произойти! Но не отступал, наоборот, двинулся вперед.

Фредди был спортивным малым, к тому же драться ему было наверняка не в новинку. Я же со школьных лет не дрался, да и в те годы был отнюдь не забиякой, а загнанным в угол ботаником. И уроки Бенджена вылетели у меня из головы. Скажу честно – я боялся Фредди. Но за его спиной была перепуганная Ариэль.

– Вот и шли бы себе… подобру-поздорову, – злобно процедил он, и по его движениям я понял, что он собирается повторить свой трюк, только уже без иллюминации в виде фар своего «буммера». Я честно попытался вспомнить, чему меня учил Бенджен, но в моей голове словно прошелся смерч, и я так и не смог ничего вспомнить. «Эх, получу же я сейчас…» – подумал я и ответил:

– Разумеется, но только в том случае, если вы мне составите компанию. Кажется, Ариэль не очень хочет…

– Не твое дело, чего она хочет, – сказал он, прибавив эпитет, которым я сам порой награждал на дороге не шибко расторопных водителей. – Сказано тебе, развернулся и свалил немедленно, а то второй глаз отрихтую…

Тем не менее дожидаться того, чтобы я «развернулся и свалил» он не стал, видимо, понял, что на это не стоит рассчитывать. Только чудо и, возможно, что-то из уроков Бенджена, каким-то невероятным образом засевшее в подкорке, позволило мне увернуться от его удара. Я рефлекторно выбросил вперед руку с курткой, накинув ее на его предплечье, что на мгновение задержало его. А затем я сделал так, как всегда делал в школе: шагнул вперед и попробовал ударить его ногой под коленку и одновременно резко ткнуть локтем под ребра.

Естественно, это мне не удалось, точнее удалось, но только отчасти – я все-таки ощутимо съездил ему по лодыжке, но локоть мой он отбросил, сильно толкнув меня. Я оступился, пошатнулся и с размаху врезался головой и плечом ему в грудь. Как ни странно, от этого он потерял равновесие и чуть не упал, но все же не упал, а сильно ударил мне коленкой под дых, отшвырнув на тахту к Ариэль. В это мгновение я был, наверно, самым бесполезным существом во Вселенной, поскольку единственное, что занимало меня, – это попытка вдохнуть хоть чуть-чуть воздуха. Когда мне, наконец, удалось это, я сильно удивился, почему он не напал на меня, пока я беспомощно валялся на тахте, ловя ртом ускользающий воздух. Подозревать его в джентльменстве и рыцарстве у меня не было ни малейших оснований после той пары ударов, которые он нанес мне, лежащему на дороге, ногами. Но, кажется, я все-таки ухитрился крепко достать его – он отскочил к двери, слегка прихрамывая на ту ногу, по которой я ударил его, и держась за скулу. Когда я попал ему в скулу, я, хоть убей, не мог вспомнить – может, случайно зацепил головой, отлетая на тахту. Жаль, что ему так мало досталось. В тот момент я безумно жаждал крови, мне хотелось снова броситься на него и сделать с ним что-то такое, чего, как правило, сложно ожидать от мирного ученого или от не менее мирного аптекаря. Сломать нос, выбить глаз, разбить до крови его лошадиную морду…

– Ну, с-сука, ты у меня за это заплатишь, – угрожающе процедил он.

– Что, к папочке жаловаться побежишь? – спросил я, неуклюже вставая и готовясь к новой схватке. – Давно под замком не сидел?

Он хотел было броситься на меня (и я испугался, что бросится), но потом презрительно сплюнул:

– Я тебя, падла, со свету сживу, так и знай, – после чего развернулся и шарахнулся вниз по лестнице.

– Сживалка опухнет, – удивляясь сам себе, крикнул я ему вслед. И чуть не согнулся пополам от боли – от напряжения у меня грудь словно в тиски зажали. Ребра он мне, что ли, сломал?

– До-ок… – Ариэль сидела в уголке, сжавшись в комочек и укрывшись растрепанными волосами, как леди Годива.

– Никакой я не док, между прочим, – сказал я, ощупывая себе грудную клетку на предмет перелома ребер. Похоже, все-таки все цело, но ушиб знатный. Ну и контузия легкого мало похожа на благословение божье. – Меня зовут Фокс, а в доктора меня превратил этот сумасшедший город.

Она неожиданно подалась вперед и опустила голову на мое плечо. По всхлипываниям, доносившимся из-под пламенеющей копны волос, я понял, что она плачет. И растерялся.

– Ну-ну, – пробурчал я. – Вот только этого не надо. Все уже закончилось. Все теперь хорошо.

– Я ду-ура, – всхлипывала она. – Я така-ая ду-ура…

– В вашем возрасте, Ариэль, трудно быть мудрой и рассудительной, – сказал я. – Хорошо, что все обошлось.

Но она не очень-то прислушивалась к моим, если можно так сказать, утешениям и продолжала поливать слезами мое плечо.

– Если бы вы не пришли… – прошептала она наконец, все еще продолжая тихо всхлипывать.

– Я не мог не прийти, – соврал я, и мне стало стыдно за свои сомнения в пабе и по дороге к ее дому. – Вы звали на помощь, а я как-никак врач.

– Никакой вы не врач, – она посмотрела на меня и робко улыбнулась: – Вы же сами только что сказали.

– Меня тут все называют «док», – сварливо напомнил я. – А если человеку постоянно говорить, что он свинья, вскоре он и в самом деле начнет хрюкать. И потом я, кажется, все-таки лучше лечу людей, чем тот коновал, что у вас вместо эскулапа.

– Так все говорят, – она наконец-то подняла на меня заплаканные глаза. И тут же покраснела. – Ой… подайте мне блузку, пожалуйста.

Я отвернулся и принялся искать блузку. Затем, не оборачиваясь, отдал ее Ариэль.

– Простите меня, – сказала она, торопливо одеваясь.

– За что? – удивился я.

– Это я во всем виновата. Если бы не эта моя глупость…

– Ерунда, – ответил я, а сам думал, что же теперь делать дальше. Все-таки я ввязался в прямой и явный конфликт с сыном канцлера. Прошлый раз Харконен-старший наказал Фредди, а меня не тронул, но тут есть одна разница – прошлый раз я его не бил. Получается, что эскалация напряженности выходит на новый виток.

Тем временем Ариэль оделась и внезапно снова прильнула к моему плечу. Думая, что она опять начнет плакать, я неуклюже обнял ее.

– Я боюсь, – сказала она. – Мне же завтра на работу…

– Ну и что? Вы-то здесь при чем? – спросил я. Грудь у меня болела, но при этом я чувствовал какую-то легкость, даже некоторую эйфорию. Вероятно, так действовал вскипевший после драки адреналин, теперь яростно бурливший в моей крови и не находивший выхода.

– А там он. И этот его папаша. Меня, может, и вообще теперь уволят.

– Не уволят, – пообещал я, сам еще толком не зная, как смогу выполнить это обещание. – Я об этом позабочусь.

– Правда? – она сказала это так доверчиво и трогательно, так по-детски, что я решил: из кожи вон вылезу, но свое обещание исполню. Поэтому я решительно кивнул, а затем потянулся за телефоном.

Очень вовремя: у меня значились два пропущенных звонка от Барта. Я решил для начала поговорить с ним.

– Док, куда вы запропастились? – проорал мне Барт, не успел я и слова сказать. – Манчестерцы пролетели, но счет так и не поменялся. А вас как корова языком слизала, даже пиво не допили. Шеф беспокоится.

– Барт, а Бенджен рядом с вами? Дайте ему трубочку, пожалуйста.

– Да, док? – ответил мне Бенджен несколькими секундами позже. – Куда мне высылать спасательную команду?

– Не можете же вы оставить город без полиции, – ответил я, отлично зная, сколько людей у Бенджена в наличии. – И потом команда в любом случае не нужна, а вот добрый совет не помешает.

– Вы опять попали в переделку? – насторожившись, спросил он.

– Ага.

– Фредди? – уточнил он. Я вновь подтвердил. – Ох, док… это не ваша вина, с этим малым постоянно возникают проблемы. Вы-то хоть врезали ему хорошенечко? Вспомнили мои уроки?

– Откровенно говоря, не уверен, что это слово хотя бы чуть-чуть соответствует моим скромным достижениям. Но что-то вроде было… – ответил я.

– Судя по тому, что вы не шамкаете разбитым ртом и настроение у вас приподнятое, вполне соответствует, – заверил меня Бенджен. – И я вовсе не ожидал от вас подвигов Брюса Ли. Если поле боя осталось за вами, считайте, что вы победили. Такие, как Фредди, смелые только тогда, когда им не оказывают сопротивления.

– Проблема в другом…

– Если он сунется снимать побои, я знаю, как его поставить на место, – сказал Бенджен. – И папаше его все объясню, если что…

– Можете добавить, что парень получил свое при попытке изнасилования, – уточнил я, пользуясь тем, что Ариэль упорхнула в смежную со спальней комнатку.

– Вот даже как? – сказал Бен после недолгой паузы. – Нет, дела это не меняет, но… – Он скрипнул зубами: – Ч-черт, как же мне хочется упечь этого типа за решетку! Сначала избиение, а теперь еще и это. Что дальше? Ждать, пока он кого-то застрелит?

– Не знаю, Бенджен, – честно ответил я. – Я беспокоюсь за Ариэль. В конце концов, ей завтра выходить на работу в канцелярию. Кто ее там защитит от этого отморозка?

– Ну, за это не переживайте, – твердо ответил Бенджен. – Я сейчас настрополю Барта, он, сами понимаете, Харконенов совсем не жалует. И поверьте, Барт умеет убеждать даже таких, как этот отморозок Фредди. Этот…

При этом он употребил выражение совершенно нецензурное, но настолько точно характеризующее Фредди, что я невольно усмехнулся:

– Поверю вам на слово, Бенджен.

– Пока так, а там видно будет, – озабоченно вздохнул Бенджен. – Думаю, наша тренировка накрылась медным тазом, так что предлагаю завтра слететься здесь, в «Лепреконе», на генеральный совет. Я, вы, Барт, Ариэль. Можете еще и Блейка прихватить, если он в курсе.

– Пока еще нет, – ответил я. – Заметано. Спасибо, Бен.

– Не за что. Я в этом городе охраняю порядок, и если будет легальная возможность вставить фитиль этому шалопаю – с меня пиво.

– Хоулленду с вами повезло. Привет Барту. Понимаю, что в этом городке ничего не утаишь, но все же мне хотелось бы, чтобы не всплыли подробности, бросающие хоть малейшую тень на Ариэль.

– Постараюсь, – коротко ответил Бен и отключился.

Тем временем вернулась Ариэль, уже немного успокоившаяся.

– Завтра я отвезу вас на работу, – сказал я. – После работы встречу. И не бойтесь, никто вам ничего не сделает. Там Барт, и мы с Бендженом на подхвате.

– Это вовсе не помешает им меня уволить, – сказала она обреченно. – Единственное, что меня успокаивает, так это то, что про наши интерактивные выборы уже знает весь мир, а без меня они их не проведут. Но потом…

– Потом будет потом, – я старался говорить решительно и твердо. – Меня больше волнует, чтобы Фредди не напал на вас снова.

– Нет, он не посмеет, – Ариэль поджала губки. – Особенно теперь, с учетом того, что история получила огласку. Он все-таки боится своего отца, потому что зависит от него. Впрочем, боится он вполне обоснованно.

– А что, мистер Лошадиная морда такой страшный? – определенно, это в моей крови все еще играл адреналин, ведь я сейчас чувствовал себя сильным и смелым, этаким лихим мачо.

Ариэль пожала плечами:

– Если учесть, что весь город в их с Кохэгеном лапах…

– Ариэль, почему вы решили мне позвонить? – спросил я. Этот вопрос нестерпимо мучил меня.

Она как-то странно искоса посмотрела на меня, а затем сказала:

– А кому же мне было звонить? С папой я рассорилась из-за того вашего визита, между прочим, а вы… – она отвернулась. – Вы показались мне… неравнодушным.

– Я не о том, – нетерпеливо сказал я. – Я понимаю, почему вы позвонили именно мне, но почему вы вообще решили позвонить? У вас же с Фредди все было так хорошо.

Она буквально выстрелила в меня глазами:

– Я поняла, вы теперь всю жизнь будете поминать мне тот звонок, – а затем добавила серьезно: – Не было у нас все хорошо. Фредди… он скользкий, избалованный, к тому же считает, что все просто обязаны быть от него без ума.

– И все-таки? – настаивал я.

– Благодаря вашей Барби, конечно, – сказала она, заметно смутившись. – У этой женщины энергии столько, что ее хватило бы Хоулленду на весь отопительный сезон. Она поймала меня в кафе напротив вашей аптеки и не отпустила, пока не рассказала все… про Фредди. Я ей не поверила, но она сказала, что не просит меня ей верить, а просто просит быть осторожной. Ну, и про то, что я зря с вами так поступаю, тоже сказала.

Ариэль тряхнула головой, ее волосы, дотоле казавшиеся тусклыми, в мгновение ока ожили и полыхнули пламенем.

– Признаться, эта чертовка умеет убеждать.

– А дальше? – с трудом спросил я, чувствуя, как во мне разгорается темное пламя какого-то неизвестного мне доселе чувства. Наверно, это и есть ревность, которую я раньше никогда не испытывал. Да, Хоулленд и вправду раскрыл неведомые ранее стороны моей натуры. Оказывается, как некогда сказал какой-то философ-утопист, ничто человеческое мне не чуждо.

– А дальше все было просто. Когда он пришел, мы посидели в гостиной, выпили шампанского, и я обратила внимание, что он постоянно с кем-то чатится. Потом он выразил желание подняться наверх, начал потихоньку приставать ко мне, а я предложила ему освежиться. Он ушел в ванну, и я заглянула в его телефон.

Она закрыла лицо руками и простонала:

– Г-гад. Какой же он негодяй…

Я не стал расспрашивать ее о том, что же она прочитала. Просто рефлекторно обнял ее и после паузы сказал:

– Все позади, не волнуйтесь. Его нет и больше не будет.

Мы спустились в гостиную, поскольку Ариэль захотела пить. Действительно, на журнальном столике у камина были остатки их с Фредди посиделок – початая бутылка шампанского, между прочим «Моёt», и ополовиненная коробка шоколадных конфет. Ариэль хотела было тут же выбросить все это, но я сказал, что не стоит, будем считать это нашим боевым трофеем.

– А вы очень смелый, – улыбнулась она мне. – Как вы на него бросились! И так легко двигались…

– Скорее это он на меня бросился, – возразил я, усмехнувшись и вспоминая все подробности нашей отнюдь не героической кинематографической схватки. Но переубедить Ариэль оказалось невозможно. Похоже, она прочно записала меня в отчаянные герои после сегодняшнего случая.

Между прочим, я почувствовал, что голоден. Видимо, на этот скоротечный бой я растратил неимоверное количество калорий, так что голод – наверняка неизменное чувство победителя. Ариэль каким-то шестым чувством это уловила и отправилась готовить для нас яичницу с беконом. Пока она готовила, входная дверь почти бесшумно открылась, и в дом вошел Блейк. Он сразу почувствовал запах яичницы.

– Слава Богу, сегодня мы управились пораньше, – проворчал он, разуваясь. – А я уж боялся, что этот футбол…

Увидев меня, Блейк замолчал на полуслове.

– Добрый вечер, Блейк, – сказал я спокойно. – Как ваше самочувствие? Надеюсь, вы продолжаете лечиться?

Блейк беспомощно перевел взгляд с меня на появившуюся с чугунной сковородкой в руках Ариэль.

– Вашими молитвами, – наконец медленно ответил он. – Док? Какими судьбами вы оказались здесь?

Ариэль поставила сковородку на стол, а затем подбежала к отцу и обняла его:

– Папа, прости меня, пожалуйста. Я была не права!

Блейк вновь посмотрел на меня и машинально погладил Ариэль по волосам:

– Ну что ты, дочка…

Ариэль от этой мимолетной ласки почти расплакалась, точнее пару раз всхлипнула, но тотчас взяла себя в руки. Я, откровенно говоря, пребывал в некоторой растерянности. Наконец, Блейк мягко отстранил дочь и сказал:

– Так, дорогие мои, а теперь мы поужинаем, и вы мне расскажете, что произошло.

Поэтому яичницу мы употребили под наш с Ариэль рассказ о наглом Фредди (и, по словам Ариэль, благородном Фоксе). Блейк внимательно слушал, хмыкал, вздыхал, и глаза его поблескивали.

– Док, – сказал он, привставая. – Вы… я вам очень, очень признателен.

– Перестаньте, Блейк, – отмахнулся я. – Об этом не стоит и говорить. Надо подумать над тем, что делать дальше.

– Сколько раз я тебе говорил: оставайся на Большой земле, – отрезал Блейк, с упреком глядя на дочь.

– На Большой земле таких Фредди гораздо больше, чем в Хоулленде, – возразил я. – Но там нет вас, Блейк, и вашей защиты.

– И что же делать? – спросил Блейк. – Док, давайте будем реалистами: после случившегося моя дочь больше не сможет продолжать работать в канцелярии. Боюсь, и вам не поздоровится – теперь ваш бизнес подвергнут самому пристальному вниманию. Да-а, что и говорить – ситуация…

– И пусть себе, – сказал я. – У меня все чисто. А что касается ситуации, то она не столь уж и плачевна. В любом случае, у нас есть две спокойные недели до выборов, правильно?

– Правильно, – вздохнул Блейк. – Эх… всю жизнь хотел оградить дочь от цирка, но, похоже, это проклятое место своих не отпускает.

– А зря, папа, – ответила Ариэль. – Мне всегда в цирке нравилось. Даже не знаю, почему некоторые его так боятся.

– Фредди? – попробовал угадать я.

Она кивнула:

– Он. И его отец, кстати, тоже.

Это вполне согласовалось с тем, что я узнал из дневника Игги. Представляю себе, какое впечатление на них произвело то, что произошло с Джереми, если страх от этого события жив до сих пор.

И тут меня осенило. Стоп! А что, собственно, произошло с Джереми? Почему его скелет выглядит так фантастично-причудливо? Игги этого не знал, у него была только теория, которой он следовал. Фактов, кроме этого пресловутого скелета, у него не было. Я тоже ничего не знал о причинах таких метаморфоз. Боязнь броха, изуродованный скелет, история с археологами и их ребенком-карликом – это было важно. Очень важно.

– О чем задумались, Фокс? – спросил Блейк, с интересом глядя на меня.

– О том, что все это, черт возьми, неправильно, – соврал я.

– Что именно?

– То, что здесь творится. Два семейства захватили власть в стране и преспокойно наживаются на всех остальных.

– Вы говорите как убежденный коммунист.

– К черту коммунизм, – возразил я. – Блейк, мне до сих пор тяжело дышать от удара этого типа, но я не могу просто взять и заявить на него в полицию…

– Можете, – ответил Блейк, – только все без толку. Спорим, Бенджен уже рассказал вам про наш пресловутый status quo?

Я кивнул:

– Рассказал. Но меня этот status quo в последнее время не очень устраивает.

– Боюсь, что никого не устраивает. Но что делать?

Я вдохнул в грудь побольше воздуха, что немедленно вызвало тупую боль между ребрами, и ответил:

– В таких случаях меняют всю систему.

– Не поможет, – скептически усмехнулся Блейк, неторопливо прихлебывая чай. – Уже как-то пытались… Не слыхали?

– Слыхал непосредственно от экс-президента, когда тот кормил своим гамбургером пса боцмана с самой большой грудью во всем флоте.

Блейк лукаво посмотрел на меня:

– А вы очень даже неплохо освоились в городе, док.

Я кивнул и признался:

– Мне самому, откровенно говоря, не по себе. Я здесь человек новый, а пытаюсь вмешаться и изменить порядок, на первый взгляд устраивающий всех.

– Возможно, это и к лучшему, – рассудительно сказал Блейк. – Потому что никто из нас, лепреконов, на такое не решится. Только непредвзятый человек…

– Так вы за это? – удивился я.

– Да, – твердо ответил Блейк. – И, скажу вам, не только я один. Тот же Бенджен, уверяю вас, просто мечтает, чтобы Кохэгены с Харконенами исчезли к чертовой бабушке. Вопрос в том, как это сделать.

Он отставил чашку:

– Тьфу ты… что за чай последнее время, на вкус как солома.

– Как сделать… – задумчиво сказал я. – У меня есть кое-какие соображения по этому поводу. Откровенно говоря, я не верю, чтобы оба дома обходились без каких-нибудь финансовых спекуляций с бюджетом. Но где искать доказательства?

– Консолидированный бюджет есть в моей базе данных, – лукаво улыбаясь, нарушила молчание Ариэль. – На работе, в моем компьютере. И не только там, на сервере он тоже лежит.

– На сервере? – уточнил я. – Постойте, но ведь именно на этот сервер, как я понимаю, и будет заведено ваше интерактивное голосование?

Ариэль с победоносным видом кивнула:

– Поэтому я смогу получить доступ к этим данным из любой точки городской сети. Даже из паба. Там вроде вчера смонтировали терминалы для голосования.

– А бармен – шурин Барта, – многозначительно добавил Блейк. – Значит, это мы сделаем.

Он задумался.

– А если у них все чисто? – засомневался он.

– Тогда придумаем план «Б», – махнул я рукой. – Но я уверен, стоит нам копнуть, и мы нароем много интересного.

– Ваши слова да Богу в уши, – вздохнул Блейк. – Я думаю, надо все же поставить в известность Бенджена.

– Вот завтра и поставите, – ответил я. – Завтра мы встречаемся в шесть «У Лепрекона». Сможете быть?

– Смогу, – уверенно кивнул Блейк. – Завтра представления нет, так что сокращу вечернюю репетицию.

Он смотрел на меня, и в глазах его была тревога. И я прекрасно понимал, почему. Его мир вот-вот должен был измениться, измениться при его непосредственном участии. Блейк не хотел перемен, побаивался их, но не мог без них обойтись, и ему было страшно. Как и Ариэль. Как и мне.

Но перемены никогда не спрашивают, готовы ли мы к ним. Слепым силам судьбы нет дела до страхов простых смертных.

Глава 8

Мы ждем перемен

Пора открывать дверь,

Пора уходить прочь…

Я отверг предложение остаться переночевать у них дома, хотя Блейк и особенно Ариэль очень беспокоились о моей безопасности по дороге домой. Но я сказал, что не имею права выказывать страх перед Фредди и компанией – это именно то, чего они ждут. Не пойду домой – значит, девальвирую свою победу.

– Не станет он на меня нападать, особенно сегодня, – уверял я их, хотя сам далеко не был уверен в этом. – Убежал, скотина, к папочке под крылышко. Вот пусть там и продумывает планы страшной мести.

– У него, чтобы отомстить вам, куда больше возможностей, – возразил мне Блейк, но все-таки им нехотя пришлось меня отпустить.

Едва я вышел за калитку, как сразу же заметил мужчину, стоящего в тени деревьев у парка. Сначала я подумал, что меня все-таки поджидает Фредди, но затем понял, что передо мной лепрекон, потому просто пошел к нему. Мужчина неторопливо двинулся мне навстречу, и я увидел, что это всего лишь Барт. От него весьма ощутимо пахло пивом, но на вид он был совершенно трезв.

– Какими судьбами? – мой вопрос прозвучал несколько иронично, потому что я догадался, зачем он здесь.

– Решил вас встретить, – просто ответил он. – И проводить до дома. А то мало ли что может случиться с человеком в нашем городке…

– Да-да, в тихом Хоулленде Фредди водится, – засмеялся я. – Зря все это, мне нечего бояться. Но все равно спасибо.

– А вы молодец, док, – в голосе Барта слышалось неподдельное одобрение. – Хорошо вы ему наваляли.

– Ну, я бы не сказал, что я ему так уж и навалял, – ответил я. – Наша битва тянет на суровую мужскую ничью.

Но Барта было не переубедить:

– То-то он убежал, только пятки засверкали. Не скромничайте, док.

Я отмахнулся, спорить было бесполезно. Кажется, в Хоулленде никого не интересовало, что ты сам о себе думаешь: если тебя назначили врачом – будь добр, лечи. Ну а если тебя назначили героем…

Внезапно мне почему-то вспомнился Игги. Его назначили архитектором, видимо, решив, что археолог, архитектор – разница невелика. Но построенные им здания стоят, да и многие мои пациенты избавляются от своих хворей. Что-то в этом есть.

– Какая-то магия… – сказал я вслух, не заметив того. Мы как раз выходили на площадь у цирка. Я заметил новую неоновую вывеску, причудливым образом украшавшую древний брох. Чудно все-таки это. Представьте себе сияющий неон на Колизее… Рядом с будкой билетера, свернувшись калачиком, дрых Кэмерон.

– Хорошая песня, – добродушно заметил Барт. – Или это вы про цирк? Кстати, вы тоже верите в проклятье?

– Как-то я его на себе не заметил. Если, конечно, не считать прилипалу Фредди, город пока никакого зла мне не причинил, да и брох тоже, хоть в цирке я бываю частенько.

– Кому проклятье, кому благословенье, – философски изрек Барт. – Вот шефы мои, так они во всю эту чушь свято верят. Их в цирк и палкой не загонишь. Правда, деньгами, которые они получают от представлений, они не брезгуют.

– И Кохэген тоже? – уточнил я.

– Он еще почище Харконена. Всякий раз, как подхватит «белочку», твердит, что это то самое проклятье лепреконов, что он вот-вот превратится в уродливого карлика. Он даже у себя в кабинете отметочку сделал на косяке и всякий раз сверяет с ней свой рост – не уменьшился ли, – Барт хохотнул. – Чудак-человек.

Я вновь вспомнил историю Джереми.

– А если проклятье все-таки существует? – спросил я. – Но на лепреконов оно по каким-то причинам не действует… а вот на остальных…

– Тогда мне и вам это тем более до лампочки, – беззаботно ответил Барт. – Мы-то с вами лепреконы.

– Я когда-то был большим, – машинально ответил я, внезапно осознав, что по каким-то непонятным причинам совершенно выбросил из головы то, что же все-таки произошло со мной, какие силы изменили меня. Я, конечно, читал все, что писали по этому поводу, раздумывал сам, но так и не нашел удобоваримого объяснения своего феномена. Реактор реактором, а механизм его воздействия на меня так и остался неясен.

Но самое парадоксальное – я его, честно сказать, и не искал! Я, ученый до мозга костей, можно сказать фанатик своего дела, как будто приказал себе не касаться этой темы. Не исследовать. Не интересоваться. Для меня достаточно было формального объяснения – в результате воздействия сильного комбинированного электромагнитного поля на нанометры в моем теле изменилось межмолекулярное расстояние. Это было совершенно очевидно, непонятно было только одно – что послужило причиной.

И я не попытался найти эту причину, словно это меня никоим образом не касалось. Почему?

– Мы пришли, док, – напомнил мне Барт. – Я постою здесь, пока вы в дом не войдете. Что-то вы какой-то задумчивый сегодня…

Я очнулся:

– Спасибо, Барт. Как вы завтра на работу выйдете? Уже очень поздно.

– Ой, я вас умоляю, – проворчал он. – В мои-то годы грех тратить время на сон. – Он внимательно посмотрел на меня: – О чем вы все-таки задумались, док? У вас был какой-то потерянный вид, от цирка до дома. Не из-за Фредди же, надеюсь. О проклятии думали, что ли?

– Проклятие Медвежьего озера, – пробубнил я.

– Чего?

– В Канаде есть такое Большое Медвежье озеро. Индейцы считали его проклятым. Потом там нашли золото, приехали старатели, начали вести добычу – и тут же молодые, здоровые мужчины стали умирать прямо в расцвете лет. Мерли, как мухи.

– Это правда или вы мне ужастик какой-то пересказываете, что ли? – недоверчиво спросил Барт.

– Нет, это было на самом деле. Потом все выяснилось. Просто там возле озера были залежи урановой руды.

Барт аж вздрогнул:

– Док, вы чего, хотите сказать, что в Хоулленде…

– Все в порядке, здесь нет никакой радиации, – поспешил успокоить его я. – Эту версию я сразу же проверил.

– Фу-ух, – облегченно вздохнул Барт. – А то станется еще, живешь-живешь и не знаешь, что у тебя, а главное – у твоих детей, под боком фукусима какая-нибудь. Ну, и зачем так устроен этот мир? Поневоле задумаешься. – Он посмотрел мне в глаза: – И все-таки, это очень хорошо, что вы приехали к нам, док! – сказал он. – И даже если вы все здесь вверх дном перевернете, думаю, это будет только к лучшему. Так что действуйте…

– А с чего это вы взяли… – начал было я, но он меня не дослушал:

– Да это же очевидно, с вашим приездом тут все сразу завертелось, – он помолчал, словно что-то обдумывая, и продолжил: – Вот Фредди на Ариэль глаз положил, попользоваться девчонкой хотел, а вы ему по рукам надавали. Теперь уж Харконены не успокоятся, будут всеми силами выживать вас из города. Не сразу, конечно, без нахрапа, с ленцой, так что у вас есть время ударить первым. И надо это сделать. – Он подмигнул: – В городе многие недовольны тем, как обстоят дела. Но никто и палец о палец не ударит, чтобы хоть как-то изменить эту ситуацию. Они как послушные овечки, им пастух нужен. Они на одной попытке надорвались, ну а теперь боятся. Так что вас, док, здесь очень не хватало.

Я долго не мог заснуть и спал очень беспокойно, а проснулся задолго до будильника. Наскоро перекусив, я помаялся немного, раздумывая, что мне делать, а потом махнул рукой и поехал к Кэрриганам. Откровенно говоря, мною владел неясный страх, что с Ариэль или Блейком ночью что-то могло случиться. К счастью, обошлось без неприятностей.

Я отверг предложенный ими завтрак и только выпил кофе в компании на удивление радостной Ариэль, после чего подбросил ее до работы. Барт уже был на своем месте, тоже кофейничал, сидя на крылечке в компании своего «вегетарианского» автомата. Мы подмигнули друг другу. На вид он был свеж, как огурчик. Я попрощался с Ариэль, договорившись, что заеду за ней к концу рабочего дня, перекинулся парой слов с Бартом и уехал к себе в аптеку.

День я провел словно на иголках, но все было спокойно. Днем ко мне заскочила Барбара. Вид у нее был донельзя довольный.

– Я так понял, новостями делиться с вами нет смысла? – насмешливо сказал я. – Похоже, вы и так все знаете. Просто не город, а стеклянный улей!

– Док, вы такой молодец! Просто слов нет… – ответила она невпопад. – Я рада, что не ошиблась в вас.

– Да ладно вам. Это вы молодец, Барбара. Спасибо вам.

– За что? – подняла она брови.

– За то, что предупредили Ариэль.

– Любой бы так поступил, – сказала она, пожав плечами, а потом протянула мне вкусно пахнущий сверток. – Это вам от Мэри-Сью. Она тоже вами гордится.

Я почувствовал, что краснею. Вот уж прославился, так прославился. К счастью, Барбара быстро улизнула.

В половине шестого мне позвонила Ариэль. Я поинтересовался, как у нее дела на работе. Она сказала, что все в порядке, а подробнее расскажет по дороге. Голос у нее был бодрый, и я несколько успокоился. Даже не помню, чем я занимался потом, но, наконец, закрыл аптеку и поехал за Ариэль. Мы вместе заехали за Блейком и к семи были «У Лепрекона». Там нас уже ждали Бенджен, Барт и неожиданно Барби. В нашей, скажем прямо, невысокой компании она выглядела как Белоснежка среди гномов.

– Решила к вам присоседиться, – заявила она. – Не возражаете?

Ариэль подошла к ней и неожиданно обняла. Барби, наклонившись, обняла ее в ответ и что-то шепнула на ухо.

– Она сказала, что ее пригласила Ариэль, – объяснил Бенджен.

Ариэль подтвердила:

– Думаю, участие Барби нам не помешает.

Мы расселись за столом в углу зала. Для файв-о-клок было, конечно, поздновато, но тем не менее вскоре мы пили чай с круассанами и нетерпеливо ожидали, кто начнет говорить первым. Никто, однако, не решался. Молчание несколько затягивалось. Наконец, Блейк деликатно кашлянул и начал:

– Ну что же… Кажется, нам пора обсудить сложившуюся ситуацию и в связи с этим наши действия.

И вновь воцарилось стесненное молчание.

Тогда слово взял я:

– Насколько я понимаю, до моего приезда в город все всех устраивало. Может быть, нам и не стоит…

– Нет, нет, вы понимаете совершенно неправильно, – поспешно перебил меня Бенджен. – Нельзя утверждать, что всех все устраивало. Желание перемен у нас зрело давно. Ваш приезд просто послужил неким катализатором.

– Это как хронический радикулит, – ехидно добавил Барт. – С ним живут годами, но нельзя сказать, что он кому-то нравится. Но если есть доктор, способный вылечить застарелую хворь, то…

– Почему вы считаете, что я сумею это сделать? – пожал я плечами.

– С радикулитом у вас получается. И не только с ним… – с лукавой усмешкой заметил Барт, а Бенджен добавил:

– Потому, что вы нездешний. Вы смотрите на нашу жизнь со стороны. Наши противники, как и все мы, родились и воспитаны в сложившейся системе. Вы же способны выйти за ее рамки.

– Хорошо, – согласился я. – У каждого из нас есть претензии к этой системе. Но тут возникают два вопроса – во-первых, не слишком ли много мы на себя берем? Возможно, наши действия повредят городу? И второй – исчерпаны ли все возможности изменения системы изнутри, без радикальных действий? Вспомните события на Украине. Этот их … эээ… Майдан… ни к чему хорошему не привел. Страна утратила свою целостность, в ней тлеет гражданская, или, если угодно, гибридная война. А потерпели бы до выборов – ничего этого, глядишь, и не было бы.

– Док, мы не призываем к Майдану, к мятежу… – начал было Бенджен, но его перебил признананный эрудит Барт.

– «Мятеж не может кончиться удачей, – в противном случае его зовут иначе…» – с удовольствием процитировал он и продолжил: – Вы слишком мудрено выражаетесь, док. Если я вас правильно понял, то отвечу так. Во-первых, как я вчера вам говорил, в городе нет довольных. Да, разумеется, люди привыкли. Да, один раз им показали, что система сильнее, чем они. Но смирение и довольство – разные вещи. Поэтому молодежь при первой же возможности уезжает из города. Если дело пойдет такими темпами, то Хоулленд скоро вымрет.

– А что касается других методов воздействия, – добавил Бенджен, – то они, как показали все попытки, неэффективны. Если кого-то устраивает сложившаяся ситуация, то прежде всего Кохэгенов с Харконенами. Вы знаете, как я отношусь к охране порядка, так что, прежде чем решиться встать на вашу сторону, я все серьезно обдумал.

Я обвел взглядом всех сидящих за столом. «Мы похожи на расшалившихся детей… И откуда, скажите на милость, взялась эта «моя сторона»?..» – подумалось мне. Как-то все это выглядело несерьезно, но при этом было более чем серьезно.

– Тогда выходит, что Харконенам с Кохэгенами пора уйти, – подытожил я.

– Вопрос в том, как их спихнуть, – буркнул Барт. – Один раз мы уже попытались, закончилось все это плохо.

– Спихнуть-то просто, – вмешалась Ариэль. – У меня в системе выборов два варианта бюллетеней – один на два имени, второй, резервный, – на три. Я просто заменю рабочий бюллетень на резервный.

– Ага, и народ сразу же проголосует за нашего кандидата, – скептически прокомментировал Блейк. – Многие еще помнят, чем все закончилось в прошлый раз, и не захотят рисковать.

– В прошлый раз с нами дока не было, – заметил Барт.

– Барт, вы меня слишком переоцениваете, – замахал я руками.

– Ничуть, – возразил мне не он, а Бенджен. – Народ действительно воодушевлен вашим приездом и поддержит вас. Это я знаю точно, поскольку уже поговорил со многими людьми. Вы действительно катализатор. Так уж получилось.

– Стоп-стоп, – вскочил я и даже вышел из-за стола. – Вы что, вознамерились выдвинуть меня в президенты?

– Мы бы с удовольствием, – со вздохом сказал Бенджен, – но по нашей Конституции президентом может быть только урожденный хоуллендец.

– Вот и хорошо. И кого же мы выдвинем? – спросил я, успокаиваясь и усаживаясь на свое место.

– Барта, – предложил Блейк.

– Я уже раз пробовал, – Барт с сомнением покачал головой. – Ничего хорошего из этого не вышло, так что мы остановили свой выбор на вас, Блейк.

– На мне? – искренне опешил Блейк. – Но почему на мне?

– Цирком вы управляете, и управляете весьма хорошо, – рассудительно сказал Бенджен. – Думаю, с государством тоже справитесь.

– Цирк и страна – совершенно разные вещи, хотя иногда и становятся похожи друг на друга, – проворчал Блейк. – И как я смогу совмещать управление одним и другим?

– Ну, наша экономика и так наполовину держится на вашем цирке, – заметил Бенджен. – И потом вы будете не один. Ариэль, поправьте меня, если я ошибаюсь, ведь по Конституции кандидата в президенты выдвигает партия, правильно?

– Да, – ответила Ариэль. – Минимальный состав партии – пять человек, имеющих гражданство Хоулленда.

– А нас тут шестеро. Предлагаю создать собственную партию, назовем ее, скажем, «Партия Перемен». Вы сможете ее зарегистрировать?

– Прямо сейчас – нет, а завтра, когда буду на работе, смогу. Мне нужен будет только протокол заседания или его копия.

– Протокол мы сейчас составим…

Следующий час прошел невероятно продуктивно по меркам неторопливых западных демократий. Был составлен учредительный протокол. Меня назначили председателем партии, Ариэль – секретарем. Мы поставили подписи под тремя экземплярами документа. После этого обсудили наши дальнейшие действия.

– Итак, мы выдвигаем своего кандидата на выборах, – горячо говорил Бенджен. – Агитации мы никакой не вели, но даже без нее многие проголосуют за нас. Тем не менее нам нужно что-то еще. Во-первых, программа.

– А программу можно взять мою, – предложил Барт. – В городе с того времени ничего не поменялось, так что все остается в силе: улучшение качества доступного медицинского обслуживания, качественное доступное образование, социальная пенсия и страхование, достойная оплата труда, улучшение социально-бытовой сферы в целом. Ну и все такое… Вы же помните, что тогда мы все тщательно проработали…

– Прозрачность бюджета и подконтрольность органов власти, – добавил я.

– Хорошо, – сказал Бенджен. – Барт, у вас есть эта программа в электронном виде?

– У меня ее и в напечатанном-то виде не осталось, только в голове. Но завтра я напишу ее по памяти, – ответил тот. – Но программа – это, конечно, хорошо, а вот как сделать так, чтобы народ предпочел нас привычной стабильности? Как это!.. Стагнации вроде бы… Что у нас есть, кроме лозунга «С нами док!»?

– Для этого нам надо показать, что власть двух домов не просто застой, но и регресс, – сказал я. – Странно, ведь хоуллендцы смотрят телевизор, неужели они не видят, как далеко ушел вперед большой мир?

– Лепреконы – реалисты, – ответил Блейк. – Они не верят, что сами могут добиться такого же. Им кажется, что они для этого слишком маленькие.

И тут Ариэль положила на стол флешку:

– Это копия данных финансовой базы страны, – она обвела присутствующих взглядом. – Док велел мне скопировать ее, и я это сделала, предварительно проглядев документ по верхам. Просто не успела просмотреть более детально. Но и так в нем очень многое настораживает…

По блеску глаз Ариэль я понял – рыбка клюнула! Что-то там есть, за что можно будет зацепиться. Отлично!

– Наши бонзы оказались великими махинаторами, – немного смущаясь, заговорила Ариэль. – Кохэген уже давно возвращает себе в виде возмещения все налоги, что платит в казну. Он-де градообразующее предприятие, ему нужны средства для реструктуризации, модернизации… – Ариэль сморщила носик.

– А Харконен? – спросил я.

– А Харконен «инвестирует» в свои предприятия средства из госбюджета, а прибыль кладет себе в карман. Он даже ставки в казино и на скачках делает из этих денег. Причем неизбежные потери списывает на внешние валютные риски, оттого каждый раз закрывает бюджет с дырой.

Ариэль хищно улыбнулась. Я чуть не рассмеялся, настолько это не вязалось с ее ангельским обликом.

– Более того, Харконену кровь из носу нужно сейчас стать президентом, чтобы получить доступ к казне. Дело в том, что он так подсел на азартные игры, что даже стал делать ставки из собственных ресурсов. «Харконен Энтерпрайзес» в любом другом государстве давно объявили бы банкротом, но у них в «Гробу» ни разу не было ни одной налоговой проверки.

– Вот-вот, – сказал я. Все с интересом уставились на меня. – Если Бог позволит Блейку стать президентом, нам в первую очередь нужно будет провести эти проверки, а до этого арестовать активы обоих. Бенджен, вы сможете это сделать? У «Харконен Энтерпрайзес» есть охрана?

– Нет.

– А в «Гробу»?

– Тут все как-то напряглось… На днях Кохэген нанял какого-то мутного типа по кличке Бельмондо, как раз вроде бы для этого. Я навел справки об этом Бельмондо: парень – бывший член одной частной военной компании, «дикий гусь», засветился в недавних украинских событиях, после чего ушел из этого бизнеса, вроде даже со скандалом. Если мое чутье не подводит, то у нас он банально прячется, так что…

Барбара кашлянула и сказала:

– Постойте, Бен, не спешите. Сначала все-таки надо узнать поподробнее, что это за Бельмондо. Это я возьму на себя.

– Почему?

– Потому, сэр, что, если он действительно бывший «дикий гусь», с ним могут возникнуть нешуточные проблемы. «Дикие гуси» – крутые ребята, а зачем вам ненужные жертвы среди ваших парней?

– И что ты предлагаешь?

– Слабый пол сильнее сильного в силу слабости сильного к слабому, – очаровательно улыбнувшись, сказала Барби. – Полагаю, я справлюсь с этим Бельмондо. Если, конечно, он не предпочитает мальчиков. Тогда, Бенджен, действовать придется вам… По профессиональной линии, конечно, – засмеявшись, быстро добавила она.

Мне показалось, что она уже что-то знает про этого Бельмондо. Может, уже видела его и даже успела познакомиться, она ведь у нас неугомонная.

Я смотрел на своих знакомых и не узнавал их. Они словно расцвели. Бенджен, Барт и Блейк будто сбросили по десятку лет, Барби превратилась в женщину-кошку, сексуальную и опасную, а Ариэль вообще стала язычком живого пламени. Возможно, их азарт и вера в успех передались и мне, поскольку к концу заседания я вновь почувствовал такой же душевный подъем, как и вчера.

«Этак и я помолодею…» – подумал я. Не зря же говорят, что адреналин – лучшее лекарство от старости. Судя по моему нынешнему самочувствию, этого лекарства в моей крови было полным-полно.

Я отвез Ариэль и Блейка домой, и мы допоздна просидели над скопированной Ариэль информацией. Картинка получалась – просто загляденье: в маленьком Хоулленде коррупция цвела буйным цветом. К часу ночи у нас уже был материал для убойного «предвыборного ролика», которым мы решили заменить тот, что кандидаты крутят на теледебатах вечером накануне выборов. О «дне тишины» в Хоулленде, похоже, не имели ни малейшего представления.

Неожиданно для меня отчетливо прояснился еще один животрепещущий вопрос. Мистер Харконен опрометчиво хранил на винчестерах государственного сервера бухгалтерию «Харконен Энтерпрайзес». Я обратил внимание, что Харконен регулярно пользовался неким источником средств, судя по всему довольно солидным – в год из этого источника он получал порядка двух миллионов фунтов. Я начал раскручивать эту историю и вышел на некий счет в одном из ирландских банков, но никак не мог понять, откуда на этот счет в таких количествах поступают средства.

Тогда Ариэль воспользовалась одним из кодов доступа «Харконен Энтерпрайзес». Мне ее действия казались чем-то сродни волшебству, чем-то близким к тому, что называют хакерством. Но сама Ариэль скромно объяснила, что, поскольку все денежные операции Харконенов и Кохэгенов ведутся через все тот же сервер, коды доступа сохраняются в логах. А вот пароли для осуществления транзакций не сохранялись, иначе мы могли бы взломать банковские счета обоих семейств, а жаль. У меня, признаюсь, появилась шальная мысль: наказать Харконена с Кохэгеном еще и фунтом.

И что же выяснилось?

Деньги на счет поступали из доходов от продажи билетов цирка! Харконен с Кохэгеном с такой же регулярностью деньги со счетов снимали.

Вот это сюрприз!

Теперь у меня появился вопрос к Блейку, и я его тут же задал.

– Блейк, почему вы перечисляете деньги на этот счет? – удивленно спросил я. – Вы отдаете четыре пятых выручки цирка…

– Почему-почему… по договору, – неохотно ответил Блейк. – Когда-то в давние времена Харконены с Кохэгенами ссудили моему прадеду деньги, чтобы он купил у них брох, но дали эти деньги под кабальные проценты. Со временем долг вырос настолько, что мне приходится отдавать почти все, чтобы погасить только набегающие проценты. Вот и приходится крутиться…

– Дорогой Блейк, – проникновенно сказал я. – Я, конечно, не банкир, но мне кажется, вашего предка банально кинули. Это же отработанная схема. Вы слыхали выражение «овердрафт»?

Когда я объяснил, как работает эта схема, Блейк заревел, как раненый бык:

– То есть все это время я с моим цирком содержал этих дармоедов? А они, с барского плеча, кидали мне огрызки от купленного за мой счет пиршества.

– Ага, именно так, – подтвердил я. – Но мы положим этому конец. Вы как трассат[12] сделки имеете право установить режим обслуживания счета. Завтра я еду в Дандолк, мне там нужно забрать посылку. Вы могли бы поехать со мной? Мы зайдем в банк и, не раздумывая, положим конец этой бессовестной обдираловке.

– Завтра же у меня представление, – взмолился Блейк.

– Вот что, – вмешалась в наш разговор Ариэль. – Вы с папой и вправду поезжайте, а я послежу за цирком. Беспокоиться за меня не нужно. В цирк они не сунутся, Харконены его как огня боятся.

– Знать бы еще, отчего они его так боятся, – вздохнул я.

– Понятное дело, помнят о проклятии, – усмехнулся Блейк.

– А сами вы что думаете об этом проклятии? – спросил я напрямую.

Блейк пожал плечами:

– Если оно существует, то на лепреконов почему-то совершенно не действует. Вокруг цирка всегда было много… странного.

– Например?

– Например, деревья. Вы никогда не обращали внимания на то, какие деревья растут возле цирка?

Теперь плечами пожал я:

– Не помню я никаких деревьев. Вроде кустарники какие-то, никаких деревьев я там не видел. А вообще не присматривался…

– А это и есть деревья, – улыбнулся Блейк, – береза и ольха. Высокорослому по грудь, а выше они и не растут. И трава возле цирка тоже растет совсем коротенькая, словно подстриженная…

– И это происходит только возле цирка?

– Не знаю. В других местах все нормально вроде бы. Я специально не смотрел.

– Все это действительно странно, – озадаченно протянул я. – Но этим мы займемся позже. Пока у нас актуальны совсем другие вопросы.

В конце концов я принял настойчивое приглашение Кэрриганов и заночевал у них на диване. Мы с Блейком решили отправиться в путь с утра пораньше: дел было много, а хотелось все-таки вернуться до начала циркового представления.

Мы выехали рано утром, на пригородных полях еще лежало густое, ватное одеяло тумана. Сначала мы с Блейком дружно зевали и хмуро помалкивали, потом, когда уже день разошелся, а Хоулленд остался далеко позади, наконец пробудились и принялись обсуждать наши будущие планы. Да, мы, двое взрослых, разменявших полвека мужчин, с воодушевлением подростков обсуждали, как нам обустроить Хоулленд. Блейк даже делал пометки в блокноте. За этими разговорами и дорога показалась короче. Я и не заметил, как мы въехали в Дандолк и оказались у банка незадолго до его открытия. Время было, и мы успели выпить по чашечке кофе. Немногочисленные прохожие откровенно глазели на нас, а любопытные дети даже подбегали к нашему столику, но быстро отбегали под укоризненные окрики своих мамаш. Когда банк открылся, мы немедленно запросили аудиенции у управляющего, и нам, как владельцам счета с хорошим оборотом, ее немедленно предоставили.

Управляющий оказался веснушчатым полноватым парнем, видимо, ровесником Ариэль. Когда мы изложили суть дела, он попытался было гнуть пальцы:

– В нашем банке все сделки проводятся в соответствии с законодательством и условиями заключенных договоров. Деньги со счета снимает трассант; у него есть право второй подписи, и в договоре прописано, что он может снять со счета необходимую сумму по оплате задолженности трассатом.

– Снять единовременно или снимать постоянно? – в лоб спросил я.

Парень потупился:

– Вообще-то при подобных сделках предусматривается, что сумму трассант снимает единовременно по поступлении, за вычетом процентов, конечно. Откровенно говоря, я не совсем понимаю, каким образом эта сделка была оформлена овердрафт.

– А вы поднимите бумаги и проверьте, – предложил я.

– Но ведь у трассанта есть право подписи! – взбунтовался управляющий, но я его осадил:

– Второй подписи. А у трассата – первой, верно?

– Ну да. Так обычно…

– И он имеет право отозвать вторую подпись. Собственно, это мы и собираемся сделать, кроме всего прочего.

Я достал свой паспорт (английский, а не хоуллендский) и предъявил его управляющему:

– Вы, конечно, меня не знаете, но если у вас есть под рукой интернет, можете просто забить в Гугл мою фамилию. Или полистать Википедию – как вам удобнее. Время у нас есть, я подожду.

Парень опять хотел возразить, но что-то заставило его передумать. Обнаружив в Вики статью с перечислением всех моих регалий, парень насупился, как сыч.

– И пусть вас не смущает то, что со мной произошло, – усмехнулся я. – У меня достаточно знакомых в Лондоне и в Дублине, чтобы как следует раскрутить это дело. Даже если я его каким-то чудом проиграю, удар по деловой репутации банка, допустившего мошенничество длиной в сто лет, будет сокрушительным и непоправимым. Но, к счастью, у нас есть альтернатива.

– Какая же?

– А вот какая… Службы банка сами могут выявить факт этого мошенничества. Вы можете задним числом написать письмо, в котором раскроете, как недобросовестные мошенники водили за нос и нас, и вас. Тогда из соучастников этой аферы вы превратитесь в честных героев. Но сроки, увы, поджимают – письмо мне нужно через час. И притом заверенное по всей форме.

– Да о чем это вы! Я же не успею! – на лице управляющего было явственно написано отчаянье. – Вы представляете, что такое поднять все записи, все счета за сто лет! Тут надо целый отдел подключать…

– Успеете, – холодно ответил я. – Хочешь жить – умей вертеться. И добрый совет – у вас есть право самим закрыть вторую подпись для наших жуликов. Вот и закройте, пожалуйста. Это и в наших, и в ваших интересах.

Парень закусил губу:

– Хорошо. Подождите, пожалуйста, меня в комнате отдыха. Я отдам распоряжения и тотчас вернусь.

Мы с Блейком ушли в комнату отдыха, небольшую, но уютную. Впрочем, нам с Блейком комната не казалась такой уж маленькой. Вот еще одно преимущество маленьких людей: обычные помещения им кажутся огромными дворцами.

– Он сейчас, конечно, свяжется с Дублином, – вслух размышлял я. – Выслушает от начальства, какой он козел, отделается легким испугом и все сделает, как надо.

– Вы, док, как я погляжу, еще и в экономике разбираетесь! – восхитился Блейк.

Я небрежно махнул рукой:

– Будь на месте этого желторотика кто-то поопытнее, поматерее, вряд ли нам это удалось бы. Летели бы от нас клочки по закоулочкам. Пришлось бы подключать мои лондонские связи. Но, вероятно, Бог любит карликов, байстрюков и сломанные вещи. Нам сэкономили кучу времени, – я вздохнул. – Но, боюсь, приблизили конфронтацию с нашими «друзьями» из Хоулленда.

Управляющий примчался быстро, не прошло и получаса:

– Мы всегда рады помочь нашим клиентам, – сказал он, по-американски неискренне щерясь. – Вот вам ваша бумага. Вы желаете закрыть счет прямо сейчас или…

– Если на счету для этого достаточно денег, буду рад избавиться от этой обузы, – ответил Блейк.

– Тогда пройдемте в кабинет, – любезно пригласил юноша. – Я отдам необходимые распоряжения. И кстати, я готовлю для вас консолидированную выписку за все эти годы с движениями по счету.

До этого я сам, кстати, не додумался. А идея-то была очень даже хороша!

– Вот теперь я могу искренне поблагодарить вас, юноша, – сказал я. – И приложу все усилия, чтобы ваши старания не прошли для вас даром.

Управляющий испуганно посмотрел на меня, и я добавил:

– В хорошем, конечно, смысле этого слова. Можете передать руководству, что к банку со стороны мистера Блейка не будет никаких претензий.

– Только консолидированная выписка будет готова не раньше четверга, – с облегчением выдохнув, сообщил он. – Но я вам сразу же отправлю ее с курьером, куда вы скажете.

– Как насчет хоуллендского цирка? – поинтересовался Блейк.

– Я же говорю, куда скажете.

– Денег для погашения суммы кредита на счету вполне достаточно, – заявил управляющий, деловито сверившись с компьютером. – Сейчас заполните форму, и мы тут же прикроем счет. Но мы бы хотели предложить вам не прерывать сотрудничества с нашим банком и в дальнейшем. Гарантирую вам, что теперь мы не допустим ни малейшего отклонения в…

– Этот вопрос, уважаемый, мы рассмотрим позже, когда эмоции немного утихнут, – ответил я.

И, выдержав паузу, спросил:

– А пока объясните-ка нам, как так вышло, что деньги, перечисленные цирком, до сих пор задержались на счету и никто их, как водится, не обналичил?

– Все очень просто, – ответил тот, поворачивая ко мне монитор, – деньги с этого счета автоматически списываются в конце месяца и разбрасываются на два других счета. Это тоже овердрафты, но полностью «выжатые», так что все уходит на погашение процентов по ним. И даже этого не хватает, владельцы овердрафтов регулярно доплачивают с других счетов.

Ага!

– Я понимаю, сэр, что у вас существует банковская тайна, – сказал я, – и вы не можете назвать мне ни владельцев этих счетов, ни того, откуда приходят остальные деньги. Давайте мы сделаем так: я назову вам две цифры, ориентировочно являющиеся суммой доплаты в прошедшем месяце. Если я угадал, просто кивните, хорошо?

Он согласился. Я достал свой планшет и озвучил две цифры. У управляющего глаза на лоб полезли:

– Откуда вы…

Я приложил палец к губам:

– Тише. Чтобы вы имели полное представление, какую мошенническую схему сейчас раскрыли, я вам скажу, что это средства из госбюджета Хоулленда.

Управляющий, забыв известную примету, присвистнул.

– Не свистите, чертей призовете, – заметил Блейк. – По-хорошему ваше руководство вас еще и наградить должно. Даже если вся эта история выплывет.

– Особенно если выплывет, – солидно подтвердил я. Похоже, Блейк поймал нужную волну.

– Я подготовлю выписки и по этим счетам, – управляющий явно испытывал прилив бодрости. – Но, сами понимаете, затребовать их могут только официальные лица государства.

– Ну, это мы постараемся обеспечить, – пообещал я. – Хорошо, тогда мы ждем вашего курьера и, – я глянул на бейджик, – уважаемый Дубхадра, мы с коллегой полагаем, что и дальше будем сотрудничать с вашим уважаемым банком.

– Дубхадра? – спросил меня Блейк, когда мы выходили из банка.

– Ну, его так зовут, – я пожал плечами. – Вероятно, его родители были люди с незаурядной фантазией.

– А вот, пожалуйста, и черти, – сказал Блейк, глядя на остановившееся у банка такси, из которого выходило правительство Хоулленда в полном составе – понурый Кохэген, Харконен-старший и явно берущий пример со своего пока еще президента отпрыск вышеупомянутого канцлера. – Пожаловали всем кагалом. Насвистел… Работает, значит, старая примета!

– Шутки шутками, но они сейчас узнают ну очень неприятную для себя новость, – сказал я. – Обратной дороги у нас нет.

– А они не могут отработать все назад? – с тревогой спросил Блейк.

– У вас на руках бумага с исходящим номером, заверенная мокрой печатью. Вы лишили их права второй подписи, а без этого они не смогут проводить какие бы то ни было операции по вашему счету. Да и сам счет, возможно, уже ликвидирован и уж, во всяком случае, находится в стадии ликвидации. Так что тут у нас все в полном порядке.

– Зачем они вообще-то в банк приперлись? – удивился Блейк.

– Так выборы же на носу! – пояснил я. – Видать, им наличка нужна на предвыборную гонку, и немалая. Так что наши непримиримые конкуренты в трогательном единстве решили ограбить вас, чтобы получить средства для борьбы друг с другом. Вот это, дорогой Блейк, и называется «демократия». – Я посмотрел на часы и сказал: – Вот что, Блейк, дружище, позвоните-ка Ариэль и скажите, чтобы носу не казала из цирка. И пусть предупредит остальных наших карбонариев, что база заговора переносится из «Лепрекона» в цирк. Там, кстати, и оборону держать легче.

– Тьфу на вас, – воскликнул Блейк, доставая телефон. – Скажете еще, «оборону»… Против кого? Вся полиция в ведении Бенджена, а армии в Хоулленде отродясь не бывало, разве что из ИРА ребята иногда скрывались.

– Не стоит недооценивать противника, – ответил я. – На всю полицию Хоулленда один действующий пистолет – у Бенджена. А кто даст гарантию, что наши супостаты не запаслись оружием заранее? И не пригласили каких-нибудь головорезов, чтобы обеспечить конституционный порядок? Появился же у них некий Бельмондо.

– Вы перестраховщик, – пробурчал Блейк. – Но вы правы. И потом, если что, в цирке труппа их задержит, а Ариэль за это время спрячется. Она в цирке выросла, все входы-выходы знает, – в это время Ариэль ответила на вызов, и Блейк отвлекся на разговор с ней. А я подумал: может, проще было бы взять Бенджена, Барта с его высокотехнологическим копьем и арестовать обоих казнокрадов прямо на рабочем месте?

Но я тут же отмел эту мысль. Нет-нет… Не хочу участвовать в государственном перевороте, даже и справедливом. Пусть смена власти произойдет демократическим путем, а там видно будет.

– Вот чертовка! – возмутился Блейк. – Ариэль вместо того, чтобы сидеть на месте, поехала в кабинет министров, решила поставить пару терминалов в цирковом фойе. Я ей сказал, чтобы она немедленно возвращалась в цирк, но не факт, что она послушается. Ох уж эта девчонка!..

– Не переживайте, у нас еще есть время. Пока эти деятели во всем разберутся, пока вернутся в город…

У Блейка зазвонил телефон.

– Да? – ответил он. – Мистер Кохэген? Да, рад вас… Что? Да, конечно, я. А как вы сами думаете, почему?

Повисла тишина. Затем Кохэген что-то ответил, и Блейк сказал:

– Как раньше, больше не будет. И прошу вас, не угрожайте мне, пожалуйста, мой телефон все записывает.

Кохэген что-то рявкнул, но я все равно не понял, что именно, после чего дал отбой. Блейк посмотрел на меня. В его глазах поблескивали озорные искорки.

– Если верить нашему пока еще президенту, нам с вами конец. Вот так-то! И что вы собираетесь по этому поводу предпринять?

– Как что? Съездить за своей посылкой. Конец там или не конец – кто его знает, а мое оборудование мне очень нужно.

Мы забрали «посылку», оказавшуюся внушительным железнодорожным контейнером. К счастью, я знал, что объем «посылки» будет большим, и заранее договорился о транспорте в Хоулленд. Машину я взял на местной винокурне, выпускающей несколько известных марок ирландского виски. Водитель седельного тягача несколько раз возил в наш город товары и хорошо знал дорогу.

– Ого! Ну и махина! Что у вас там, док, в вашей «посылочке»? – поинтересовался Блейк. – Неужто лекарства?

– Оборудование для моей лаборатории. Примерно половину объема занимает портативный электрогенератор. Думаю, он нам еще пригодится.

Мы сели в машину и двинулись вслед за трейлером.

– Вот что, – подумав, сказал Блейк. – Я считаю, вам целесообразно размещать все это оборудование в брохе. Там хватает пустующих помещений, ведь нашему цирку не так уж и много требуется. Особенно если учесть, что из животных у нас одни только лошади. Да еще псина Байрона.

– А почему, кстати, так мало животных? – поинтересовался я. – Политика у вас такая или…

– Или… Вы представляете себе, во сколько обходится содержание животных? Для наших лошадей я, например, арендую у двоюродного брата луг под выгон и сенокос и отдаю за это сто фунтов в месяц круглый год. И это еще по-божески, он делает изрядную скидку, как для своего.

– Ну, теперь-то таких проблем у вас не будет, – усмехнулся я.

Блейк рассеянно кивнул:

– Но это ерунда по сравнению с тем, сколько я отдаю за отопление и освеще…

Блейк застыл, пораженный какой-то внезапной мыслью:

– А если эти канальи отключат нам электричество? Котельная у меня своя, да и не нужна она сейчас… А вот что мы будем делать без света?

– Не думаю, что Харконен пойдет на это, – возразил я. – В конце концов, не будет цирка – он сам вскоре останется на бобах. В крайнем случае, врубим мой генератор. Какое-то время продержимся.

У Блейка отлегло от сердца:

– Надо будет сегодня напрячь Байрона, он у нас штатный электрик, кроме всего прочего. А сколько топлива жрет ваш агрегат?

– Порядка двенадцати галлонов в сутки, – спокойно сообщил я.

– Ого! – забеспокоился Блейк. – А где…

– Воды, – поспешил я его успокоить. – Это инновационный водородный генератор. Там дорого не топливо, а катализаторы, которые надо менять раз в месяц. Но у меня есть некоторый запас.

– Вы что, предусматривали такой ход событий? – искренне удивился Блейк.

– Береженого бог бережет, как говорил мой отец, – ответил я.

– Да, – неожиданно встрепенулся Блейк, – кроме дороговизны, есть еще одна причина, по которой мы не держим в цирке животных. Они там плохо себя чувствуют, беспокоятся, болеют…

– Вот как! – воскликнул я и погрузился в раздумья. Животные, растения…

До Хоулленда мы добрались без происшествий, но на въезде нас остановил мистер Коннингтон собственной персоной.

– С чего это ты тут? – поинтересовался Блейк, опуская стекло. – Сегодня вроде не твоя смена.

– А чего дома сидеть? – ответил Бенджен. – Погода-то хорошая.

И наклонился ниже, после чего Блейк вкратце поведал ему о наших приключениях. Узнав о суммах, фактически украденных из госбюджета, Бенджен пришел в неописуемую ярость.

– Значит, на экипировку полиции у них денег нет, – сказал он зло, а затем спародировал Харконена: – «И вообще, мистер Коннингтон, зачем вам такой штат? У нас даже футбольных матчей в городе не бывает…» Да за такие деньги можно было бы в Хоулленде Уэмбли отгрохать!

– Ну, это ты, положим, перегибаешь, – возразил Блейк. – Но я зол не меньше твоего, – он лукаво прищурился. – И что ты теперь думаешь про наш status quo?

В одном красочном, эмоциональном, но при этом совершенно непечатном выражении Бенджен высказал, куда следует засунуть вышеупомянутый status quo и что с ним в упомянутом месте следует сделать.

– Я их арестую, – запальчиво заявил он. – Как только они в город вернутся. И Кохэгена, и Харконена вкупе с их стрючком Фредди.

– Не горячись, Бен, – урезонил его Блейк. – Всему свое время. А пока не показывайся поблизости от цирка. Штаб у нас будет там.

Бенджен кивнул:

– Ну, вы и наворотили делов, док! Все перевернули. Ни дать ни взять Гулливер в стране лилипатов.

– Лилипутов, – поправил его Блейк. – Самообразованием занимаешься на досуге? Или пиво пьешь?

Бенджен смутился:

– Какое пиво?.. Внучке сказки читаю. Хотя и самому интересно. В молодости мне как-то не до книг было. Это Барт у нас знаток…

– Ага, зато ты не пропускал ни одной юбки.

– Да иди ты, – отмахнулся Бенджен. – Ладно, к делу… Если спросят про вас, что я должен ответить?

– Скажи, как есть – въехали в город с контейнером и отправились к цирку.

– Кстати, я, как таможенник, должен его проверить. Что в нем, надеюсь, не «узи» с подствольными гранатометами?

– Нет, только пара ядерных бомб, – с невинным видом сказал Блейк, а я тем временем протянул опись груза, точнее, специально снятую с нее копию. Бенджен честно попытался ее прочитать, а затем просто сложил вдвое и сунул себе в папочку:

– Половины из того, что там написано, я не понимаю. Скажу только, что медицинская техника и ввоз медицинского оборудования у нас беспошлинный, а у вас все закуплено у «Фишер и К». Раз компания выпускает медтехнику, значит, это медтехника.

– Угу, а ружье «Ремингтон» – печатная машинка? – кивнул Блейк.

– Конечно, сэр! – ответил Бенджен, а потом спросил: – Кстати, док, зачем вам вся эта хиромантия?

– Для ловли кроликов, вестимо, – я вспомнил, как впервые увидел Бенджена, и тут же воспоминание о том дне, об Ариэль мягко стиснуло мне сердце.

– Я этого как-то не заметил, – покачал головой Бенджен. – С тех пор как вы приехали, вы много чего сделали – и хорошего, и интересного, но вот кроликов на холмах меньше не стало.

Я вздохнул:

– Почитайте внучке «Алису в Стране чудес» Льюиса Кэрролла, – посоветовал я.

Бенджен хлопнул себя по лбу:

– Ох, вы и шутник, сэр! – сказал он. – Надеюсь, вы в этой передряге не потеряете голову.

– Тогда я крикну: «Вы просто колода карт…» – ответил я. – А с чего бы мне голову терять?

– Кажется, сэр, на вас объявили персональную охоту, – серьезно ответил Бенджен. – Ходят слухи, что новый начальник охраны мистера Кохэгена нанят вовсе не для того, чтобы сторожить «Гроб». Говорят, что это профессиональный киллер. И охотится этот самый Бельмондо, или как его там, возможно, за вами.

Приехав в цирк, мы с Блейком тут же бросились на поиски Ариэль. К счастью, долго искать ее не пришлось: она была в брохе, работала за одним из только что установленных электронных терминалов и тут же бросилась навстречу, едва мы вошли.

– Мы за вас очень волновались, – сказал я. – Не надо было вам все-таки выходить из цирка.

У Ариэль искрились глаза, ее волосы в лучах солнца, падающего сквозь оконные проемы, пламенели.

– Мне надо было привезти сюда консоли, – сказала она, озорно улыбаясь. – И потом все равно мне завтра на работу.

– Боюсь, что нет, с твоей работой возникает вопрос, – сказал Блейк и рассказал Ариэль обо всем случившемся.

– Значит, получается, что все эти годы они просто нас грабили? – с интересом уточнила Ариэль.

– И жили за ваш счет, – подтвердил я. – Но мы с Блейком поставили на этом точку.

Блейк тем временем вместе с цирковыми рабочими занялся разгрузкой оборудования. Главной «движущей силой» у них был бородатый женщина, бугрившийся мышцами.

Для моей лаборатории он выделил просторное помещение между электрощитовой и котельной. Отчасти, вероятно, в расчете на то, что от моего генератора можно будет запитать электросеть цирка.

Впрочем, он и не думал этого скрывать:

– С другой стороны, вы можете подключать оборудование к электрощитовой, если с вашим генератором что-то случится.

Я знал, что с генератором вряд ли что-то случится: это был девайс работы фирмы «Симменс и Гальске», причем документацию по нему они купили, насколько я знаю, у российского Министерства обороны. Но Блейку я не стал говорить об этом, просто кивнул, соглашаясь.

– Байрон поможет вам все подключить, – сказал Блейк, – и, Фокс, я был бы вам благодарен, если бы вы сегодня с Байроном вместе посидели в щитовой. На случай, если мои заклятые друзья все-таки решат сильно укоротить нашу программу.

Я снова согласно кивнул.

Пока представление не началось, я спустился в фойе. Там уже торчал Барт с внуками и девушкой-лепреконом, чьи глаза были словно клонированы с глаз Барта. Я поздоровался с ними, после чего Барт отвел меня в сторону и сказал:

– А что сегодня в канцелярии-то нашей творилось! Прилетели наши голубки и устроили знатную разборку. Крик стоял до небес. Чем у них все закончилось, я толком не знаю, но Кохэген, как дракон, улетел к себе в «Гроб» чернее тучи, а сын Харконена, похоже, опять сидит под замком. Не советую Ариэль завтра туда соваться. Пусть лучше увольняют к чертям, здоровье дороже.

– Я и сам так думаю, – серьезно сказал я. – Но больше всего я боюсь, что выборы накроются медным тазом.

– Не накроются, – убежденно заявил Барт. – Фредди хоть и увалень, но по ариэлевским инструкциям во всем разобрался. Еще одна причина, по которой нельзя соваться туда: Ариэль им больше не нужна. Они могут с ней что угодно сделать. Я теперь уже сомневаюсь, что тот археолог действительно сам с причала сковырнулся.

– О чем это вы болтаете? – к нам подбежала Ариэль.

– О вас, – честно ответил я. – О том, что вам завтра на работе появляться не стоит. А там видно будет…

– Знаю. Мне полчаса назад кто-то забанил доступ к системе, только через форму голосования. И так по всем терминалам. Даже в «Лепреконе». – Ариэль лукаво подмигнула: – Хорошо, что я это предусмотрела. Все, что мне надо было сделать, я описала скриптом, а на доступ к ряду разделов прикрепила пароль. Теперь ни я не могу вмешаться в процесс, ни они…

– Умница, – похвалил ее я.

– А еще, – с невинным видом сообщила мне Ариэль, – я поменяла их ролик на свой. Так что в субботу вся страна ну очень удивится, узнав, чем на самом деле занимаются ее высшие эшелоны.

– И эти эшелоны мы пустим под откос, – ухмыльнулся в ответ я.

– Очень на это надеюсь, – вздохнула Ариэль. – Но на этот момент меня больше беспокоит Барби.

Я вспомнил, что еще несколько недель назад Ариэль считала Барбару своим лютейшим врагом. О женщины!..

– С ней невозможно созвониться. Мобильный и рабочий телефоны молчат, а Мэри-Сью говорит, что она с утра улетела куда-то… как она выразилась? «Расфараоненная», кажется.

– Расфанфароненная, – подсказал я. – Может, у нее свиданье?

– С кем же? – удивилась Ариэль.

И тут я вспомнил, что Барби взяла на себя этого самого таинственного киллера или охранника Кохэгена, и мне стало тревожно.

Но тревога моя оказалась совершенно напрасной: незадолго до начала представления, к нашей вящей с Ариэль радости, в фойе вошла Барбара, но не одна, а в компании. «Расфанфароненная»? О, нет, не то слово! Я бы сказал, что Барбара просто расцвела. Вместо перманентно усталой худой женщины средних лет перед нами, словно Венера из морской пены, явилось воплощение мужских вожделений. Барбара казалась хрупкой, изящной, словно фарфоровая статуя, а ее некогда тускло-рыжие волосы струились по плечам сияющим медным потоком. Я понял, что мне очень нравятся рыжие женщины…

Компанию Барбаре составлял мужчина из тех, которые после достижения половой зрелости практически перестают меняться. Невозможно было точно определить его возраст, и очень сложно, отвернувшись, описать черты лица. Он был под стать своей даме худощав, но за этой худобой чувствовалась скрытая сила, какая бывает у солистов балета или гимнастов. Черты лица были тонкими, но не мелкими, нос с горбинкой и блестящие черные глаза вкупе со слегка волнистыми черными волосами говорили о его южном или юго-восточном происхождении, но кожа была бледной и слегка веснушчатой.

А главное – Барбара рядом с ним словно ожила. Нет, дело было совсем не в макияже, не в элегантной, в меру откровенной одежде – что-то поменялось даже в ее глазах.

– Блейк, Ариэль! – обрадовалась нам Барбара и повернулась к своему спутнику. – Познакомьтесь, это Пьер, мой друг.

Слово «друг» Барби произнесла с такой теплотой, с какой дети говорят о своих новорожденных младших братьях… до того, как их увидят.

– Очень приятно, – сказал мужчина, пожимая мне руку. – Весьма наслышан… док.

– Мне лестно, – улыбнулся я, – вы, похоже, недавно в городе?

– Как и вы, – вежливо ответил он. – Но думаю здесь задержаться, мне здесь нравится. Удивительное место!

– Я, кстати, первый раз в цирке, – сказала Барби. – Пойдем, Пьер, посмотрим здесь все, пока не началось выступление.

Мы с Ариэль остались наедине, если не принимать во внимание пару сотен туристов, толкущихся в проходах в ожидании представления.

– Я сегодня не смогу составить вам компанию, – вздохнул я. – Буду сидеть в щитовой. На всякий случай.

– Вы заметили, как сияет наша Барби? – спросила меня Ариэль. – Первый раз вижу ее такой. Как я рада!

– А чему вы радуетесь?

– Тому, что Барбара нашла себе этого мужчину. Интересно, он нанялся к Харконенам или к Кохэгенам?

На миг я подумал, что Барби привела с собой пресловутого Бельмондо, о котором говорил Бенджен. Но… нет, этот интеллигентный парень не тянул ни на наемника, ни на киллера. Он был похож на музыканта, ученого, инженера, но с автоматом наперевес я его себе представить решительно не мог.

И какой из него Бельмондо? Примерно такой же, как из меня Питер Мейхью[13].

Я сидел в щитовой, и мне было грустновато. Причин этой грусти я понять не мог, просто сидел и грустил. Такого раньше со мной не случалось: я жил, не испытывая сильных эмоций – ни радости, ни грусти, ни страха, ни гнева, ни влюбленности. Разве что восхищение было мне знакомо. В Хоулленде я стал совсем другим, как говорится, палитра моих чувств обогатилась множеством новых красок, и я удивлялся этой перемене.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем в дверь осторожно постучали. Ариэль? Но когда дверь открылась, я увидел не ее, а Барбару.

– Какое разочарование, да? – спросила она, входя и усаживаясь на незанятый стул из двух, находившихся в помещении. – Вы ждали не меня, ведь так?

– Никого я не ждал, – я взял чашку чая, оставленного Ариэль, и отхлебнул. Чай совсем остыл.

– Фокс, все ученые мужи такие или вы какое-то непонятное исключение? – ехидно поинтересовалась Барбара.

– Смотря в чем, – чистосердечно ответил я. – Но вообще-то я никогда не считал себя таким уж исключительным.

– Вы все время уходите от разговора! – сказала она с ноткой раздражения. – Нет, вы вообще все время уходите.

– От чего? – спросил я. Мне было интересно, что ей от меня нужно настолько, что она оставила своего элегантного Пьера и пришла в мое скучное узилище.

– От своего сердца! – едва ли не воскликнула она. – От своих чувств, черт побери! Такое впечатление, что все это видят, кроме вас.

– Что, собственно, видят все?

– То, что вам нравится Ариэль. А вы нравитесь ей.

– Барбара, не говорите глупости. Я же вам говорил…

– О да! Вы бы еще лекцию прочитали! Но только никакие разговоры, никакие слова не сделают правду неправдой, не погасят чувств, которые испытываете вы и которые испытывает она.

– Да откуда вы знаете?! – Я поставил чашку на стол с такой силой, что даже испугался, что она разобьется. – Вы мысли читать умеете, что ли?

– Ах так? Тогда скажите мне честно, что вы чувствуете к Ариэль.

– Что я чувствую к Ариэль?

– Да!!! Не переспрашивайте. Вы же не глухой и не дурак. Я задала простой вопрос, отвечайте. Но честно. Нет, честно-честно. Как самому себе. Больше, чем самому себе.

– Я… – и вдруг я понял, что ничего не могу сказать. Что я чувствую к Ариэль?

Передо мной пронеслось все, что было связано с ней. Наша случайная встреча в поезде, внезапная остановка и последующий разговор в тамбуре, хромая собака, «Макдоналдс» и поездка в Хоулленд. «Дыра». Цирк. Визит домой.

Я снова видел ее в приемной Харконена за «Макинтошем». И в машине с Фредди. Я слышал ее голос в трубке телефона и видел ее номер на сброшенном звонке. Я вновь врывался в ее маленькую комнатушку, пытаясь защитить ее от сынка канцлера, я вез ее домой с работы…

Что я чувствовал? Я чувствовал страх за нее и желание ее увидеть, чувствовал боязнь встретить ее и радость от этой встречи, я чувствовал уют наших бесед и теплоту ее щеки на моем предплечье. Я…

– Фокс, вы, кажется, лишились дара речи? – язвительно спросила Барбара. – Или мне ответить за вас? У вас все написано на лице, у вас это в глазах, и каждый, кто не слеп, это может увидеть. Почему, почему вы не решаетесь назвать это своим именем?

Почему? Потому что я прожил на свете пять десятков лет в пробирке, отгороженный от мира людей тонким лабораторным стеклом. Потому что у меня была семья, которая не была семьей. Была жена, с которой меня не связывало ни одно общее воспоминание, был ребенок, который…

– Да скажите уже! Это же так просто! Фокс, я знаю, вам необходимо это сделать. Без этого вы так и протопчетесь на пороге… на пороге. Просто скажите, о'кей? Назовите это чувство, дайте ему имя, примите его!

– Барбара, вы говорите, как пастор, – сказал я, внутренне раздражаясь от собственного бессилья, но чувствуя, что вот-вот капитулирую.

– Мне хочется ударить вас, Фокс, – прошипела она. – Влепить вам этакую хорошую оплеуху, чтобы вы немного очнулись, пришли в себя и увидели очевидное. Неужели вы, док, человек, способный поставить на уши целое государство, пусть и маленькое, неужели вы так и не решитесь…

– Я ее люблю, – сказал я, удивляясь тому, как я произнес эти слова. На мгновение в глазах у меня потемнело, будто Кохэген все-таки повернул рубильник где-то у себя на щитке, отключая свет в цирке. Но потом вновь стало светло.

– Вот так бы и раньше, – устало сказала Барбара.

Я отвернулся и продолжил, радуясь, что могу свободно говорить об этом:

– Да, я ее люблю. Довольны? И что мне с этим делать? Ей двадцать шесть. Мне сорок девять. Между нами разница в четверть века, в ту самую четверть, когда рухнула Берлинская стена, когда распался Советский Союз, в те четверть века, когда появились компьютеры и эволюционировали от шкафа с телевизором до миниатюрной коробочки, меньше пачки сигарет. Куда мне деть эти годы, в которых ее не было?

– Фокс, вы – зануда, – улыбнулась Барбара. – Мы же с вами об этом уже говорили. Какая, в сущности, разница? Она любит вас, и даже если бы вам было не пятьдесят лет, а двести пятьдесят, как Луи де Понт дю Лаку из «Вампирских хроник», все равно любила бы. Просто забейте на это, ок?

– Вам легко говорить, – хмыкнул я.

Она отвела взгляд:

– Мне? Мне совсем не легко. И я вас очень понимаю. Только у меня еще хуже, у меня в эти годы были не только берлинские стены, компьютеры со всей их эволюцией и номинации на Нобелевскую премию… – Она зябко и беспомощно поежилась: – Мне пора, Пьер может забеспокоиться. Я сказала ему, что пойду «припудрить носик». Мне совсем не хочется, чтобы он отправился на мои поиски и заблудился в этом страшном месте.

– Страшном? – я встал. – Что же здесь страшного?

– Не знаю, – ответила она. – Я чувствую, что от него у меня мороз по коже. С Пьером еще ничего, а так…

Мы вышли в темный коридор. Я даже обернулся, чтобы проверить, почему в коридоре нет света, не вырубили ли нам питание, но огоньки на пульте показывали, что все в порядке.

– Блейк выключил все, что только можно, – объяснила Барби. – Сказал, что, если вырубится внешняя электроподача, они некоторое время протянут на каких-то «упсах», а там вы включите генератор.

Я провел ее до выхода в зрительный зал, а затем вернулся в коридор. Но до щитовой я не дошел.

Из какого-то проема, вероятно, ведущего в одну из многочисленных ниш, частью обращенных во внутристенные шкафы, частью заброшенных, появилась тень. Она была выше меня фута на два, если не больше.

– А вот и вы, док, – сказал человек тихо, с мягким французским акцентом. – Я ждал вас.

Раздался тихий щелчок, и я увидел вспышку.

Часть II

Клад лепреконов

Глава 1

В интересах революции

Он не помнит слова «да» и слова «нет»…

Огонек зажигалки «Зиппо» выхватил из темноты бледное лицо с тонкими губами и глазами настолько черными, что они, казалось, впитали в себя окружающую тьму. Выхватил и тут же погас.

– Внешность обманчива, да? – голос был слегка ироничным, но чувствовалась в нем и застарелая усталость. – Вот, например, вы ростом мне по пояс, но в некотором смысле выше на целую голову, а то и на две. А меня легче представить за роялем или мольбертом, чем во главе взвода, не так ли?

– Вы…

– Несчастный Пьер Бутонна жил со мной на одном этаже студенческого общежития, когда я учился на искусствоведа в Сорбонне. Что же касается моего настоящего имени, то я не произносил его так давно, что сам начинаю его забывать. Вы могли слышать обо мне как о Бельмондо…

Его сигара разгорелась сильнее, и я вновь увидел его бледное лицо.

– Времени у меня совсем мало, хочу вернуться, пока Бэйб меня не хватилась, а говорю я, как правило, очень пространно. Все же я постараюсь быть кратким. Меня наняли, чтобы вас убить.

– Харконен?

– Нет, Кохэген. Хоть старый лис с утра и накачивается виски, но голова у него работает хорошо. Вы даже не представляете, насколько хорошо. К тому же он завзятый игрок, и, в отличие от Харконена, удачливый. К его вящему сожалению, проигрыши бывают у всех, а в этот раз ему к одиннадцати пришел туз.

– Я совершенно не разбираюсь в азартных играх, – признался я. Откровенно говоря, мне было страшно – я находился наедине в темном коридоре с очень опасным человеком и запросто разговаривал с ним, хотя мне надо бы бежать от него сломя голову. Сейчас эта опасность явственно сквозила в каждом его жесте, в каждом движении. Он больше не казался инженером или пианистом, нет, это был настоящий хищник, пантера в облике человека.

– Вы нужны были Кохэгену, чтобы поставить на место Харконенов. По его мнению, они напрочь отбились от рук. У старика заканчивается президентский срок, так что на четыре года его основательно отодвинут от корыта. Причем Харконен действительно полнейший дурак. Он тратит гораздо больше, чем зарабатывает, потому гребет из кормушки больше, чем коллега. Вообще-то изначально Кохэген хотел убрать его и заменить на Фредди, но тут появились вы.

– И он решил меня использовать? Но как?

– Да просто, сыграл на вашей слабости к Ариэль. Его племянник взял малыша Фредди на «слабо» – мол, ты только на словах мачо, а переспать с дочкой директора цирка у тебя кишка тонка. Мелкий Харконен азартен, как папа, но в два раза глупее, если с пола вообще можно упасть. А вы ему еще и подыграли…

– Подыграл? Каким образом?!

– Невольно. Например, заставили Ариэль ревновать не на шутку, сняв помещение у Бэйб. Черт вас возьми, когда она сегодня ускакала от меня, я и сам заревновал. Честно говоря, если бы между вами что-то было, я бы непременно выполнил заказ и честно получил бы деньги. К счастью, у меня хороший слух, а вы не особенно заботились о конспирации. Порой вы так орали, что вас могли, наверно, даже в зрительном зале услышать.

Я почувствовал, что краснею.

– А потом этот плейбой местного разлива встретил вас на дороге и слегка отделал, после чего возомнил себя Джеком – бобовое зерно наоборот. Вот так. Но Кохэген вас недооценил, а вы его вчистую переиграли. Старый лис почувствовал неладное еще два дня назад, должно быть, семейную интуицию кто-то из его предков спер у сатаны, когда тот валялся пьяным у ирландского кабака. И тогда он вызвал меня. Ему просто не повезло, что у меня в тот момент разыгрался ревматизм и приехать я смог только позавчера. А вчера я познакомился с Бэйб.

Я ничего не понимал.

– Зачем вы мне все это рассказываете? – спросил я. – Я думал, только в фильмах злодей, прежде чем убить героя, выкладывает ему все свои планы.

– Спасибо за лестную оценку, – улыбнулся он, в очередной раз затягиваясь. – Но только я вас убивать не собираюсь.

– Почему? Вас же для этого наняли, – удивился я. Не знаю, чему я удивлялся больше – тому, что он не желает выполнить свой заказ, или тому, что я спрашиваю его об этом.

– А вам что, хотелось бы обратного? – спросил он с немного большей долей иронии, чем раньше. – Хорошо, объясняю… По двум причинам. Во-первых, из-за Бэйб. Вы, не вы лично, а вся ваша банда, дали ей больше, чем она когда-либо имела. Благодаря вам у нее теперь есть дом. Знаете, что такое дом?

– Строение, в котором живут люди? – я решил продемонстрировать, что тоже умею быть ироничным.

– Дом – это то место, за которое ты готов драться до последнего, за которое готов пролить кровь. Мне это наглядно продемонстрировали под Марьинкой, до сих пор плечо на погоду болит так, словно из него кусок клещами вырывают… – Огонек сигареты вновь высветил его скулы. – Фокс, мы с вами почти ровесники, я на два года моложе вас. В нашем возрасте многое становится несущественным. Насколько я могу судить, наши ситуации похожи. И вы, и я оказались здесь, и вы, и я впервые почувствовали, что незнакомый человек имеет для вас особое значение. Для меня Бэйб – это серьезно, хотя это, наверно, странно, учитывая то, что мы и знакомы-то с ней всего ничего. Но так бывает…

Очень странная, даже фантастическая ситуация – я стоял в темном коридоре с человеком, которого наняли меня убить, но думал вовсе не об этом. Я думал об Ариэль. Я сказал Барбаре, что люблю Ариэль, но главное не это – под ее давлением я признался в этом самому себе. Я люблю Ариэль Кэрриган, люблю и не знаю, что делать с этой любовью. Люблю, хотя это и неправильно. Люблю и буду любить.

– Вы, вы лично, док, сделали для нее очень многое, появившись в Хоулленде, и это та причина, по которой я не выполню поручения. Но есть еще и вторая. Я в Хоулленде всего два дня, но это место странно на меня повлияло. Какая-то мистика… Во всяком случае, я понимаю, почему Бэйб считает его своим домом. Здесь хочется остаться навсегда. Здесь нестрашно состариться. И тем более нестрашно прожить жизнь. Здесь время течет по-другому, не так, как в Большом мире.

Он затянулся еще раз.

– Я устал, Фокс. В военные игры хорошо играть, когда тебе двадцать пять или меньше. Вот появилась ростовая мишень: «бенг-бенг» – мишень упала, в кармане стало тяжелее на восемьдесят граммов[14]. А потом, со временем, понимаешь, что у этой, так сказать, «мишени», возможно, были пожилые родители, братья и сестры, жена, дети, дом – все то, чего нет у тебя. И что кто-то будет его ждать. И не дождется.

Мы помолчали, стоя в темноте. Теперь она не казалась такой пугающей.

– Моя сигарета почти выкурена, – сказал он. – Пойду к Бэйб, она уже беспокоится, наверно. А вам, док, советую никуда пока не выходить из броха. До поры до времени. Думаю, вы что-то запланировали на выборы, иначе Кохэген не трясся бы, как Иуда. Пусть у вас все получится.

– Спасибо, – через силу выдавил я.

– И мой вам совет – решитесь и поговорите все-таки со своей Ариэль. Она не Бэйб, сама первый шаг не сделает, но, не будь я французом из Авиньона, ждет его от вас. Vous me comprenez?

– Oui, – ответил я и добавил: – Merci[15].

– Не за что, – ответил он и бесшумно, как тень, исчез в направлении зала. А я вернулся в щитовую.

– Я так понял, ночевать мы будем в брохе? – сказал Блейк, когда представление закончилось и мы тепло распрощались с Барбарой и Пьером, который вновь превратился в вальяжного, сдержанного мужчину средних лет. Парадоксально, стоило им уйти – и я, хоть убей, не мог вспомнить черты лица Бельмондо, хотя его сложно было назвать неприметным. Впрочем, в Хоулленде ему нелегко будет сохранять инкогнито, подумал я. Не слишком-то здесь много высоких людей.

– Вот что, молодежь, – решил Блейк. – Вы располагайтесь у меня в кабинете, а я пойду в электрощитовую. Теперь моя очередь дежурить.

Свет, кстати говоря, нам так и не выключили. Должно быть, Кохэген узнал про мой генератор и решил, что это бессмысленно. Впрочем, когда Блейк ушел, Ариэль предложила погасить люстру и зажечь свечи. Так мы и поступили.

Мы совершили вылазку в буфет и принесли себе нехитрой снеди – по паре бутербродов с ветчиной и сыром, пакет сока и кувшин кофе, естественно, растворимого. Несмотря на отсутствие окон, в кабинете Блейка было на удивление уютно, и я внезапно понял, что сейчас настанет та минута, когда я, к добру или нет, совершу тот важный шаг, к которому меня так настойчиво подталкивала Барбара. И Бельмондо-Пьер говорил о том же. Но, черт возьми, я абсолютно не знал, как это делается. Да, за свою полувековую жизнь я ни разу не признавался никому в любви, если не считать дежурных «я тебя люблю – я тебя тоже», принятых между супругами. Вообще, если слова могут девальвировать, то слово любовь – абсолютный чемпион в этом отношении. Множество людей говорят его без какого бы то ни было трепета, просто механически воспроизводят звуки, не вкладывая в них ни унции душевного порыва.

– Мне страшно, – сказала Ариэль, присаживаясь рядом и передавая мне чашечку с едва теплым кофе.

– Вас пугает брох? – спросил я.

Она отмахнулась:

– Я не раз оставалась здесь на ночь и никогда не боялась, хотя легенду о проклятии знала с детства. Не в брохе дело. Мне страшно потому, что меняется жизнь.

Если бы она знала, что мне сегодня говорил Бельмондо, наверно, перепугалась бы еще больше. Но я решил ей этого не рассказывать.

– Вам нечего бояться, Ариэль, – сказал я. – В конце концов, я вас в обиду не дам. Вы, кажется, уже могли в этом убедиться.

– Почему? – спросила она, глядя на меня снизу вверх. Я почувствовал, как стучит у меня в висках кровь, голову словно сдавило мягкой лапой. Потом Ариэль утверждала, что я зажмурился. Я этого не помню. Но вполне возможно, так оно и было.

– Потому, что я вас люблю, – сказал я тихо, можно даже сказать глухо. Кровь в висках застучала сильнее. Мне стало жарко. Я был готов ко всему и не был готов ни к чему, я боялся и не боялся одновременно.

А Ариэль молчала. Только смотрела на меня и молчала.

– Не молчите, пожалуйста, – сказал я. – Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что совершенно вам не нужен…

– Почему вы так думаете? – спросила она почти шепотом.

– Я намного старше вас. И потом я не от мира сего. Ученый, всю жизнь проведший в лабораториях и библиотеках…

Внезапно ее ладошка накрыла мои губы. Я посмотрел на нее. Ее глаза блестели, губы были приоткрыты, а волосы, несмотря на царившую полумглу, пламенели почти так же ярко, как свечи на видавшем виды письменном столе Блейка.

– А если мне это в вас и нравится? – сказала она. – Если я чувствую себя рядом с вами так спокойно, так хорошо, как ребенок у матери на руках? Если я готова слышать от вас что угодно, от химических формул до матерных куплетов, и каждое слово будет на вес золота, потому что его сказали вы?

– Если? – спросил я.

Она встала и взяла меня за руку:

– Нет, не если. Совсем не если… Так оно и есть, Фокс Райан, как вы не понимаете? Я постоянно думаю о вас и никогда не забываю. Мне хорошо от того, что вы есть, и плохо потому, что вы не со мной.

– Я испытываю то же самое. Думаю о вас каждую секунду, хочу вас видеть, не могу без вас, – сказал я, ощущая, что у меня подкашиваются ноги. Гул в ушах становился невыносимо громким. – Ариэль, я… мы…

Боже мой! Мне не хватало слов, как утопающему не хватает воздуха.

– Фокс, я больше всего боюсь сейчас проснуться, – прошептала она. – Вы же не снитесь мне? Вы настоящий? Фокс Райан, который любит меня, – это не плод моего разыгравшегося воображения?

– Нет, – ответил я, чувствуя, как что-то внутри меня окончательно развалилось, разлетелось на части и вместо этого родилась уверенность.

– Пусть весь мир с его правилами, его приличиями, его традициями летит к черту на рога, пусть все пропадет пропадом, если оно против нас, – сказал я. – Ариэль, я вас люблю и хочу, чтобы вы были со мной всегда. Если вы этого тоже хотите, то так и будет, и никто нам не помешает!

Скрипнула дверь. Мы разом развернулись к ней, не выпуская друг друга из объятий – а я и не заметил, как обнял ее, как прижал к себе. Но это был всего-навсего Блейк. Он стоял и совершенно бесцеремонно глазел на нас.

Я, вероятно, покраснел:

– К-хм… Блейк, что-то случилось?

– Ровным счетом ничего, – сказал он, довольно ухмыляясь. – Заскочил взять книгу почитать, не спится мне чего-то.

Мы с Ариэль разошлись, смущенные, а Блейк проследовал к столу, порылся в ящике, действительно взял какую-то книгу и пошел к двери:

– Не буду мешать вам. Спокойной ночи, док.

– И вам спокойной ночи, Блейк. – Когда дверь за ним закрылась, я повернулся к Ариэль. – Ну вот… теперь Блейк тоже знает.

Она молчала.

– И пусть знает, – с непонятной мне самому горячностью добавил я. – Не знаю, согласитесь ли вы со мной, Ариэль, но мне даже хочется, чтобы об этом все знали. О том, что я вас люблю, я готов рассказать всему миру.

Неделя промелькнула совершенно спокойно. Противник не предпринимал никаких действий ни против нас, сидящих в брохе, ни против наших друзей за его пределами. Единственное, что можно было счесть враждебным актом, было то, что Ариэль все-таки уволили и сразу же заблокировали прямой доступ к системе канцелярии. Но Ариэль оказалась хитрее и успела сделать на сервере резервную учетную запись, через которую ходила в систему как к себе домой. Харконен (а может, Кохэген, но скорее первый) попытался было удалить с сервера то, что, по его мнению, могло скомпрометировать их дуумвират, – и потерпел фиаско, поскольку система, настроенная Ариэль, ежедневно вытаскивала резервную копию стертых документов. Справиться с этим наш противник не сумел и к среде махнул рукой и оставил тщетные попытки. Также им был просмотрен субботний ролик (пока еще старая версия, а о существовании новой он и не догадывался). Видимо, содержание ролика его вполне удовлетворило, и ролик по-прежнему фигурировал на сервере с пометкой о допуске в систему телевещания города. Что нам и было нужно: в урочный час наш ролик заменит этот, и страна, а с ней и весь мир, если, конечно, в мире найдутся люди, которым интересны хоуллендские страсти, увидят и узнают правду о Харконене с Кохэгеном. Морпехов нам, конечно, не пришлют, но последствия могут быть для наших заклятых друзей самые печальные.

Я все гадал, чувствуют ли Кохэген с Харконеном висящий над их головами дамоклов меч или пребывают в уверенности, что находятся в безопасности? Второе было предпочтительнее, но, судя по всему, события развивались по первому варианту. Мне даже начинало нравиться происходящее, этакий политический цугцванг. Но нравилось, вероятно, лишь потому, что я находился в приподнятом расположении духа.

Итак, мы заняли глухую оборону в брохе и никуда не выходили оттуда. Но меня это совершенно не угнетало. Даже если бы нас с Ариэль заперли в одиночной камере, единственным, что тревожило бы меня, было бы то, что ей не понравится подобная ситуация. Сам я был счастлив в нашем вынужденном заточении, проводя практически все время с Ариэль. При этом я отнюдь не сидел сложа руки, а сразу же начал обустраивать свою лабораторию. Это было дело весьма сложное, требующее максимальной концентрации внимания, тем более что процесс юстировки и калибровки приборов шел с трудом, и я лишь впоследствии узнал, почему.

Когда я занимался этим, Ариэль тихонечко сидела рядом со мной на стуле. А иногда она расспрашивала меня, что я делаю, и слушала мои не очень-то доступные для понимания пояснения с восхищением ребенка, которому читают на ночь сказку. В наших новых отношениях вообще появилось что-то родительско-детское. Но это меня больше не смущало. Я рассказывал ей о назначении приборов, демонстрировал по ходу рассказа нехитрые опыты, и вскоре она призналась, что мир, в котором я живу, кажется ей довольно увлекательным. От этих слов чаша моего счастья стала еще полнее.

А после работы мы вместе с ней шли на репетиции, и я вскоре понял, что цирковая арена и все, связанное с нею, – это ее мир. И, что удивительно, мне в этом мире было так же интересно, как ей в моем. Я даже стал рассчитывать кое-какую механику сцены, чтобы впоследствии внедрить ее в деятельность цирка лепреконов, сделав его представления еще красочнее и безопаснее.

До четверга я усиленно возился с настройкой приборов лаборатории. В четверг было представление, и вечером в цирк пришел Барт с семьей. Он получил от Блейка контрамарку и приходил с внуками на каждое представление. Кстати, представления цирк давал четыре раза в неделю.

Я поспешил выведать у Барта, что творится снаружи.

– Харконен с Кохэгеном шляются где-то, – безмятежно ответил он. – Возможно, что-то планируют, но что – я не знаю. Фредди ковыряется в сервере, но, по-моему, я лучше разбираюсь в этой машинерии, чем он. А новый безопасник Кохэгена вовсю крутит с нашей Барби, причем у них, похоже, все действительно очень серьезно.

Мне это затишье совершенно не нравилось. Слишком легко у нас все получалось, а когда все идет так, как планируешь, – жди большой неприятности. По крайней мере, в этом состоит суть одного из законов Мэрфи, в истинности которого убеждены все, имеющие отношение к науке – от зеленого лаборанта до матерого академика.

Но я решил не портить себе нервы тревогами и ожиданием, и мы с Ариэль отправились смотреть представление.

Кстати говоря, я не забросил свою медицинскую практику. Теперь в моей аптеке управляла Барби (я решил, что отдам ей весь свой доход за этот месяц), а всех пациентов, которых, к счастью, было немного, она отправляла в брох. Всего за эту неделю «сидения в осаде» ко мне на прием явилось три человека, что не сильно отвлекло меня от занятий в лаборатории и общения с Ариэль.

Наступила пятница, и я как-то остро почувствовал тревогу. Нет, это было не смутное предчувствие чего-то нехорошего, а просто тревога, зуд ожидания. Унять его я решил, занявшись исследованиями, благо все оборудование было уже введено в строй. Но никакие измерения мне ничего не дали – все показатели были в норме, все мои версии последовательно опровергались. Но ведь я сам своими глазами видел карликовые березки и осинки, растущие вокруг броха. А чем дальше от броха, тем выше они становились, выглядели как самые обыкновенные деревья.

Как бы там ни было, что бы ни показывали мои приборы, я отчетливо понимал, что просто чего-то не замечаю в упор. Оно рядом, но я его не вижу.

Мы с Ариэль теперь ночевали в лаборатории. Еще в понедельник я с Блейком сделал вылазку к нему домой, и мы привезли оттуда все необходимое, включая две раскладные кровати. Потом заскочили и ко мне. В четверг выступления цирка не было, и мы с Ариэль допоздна просидели в лаборатории за работой.

– Ничего, – сказал я разочарованно, просмотрев еще раз полученные данные. – Ровным счетом ничего, что могло бы объяснить происходящее вокруг броха, да и вообще в городе. Ч-черт, здесь, похоже, нарушаются элементарные законы физики, во всяком случае, они как-то странно работают. Я в тупике.

Ариэль подошла ко мне и обняла сзади, положив головку мне на плечо.

– Вы найдете, – убежденно сказала она, – я верю. Вы у меня такой… Не можете не найти.

Несмотря на близость наших теперешних отношений, мы с Ариэль продолжали обращаться на «вы», лишь иногда переходя на интимно-доверительное «ты». Мне это нравилось, потому что некоторая внешняя дистанция лишь подчеркивала, как близки и дороги мы стали друг другу.

– Эх, мне бы вашу веру, – ответил я, с наслаждением чувствуя, как ее мягкие волосы щекочут мою щеку. – Но я, правда, даже не знаю, где искать еще. Кажется, уже и негде. Если только в четвертом измерении…

– Я верю, что для моего Фокса Райана неразрешимых задач не существует, – она потерлась щекой о мою щеку. – А я всегда буду рядом, чтобы присутствовать при этом открытии века.

– Только для этого? – я обернулся к ней и коснулся ее губ своими.

– Конечно же, нет, – ответила она и улыбнулась очень нежно и немного лукаво.

Тревоги и переживания никогда не проходят бесследно. Даже если мы и не идем у них на поводу, если игнорируем их, они все равно медленно и упорно накапливаются в глубинах нашего подсознания, чтобы выплеснуться в свой урочный час.

В ту ночь мне приснился кошмар. Мне снилось, что я шел по коридору броха, по одному из тех заброшенных, пустынных коридоров, которых здесь было предостаточно. Было темно, и я решил, что Блейк, наверно, опять экономит на электричестве, ожидая атаки Кохэгена. Внезапно впереди на фоне темноты появилось нечто еще более темное, постепенно принимавшее очертания человеческой фигуры. Вначале я решил, что это Блейк или кто-то из персонала совершает дежурный обход, но затем сообразил, что фигура имеет нормальные человеческие габариты.

– Пьер? Бельмондо? – наугад спросил я.

– Не угадали, – ответил мне голос с твердым, континентальным акцентом. Человек приближался, и вскоре я увидел, что это мужчина. Одет он был подчеркнуто старомодно – в темные брюки, черные грубые ботинки с гамашами и в свободную белую рубаху. Руки он держал в карманах.

– Простите, я вас не знаю… Кто вы? – спросил я.

Он не ответил на мой вопрос. Вместо этого он начал что-то напевать по-немецки. Я понял, что знаю его, но почему-то не могу вспомнить, кто это. Лица мужчины я не видел, оно было словно окутано тьмой.

Eins – hier kommt die Sonne,

Zwei – hier kommt die Sonne,

Drei – sie ist der hellste Stern von allen,

Vier – und wird nie vom Himmel fallen![16] –

непринужденно напевал незнакомец. У меня похолодело внутри: немецкий язык, одежда тридцатых годов прошлого века…

– Вы не там ищете, док, – сказал незнакомец, прервав свое пение и остановившись в нескольких ярдах от меня. – Вы разве не знаете, чем занимаются цверги, эти, как многие думают, безобидные сказочные гномы? Так я вам расскажу!

Он двинулся вперед, и я наконец-то увидел мертвенно-бледное лицо Игги. На лице не было видно глаз, вместо них чернели глубокие провалы. Нос также провалился, коричневато-желтая кожа туго обтянула череп. Но я все же узнал его.

– Sie gewinnen Sternenlicht aus dem Boden![17] – прокричал он. – Они добывают из нее клады, но клады цвергов всегда прокляты!

– Игги, что вы от меня хотите? – спросил я дрожащим голосом. – Начнем с того, что вы давно умерли.

– И вас ждет такой же конец! – беззаботно ответил он. – Я был таким же, как вы. Я тоже считал, что двигаю вперед науку, и верил в то, что потом назвал заблуждением! Я тоже приехал сюда, влюбился и женился, но тайна не давала мне покоя. Я хотел разгадать ее, я приблизился к ней и умер.

– Какая тайна? – спросил я.

– Хотите ее узнать и умереть? – спросил он, приближая лицо ко мне. – Или что похуже – стать цвергом и добывать из земли солнечный свет для других? Я скажу вам, что лежит там, внизу, и вы никогда не вернетесь…

…меня кто-то тряс за плечи. А потом я открыл глаза и увидел насмерть перепуганное лицо Ариэль. Отчего-то я почувствовал облегчение.

– Фокс, проснись, что с тобой?!

– Что со мной? – все еще не в силах прийти в себя повторил я.

– Ты кричал во сне, – сказала она. – Метался и что-то кричал по-немецки. Ты разве говоришь по-немецки?

– Немного. Я знаю по паре десятков слов на десяти языках, если быть точным. Это нельзя назвать «говорю», – сказал я, успокаиваясь и садясь в кровати. Но Ариэль вдруг испуганно вскрикнула и вскочила:

– У тебя кровь! О, боже…

– Где? – я машинально поднял руки и ощупал лицо – почему-то я решил, что кровь идет у меня из глаз.

– Не здесь… на запястье, – сказала она, и одновременно я и сам увидел – левое запястье перечеркивала свежая неглубокая царапина.

– Пустяки, – сказал я. – До свадьбы заживет.

– До свадьбы? – засмеявшись, переспросила она.

– До нашей свадьбы, – сказал я, притягивая ее к себе и целуя в висок. – Или ты мне откажешь, если я попрошу тебя стать моей женой?

Она обвила мою шею своими тонкими ручками и шепнула:

– Что ты, Фокс Райан, я только об этом и мечтаю. И сегодня я никуда от тебя не уйду. Без меня тебе снятся плохие сны.

Мы снова легли в кровать, и Ариэль положила головку мне на грудь.

– Любимая, ты не помнишь, что я говорил во сне? – спросил я, все еще перебирая подробности моего сновидения.

– Что-то о солнце, о солнечном свете, – сказала она и, прижавшись ко мне всем телом, почти моментально уснула.

Вслед за ней уснул и я.

Наутро мой кошмарный сон по-прежнему не давал мне покоя, не шел из головы. Хоть это и нетипично для ученого, но к сновидениям я относился серьезно: возможности человеческого разума еще до конца не изучены, но ясно одно – наш мозг обладает намного бо́льшими возможностями, чем мы умеем и можем использовать. И сны – это вовсе не пустопорожние видения. Это подсознание выдает нам то, что прошло мимо сознания наяву, но выдает на своем, символическом, обобщенном языке. Иными словами, в сновидении определенно есть смысл, и нельзя не обращать на него внимания, игнорировать сигналы, которые подает нам наше подсознание.

Естественно, этот ужасающий образ Игги был вызван чтением его дневников и моей усиленной работой в лаборатории. Я переутомился. Возможно, я действительно подсознательно проводил параллели с его жизнью и своей собственной. И это немудрено – наши судьбы и правда были очень похожи. Но к чему в этом зловещем сне он пел эту песню? И эти слова?

Я не настолько хорошо знал немецкий, поэтому воспользовался голосовым поиском Гугла. Как ни странно, фраза имела смысл, если это можно так назвать.

«Они извлекают из-под земли свет звезд!»

Что это может означать?

Ариэль заметила мою задумчивость и пристала ко мне с заботливыми расспросами. Мой сон страшно ее удручил, и я все время ловил на себе ее испытующе-внимательный взгляд. Я сначала не хотел рассказывать ей о своем сне, хотя до этого историю об Игги рассказал и даже дал почитать его дневник.

Ариэль была потрясена. Она совершенно не знала об этой стороне жизни миссис Штайнер, знала лишь, что та была замужем, муж ее трагически погиб и она жила в одиночестве, храня память о нем. Читала Ариэль быстро, и вскоре мы уже обсуждали записи несчастного Игги.

– Вы именно это ищете, да? – спросила она. – То таинственное явление, что погубило несчастного Игги?

– Да, – ответил я. – Это как-то связано с пресловутым проклятием цирка, вернее броха. Но как связано, я пока понятия не имею.

– Цирк странно действует на людей нормального роста, – подтвердила Ариэль. – Ни один из них надолго не задерживался здесь. Кроме Одетт-Одиль, если их можно назвать нормальными.

– И растения вокруг какие-то странные, – добавил я. – А как ведут себя животные? Например, птиц на стенах броха и поблизости я никогда не видел. Блейк говорил, что животным здесь неуютно.

– Да, им в цирке неуютно. Кроме, пожалуй, пони. Но всех лошадей мы держим в конюшне далеко от броха, там они вроде нормально себя чувствуют. И кстати, Кэмерон никогда не спит в брохе: летом на улице, зимой в конюшне, и вообще в цирк заходит только на репетицию или выступление.

– Вот, пожалуйста, и еще факты, которые существуют, но ничего не объясняют, – я усмехнулся и снова вспомнил свой сон.

В конце концов я поведал Ариэль о том, что мне приснилось. Она не испугалась, но забеспокоилась.

– Я так и думала… Вы слишком много работаете, Фокс, – вздохнула она. – Может, вам хотя бы сутки хорошенько отдохнуть?

– Ага. Сходить куда-нибудь, развеяться, – я притянул ее к себе и поцеловал. – Мне и с вами хорошо, а сны меня нисколько не пугают. Но чертовски интригуют.

В полдень ко мне явился Барт. Он смущенно помялся в дверях и спросил, можно ли меня на минутку. Я вышел в коридор, решив, что, возможно, у него какая-то деликатная проблема по медицинской части. Оказалось, не совсем так:

– Доктор, вы мне не дадите в долг двести фунтов на «небогоугодное» дело? – спросил Барт, потупившись.

– Конечно, Барт, – ответил я. Для меня это были небольшие деньги, хотя, по меркам Хоулленда, довольно приличные. – А что за дело, если не секрет?

– В «Лепреконе» открыли тотализатор. Впервые за тридцать лет принимают ставки на исход выборов.

– С чего это вдруг? – поинтересовался я.

– Так ведь народ у нас не слепой, – ответил он. – Чувствуют, что направление ветра меняется, вот и хотят на всем наварить бабки.

– И какие ставки?

– Харконен – 1,1… Кохаген – 1,25… На «ни один из» – 2,1… Пока.

– В каком смысле «пока»?

– Да в самом прямом. С утра было пять к одному, но ставят многие, потому ставку выигрыша понизили. В любом случае, ниже 1,5 она не упадет, так что на ваших двухстах фунтах я подниму сотню. Будет старичишке на молочишко…

– Вот что, – сказал я, доставая бумажник. – Возьмите восемьсот и поставьте пятьсот от меня. Если выиграем – триста можете положить себе в карман.

– Не если, а когда, – поправил меня Барт. – Ну, с богом.

Не прошло и получаса, как с той же просьбой, только речь шла о сумме вдвое меньшей, ко мне обратился бородатый женщина, а за ним и Одиль с Одетт.

– На кого будете ставить? – уточнил я у сестер.

– На вас, – прямо ответила Одетт.

– Ммм… Не понимаю – с каких это пор меня внесли в список кандидатов? – всерьез обеспокоился я.

– Пункт «ни один из…» – это же значит, что победите вы, – пояснила Одиль.

Я рассеянно кивнул, и сестры засеменили к выходу.

В общем, день прошел нервно, зато вечером мы могли насладиться нашим с Ариэль роликом, одновременно вышедшим на нашем телевидении, на Ютюбе и даже в нескольких телепрограммах Британии и Ирландии. Удар, похоже, получился сильнейшим.

Поздно ночью, когда я уже спал, мне позвонил Барт.

– Наши уроды только что разъехались, – доложил он.

– Уроды у нас кто? – уточнил я.

– Харконен с Кохэгеном. Чего они там решили, не знаю, но разъехались не по домам – Кохэген умчался в «Гроб», а Харконен – к себе в офис. Я так понимаю, скоро начнется отключение электроэнергии.

– Посмотрим, – сказал я. – Не думаю, что до выборов они примут такие радикальные меры.

Через полчаса опять позвонили, на этот раз с неизвестного номера. Я уже дремал, Ариэль мирно посапывала рядом.

– Это Пьер, сэр, – негромко представился абонент. – Я сейчас на городской электростанции и пробуду там до завтра. Завтра в двадцать один ноль-ноль я должен выключить подачу электроэнергии в цирк.

– Спасибо, что предупредили, – усмехнулся я.

– О чем? – удивился Пьер. – Вы что же, думаете, что я его и вправду отключу? Единственное, о чем я хочу предупредить, что ночью свет может мигать – хочу попробовать сделать одну штуку, чтобы у Кохэгена возможности отключения просто не было. Вероятно, мне придется обесточить город на полчаса или около того. Бэбби уже предупредила вашего главного полицейского, а я предупреждаю вас.

– Спасибо, – только и смог сказать я.

К четырем часам ночи свет действительно пропал, но включился минут через двадцать. Потом опять перезвонил Пьер.

– Все в порядке, можете спать спокойно, Кохэген тянет лапки к рубильнику, – доложил он. – Теперь хрен у него получится отключить электроэнергию. Я позаботился… А поскольку станция вырабатывает ток с помощью геотермального источника, то Кохэген разве что может ее взорвать. Но тогда уж, не обессудьте, я его тут же шлепну.

– Не думаю, что он пойдет на столь крутые меры, – ответил я, поежившись от того, как Пьер свободно рассуждает о том, что он кого-то «шлепнет». Словно комара прихлопнет. Нет, есть что-то в этом неправильное.

И вот, наконец, наступил решающий день. Я волновался, как школьник перед экзаменом. Очень странно: ведь это не было моей идеей, я буквально плыл по течению событий и все-таки как-то ухитрялся управлять ими. Не желая того, я запустил процессы, которые должны были навсегда изменить жизнь Хоулленда.

И это действительно стало моим делом, ведь именно вокруг меня сплотились Бенджен и Блейк, Барбара и Барт, Бельмондо-Пьер и, конечно же, Ариэль. Они поверили в меня, доверились мне, они дали мне полномочия, и я не мог их подвести. Я был знаменем преобразований. А знамя не само движется на поле боя, знамя даже не может само себя защитить и тем более не умеет поражать врагов, но без знамени невозможна борьба. Без знамени невозможна победа.

Как нарочно, в этот день было солнечное затмение. Не полное, но все равно вполне достаточное, чтобы счесть это дурным предзнаменованием. Блейк так и сказал.

– Для кого дурным? – спросил я. – Для нас или для наших соперников? Законы небесной механики – вещь строгая. Брох – сакральное место, следовательно, они меньше всего коснутся его…

Неся эту псевдонаучную чушь, я смотрел, как все вокруг тускнеет, теряет цвет, замирает. Природа словно опустила веки. Мы с Блейком стояли у входа в брох и наблюдали за этими метаморфозами.

– Хорошо, если это так, – вздохнул он.

А потом мы следили за ходом голосования из кабинета Блейка, глядя на экран моего компьютера. Работали все терминалы, работали вэб-камеры на участках и в «Гробу», Кохэген-центре, в барах «У Лепрекона», «Зеленые рукава» и у нас в фойе цирка.

Я поразился тому, как активно народ шел голосовать. В Великобритании я видел такое лишь однажды, во время референдума по Шотландии. Графики, показывавшие распределение голосов, говорили о том, что мы уверенно идем к победе.

Незадолго до окончания голосования к нашей компании присоединилась Барбара, усиленно пытающаяся выглядеть спокойно.

– Пьер отправил меня сюда, – сообщила она мне тихо. – Вы в курсе, что он собрался делать на электростанции?

Я кивнул.

– Я за него беспокоюсь, очень беспокоюсь, – дрожащим голосом сказала Барби. – Это же опасно!

– Ну, Бель… ну Пьера же голыми руками не возьмешь, – сказал я, подмигнув. – Он вам вообще-то о себе рассказывал?

– В общих чертах. Ну да, его поносило по миру. Он бывал в таких местах и в такое время, мама не горюй, одна Украина чего стоит…

– Поверьте мне, он справится, – уверенно сказал я. – И, кстати, запомните, что это он делает ради вас.

– Я знаю, – кивнула она рассеянно. И тут же не в такт добавила: – Хорошо, что у вас с Ариэль все наладилось. И солнечное затмение уже прошло. И ничего не случилось.

И вот наступил наш звездный час. Впрочем, еще до окончания голосования нам было абсолютно ясно – мы победили.

Блейк набрал 65 % голосов, Харконен – 19 %, остальные достались Кохэгену.

Что ж, очень наглядное распределение.

Блейк извлек откуда-то бутылку шампанского и бокалы:

– Ну что, дети, отпразднуем?

– Можно и отметить, – согласился я. – Но, может, соберемся все вместе? И вообще, Блейк, мы победили – и что дальше?

– Ну как что? – ответил он. – Завтра в десять у нас будет пресс-конференция по результатам выборов. Потом предшественник отдаст мне ключи от администрации и канцелярии, я приму отставку у канцлера и кабинета, а в следующее воскресенье состоится инаугурация. Так, Ариэль?

– Да, так, – сказала Ариэль, беря свой бокал. – За тебя, папа.

– За вас, Блейк, – поднял бокал и я, и тут телефон Блейка зазвонил.

Блейк все-таки выпил шампанского, прежде чем ответить. Тем временем телефон зазвонил и у меня.

Это был Барт.

– Поздравляю, док! – победно проорал он. – Мы выиграли!

– Не спешите, Барт, – предостерегающе ответил я. – Конечно, мы победили, но еще не время расслабляться. Все еще впереди.

– Я понял, – бодро гаркнул Барт. – Ладно, я сейчас заскочу в «Лепрекон» и потом сразу к вам за инструкциями, о'кей?

– О'кей, – сказал я. Расслабляться действительно было еще рано.

– Звонил Коннингтон, – сообщил Блейк. – Говорит, что в город приехала куча репортеров, чтобы снимать завтрашнюю пресс-конференцию. Он направил их в «Дыру», так что у Мэри-Сью сегодня праздник.

И тут наши телефоны зазвонили вновь, буквально в унисон.

– Вам надо поменять рингтон, – засмеялся я. – На «We are the champions».

Следующий час наши телефоны буквально разрывались, но по делу было только два звонка. Один опять от Коннингтона – по его сведениям, Харконены пытались покинуть страну, но он их не выпустил, мотивируя это тем, что Харконен-старший обязан присутствовать на завтрашней пресс-конференции.

Второй звонок был от Пьера-Бельмондо.

– Как у вас со светом, горит? – весело спросил он.

– И даже не мигает, – засмеялся я. – А как у вас с Кохэгеном?

– Мы с ним поругались, – расхохотался Бельмондо. – Он пообещал обрушить на меня все кары земные и небесные, а я ему порекомендовал пожаловаться в профсоюз киллеров. Я так понял, что он даже не записал наш разговор на диктофон! Вот ведь шляпа. Я был лучшего мнения о его умственных способностях.

– Не нравится мне все это, – сказал я Блейку в перерыве между звонками.

– Что вам не нравится? Что мы победили?

– Слишком все как-то легко вышло. Слишком… И что нам теперь делать с Харконенами и Кохэгеном?

– Как что? Мы ж договорились: арестовать и судить, – удивился Блейк. – Я после завтрашней пресс-конференции буду обладать всей полнотой власти. Полагаю, что у Бенджена руки чешутся разрушить этот пресловутый status quo и надрать нашим правителям их жульнические задницы.

Я недоверчиво покачал головой. Нет-нет, когда все идет хорошо, жди какой-то подляны, это уж всенепременно.

К десяти прилетел Барт с хозяйственной сумкой, в которой что-то подозрительно звенело, и сразу всучил мне толстенькую пачку денег:

– Я успел поставить еще до того, как они опустили курс, так что держите свою тысячу, док. Сотку я взял на фуршет, ничего?

– Ничего, ничего, – ответил я, чувствуя, как на меня наваливается усталость. И тут, подчиняясь какому-то странному порыву, я спросил:

– Скажите, Барт, а вы ведь застали Игги живым, не так ли? Вы ведь видели его, возможно, даже разговаривали с ним.

– А как же, – он внимательно смотрел на меня. – Я, правда, тогда был совсем мелким, разговаривать с ним мне было не по чину. Но история с его смертью была такой жуткой! Мы с ребятами даже полезли в больницу, в его палату, чтобы посмотреть, что он там кровью-то своей намалевал, но картину к тому времени уже замазали побелкой.

– А какой он был? – спросил я. – Вы помните его? Сможете описать?

Барт пожал плечами:

– Какой-какой… Высокий. Темноволосый. Худощавый. Хотя поесть любил – говорил, на Западном фронте так наголодался, что теперь, мол, ему пища в жир не идет.

– А одевался он во что?

– Когда как. Иногда при параде. А в основном ходил по-простому – брюки, ботинки с гамашами… вот только вместо френча всегда надевал чистую белую рубаху, даже когда лазил в подвалы броха.

– Куда? Куда лазил? – удивился я.

– А тут под цирком есть еще один… Ну, скажем так, этаж. А то и больше, точно не знаю. Всякие подземелья, колодцы, ямы… Только там все ходы давно засыпало. И все там вроде как обрушилось, но местами, говорят, есть полости, ходы какие-то сохранились полузасыпанные. Но, если честно, туда боятся лазить. Не из-за проклятия. Просто там все такое непрочное, своды сыплются. Неровен час, упадет камень на тыковку, земля придавит, и могилку копать не надо.

Барт рассеянно посмотрел на Ариэль и Барби, сервирующих стол:

– А он вот лазил, хоть и здоровый был, а проходы там по габаритам нашего брата. Мать у него брала рубахи стирать. Так она вечно ворчала, что они у него всегда были в земле, глине, еще какой-то гадости.

Он усмехнулся:

– Странный был человек. Привез с собой три дюжины одинаковых рубах и даже сносить их не успел. А может, новые все время заказывал, не знаю. В одной из них его и похоронили. Лежит он, значит, в гробу, а рубашка такая белая-белая, только левый рукав весь кровью перемазан.

Глава 2

Звездный свет из недр земли

И я попал в сеть, и мне из нее не уйти…

Август едва перевалил во вторую половину, но по вечерам уже явственно чувствовалась легкая осенняя прохлада.

Я докурил сигарету на крыльце и вошел в прихожую. С кухни аппетитно пахло только что приготовленным супом-пюре, а моя жена сидела на диванчике рядом с горящим камином, поджав ноги и укутавшись в плед, и читала какую-то книгу из «народной библиотеки» покойной миссис Штайнер.

Жена… Мы обвенчались с Ариэль через неделю после инаугурации Блейка и моего скоропалительного назначения канцлером с должностью министра здравоохранения. Я съездил тогда в Лондон, где подал в LCIA[18] иск о возмещении ущерба, нанесенного государству Хоулленд деятельностью компаний «Кохэген Энтертеймент» и «Харконен Энтерпрайзес».

Предварительно я связался с Чандрой. Оказывается, он был в курсе всего произошедшего – новости из Хоулленда показывали на британском телевидении, правда, в разделе курьезов. Тем не менее Чандра воспринял мое новое назначение всерьез, обозвал меня «Ваше Превосходительство господин президент», хотя я еще даже канцлером не был, и неожиданно попросил дать ему гражданство Хоулленда. Если бы я не знал Чандру, я решил бы, что он надо мной подтрунивает. Но он был серьезен и в лучших традициях старины Харконена к концу нашей беседы стал гражданином Хоулленда, министром иностранных дел и Чрезвычайным и полномочным Послом в Соединенном Королевстве. Для этого мне пришлось связаться по селектору с Блейком, но он не возражал.

На самом деле это можно назвать кумовством, коррупцией, но в лице Чандры я получил очень хорошего сотрудника нашего импровизированного Кабинета министров. К моему прилету он успел нанять прекрасных юристов-консультантов, и иск в LCIA был составлен и подан с соблюдением всех необходимых формальностей. Я при этом присутствовал, и секретарь суда по прочтении иска с уважением пожал мне руку, что было довольно большой редкостью: Чандра говорил, что, если он хотя бы кивнет мне, это будет хорошим знаком.

А когда я закончил дела, то быстренько заскочил в Сохо и приобрел там обручальное кольцо с бриллиантами, тем же вечером украсившее пальчик Ариэль. Мы не стали медлить и через несколько дней обвенчались в соборе работы несчастного Игги.

Внутри он (собор, а не Игги) был, на удивление, не страшным и мрачным, а каким-то уютным и одновременно величественным, возвышенным. В отличие от «Гроба», который Игги спроектировал раньше. Когда я посетил фабрику для того, чтобы по распоряжению банка ввести на предприятии временную администрацию, я сильно удивился, что люди вообще могут годами работать в таком сумрачном месте.

За прошедшее со дня выборов время поменялось многое. Например, оба предприятия – «Харконен Энтерпрайзес» и «Кохэген Энтертеймент» – были объявлены банкротами с дефолтом по долговым обязательствам. Все произошло очень просто: мы выдвинули с одобрения банка иски к обеим компаниям по фактам мошенничества со счетом цирка, в котором они были замешаны, а также в связи с хронической налоговой недоимкой. Так что обе компании продолжали работу уже фактически на Хоулленд. Требовалось только оформить это в юридическом порядке, и ради этого мы с Ариэль сейчас собрались в Лондон, теперь уже вдвоем.

Впрочем, это была не единственная причина, по которой я собирался в столицу Туманного Альбиона…

Это случилось вечером после нашей пресс-конференции, закрепившей и утвердившей победу Партии Перемен. Сначала на конференции слово предоставили проигравшей стороне. Первым на трибуну поднялся Кохэген, хмурый и похожий на пожилого нахохленного филина, разбуженного назойливыми орнитологами.

– Итак, – хмуро сказал он, – вы захотели перемен, а не стабильности. Вероятно, раньше вам жилось плохо. Ладно, пусть будет так. Но перемены, они ведь не только к лучшему бывают. Бывает и наоборот. Вы плюнули в душу семейству, десятилетиями дающему работу доброй половине Хоулленда. Попробуйте понять, чем это чревато. Думаю, скоро вы все поймете, но уже будет поздно.

Харконен был более многословен. Когда Кохэген под свист и улюлюканье горожан вперевалочку сполз с трибуны, бывший канцлер вынес на нее свою скорбную рожу, обозрел взором печального суслика собравшихся и сказал:

– Я был инициатором того, чтобы выборы в нашей стране были интерактивными. Впервые в мире мы сделали процесс выборов абсолютно прозрачным и честным. И сегодняшний день мог бы стать днем моего триумфа, если бы не вмешались мошенники, махинаторы, дешевые популисты и горлопаны.

Мы с коллегой, – Харконен ткнул ухоженным указательным пальцем в сторону выходящего из конференц-зала Кохэгена, – инициируем иск в Европейский суд по правам человека. Мы проанализируем весь процесс выборов и выясним, какие нарушения были допущены. После чего будем настаивать и добьемся того, чтобы эти результаты были аннулированы. А пока… – он сделал картинную паузу, – добро пожаловать под начало циркача! Право слово, каков народ, такие у него и лидеры. Будем с интересом следить за вашим шоу под куполом.

А затем на трибуну вышел Блейк, по такому случаю принаряженный, подумать только, во фрак.

– Дорогие сограждане, – проникновенно сказал он. – Во-первых, благодарю всех за оказанное мне доверие. Постараюсь всеми силами его оправдать. Во-вторых, мой предшественник… Вернее говоря, предшественник моего предшественника тут высказал очень интересные мысли и определения по поводу меня и, вероятно, моих друзей. Ну что же. Все вы наверняка видели ролик, который показывали по телевидению вчера.

– Позавчера, – поправил его кто-то.

– Да, точно, – смущенно улыбнулся Блейк. – Не буду пересказывать его от начала до конца, скажу только, что у меня есть в наличии документы, подтверждающие факт многолетнего мошенничества моих предшественников. Это касается возглавляемого мной цирка. Кроме того, есть основания полагать, что мои, если можно так выразиться, коллеги этим не ограничились и позволили себе еще и злостное казнокрадство. Этот вопрос мне предстоит еще выяснить. И я непременно добьюсь правды.

Многие из вас наверняка опасаются, что упомянутые личности сейчас перекроют горло их бизнесу, их доходам, свернув свой бизнес в Хоулленде. Хочу вас успокоить – мы этого не допустим. Если бы у наших «друзей» были чистые руки, они, конечно, могли бы это сделать – вольному воля, рабовладельческий строй давно ушел в прошлое. Но поскольку у нас есть, как вы знаете, законные основания сомневаться в безукоризненности их бизнес-репутации, я, как избранный народом Хоулленда президент, накладываю на имущество семейств Кохэгенов и Харконенов в пределах нашей юрисдикции арест на предусмотренный нашим законодательством срок – сорок дней.

Но довольно об этом. Нельзя жить прошлым, его надо помнить, а смотреть надо в будущее. Итак, вы выбрали меня президентом. И я гарантирую вам, что при мне Хоулленд освободится от того… от той паутины коррупции, которая опутала его. Вы знаете наши наболевшие проблемы – отсутствие социального обеспечения, ужасное здравоохранение, влачащая жалкое существование экономика, к которой, кроме всего прочего, присосались две ненасытные утробы. Но теперь все средства от налогов и сборов будут поступать только в казну, и за их поступлением и тратой каждый из вас сможет проследить.

Блейк машинально вытер со лба пот тыльной стороной ладони.

– Я живу рядом с вами, у меня те же проблемы, что и у вас, потому и решать я их буду, как свои. К тому же с сегодняшнего дня двери моей приемной открыты для каждого, но вместо полупьяного Кохэгена или Харконена, которому плевать на всех, вести прием буду я. И я услышу каждого!

Ответом Блейку были бурные аплодисменты.

В тот же день Бенджен наложил арест на «Гроб», Харконен-центр, порт, электростанцию (выпустив, наконец, оттуда Бельмондо, к вящей радости Барбары) и прочее имущество обоих семейств. Впрочем, как выяснилось впоследствии, основные свои активы они давным-давно вывели за рубеж, и намного дальше соседки Ирландии.

Харконены и Кохэгены немедленно бежали из Хоулленда, не дожидаясь более строгих мер. Харконен с сыном на машине. Его младший отпрыск и жена давным-давно перебрались в Лондон, где первый ходил в частную школу, а вторая, очевидно, была завсегдатаем спа-салонов и, вероятно, наставляла мужу ветвистые рога. Кохэген же отправился в изгнание морем, на одной из своих яхт, вместе с семейством – женой и дочерью. Вскоре город покинуло еще несколько человек, тесно связанных с этими кланами. Их никто не гнал, но никто и не удерживал.

Вечером понедельника группа карбонариев собралась в «Лепреконе», дабы отпраздновать победу Блейка. Однако такая мысль пришла в голову не только нам, в баре было шумно и дымно, поэтому, пробыв там не более часа, мы решили продолжить торжество у меня дома. Мы – это я, Ариэль, Блейк, Бенджен, Барт и Барби со своим Пьером. По дороге к нашей компании присоединился Байрон со своим верным Кэмероном, против чего никто не возражал.

Моя тогда еще невеста сильно устала: сказалось нервное напряжение последних дней. Откровенно говоря, все мы были изрядно вымотаны. Бодрее всего держались Барт, Бенджен, Пьер, который, казалось, не знал, что такое усталость, и Байрон.

Мы славно посидели, поговорили и выпили. Было уже совсем поздно, когда все стали расходиться. Сначала я отвел Ариэль в нашу спальню, потом Пьер и Барби откланялись и удалились. Когда я заметил, что Блейк тоже клюет носом, я предложил ему подремать на диване в моем кабинете, чем он охотно и воспользовался.

Что до меня, то я чувствовал странную при таких обстоятельствах бодрость и даже какой-то прилив сил. Мы с Бартом, Бендженом и Байроном засиделись, говоря о том о сем, и я сам не заметил, как разговор опять вернулся к истории Игги. Откровенно говоря, я плохо запомнил, о чем конкретно мы говорили, и тем более не помню, как мы пришли к определенному решению. Мы были уже изрядно навеселе. Но факт остается фактом – мы вчетвером решили наведаться в городскую больницу, в тот самый флигель, где несчастный Игги провел последние часы своей жизни.

Я захватил с собой хитрый фотоаппарат «имени Чандры», и мы не медля поехали в больницу. Я первый и, надеюсь, в последний раз сел за руль после выпивки. Я старался ехать совсем медленно. Конечно, улицы Хоулленда в тот час были совершенно пустынны, но… я чувствовал себя так, как чувствует себя котенок посреди хайвея. Несмотря на это, до больницы мы как-то доехали. Слава пустынным ночным улицам Хоулленда!

Сначала мы хотели пойти на проходную, но предприимчивый Барт предложил срезать путь и перелезть через забор. Между прочим, он был самым старшим из нас. Наверно, поэтому мы решили его послушаться: если сможет он, сможем и мы. Какие дела! Так что вскоре четверо мужиков, чей средний возраст был где-то около полувека, словно безбашенная орава школьников, перелезли в сад, окружавший больничные корпуса.

Издали здание больницы казалось вполне сносным. Вблизи же она производила тягостное впечатление. Сразу бросалась в глаза крайняя ветхость строений, подчеркнутая тем, что ремонт в больнице делали, вероятно, еще во времена первого пришествия лорда Волдеморта. Помянутый флигель, где скончался Игги, стоял в тылу основных строений, и его единственное окно, заложенное кирпичом, выходило на море, в котором сейчас отражались удивительно крупные звезды и остренький лунный серпик.

На пути мы столкнулись с препятствием в виде замка, который Коннингтон, впрочем, довольно легко открыл – я даже не понял как. Тем временем к нам присоединился Кэмерон, нашедший какую-то дыру в больничном заборе. Когда мы попытались войти в помещение, Кэмерон прижал уши, съежился и тихонько заскулил, а затем сел и прижался лбом к коленям бородатого женщины.

– Не хочет он туда заходить, – пояснил Байрон. – Ну, Кэмерон, ну, парень, что ты? Помнишь, с цирком так же было?

Кэмерон пару раз махнул хвостом по земле, но не встал, а лег на землю.

– Чудишь, собак, страшно тебе… – с мягкой укоризной сказал Байрон. – Вы идите, ребята, а я тут на стреме постою.

Оставив Байрона с собакой на улице, мы вошли в темный флигель. Сначала мы попали в небольшой тамбур с двумя дверями, за которыми обнаружились крайне ветхий шкаф и крошечный санузел, затем не очень большая, зато очень темная комната. Освещение в комнате напрочь отсутствовало, но у меня с собой был аккумуляторный фонарик. Кроме старинной, насквозь ржавой панцирной кровати, никакой другой обстановки в комнате больше не было.

– Вот здесь была его картина, – Барт указал на стену, противоположную той, у которой стояла кровать. Я расчехлил фотоаппарат и включил вспышку. А затем направил обьектив на стену и щелкнул. Полыхнула вспышка…

В этот момент мы все, наверно, совершенно протрезвели. Я и раньше видел рисунки Игги. Как у всякого архитектора, они были очень точными, немного походили на чертеж, но здесь он превзошел сам себя. Несколькими уверенными штрихами, по памяти, он очень точно воспроизвел пейзаж, открывающийся с вершины кладбищенского холма. Слева был виден собор, справа – «Гроб» и порт, а между ними, почти под прямым углом, слегка загибаясь к западу, висела то ли комета, то ли инверсионный след от метеорита. Что-то загадочное и непонятное.

А затем картинка погасла. Какое-то время мы стояли, ошеломленные увиденным. Затем Барт прошептал какое-то забористое ругательство.

– Не могу не согласиться, – сказал Бенджен и зябко поежился. – Идемте отсюда, что ли…

Мы вышли через проходную, изрядно удивив дежурившего там полицейского, а затем я развез всех по домам и вернулся домой, к Ариэль.

К счастью, она спала.

Наутро у меня из головы все не шла последняя картина Игги. Как хотите, но, по моему убеждению, кровью из собственной вены что попало не рисуют. Я сбросил фото на компьютер и внимательно его разглядел, но все равно этого было мало. Надо было посмотреть на все это «в натуре». Потому я предложил Ариэль после обеда прогуляться за город. Я был уверен, что Игги очень точно нарисовал пейзаж, видимый с какого-то определенного места, и решил посмотреть на город именно с этого ракурса.

Потому что на картинке явно чего-то недоставало, и я, как ни бился, никак не мог понять, чего именно.

Погода была прекрасной, и я был рад просто выбраться куда-то с Ариэль. Весь путь мы проделали пешком. В конце концов Ариэль с удивлением поинтересовалась:

– Фокс Райан, вы хотите привести меня на городское кладбище?

– Не совсем, – уклонился я от прямого ответа. Мне не хотелось раньше времени делиться своими предположениями. Даже с Ариэль.

И действительно, место, с которого открывался нужный мне вид, находилось несколько в стороне от кладбища – неизменного атрибута любого человеческого поселения. Это был один из окружающих город холмов, между ним и кладбищем пролегал небольшой овражек, по которому, вероятно, после ливней и таяния снега стекала вода.

Наконец, я нашел нужное место и включил планшет. Ариэль чуть раньше отошла в сторону и принялась собирать цветы. Она захотела сплести венок. Я давно заметил, что порой она ведет себя совершенно как ребенок.

Какое-то время я искал нужное направление, а потом, когда нашел, даже ахнул от изумления – у Игги была просто фотографическая память!

Ариэль, привлеченная моим аханьем, заглянула в планшет:

– Ого! А что это?

– Последний рисунок Игги, – пояснил я.

– Ух ты, как похоже! – восхитилась она. – Но…

– Ага, – ответил я. – Никакой кометы на небе нет, но главное…

– Он не нарисовал наш цирк!

Да, точно. На рисунке не было броха, хотя само здание невозможно было не заметить, как невозможно не заметить, например, статую Христа Спасителя, будучи в Рио. Я еще раз сверил рисунок с окружающим нас пейзажем.

– Тебе не кажется… – неуверенно начал я.

– Эта линия… она направлена прямо на место, где стоит брох, – Ариэль встревожилась. – Почему это так? Что это за линия? И почему на рисунке нет броха?

Я пожал плечами.

– Фокс Райан, что-то вы темните, – строго сказала она. – А у мужа от жены не может быть секретов, не так ли?

Пришлось мне с этим согласиться и рассказать ей все – о сне, о разговоре с Бартом и о нашей вчерашней вылазке. Вопреки моим опасениям, Ариэль ничуть не испугалась, а даже воодушевилась. Ну чисто ребенок, которому рассказали сказку, страшную, но интересную.

– Фокс, это же удивительно! – воскликнула она. – Вы мало того, что избавили Хоулленд от Харконенов с Кохэгенами…

– Не я, а мы все, – перебил ее я. – И, кажется, без меня вы сами тоже прекрасно справились бы с этим.

– …но еще и близки к разгадке тайны этого места!

– Если бы, – удрученно вздохнул я. – Откровенно говоря, я вообще ничего не понимаю. Что все это значит? А может, я напрасно ищу разгадку? Может, все проще – Игги просто свихнулся на почве своих расовых теорий?

Ариэль надула губки:

– Вы скучный. И потом вы же читали его дневник. Разве он похож на дневник сумасшедшего?

Я отрицательно покачал головой.

– Идемте домой, – сказала Ариэль. – Только пойдем другой дорогой. А по дороге подумаем, что же хотел нам сказать этим Игги.

Я часто замечал, что человек порой способен не заметить самые очевидные вещи. Разгадка тайны была проста, хоть и не лежала на поверхности, но мы с Ариэль упорно ее не замечали. Я подробно расспросил ее о подземельях броха. В детстве она спускалась туда часто, но далеко не заходила, поскольку ей было страшно. Ее собственное царство ограничивалось большим круглым залом, из которого расходились в стороны несколько коридоров и ниш. Зал находился под ареной и периодически использовался фокусниками для магии исчезновения. Здесь же хранился реквизит и всякий не очень нужный хлам.

Ариэль несколько раз пыталась пройти по коридорам. Некоторые из них оканчивались тупиками или обвалами, другие уходили куда-то далеко, а в одном Ариэль нашла нечто вроде лестницы или спуска, уходящего еще глубже. Я заинтересовался этим. Когда мы уже пришли домой, я показал ей один из рисунков Игги, ставивший меня в тупик. На рисунке было что-то вроде витка спирали с зубцами.

Ариэль неуверенно кивнула:

– Похоже… вроде бы. Такая закрученная лестница…

Я поколебался и принял решение:

– Завтра покажешь мне, как туда пробраться. А сейчас пойдем готовить ужин.

Надо сказать, что мы с Ариэль теперь все делали вместе. Вместе работали в лаборатории, затем в канцелярии, когда Блейк все-таки назначил меня канцлером. Вместе гуляли, занимались домашним хозяйством – все вместе, все вдвоем. Нам это очень нравилось, и мы даже не представляли, как может быть иначе. Вот уж совсем не изведанное мною до этого чувство полного единения. Никогда не думал, что в этой области мне откроется что-то новое, а ведь, похоже, впереди еще многое.

Но на следующий день спуститься в подвал у нас не вышло, как раз из-за Блейка и моего назначения канцлером. Вечером Блейк, вероятно, чувствуя себя виноватым в том, что взвалил на меня эту ношу, пришел с гостинцами – тортом «Птичье молоко» и бутылью сангрии. Отпраздновав наше назначение, мы проводили Блейка домой, и Ариэль призналась мне, что очень устала и хотела бы поскорее лечь. Я отправил ее спать, а сам сделал себе кофе и засел в кресле на террасе. Мне нужно было просто посидеть и подумать: в тихом маленьком Хоулленде темп моей жизни внезапно так ускорился, что я чувствовал себя загнанной цирковой лошадью.

Допустим, сны реальны. Что хотел сказать мне покойный Игги? О чем предупреждал?

«Ты знаешь, чем занимаются цверги? Они извлекают из земли звездный свет!..»

Я смотрел на звездное небо. Стоял конец июля, самый апогей прохождения Земли через метеорный поток Персеид. Один из мелькнувших метеоров попал в поле моего зрения, и я даже успел загадать желание, конечно же, найти разгадку тайны, над которой бился несчастный Игги.

Звездный свет… и падающая звезда, указывающая на брох. Как-то это связано или у меня deja vu? Падающая звезда – и цверги, извлекающие свет звезд из-под земли.

Падающая звезда. Я хлопнул себя по лбу. Боже мой, а ведь разгадка действительно лежит на поверхности! Ну, скажем, не на поверхности, а все-таки в глубине. Под брохом. Игги нарисовал город. А метеорит упал на тысячи лет раньше. Игги хотел показать, что и брох, и город обязаны своим возникновением метеориту. Он просто совместил в своем рисунке разные времена.

Должно быть, я напоминал сумасшедшего, когда вскочил, бросился за свой ноутбук и принялся разглядывать Хоулленд на карте Гугла, сравнивая его с другими подобными местами на матушке Земле.

Вредерфорт, Садбери, Чиксулуб, Маникуган, Попигай, Акараман…

В рисунке Игги совершенно не было ничего мистического. Он просто абсолютно точно отражал реальность. Я рассмеялся, вспомнив одну фразу, написанную в самом конце его дневника: «Цирк в брохе, а брох – в цирке…» Раньше я принимал ее за одно из немногочисленных свидетельств того, что разум Игги все-таки помутился, но теперь я понял – Игги писал ее абсолютно в здравом уме и трезвом рассудке. Он таки докопался до момента истины.

Вся долина Хоулленда представляла собой довольно крупный (хоть и не самый крупный, если сравнивать с тем же Вредерфортом) цирк[19]. Холмы, окружавшие страну, были его стенами. Когда-то, предположительно очень давно, в этом месте в поверхность Земли, вероятно, представлявшую собой тогда плоскогорье, врезался крупный метеорит. По каким-то причудам небесной механики он вошел в поверхность почти под прямым углом и с очень большой скоростью, отчего плоскогорье буквально встало на дыбы. Огромная воронка и скалы вокруг нее. Так и образовались заинтересовавшие меня ранее выходы глубинных горных пород – естественно, это последствия импактного метаморфизма[20]. Все это случилось наверняка в очень далекие времена, так что к моменту появления в Ирландии Homo Sapiens кратеру было уже очень много лет. Для людей вполне естественно было воспользоваться созданной самой природой крепостью для постройки своего поселения и, вероятно, святилища. А потом поверх кратера воздвигли наш брох. И еще позже цирк. Цирк в цирке.

Допустим. Ну и что? Мало ли на земле метеоритных кратеров?

Стоп. Значит, вместе с метеоритом на землю могло попасть нечто внеземное, такое, чего на земле нет, – отсюда столь странные эффекты, не наблюдаемые больше нигде. Или наблюдаемые? А что, если пигмеи связаны как-то, например, с Вредерфортской астроблемой? Ладно, это уже пошли вольные домыслы. В любом случае, район Вредерфортского кратера заселен людьми вполне нормального роста – теми же бечуанами и бушменами, хотя происхождение пигмеев, равно как и негритосов Юго-Восточной Азии для науки до сих пор не совсем ясно.

Хорошо, оставим пигмеев в покое. Факт заключается в том, что если у Вредерфортской астроблемы было подобное воздействие на людей, то сейчас оно прекратилось. А вот в Хоулленде, выходит, продолжается. И потом в Африке маленькими стали только пигмеи, а вот в Хоулленде неизвестное нечто действует, похоже, на все – доказательства кустятся под стенами броха. Значит, Хоуллендская астроблема моложе Вредерфортской?

Но какова ее природа?

Я напряженно размышлял, а в голове все время всплывали слова Игги из сна – «они извлекают из-под земли звездный свет…». Если под светом подразумевать излучение, то все становится ясно – кроме одного, почему я это излучение никак не могу зафиксировать?

Этак и голову можно сломать… Я совсем было собрался отправляться в постель, когда мне пришла в голову совсем уж чумовая мысль.

Допустим нечто – излучение, неведомое поле, магнетизм… Что там еще? Так вот оно воздействует на людей, «уменьшает» их. Но ведь абсолютно то же самое случилось со мной самим, только совершенно в другом месте и по вполне ясным и конкретным причинам! Но со мной-то все было понятно – согласно всеми признаваемому заключению, на меня воздействовало очень мощное гравитационно-магнитное поле, которое заставило сократиться межмолекулярные расстояния в моем теле.

И тут части пазла сложились.

Мы до сих пор не знаем ничего о природе гравитации. Предположение о том, что за гравитацию отвечает бозон Хиггса, оказалось неверным: бозон сам испытывал гравитационные воздействия. Может быть, то, что лежит под брохом, то, что принес метеорит, как-то влияет на гравитацию? Искажает существующее гравитационное поле, изменяет его параметры, и молекулы человеческого тела просто приспосабливаются к изменившимся условиям?

Фантастика. Бред. Но, черт возьми, это действительно многое объясняло. Допустим, метеор, а ведь именно его изобразил Игги на больничной стене, искажает гравитационные характеристики долины ровно настолько, чтобы компенсировать свой собственный вес. Тогда сторонний наблюдатель не заметит абсолютно никаких отклонений гравитации в этом месте. Я вспомнил, как долго юстировал свои приборы. Неудивительно! Они находились непосредственно в поле падения неизвестного метеорита, потому их показания нельзя принимать за истину: муха, которая летит в вагоне поезда в направлении, противоположном тому, в каком движется поезд, движется относительно вагона назад, но вперед относительно окружающего мира.

Вот и разгадка.

Но что именно дает такой эффект? В мире нет никаких материалов, компенсирующих силы притяжения, иначе фантазия создателей фильма «Назад в будущее» о парящих досках давно стала бы реальностью. Если это нечто, имеющее внеземное происхождение, действительно работает на уровне гравитации…

У меня даже голова закружилась от подобного предположения. Наверно, если бы я тогда узнал, что на самом деле лежит под брохом, я бы вообще упал в обморок от избытка чувств.

В конце концов, решив, что утро вечера всяко мудренее, я ушел к беспокойно ворочавшейся в кровати Ариэль. Пристроившись рядом, я легонько коснулся волос жены. Она тут же прижалась ко мне теплым телом, успокоилась и стала посапывать тихо и спокойно. Я улыбнулся. Если мне суждено открыть этот минерал, а я уже почти не сомневался… Если открою, то назову его в честь нее.

С этой мыслью я и заснул.

Наутро я никак не мог дождаться того момента, когда смогу спуститься вниз, в темные недра броха. Но сначала мы с Ариэль забежали в мою лабораторию, где я долго собирал оборудование и необходимый мне инструмент.

Наконец, настало урочное время, и мы спустились в «тайное место» цирка. Однако само пространство под ареной оказалось не таким уж и тайным: как минимум оно регулярно посещалось. Но первое открытие я сделал именно там. Колонны, подпиравшие арену, были явно вытесаны из камня с ярко выраженными следами импактного метаморфоза – то есть процесса, вызванного падением метеорита.

Выходит, материал для постройки броха брали непосредственно из кратера. Я включил несколько датчиков, расположенных на телескопической штанге, но ничего существенного не обнаружил. Обойдя весь зал, я попросил Ариэль показать мне проход с лестницей.

«Да, здесь определенно не место людям с клаустрофобией…» – подумал я, когда мы вошли в этот коридор. Если в помещении под ареной мог свободно стоять человек обычного роста, то в боковом проходе даже мне приходилось пригибаться. Мы шли довольно долго и вышли к шахте, в которую опускалось грубое подобие каменной винтовой лестницы. Лестница, вероятно, была побочным продуктом выработки камня в этом месте.

– Подожди меня здесь, – строго сказал я Ариэль. – А лучше всего поднимись наверх. Я постараюсь…

– Вот еще, – перебила меня она, поджав губки. – Фокс Райан, я твоя жена, пусть пока и неофициально. И если с тобой что-нибудь случится, – внезапно она стала такой серьезной, какой я ее еще ни разу не видел, – я хочу, чтобы это же случилось и со мной. Мы будем вместе везде, куда бы ты ни пошел.

Я возвел глаза горе.

– А если…

– Вы будете долго еще стоять и препираться? – она сердито топнула ножкой. – Я упрямая, учтите.

Я махнул рукой: что делать, она даже начала называть меня на «вы». Это серьезно. Ладно, пусть остается… Да и что может случиться? Я не собирался ничего трогать в подземелье, так что вряд ли нам грозил обвал. Оставалось, правда, непонятное воздействие метеорита, но Ариэль всю свою жизнь провела в этих стенах – и ничего с ней не случилось!

Спускались мы довольно долго, опустившись, наверно, ярдов на тридцать-сорок в глухие недра, простирающиеся под брохом. Колодец был проделан в сплошном скальном массиве, и камень стен был однозначно продуктом импактных процессов. Метеорит сделал свое дело. Наконец, мы оказались на самом дне, в помещении, по размерам примерно равном колодцу. Отсюда в стороны также расходились боковые ходы – типичные горизонтальные штольни, каких немало в любой каменоломне. Я насчитал три таких хода. Вот только зачем вгрызаться в массив скалы на такой глубине, если камень с таким же успехом можно было вырубать на тридцать ярдов выше?

Ответ пришел сам собой – в одной из стен я увидел нечто очень хорошо знакомое. И тут же встал, как вкопанный. Теперь мне, черт возьми, было все ясно. Настолько ясно, что ответы выстреливали в голове салютом.

Я рассмеялся.

– Что такое? – удивилась Ариэль. – С тобой все в порядке?

– «Истлевшим Цезарем от стужи заделывают дом снаружи, пред кем весь мир лежал в пыли торчит затычкою в щели…» – процитировал я Шекспира. – Ариэль, ты… Ты хочешь почувствовать себя дочерью мультимиллионера?

– В каком смысле?

– В самом прямом, – я указал на бурое пятно на стене. Пятно выглядело так, словно его кто-то ковырял зубилом. – Знаешь, что это?

– Стена, – ответила Ариэль простодушно и пожала плечами.

Я подошел и отломал кусочек пятна, после чего протянул его Ариэль:

– Ариэль, это алмазоносный импактит. Алмазоносный импактит, это дорогая Ариэль. Вот теперь вы и знакомы.

– Алмазо… носный? В смысле…

– Да-да. Вероятно, здесь давным-давно было болото, постепенно превратившееся в мощный угольный пласт, а когда незваный небесный гость рухнул сюда с огромной скоростью, часть пласта, лежащая глубоко внутри, под давлением и от чудовищной температуры превратилась в алмазы.

Ариэль недоверчиво разглядывала невзрачный кусок импактита:

– Ну, и где же здесь алмазы?

– Из этого сейфа их уже извлекли, – объяснил я. – Но это только крошечная часть. В этой толще камня таких сейфов может быть десятки и даже сотни! Ариэль, теперь Хоулленд по-настоящему богатая страна.

– Но меня не покидает ощущение, что эти алмазы никому пока не принесли счастья, – тихо сказала Ариэль.

Говорят, любопытство губит кошку. Ничего не могу сказать про представителей почтенного рода felis domestica, так как близко с кошками не общался – у меня аллергия почему-то именно на кошачью шерсть. Но вот человечество от своего чрезмерного любопытства страдает с завидной регулярностью. При том, что именно любопытство является двигателем прогресса, краеугольным камнем науки и просвещения.

Как говорил царь Соломон, где много мудрости – много печали…

Нейл Армстронг некогда, сходя на поверхность Луны, сказал: «Маленький шаг человека, огромный шаг Человечества…» Если бы я тогда знал, что, приседая на корточки, я делаю шаг сравнимых масштабов! Но я всего лишь хотел заглянуть в штольню, уходившую вертикально вниз в самом конце коридора, по которому шли мы с Ариэль.

Штольня была глубокой, очень глубокой. Луч моего налобного фонарика терялся в кромешной темноте этого разверстого зева. Я нашарил и поднял с земли камушек, чтобы бросить его в этот зев. Но вместо этого поднес камушек к глазам и принялся пристально его рассматривать.

С виду это была самая обычная галька. Впрочем, турист может отшвырнуть ногой в кусты то, в чем археолог моментально опознает скребок времен палеолита, а обыватель, найдя на берегу моря необработанный алмаз, с большой долей вероятности бросит его в море, чтобы он попрыгал лягушкой. На этот невзрачный камушек тоже вряд ли кто-нибудь обратил бы внимание, даже специалист-геолог принял бы его за обломок какого-нибудь вулканического туфа или пемзы. Как сначала подумал и я.

Но для туфа и пемзы камень был невероятно тяжел. Свободно помещаясь у меня на ладони, он весил фунтов восемь-десять, никак не меньше. И это несмотря на его губчатую, ноздреватую структуру.

Некогда камень, несомненно, был частью чего-то большего. С одной его стороны явственно виднелся скол, словно от кайла или зубила. По цвету он отличался от окружающих нас стен – он был абсолютно черным, как антрацит, как черный квадрат Малевича. Но главное – вес. Он весил намного больше, чем любой камень такого размера. Наверно, даже больше, чем слиток свинца сходных габаритов.

– Что это? – с любопытством спросила Ариэль. – Ты нашел свои алмазы?

Вместо ответа я осторожно вложил камень ей в руку. Она его едва не уронила.

– Ух ты, какой тяжелый! – восхитилась она. – Что это такое?

– Если б я знал! – сказал я. Счетчик Гейгера у меня на поясе молчал, молчали включенные датчики полей на штанге. Камень ничего не излучал, кроме смутной тревоги. – Вытащу на поверхность и исследую, потом скажу.

Еще раз заглянув в черную бездну и позволив ей взглянуть на себя, а также убедившись, что без альпинистского снаряжения спускаться туда нет никакого смысла, я принял решение возвращаться. Мы и так сегодня много сделали, к тому же мне хотелось вплотную заняться загадочным образцом. Но все-таки интересно, насколько глубока эта кроличья нора.

Должно быть, я произнес это вслух, поскольку Ариэль тут же рассмеялась:

– Ты еще не забыл, что я твой белый кролик?

– Как тут забыть, если ты постоянно мне об этом напоминаешь? – улыбнулся я и обнял свою любимую. – Это ты, Ариэль, ведешь меня туда, куда я иду. Без тебя, дорогая, я и с места не двинулся бы.

– Это хорошо, – обрадовалась она. – Потому что мне хорошо с тобой… куда бы ты ни направлялся. Ой, а это еще что?

Мои глаза не так хорошо приспособились к темноте, как у Ариэль, потому эту вещицу я бы не заметил. У самых «ступенек» винтовой лестницы лежал некий предмет со слишком правильными очертаниями. Не успел я и пальцем шевельнуть, как Ариэль уже проворно подняла его.

– Боюсь, мы здесь не первые, – сказала она, демонстрируя мне старенький смартфон «Мотороллу» в красном металлическом корпусе. Она попыталась его включить, но телефон был разряжен. – Странно… у нас в городе такие не продаются. Откуда же он взялся? Значит… значит, его потерял кто-то из туристов?

– Вот включим, тогда и узнаем. Надеюсь, он заработает. И даже позвоним хозяину и вернем ему его аппарат.

– Если он, конечно… – Ариэль тряхнула головкой, отгоняя дурные мысли. – А чем мы его зарядим? У тебя есть зарядка для «Мотороллы»?

– Если бы я не смог зарядить мобильный телефон без зарядки, меня следовало бы взашей гнать из науки, – засмеявшись, ответил я, и мы начали долгий и утомительный процесс восхождения…

Для того чтобы зарядить телефон, мне пришлось его вскрыть, но минут через десять процесс пошел. При вскрытии обнаружилась SD-карточка и симка. С симкой я решил разобраться сам, а карточку отдал Ариэль. После чего начал пристально исследовать принесенный камешек.

По своей структуре, как я и предполагал, это был обыкновенный хондрит[21]. На этом его обыкновенность исчерпывалась. Если судить по взвешиванию, передо мной никак не мог быть ни хондрит, ни вообще какой-либо камень – скорее слиток осмия или иридия[22], причем довольно чистый. А вот поверхностные пробы показывали незначительное наличие силикатов, то есть, по крайней мере, часть этого удивительного артефакта состояла из кристаллических соединений.

Значит, другая часть была еще тяжелее. Если оболочка довольно тонкая (а проверять это мне почему-то не хотелось), то сердцевина – вероятно, чистый осмий или иридий. Что само по себе уже тянуло на открытие столетия.

Ариэль неслышно подошла ко мне и тихонько обняла, положив пушистую головку на мое плечо. Она любила так делать, когда я работал, это меня отвлекало, но ничуть не раздражало. Вот и сейчас у меня потеплело на сердце.

– Нашла что-нибудь интересное? – поинтересовался я.

– Ага, – ответила она. – Фотографии и видео. Хочешь посмотреть?

Я кивнул и встал. Не все же мне в электронный микроскоп пялиться, хотя и оторваться очень трудно.

На фото я увидел молодую пару нормального, насколько я могу судить, роста. Они явно много поколесили по свету. Большинство фотографий были сделаны в Лондоне, но на некоторых появлялись довольно экзотические места – Петра, руины Вавилона в Ираке, еще какие-то древние развалины…

Но намного интереснее было видео. Ролик был только один, но снят он был в нашей штольне.

– Итак, – произнес мужчина (снимал он), – мы с Джилл стоим на пороге величайшего за последнее время открытия. Почему я так говорю? Потому что перед нами, несомненно, каменоломни древних пиктов. И на основании этой находки ученым придется пересмотреть всю историю Британии.

– Смотри, какой интересный камушек… И какой тяжелый! – В кадре появилась девушка, в руке у нее был тот самый обломок, который лежал сейчас у меня на рабочем столе. Мужчина взял обломок в руку:

– Вот свидетельство того, что более четырех тысяч лет назад здесь не просто существовало поселение – здесь велись работы по добыче камня. Причем добывали его в таких объемах, которые могли удовлетворить крупное стро…

– Ой, – неожиданно ойкнула девушка. Камера на миг опустилась, и мы увидели, что девушка беременна.

– Что такое, Джилл? – обеспокоенно спросил мужчина.

– Малыш… он… он что-то сегодня неспокоен.

– Что? Что с тобой?.. – тон мужчины из торжествующего еще минуту назад мгновенно превратился во встревоженный. – Говорил же я тебе, что не стоит идти со мной! Ну почему ты заупрямилась?..

Девушка попыталась улыбнуться:

– Ну, вообще-то у нас уже довольно большой срок, и то, что он шевелится, это как раз нормально. Но… – она потерянно всхлипнула. – Сегодня он ведет себя почему-то очень уж беспокойно.

– Идем, я выведу тебя отсюда, – сказал мужчина и выключил камеру.

Мы с Ариэль обменялись встревоженными взглядами. Я помолчал, а потом тихо спросил:

– Ариэль, ты не знаешь, твой папа сейчас здесь или в администрации?

– Скорее всего, в администрации.

– А он будет сегодня в цирке?

Ариэль неопределенно пожала плечами:

– Кто ж его знает. У него теперь столько дел. А зачем он тебе?

– Хочу показать ему этих ребят. Вдруг он их узнает. Тут что-то не так просто, с ними явно что-то случилось.

– Тогда лучше позвонить дяде Бенджену, – решила Ариэль. – Я могу связаться с ним по скайпу.

– Дядя Бенджен умеет пользоваться скайпом? – изумился я.

Коннингтон не сомневался ни минуты:

– Это Джек… ммм… Горовиц. Точно, Горовиц, археолог. Он со своей женой Джилл приехал сюда зимой прошлого года. Очень интересовался брохом, как, собственно, и все. Неужели вам Блейк ничего не рассказывал?

– Постойте… – у меня внутри похолодело, – это та самая пара, у которой родился ребенок-карлик?

– Карлица, это была девочка, – подтвердил Коннингтон. – Они, в общем-то, сами некрупные, но ребенок родился действительно маленьким, меньше фунта весом. И это при нормальной беременности и родах! А тут еще наши врачи, которые, как вы знаете, мышей не ловят… В общем, новоявленный папаша в первое время с катушек съехал от своей ревности. Мы уж боялись, что девочка Богу душу отдаст, уж очень она маленькая была. Решили даже «Скорую» вызывать аж из Дандолка. Но ничего, ребенок нормально себе развивался, конечно, с поправкой на свой рост и вес. Когда Джек окончательно пришел в себя и несколько присмирел, он забрал Джилл с малюткой и по-быстрому смылся отсюда, побросав свое археологическое оборудование. Такая вот история тогда случилась. Даже не знаю, смеяться или плакать.

Но мне было не до смеха. Наспех попрощавшись с Бендженом, я схватил в охапку Ариэль и помчался в аптеку. Слава Всевышнему, у меня в ней был оборудован неплохой кабинет экспресс-диагностики, в котором имелся, в частности, предмет моей гордости – портативный томограф конструкции какого-то Кмоторовича. В отличие от самых миниатюрных систем того же Симменса или китайцев, томограф Кмоторовича по размерам не превосходил самый обычный солярий, и именно туда я велел немедленно лечь Ариэль, едва только мы ворвались в аптеку.

Аптека, между прочим, третий день стояла закрытой, мне было совсем не до нее. И я ломал голову, как с ней быть дальше – моя новая должность и мои нынешние исследования плохо сочетались с этой работой. В конце концов, я пришел к выводу, что нужно нанять кого-то сведущего в этом деле вместо себя и разместил соответствующее объявление в интернете. Результатов пока не было.

Недостатком томографа было только то, что работал он ну очень медленно. Зато результат был максимально полным. Не на шутку встревоженная Ариэль принялась расспрашивать меня, что происходит. Я рассказал ей историю Джека и Джилл.

– Надо у них самих все разузнать, – резонно сказала она. – Как только вернемся, надо попробовать позвонить им. Надеюсь, на симке отыщется какой-то телефон, по которому с ними можно будет связаться.

К моему величайшему облегчению, никаких отклонений от нормы в организме Ариэль хитрая медицинская конструкция не обнаружила. Я не особо религиозный человек, это плохо сочетается с наукой, но в тот момент я от всей души возблагодарил за это бога. А потом задумался. Может быть, это нечто (поле, излучение или что это такое) воздействует только на людей нормального роста?

Мне предстояло разрешить еще одну задачу: если виной произошедшего с Джеком и Джилл был именно гипотетический метеорит, то что же именно сыграло решающую роль – их нахождение в шахте или же контакт с обломком небесного гостя?

Мы возвращались в дом Ариэль пешком. Я настолько всполошился, что даже машину не взял, потащил Ариэль в аптеку бегом. Хотя на машине за пару минут доехал бы. Сам не понимаю, почему я действовал столь иррациональным образом. Ведь Хоулленд – это вам не Лондон с его пробками. Но таковы уж вывихи человеческой психики, и с этим трудно что-то поделать, если ты не робот. Итак, мы брели домой и в разговоре старательно избегали всего, связанного с нашими изысканиями. Вместо этого Ариэль принялась подтрунивать надо мной, что я настоящий врач, хоть и отнекиваюсь, я видел ее голой и совсем не в интимной обстановке. Я вдруг почувствовал себя просто невероятно молодым, и мы прямо-таки неприлично обнимались весь путь до дома.

Что ж, нам предстояло еще одно дело, и, прямо скажем, не очень приятное. К сожалению, на симке была целая адресная книга. К сожалению же, в ней был номер, обозначенный как «любимый муж» – должно быть, телефон принадлежал Джилл. Так что надо было звонить.

Откровенно говоря, я не хотел никуда звонить и даже боялся предстоящего разговора. Не знаю почему, возможно, интуиция все-таки существует или разум сам по себе выстроил нужные логические цепочки, но я какое-то время не решался сделать этот звонок. А когда решился, хотел даже сразу же дать отбой, тем более что к телефону долго не подходили. Затем телефон включили, и мне ответил мужской голос, в котором чувствовалась усталость и даже какая-то обреченность:

– Алло… Вас слушают.

– Джек? – спросил я.

– Да, – ответил мужчина. – А вы кто такой и откуда у вас этот телефон?

– Нашел, – честно ответил я. – Я канцлер Хоулленда Фокс Райан.

– Не помню такого, – ответил Джек. – Там вроде был какой-то мистер… кхе-кхе.

«Хорошее прозвище для мистера Кохэгена…» – отметил я.

– Теперь я вместо него. Вы не желаете…

– Нет, – тон мужчины внезапно стал холодным и категоричным, как последний ультиматум. – И не просите, Фокс. Вы местный? Вы говорите не так, как они, по-другому. Как человек с Большой земли.

– Я вообще-то из Лондона, – сказал я. – Но теперь живу здесь.

– Фокс, если вам дороги ваши жизнь и здоровье – бегите оттуда как можно скорее!

– Почему? – удивился я.

– Это место убивает, – ответил он с серьезной убежденностью. – Я археолог, а не биолог, не химик… Я не знаю, как это происходит, но оно реально убивает.

– Я как раз пытаюсь с этим разобраться, – сказал я. – Но…

– Вы меня не поняли! – его голос сорвался на крик. – Вы думаете, я вам скаутские байки у костра тут рассказываю? Это проклятое место убило мою дочь, убило мою жену, а сейчас добивает меня!

Я был просто оглушен:

– Как?

– Не знаю! Я правда не знаю! Сначала оно убило Долли…

– Соболезную, – искренне сказал я. – Долли – это ваша дочь?

– Да, дочь… Она родилась крохотной, как недоношенная, но в остальном все было нормально. Сначала нормально, а потом все пошло не так. Некоторые ее органы росли быстрее других. Из шести месяцев своей жизни три она провела в медикаментозной коме. Собственно, она так из нее и не вышла.

– Господи…

– А потом я пришел домой и увидел Джилл. Она была как живая, но я сразу понял, что… она была мертва несколько часов, просто что-то ввела себе в вену. А на столе было медицинское заключение.

Он замолчал, а я не решался спросить, что же было в том заключении. Мы молчали, и в трубке тоскливо звенела тишина.

Наконец, он продолжил:

– Врачи написали… они сказали, что у Джилл лейкемия. Не было у нее никакой лейкемии! А если и была, то она подхватила ее там, в брохе! Я пытался что-то рассказать, объяснить, но мне назначили психиатрическую экспертизу. Я сдался, а теперь и сам умираю.

– От лейкемии? – уточнил я.

Он выругался:

– Какой там к чертям лейкемии? У меня почечная и сердечная недостаточность, сужение сосудов, моя печень высохла, как вяленый анчоус. Я даже не представляю, на что это похоже… В общем, я живой труп.

– Вот что, – я заволновался, – я, кажется, понимаю, что с вами случилось. Не обещаю, что смогу вас спасти, но…

– А зачем? – спросил он. – Ради чего меня спасать? Чтобы я еще полвека ухаживал за двумя могилками? Нет, пусть будет как есть. От судьбы не уйдешь.

– Но вы могли бы приехать ко мне?

– И не подумаю. Я и близко теперь не появлюсь возле этого чертова городишки. И вам, доктор, советую держаться подальше от него.

– Зачем?

– У вас уже начались галлюцинации? – спросил он.

Я, забыв, что собеседник меня не видит, покачал головой. Затем озвучил:

– Нет, а что – должны?

– Вы, значит, там недавно?

– Третий месяц идет. И я регулярно бываю в брохе и в цирке.

Мой собеседник был явно озадачен:

– Странно…

– А что за галлюцинации? – спросил я. Возможно, под эту категорию подпадает мой сон, в котором я видел покойного Игги?

– Мир изменяется, – сказал он. – Меняются размеры, расстояния, вещи… Знакомый мир становится другим, чужим, незнакомым, странным, страшным…

Он говорил, а я испытывал странное чувство deja vu – это было со мной когда-то! Но не здесь, не в Хоулленде.

Раньше.

Когда я лежал в больнице после аварии реактора, я именно это и ощущал. Возможно, я был более подготовлен к этому. Но тогда получается…

– Это не лейкемия, – сказал я, не понимая, что говорю вслух. – Вы просто уменьшаетесь.

– Что? – удивленно переспросил он.

– Приезжайте сюда, приезжайте, прошу вас, – снова предложил я. – Это трудно объяснить, но я найду способ спасти вас.

– Вы меня не слушаете… Я же сказал, что мне это не нужно, – холодно отрезал он. – Нет, отныне никаких поездок, я теперь просто жду конца.

– Жаль, – огорченно вздохнул я. – Жаль, что я не был знаком с вами раньше. Вероятно, вас с женой и дочерью можно было бы спасти.

– Зачем вы мне это говорите?! – страдальчески крикнул он. – Раньше я думал, что это была неумолимая судьба – и что же, теперь мне мучиться еще и тем, что спасти Джилл и Долли было можно, но я просто не сумел это сделать?

– Никто не сумел бы, – ответил я. – Никто не знал…

– Но вы-то знаете, – голос его звучал глухо, словно доносился из штольни броха, так безжалостно убившего его семью.

– Прошу вас, если вы передумаете…

– Я не передумаю, – ответил он твердо.

– Ну, хотя бы запишите мой телефон, – попросил я.

– Я запомню, – без раздумий ответил он, но я понял, что он и не собирается ничего запоминать.

– Тогда, если все-таки передумаете, позвоните на этот телефон. Я не буду отключать его.

Он молчал. Потом сказал все так же глухо:

– Это место следует уничтожить. Уезжайте оттуда как можно быстрее.

– Нет, – ответил я. – Не могу.

– Но почему? Почему?

– Вы видели, кто живет в Хоулленде? – спросил я.

– Карлики, – ответил он. – Лепреконы. Но…

– Карликовость не передается по наследству, – терпеливо объяснил я. – Они такие потому, что на них воздействует то же, что воздействовало и на вас с женой. Но они-то ведь живы. Они приспособились.

Он молчал. Потом все-таки сказал, вернее, просипел:

– Я вам перезвоню… может быть. Прощайте.

В трубке повисла глухая тишина.

Я долго сидел, тупо глядя на погасший дисплей телефона. Со стороны, наверно, могло показаться, что я обескуражен услышанным, но это было совсем не так. Я просто думал. Расставлял факты по полочкам, пытаясь уловить некую связь между ними.

То, что в свое время изменило лепреконов, изменило и меня. На нас воздействовала одна и та же сила, пока мне неизвестная. Так что же, выходит, под брохом в толщах горных пород скрыт работающий термоядерный реактор, экранированный по принципу несчастного Райана?

Нет, не то. От реактора не откалываются куски, работающие по тому же принципу, что и он. Что бы это ни было, оно имело естественное происхождение, но работало как мой суперисточник. Секрет скрыт в глубине камушка, принесенного мной в лабораторию. И я решил во что бы то ни стало раскрыть этот секрет.

Но…

Не выпущу ли я джинна из бутылки? Что, если я своим опытом разбужу такую силу, которую не в состоянии буду контролировать? Что тогда?

Нет-нет, в маленьком камушке не может быть такой силы. Все не так уж и страшно. Но все равно произвести опыт в брохе, да и вообще в городе, я не мог. Не имел на это ни малейшего права.

Во мне боролись ученый, желающий как можно быстрее найти разгадку, ответить на мучительные вопросы, расставить точки над i, и… канцлер. Тот самый государственный чиновник, который отвечает за жизнь, здоровье и безопасность хоуллендцев. Первый буквально мечтал о том, что эксперимент нужно сделать как можно быстрее, второй строго предупреждал, что это может привести к самым катастрофическим последствиям.

Да-а, проблема…

Наконец, я решил, что, раз метеорит в древности кто-то обрабатывал простой киркой, не будет ничего страшного, если я один в уединенном месте все-таки на свой страх и риск попробую разобраться с ним. И я даже нашел для себя такое место – в ложбинке на заднем скате кладбищенского холма стояло пустующее строение, возможно, склеп, а может быть, просто какая-то давным-давно заброшенная хозяйственная постройка. Я приметил его, когда мы гуляли в тех местах вместе с Ариэль.

Вот там я и узнаю истину.

Необходимо было собрать и перенести туда нужное оборудование. Многого с собой я взять не мог. Кроме того, я решил ничего не говорить Ариэль по двум причинам: она могла попытаться меня отговорить под предлогом небезопасности опыта и, разумеется, обязательно захотела бы пойти со мной. А этого я допустить не мог. Довольно того, что я и так подверг ее жизнь опасности, взяв с собой в подземелье.

Значит, отправлюсь туда рано утром, когда она будет спать, решил я. Пока я созванивался с Джеком, Ариэль упорхнула в кабинет отца. Сказала, если Блейка там нет, она позвонит ему и вернется. Видимо, Блейк был на месте.

Знал ли Игги об этом небесном страннике? Судя по рисунку на больничной стене, знал. Как там сказал Барт? «Он хотел стать кем-то вроде Гая Фокса…» Наверняка Игги планировал разрушить брох. Хотя какой в этом толк? Дело же совсем не в брохе.

«Это место следует уничтожить…» – звенели в моей памяти слова Джека.

Она тихонько вошла, тихонько подошла и положила головку мне на плечо, пощекотав мою щеку своими кудряшками:

– Ты такой грустный… Отчего?

Я не хотел сначала ее пугать, но потом рассказал о своем разговоре с Джеком. Черт возьми, наверняка любая другая женщина тут же испытала бы страх за себя и свое здоровье – ведь она тот самый роковой обломок держала в руках.

Но Ариэль…

У нее на глаза навернулись слезы:

– Боже, несчастные люди… Фокс, как жаль, что мы узнали об этом только сейчас, когда уже поздно что-то изменить!

Я думал о том же, она буквально произнесла вслух то, о чем я думал. И с ее словами ко мне пришла догадка, идея, озарение!

Излучение, поле – я пока не знаю, чем воздействует метеорит на людей, а это именно он, но и неважно… Он не обязательно калечит и убивает. Необязательно! Значит, с ним можно вполне мирно сосуществовать, надо только узнать, каким образом. Более того, мы обязаны это узнать, чтобы не допустить новых Джилл и Долли, чтобы суметь помочь людям, если с кем-то случится подобное. Джилл и Долли явно были не первыми. Вероятнее всего, поминаемый Игги мистер Джереми тоже подвергся чему-то подобному, какому-то непонятному воздействию. Может, он и прорубал эти штольни или слишком долго находился в них? Возможно, все дело в плотности поля, или в направлении излучения, или…

Что гадать на кофейной гуще? Надо узнать точно!

– Я позвонила папе, – продолжал звенеть голосок Ариэль. – Между прочим, завтра он ждет вас, господин канцлер, на совещание. А точнее, «…мне нужен Фокс, чтобы разобраться с состоянием дел в государстве, и прежде всего с состоянием финансов…» – с блейковскими интонациями произнесла Ариэль. – А я ему рассказала, что мы нашли под брохом алмазные копи. Кажется, он решил, что я его разыгрываю. Про метеорит я ему рассказывать не стала.

Я кивнул, думая, тем не менее, о предстоящем эксперименте.

– А потом забежала Барби, пригласила меня зайти как-нибудь… за книгами.

Я вновь рассеянно кивнул и сказал:

– Идем ко мне домой? Время-то уже позднее, надо лечь сегодня пораньше, завтра ведь важное совещание.

– Какой ты стал строгий и правильный, – с притворной робостью улыбнулась Ариэль. – Настоящий канцлер!

– Noblesse oblige, – сказал я, нежно приобняв ее и погладив по голове.

После ужина Ариэль упорхнула в душ, а я воспользовался этим, чтобы поставить будильник – у меня был такой, несколько необычный – в форме браслета, будивший не звонком, а пульсацией, – и набросать план предстоящего эксперимента.

Оборудование я собрал в большую спортивную сумку. Получилось не так уж и много. Камень, так я называл эту находку, положил в специальный изолирующий контейнер (если от его воздействия вообще можно было изолироваться). А затем сел и стал думать о тех, кого погубил брох, вернее, тот древний метеорит, который скрывался под ним, о том, как я буду вскрывать этот загадочный камень.

Исследование мое должно было быть очень простым, даже примитивным – с помощью победитового сверла толщиной в треть миллиметра я хотел просверлить отверстие в камне. В момент, когда сверло достигнет ядра (я определю это с помощью датчика оборотов), я включу выдвижной зонд и захвачу часть неизвестного внутреннего материала. Затем, упаковав его в вакууме, я принесу его в лабораторию и там, в вакуумном шкафчике же, исследую всеми доступными мне методами.

– Ты опять грустишь, – Ариэль появилась из ванной в легком халатике и с замотанными полотенцем волосами. Она была в этот момент такой удивительно домашней, какой-то по-особому родной. Я притянул ее к себе и осторожно поцеловал.

– Фокс Райан, не распускайте рук, – с нарочитой строгостью сказала она. – Вы что, не знаете, что приличные девушки ничем таким до свадьбы не занимаются?

Я не успел выпустить ее из объятий, как она внезапно сама обняла меня и присела мне на колени. А затем, наклонившись ко мне, прошептала на ухо:

– Но вы, Фокс Райан, опытный сердцеед, вместе с моим сердцем, вероятно, коварно похитили и мою девичью скромность. Это так… Потому что сегодня мне хочется быть с вами неприличной.

И хотя мы с Ариэль уже были близки, но сейчас это происходило словно в первый раз. Я почувствовал, что краснею. К счастью, свет в спальне выключался дистанционно, и она успела его выключить, прежде чем увидела почтенного доктора красным, как неопытный юнец или свежесваренный рак.

– Только сегодня? – спросил я и, решив скрыть свое смущение, решительно обнял ее.

– Нет, – ответила она тихо. – Не только сегодня. Всегда.

…Заснули мы поздно. Я проспал всего три часа и проснулся по сигналу своего пульсирующего будильника. С гадким чувством того, что обманываю самого дорогого мне человека, я осторожно отодвинул обнимавшую меня теплую ручку Ариэль и, стараясь не шуметь, вылез из постели.

Есть вещи, которые мы скрываем даже от самих себя, скрываем до того самого момента, пока скрывать становится невозможным. В том, что я собирался делать, имелся еще один момент, о котором я не хотел думать именно по этой причине. Я не знал структуру того обломка, который мне предстояло исследовать, но предположил, что он представляет собой кусочек некоего вещества («ариэлия», как я уже успел его окрестить в честь своей невесты), покрытого некоей «коркой», внешней оболочкой, причину и механизм образования которой мне еще предстояло выяснить. Эта «корка» отчасти препятствовала распространению воздействия ариэлия на окружающий мир. Того самого воздействия, которое убило Долли, Джилл и, наверное, других, оставшихся неизвестными.

Я не имел ни малейшего представления о том, насколько прочна эта оболочка, но, поскольку она имела неоднородную структуру, была вероятность, что в процессе опыта ее удастся разрушить. Тогда ариэлий точно начнет воздействовать на все вокруг. Что именно произойдет в этом случае? Чего от него можно ожидать? И что произойдет со мной, ведь я буду совсем рядом?

Конечно, можно было настроить оборудование на дистанционную работу, а самому попытаться укрыться в безопасном месте. Толща породы под цирком в основном препятствовала непосредственному воздействию ариэлия. Но это воздействие все-таки было, хотя и в очень ослабленном виде. Если бы я действовал «на дистанции», скорее всего, мне вообще ничего бы не угрожало. Но…

Правда, в которой я боялся признаться самому себе, состояла в том, что я не мог так поступить. Я должен был находиться рядом, когда это произойдет. У меня просто не было другой возможности изучить воздействие излучения нашей находки на живые организмы. Точнее, не совсем так – как раз воздействие на обычные живые организмы я мог изучить запросто – взять тех же пресловутых кроликов, которых я не раз использовал в качестве подопытных животных.

Но…

У меня была догадка, нуждающаяся в подтверждении. Заключалась она в том, что у воздействия ариэлия есть некий предел, после которого излучение становится уже безопасным для живого организма. Попросту говоря, проблема Джереми, Джилл и других была не в том, что они попали под его влияние, а в том, что попали в него частично, не полностью. Если моя догадка верна, то для лепреконов излучение ариэлия абсолютно безвредно.

И тут опять же возникает это самое «но»…

Мне необходимо было в этом убедиться абсолютно точно, и иначе, чем поставить опыт на самом себе, я этого сделать не мог.

Я торопливо оделся, перекусил на кухне сэндвичем, оставленным с вечера (как правило, половинки стандартного «треугольника» мне хватало, чтобы вполне насытиться), выпил кофе из термоса, забросил на плечо сумку с оборудованием и потихонечку вышел из дому. Было раннее утро, но город уже проснулся. Люди спешили на работу, в основном в «Гроб», приветливо здороваясь со мной и называя кто канцлером, кто доком. Я тоже здоровался с ними, хотя большинство были мне незнакомы. Проехал даже автомобиль, принадлежавший владельцу одного из четырех наших траулеров. Этот человек был лепреконом и извечным конкурентом Кохэгена, владевшего остальными тремя судами, он горячо поддержал нас с Блейком на выборах. Автомобиль приветственно посигналил мне, помигал фарами, я дружески помахал в ответ. Интересно, куда это он в такую рань? Было только без двадцати пять, еще даже толком не рассвело.

Вышел я так рано, потому что нужно было управиться побыстрее, еще до того, как проснется Ариэль. Она, как потомственная артистка цирка, была настоящей «совой» и не любила рано вставать. Совещание у нас было назначено на десять, потому проснется она не раньше восьми. Выходит, на все про все у меня было часа три, ведь я хотел вернуться до того, как она проснется. По этой причине я шел быстро, практически бежал трусцой. Это, вероятно, показалось забавным Кэмерону, околачивавшемуся у магазина Барби и занимавшемуся утренним собачьим прихорашиванием – он потягивался, почесывался, зевал. Во всяком случае, пес тут же бросил свои гигиенические процедуры и увязался со мной за компанию. Я не возражал: вместе все-таки веселее.

Таким образом, до места предполагаемого опыта я в компании с рыжим псом добрался меньше чем за двадцать минут, что было очень даже неплохим результатом. Строение оказалось старым, как окурок Черчилля, шиферным сараем, каких по всей территории Соединенного Королевства было разбросано немало. Окон в этом предельно лаконичном строении конструктивно не предусматривалось, дверной проем был частично перегорожен покосившейся дверью, с грехом пополам державшейся на верхней петле, а крыша поросла мхом настолько, что напоминала склон холма или старый валун.

Я немного повозился с дверью, бросил взгляд на разгорающуюся зарю (уж не прощальный ли это взгляд, мельком подумалось мне, но жажда познания была сильнее страха), частично скрытую от меня черной массой «Гроба», а затем вошел в свою персональную Самарру[23].

Кэмерон в сарай не пошел. Он уселся на пороге и стал с довольной мордой продолжать свои гигиенические процедуры, то есть чесать задней лапой за ухом, искоса поглядывая на мои манипуляции.

В сарае стоял насквозь ржавый корпус какого-то допотопного механизма, наверняка силосорезки. Он-то и послужил мне лабораторным столом. Расставить и закрепить оборудование было делом десяти минут. Настроить его тоже удалось довольно быстро.

Зажав камень струбциной, я на минуту приостановился, глядя в дверной проем, откуда в сарай косо падал утренний свет. Вот он, час Х. Оставалось только нажать кнопку и включить подачу шпинделя.

За дверями моей импровизированной лаборатории неторопливо разгорался рассвет. Округлый краешек солнца еще не показался над морем, поэтому казалось, что мрачный «Гроб», который был виден отсюда как на ладони, объят пламенем пожара. На самом гробовидном здании тускло светились лампочки, но неоновая вывеска была погашена, совершенно непонятно почему.

И сегодня у меня перед глазами часто встает эта картина: мрачное чернильно-черное здание «Гроба» в рассветном пламени, косо падающий поток света и рыжий Кэмерон, с интересом заглядывающий в дверной проем. Если бы я умел рисовать, то нарисовать эту картину, точную до малейших деталей, мне не составило бы никакого труда. И неудивительно, ведь именно в эти мгновения нашему миру суждено было встать на путь неуклонного и фантастического изменения.

– Кэмерон, шел бы ты отсюда, – ворчливо сказал я, подходя к двери и закрывая ее. Пес обиженно рыкнул и принялся скрести дверь лапой. Я вернулся к своему «лабораторному столу», надел очки сварщика, выбрал безопасное место за грудой какого-то кирпича, возможно, разрушившейся печкой, и включил станок. Сверло стало вращаться. Я медленно опустил шпиндель.

А затем юркнул в намеченное укрытие.

Несмотря на темные сварочные очки, я прекрасно видел, как опускается патрон со сверлом, как сверло касается образца. Сначала оно шло ровно, почти не замедляя движения. Я даже удивился. Но потом, вероятно, твердость материала значительно повысилась: судя по звуку, движение сверла стало медленнее, натужнее. Вокруг него появилось легкое свечение, что свидетельствовало о сильном нагреве сверла.

Что-то коснулось моей ноги. Я машинально взглянул вниз и увидел довольного собой Кэмерона. Пес все-таки отодвинул покосившуюся дверь и пробрался в сарай. А может, нашел какую-то щель в стене и смог протиснуться в нее.

– Вот, дурак, зачем ты явился… – беззлобно сказал я ему. – А если что-нибудь…

Закончить я не успел. В некотором роде Кэмерон спас мое зрение – раздался хруст, за которым последовала какая-то неистовая, ослепительно-яркая вспышка. Я перевел взгляд на то место, где была моя лабораторная установка. Образец раскололся ровно пополам. Обе его половины лежали на столе и буквально сияли. Вот уж воистину столбы света. Сверлильный станок как-то причудливо искорежился, равно как и ранее удерживавшая образец струбцина, похоже, они даже немного оплавились. Но контейнер для приема материала был абсолютно невредим, а индикатор на его поверхности показывал, что нужный мне материал я получил.

От образца не только исходило сияние, он источал что-то вроде светящегося тумана. Это было похоже на свет, внезапно замедлившийся в тысячи раз, и сарай постепенно заполнялся этой непонятной субстанцией. Когда туман подплыл к нам, мы с Кэмероном инстинктивно попятились. Не знаю, как там дела обстояли у пса, а у меня лично ноги стали ватными, и я буквально с трудом мог сделать шаг. Кэмерон взвыл, но не так, как воют от боли или страдания – это больше всего походило на возглас изумления у человека. Я вновь посмотрел на собаку. Сияние разливалось по его шерсти, отражалось в испуганных глазах, а сам Кэмерон с каждым мгновением становился все меньше.

Вот так, под недоуменный вой собаки бородатого женщины, для человечества началась новая эра.

Эра ариэлия!

Глава 3

Kommt die Sonne

Я хотел бы остаться с тобой,

Просто остаться с тобой…

Сияние погасло. Я снял сварочные очки и вновь посмотрел на Кэмерона. Раньше он был для меня как пони для нормального человека. Когда я его видел, то всегда невольно вспоминал шутку о шайке карликов-цыган, угнавших табун пони. А теперь это была самая обычная собака… То есть в сравнении со мной.

Вероятно, собаки не столь впечатлительны, как люди. Повозившись, поскуливая у моих ног, пес опять принялся чесать за ухом. Я наклонился и нащупал в месте почесывания клеща. Пока я выворачивал его, у меня зазвонил телефон.

– Фокс! – звонил встревоженный Блейк. – Что это за чертовщина творится в городе?

– Чертовщина? – переспросил я. – Какая чертовщина? О чем это вы?

– А что, у вас дома ничего не случилось? – настороженно спросил он.

– Дело в том, что я сейчас не дома, – ответил я. – Вышел немного прогуляться. Вы меня, признаюсь, весьма заинтриговали. Позвольте полюбопытствовать – что же такое творится у вас дома?

– И вы не видели ничего необычного? – недоверчиво спросил Блейк. Откровенно говоря, я за это время видел очень много необычного, но ему сообщать об этом не стал. – В городе одновременно зажегся весь свет!

– В каком это смысле?

– В самом что ни на есть прямом. Не знаю, где вы находитесь сейчас, но город-то вы должны видеть? Свет и сейчас полыхает вовсю. Да еще как полыхает!

– Вообще-то я на кладбище. Нет, если точнее, то за кладбищем, там, знаете, есть такой сарай…

– Я даже не буду спрашивать, что вы делаете на кладбище в шесть утра, – вздохнул Блейк. – Выйдите из своего сарая и полюбуйтесь.

Я так и сделал, не отключая телефон. М-да… Солнце почти взошло, но даже при этом представшее передо мной зрелище впечатляло: все, что может светиться в Хоулленде, светилось, даже неоновые вывески Харконена и Кохэгена.

– Ч-черт, – выругался я. – Блейк, я выясню, что это такое, и позвоню. О'кей?

– О'кей, – согласился он и отключился.

Представляю, что чувствует сейчас Ариэль! Я решил позвонить ей, чтобы успокоить, но тут мой телефон опять требовательно затрезвонил.

– Я ничего не трогал, – паническим голосом сообщил Пьер. – Я вообще спал сном праведника. Это оно само!

– А что вообще происходит? – как можно спокойнее поинтересовался я.

Я, конечно, лукавил. У меня было подозрение, что эта светящаяся электрическая феерия как-то связана с моим рискованным экспериментом.

– Станция сейчас вообще не выдает электроэнергию вовне! – ответил Пьер. – Наоборот, из городской сети льется поток на нас. Я переключил его на аккумуляторы ТЭЦ, и они заряжены почти под завязку, а резервные аккумуляторы станции наполнились почти сразу. Даже не знаю, что делать.

– Мне кажется, вы и так неплохо справились, – ответил я с одобрением. – Я просто поражен обширностью ваших познаний.

– Жизнь заставит – не так раскорячишься, – хмыкнул Пьер. – У меня один раз такое было в… – он неразборчиво произнес название какого-то города. Оно показалось мне каким-то сплошным лязганьем и скрежетом. – Они там меняли ТВЭЛы на американские, а те бракованными оказались…

– Может, что-то не так с источником? – перебил его я.

– Да что с ним станется! Бьет себе из-под земли и бьет, как бил во времена пришествия кроманьонцев. Ладно, побегу проверю аккумуляторы. Если что, просто выключу главный рубильник. Подачи электричества на город какое-то время не будет, зато хоть станцию не спалю.

– Спасибо, – искренне сказал я. – Мы перед вами в долгу.

– Это же теперь и мой город тоже, так что не надо меня благодарить, – отозвался он, и в его голосе скользнула легкая обида. – Наверно, вам Ариэль еще не говорила, что я подал заявление на гражданство?

Ариэль! Я хлопнул себя по лбу. Как она там? Черт побери, она же наверняка беспокоится и места себе не находит!

– И вы его незамедлительно получите, говорю это вам как канцлер. Удачи!

– И вам удачи, – тепло ответил он и выключил мобильник.

Я сразу же набрал номер Ариэль.

– Фокс Райан, вы где? – ее голос был строгим, испуганным, но чувствовалось в нем и облегчение. – Ужас, я проснулась, а вас нет!

– Я… – откровенно говоря, я не знал, что сказать, – я решил с утра прогуляться по окрестностям. Не спалось, вот и захотелось проветриться. Расскажу, когда вернусь. У нас, надеюсь, все нормально?

– Если не считать того, что все электроприборы работают, даже те, которые выключены из сети, все в полном порядке, – ответила она. – Впрочем, телевизор и радио уже выключились, а вот все лампочки горят. Что это вообще такое?

– Пока не знаю, но непременно узнаю, – ответил я и хотел уже отключиться, но Ариэль внезапно догадалась:

– Это как-то связано с вами и тем самым камушком? Фокс Райан, советую вам быть со мной откровенным. Иначе…

Врать я ей не мог и ответил утвердительно. Как говорится, увяз коготок – всей птичке пропадать.

– Да, дорогая… Я тут с ним немножко поработал и, честно говоря, даже не ожидал такого результата. Мне надо разобраться во всем этом.

– Та-ак, – высоким голосом протянула Ариэль. – Интересные дела… Выходит, пока невеста спит, ее жених занимается опасными для жизни опытами. Фокс Райан, если еще хоть раз подобное повторится…

Я терпеливо выслушал ее гневную тираду и поспешно заверил Ариэль, что подобное больше не повторится. Естественно, я скрестил пальцы. Не потому что хотел ее обманывать, а потому что, несмотря на все трансформации, которые произошли в этом городе со мной, я был и остаюсь прежде всего ученым. Мне не терпелось взяться за дело.

– Надеюсь, ты не стал мальчиком-с-пальчик? – вздохнула она. – Это было бы совсем обидно накануне нашей свадьбы.

– Нет-нет, не беспокойся, – бодро ответил я. – Но тут есть другая проблема. Впрочем, ничего особенного… Не подскажешь ли мне, где живет бородатый женщина?

– Кто? – удивилась она.

– М-м-м, мистер Байрон, – уточнил я.

– Он живет совсем рядом с цирком, – ответила она. – У него там небольшой одноэтажный, скажем так – коттедж, больше похожий на конуру. Слева от входа в глубине. Номера этого дворца я, увы, не помню.

– Ничего, найду, – заверил я ее. – Кажется, я припоминаю это замечательное строение.

– Так мне уже готовить завтрак? – спросила она. – Скоро ли наш пылкий экспериментатор соизволит вернуться домой?

– Дорогая, я буду торопиться изо всех сил. Думаю, что появлюсь примерно через полчаса, – галантно ответил я, радуясь, что отделался легким испугом. Все-таки у Ариэль золотой характер.

Мне предстояло еще одно деликатное дело.

Дом Байрона и вправду походил на конуру. По крайней мере, в Беверли-Хиллз у некоторых собачек жилплощадь наверняка куда как больше. Фасад дома был шириной не больше шести ярдов, и, насколько я мог видеть, столько же было и в глубину этого простецкого строения. Дверь выходила на небольшое крыльцо, ступеньки которого спускались непосредственно на улицу. Крошечный дворик располагался позади здания, между домом и столь же крохотным сарайчиком. Что ж, все по минимуму, но, как говорится, все на месте. Хорошо бы и хозяин оказался дома.

Я с некоторыми опасениями нажал кнопку звонка. Почти сразу же послышался шум отодвигаемого стула, и в открытое окно высунулась голова бородатого женщины:

– Что за… А, это вы, док! На ловца и зверь бежит. Знаете, что тут у нас с утра было? Первый раз такое вижу, ей-богу. Я так и подумал, что без дока здесь не обошлось.

Пока я шел к дому Байрона, мне позвонили несколько знакомых, примерно с такими же вопросами, так что его тирада меня врасплох не застала.

– Сознаюсь, Байрон, это моя вина. Понимаешь, я тестировал некоторое оборудование для беспроводной передачи энергии и слегка переборщил с мощностью.

– Вот-вот, я так и знал, что это ваши проделки, док, – расплылся в довольной улыбке Байрон. – Ну, вы хоть в следующий раз предупреждайте нас. Хотя у нас народ ко всякой чертовщине относится спокойно, всякое видывали. А чего это вы такой смурной? Неужели опыт провалился?

Очень трудно сказать человеку, что с его близким существом что-то случилось. Пусть даже это просто собака, которая уменьшилась в два раза. К счастью, Кэмерон на подходе к дому погнался за кошкой, хотя теперь был примерно одинаковых с ней размеров. Тем не менее кошка рванула от него со всех ног, вероятно, размер все-таки не имеет значения. А может, она решила, что это его хитрая уловка, чтобы все-таки задать ей трепку.

– Скорее наоборот… Байрон, дело в том, что Кэмерон увязался за мной и… кхм, присутствовал при опыте. Я не сумел его прогнать…

Байрон нахмурился:

– Я всегда знал, что с его любопытством он добром не кончит. Вечно свой нос совал, куда не надо. Вот незадача… Где его останки?

К счастью, как раз в это время останки Кэмерона с довольной мордой собаки, исполнившей извечный кошаче-собачий ритуал, вырулили из-за угла. У бородатого женщины буквально глаза на лоб полезли, он остолбенел, и я даже слегка забеспокоился за него. Пес же как ни в чем не бывало запрыгнул на приступочек фундамента, радостно виляя пушистым хвостом.

В принципе, ожидать от мужчины, насильно обращенного в трансвестита, какой-то бурной реакции было глупо. Байрон вздохнул, пошевелился и, перегнувшись через подоконник, ласково потрепал Кэмерона за ушами. Затем задумчиво почесал свою бороду и флегматично заметил:

– Ну и фокусник же вы, док. С вами надо держать ухо востро. Надеюсь, что теперь-то жрать он тоже будет в два раза меньше.

– Лично я после уменьшения стал есть в три раза меньше, – скромно уточнил я. – Впрочем, может, на собак это и не распространяется. Понаблюдайте за ним, пожалуйста, и скажете мне потом, о'кей?

– Всенепременнейше, – велеречиво заверил меня бородатый женщина. – Раз это надо для науки, я приложу все усилия. Вообще, если честно, я раньше думал, что вы заливаете, когда говорите, что были когда-то обычным человеком, но теперь… Док, я и раньше был о вас прекрасного мнения, а сейчас вообще считаю вас каким-то кудесником. О! А вы на сцене не можете это демонстрировать? Ну, сеансы уменьшения? В цирке будет аншлаг. На ваши представления народ будет валом валить.

Я не успел среагировать на столь лестное предложение, как он ответил сам себе:

– Хотя, если для этого нужны все эти спецэффекты с электричеством, лучше не стоит. Я хоть и видел всякие чудеса света, но чуть кирпичей не наложил, когда у меня одновременно заработали ломтерезка и мясорубка, лампочки зажглись, да еще и телевизор включился как раз на канале про всякие паранормальности. Кстати, док, я у вас как у канцлера хочу спросить: нельзя ли кабельное телевидение подешевле сделать? А то вынь да положь ползарплаты. Ну куда это годится?

– Кабельное телевидение дешевле сделать не получится, – подмигнул я. – А вот зарплату увеличить можно.

На самом деле Блейк только ждал конца месяца, чтобы поднять зарплату всей труппе: кабальные выплаты мы прекратили, и теперь цирк не то чтобы купался в деньгах, но все же и не бедствовал.

– Ну, вы… – начал было Байрон.

– Блейку спасибо скажите, – бросил я. – Ну, пойду я, меня Ариэль ждет. Не сердитесь на меня за собачку.

Но бородатый женщина, сам того не подозревая, дал мне еще один повод для размышления. Если любопытство действительно губит кошек и собак, то ученых оно косит стадами. Бес научного интереса проснулся во мне и уже приглашал спуститься еще на один пролет в глубины моего падения.

За Кэмерона мне все-таки крепко влетело, причем оттуда, откуда я совсем не ждал – от Ариэль.

– Мало того, что вы, Фокс Райан, подвергаете себя опасности, так вы еще и ухитрились втянуть в этот эксперимент чужого пса, который, между нами говоря, единственное близкое существо у Байрона! – горячо возмущалась она. – Слава богу, что все хорошо кончилось и Байрон на вас не обиделся. А если бы с ним произошло то, что произошло с несчастными Джилл и Долли?

Я опустил голову: это была святая правда. С Кэмероном действительно могла случиться беда. Причем он, в отличие от меня, никаким научным энтузиазмом совсем не пылал и увязался за мной из чистого человеколюбия. А у Байрона и правда не было никого ближе, но совсем по другой причине, чем та, которую представляла себе простодушная Ариэль. От женщин у Байрона буквально не было отбоя, но этим женщинам он нужен был на один раз, как удивительный, экзотический опыт. Длительные же отношения у Байрона ни с кем не складывались, так что собака действительно заменяла ему семью. К ней он был очень привязан и обращался с добродушным псом, как с ровней себе.

Ариэль помолчала, потом подошла ко мне и обняла, крепко, словно боялась, что я опять убегу:

– И это не говоря уж о том, что было бы со мной, если бы я тебя потеряла… Фокс, ты не должен так рисковать собой! Понимаешь?!

Я и сам это понимал, но… а как по-другому? Разве можно открыть тайны окружающего нас мира, не подвергаясь риску? Кабинетные ученые-теоретики – вымерший, ископаемый вид. Сейчас время экспериментаторов. Мы слишком углубились в тайны бытия, чтобы не рисковать в поисках новых открытий.

– Я постараюсь никогда так больше не поступать, – соврал я, но она мне поверила, вздохнула и улыбнулась.

– Идем завтракать. Нам сегодня еще на совещание идти, не забыл?

За завтраком я рассказал Ариэль подробнее о свойствах нашего «камушка». И о том, какие выводы я сделал из этого.

– Это звучит просто фантастически, – очарованно сказала она, выслушав меня. – Такой маленький камушек…

– Не сам камушек, – возразил я. – В реакции участвовало меньше тысячной доли заключенного в нем аэлития. Остальное тут же покрылось довольно толстым слоем сложного по составу оксида, являющимся как бы природным экраном, предохраняющим исходный материал от реакции. Но у меня есть немного чистого вещества, заключенного в вакууме в магнитное поле, а потому неактивного. Я его досконально исследую и буду точно знать, с чем мы имеем дело.

Позавтракав, мы отправились в канцелярию. Отчего-то мне вспомнилось, как я появился там в первый раз. Тогда там хозяйничали Харконен с Кохэгеном, а Барт охранял здание с нестреляющим автоматом наперевес. Теперь Барт входил полноправным членом в наш импровизированный Кабинет министров.

Мы были, наверно, самым непрофессиональным правительством в мире: из всего Кабинета минимальный опыт работы на госслужбе был только у Ариэль. Возможно, этот недостаток окупался нашим энтузиазмом, а может быть, и не окупался. Все-таки каждым важным делом должны заниматься профессионалы.

– Фокс, вы с Ариэль оставили меня один на один со всеми финансовыми вопросами, – меланхолично сказал Блейк, поприветствовав меня. – А ведь я в них почти не разбираюсь. Хотя даже я вижу, что дела у нас идут совсем плохо.

– Даже хуже, чем мы думали? – уточнил я, усаживаясь за стол. Рядом со мной расположилась Ариэль. Другие места уже были заняты Бендженом, Бартом, Бельмондо и Барби – все на «Б», как на подбор, только мы с Ариэль выпадали из этого ряда.

– Я думаю, совещание можно считать открытым, – обведя присутствующих взглядом, заявил Блейк, – потому сразу отвечу на ваш вопрос: да, хуже. Я небольшой специалист в области финансов, но, судя по предоставленным банком документам, наши с вами предшественники нахозяйничали так…

– Ну, вот у нас и будут законные основания национализировать их собственность, – солидно сказал Коннингтон. – все по закону. Насколько я знаю, док… кхм… канцлер уже этим занимается.

– Все не так просто, – покачал головой Блейк. – Национализировать их собственность мы, конечно, можем. Более того, по факту мы ее уже национализировали. В обоих предприятиях введена временная администрация… Кому я это рассказываю, Бенджен, ты же сам ею и руководишь у Харконенов, а у Кохэгена всем распоряжается Пьер. Но, во-первых, до окончания судебной процедуры на счета предприятий банк наложил арест.

– С какого такого перепугу? – возмутился Барт.

– Скажи спасибо, что они с арестованных счетов перечисляют нам налоги в полном объеме, – усмехнулся Блейк. – Согласно нашим требованиям. Так что получается даже больше, чем обычно. Потому конфликтовать с ними я не буду. Это раз.

Блейк отодвинул стул и сел.

– А во-вторых, вышесказанное – только верхушка айсберга. И Харконен, и Кохэген, хотя последний значительно меньше, привлекали средства из-за рубежа…

– Ты попроще не можешь выражаться? – обиженно вопросил Барт. – Мне вот непонятно, кого и куда они привлекали.

– Брали в долг, если проще, хотя нам всем надо учиться управлению, коли уж мы Кабинет министров, и понимать в государственных делах. И тебе, Барт, тоже… Итак, брали в долг, – терпеливо объяснил Блейк. – А потом «осваивали» средства через свои подставные конторы. Там, в недрах этих контор, их след и теряется, но полагаю, что деньги осели где-нибудь на счетах «на предъявителя» в офшорной зоне.

Я недоуменно посмотрел на Ариэль. Признаюсь, я совершенно не ожидал от Блейка такой деловой хватки. Всего неделю назад он не знал, что такое овердрафт, а тут такие свободные рассуждения. В ответ Ариэль улыбнулась и лукаво подмигнула мне.

– И много мы должны? – с интересом спросил Пьер.

– Не так много, как США, но тоже весьма ощутимо. Полтора годовых сведенных бюджета, – Блейк бросил быстрый взгляд на Ариэль, та едва заметно кивнула. Все озадаченно молчали.

– То есть полтора суммарных дохода Хоулленда за год, – резюмировал Блейк. – Мы банкроты, если не сможем как-то реструктуризировать этот долг. Но, признаюсь честно, что-то мне подсказывает, что основной наш кредитор, «Бристоль энд Вест», не будет столь любезен, чтобы пойти нам навстречу…

– Почему? – спросил неугомонный Барт.

– Потому что я не верю, что эта финансовая схема была запущена без их ведома, – сказал Блейк сурово. – Подумайте сами – если сумма выданных кре́дитов в разы превышает стоимость обеспечения, то подобное без ведома и согласия дирекции не провернешь. Там не дураки сидят.

– Но на кой им это? – изумилась Барби. – Что им нужно?

– Хоулленд, – устало ответил Блейк. – По сути, это была сделка по продаже нашего государства.

За столом воцарилось тягостное молчание, и оно затягивалось. Я посмотрел на своих коллег, своих друзей, людей, за относительно короткое время ставших мне близкими и родными. Сосредоточенный Блейк, напряженный Бенджен, сжавший кулаки Барт, сохраняющий ледяное спокойствие (если не считать яростно блестящих глаз) Пьер-Бельмондо, Барби, прикусившая губу, задумчивая Ариэль…

– Потому-то они так быстро и сдались… – сказал Барт. – Кажется, наш протест вполне входил в их планы, и…

Я прокашлялся. Все тут же уставились на меня.

– Возможно, и входил, – сказал я. – Даже, скорее всего, входил. Но они не учли наличия джокера в нашей сдаче.

– Фокс, если вы предлагаете задействовать ваши личные средства, – предостерегающе сказал Блейк, – то сразу говорю – тут любая сумма не поможет. Вы даже не представляете, о каких деньгах идет речь.

– Блейк, я умею считать, – сдержанно возразил я. – И речь идет совсем не о моих средствах. Речь идет о ваших средствах.

Блейк горестно пожал плечами:

– Вам хорошо известно, что, кроме цирка, у меня ничего нет.

Я согласно кивнул и тут же встал. Надо как можно яснее и убедительнее изложить им мой план.

– Наш план заключается в следующем, – неторопливо и негромко начал я. – Как вам известно, я сделал Ариэль официальное предложение…

Все, включая Ариэль, посмотрели на меня, как на сумасшедшего, а я продолжил:

– Нам надо поторопиться со свадьбой. Завтра я еду в Лондон, один и ненадолго. Потом возвращаюсь и тут же женюсь. Потом… – я на минуту задумался. – Кому-то из нас придется поехать в Белфаст, разузнать подробности этой сделки с «Бристоль энд Вест». А кто-то, возможно, если понадобится, должен быть готов поехать в Дублин. А мы с Ариэль подадимся в Лондон.

– Подавать документы в суд, – понимающе кивнул Блейк.

– Не только, – опроверг его я, запуская руку в карман. – Блейк, я собираюсь заключить несколько сделок по приобретению необходимого нам оборудования.

– Лабораторного? – поморщился Блейк.

– Горного, – ответил я, – горнодобывающего, если быть совсем точным. А кроме этого, прощупать почву для организации внешней торговли тем, что намереваюсь добыть в природных ресурсах нашего государства.

– И что же вы собираетесь добывать в Хоулленде? – недоверчиво усмехнулся Блейк. – Нефть здесь уже искали. Нет здесь никакой нефти. Может, золото?

Я молча положил на стол то, что достал из кармана. Невзрачный продолговатый камушек грязно-коричневого цвета.

– Не впечатлен, – хмыкнул Блейк, и тогда я раздавил этот камушек большим пальцем. Черт, для пущего эффекта я рисковал порезаться!

Но нужный эффект был достигнут – среди грязи блеснуло несколько крохотных искорок. Совсем крохотных, как искорки от горящей сигареты.

– Примерно по одной сотой карата или около того, – сказал я, когда на меня уставились пять пар недоуменных и одна пара восхищенных (Ариэль, она-то уже догадалась, к чему я клоню) глаз, – просто потому, что я не особо возился. Даже со своей удочкой, как только я приведу ее в порядок, я смогу найти под вашим цирком и более крупные кимберлиты с соответствующего размера алмазами. В Поппигайской астроблеме они есть и в нашей тоже, или я полный профан в области геологии.

– Фокс, немедленно прекратите ругаться, – заявил Блейк. – Что все это значит? Какие алмазы, какие кимберлиты, что за попугайская… эээ… астропроблема?

– Действительно, Фокс, – поддержал президента Барт. – Не все из нас кончали высшие учебные заведения, а если быть точным, только вы с Ариэль…

– И я, – сказал Пьер, вставая и подходя ко мне. – Астроблема – это метеоритный кратер. Если метеорит довольно крупный, а в почве достаточно углерода, то на месте падения образуются вполне себе годные кимберлитовые трубки с не менее кошерными алмазами. Поздравляю вас, Блейк, ваш дедушка был явно не промах.

– При чем тут мой дедушка? – не понял Блейк.

– Ваш цирк стоит поверх метеоритного кратера, – невозмутимо пояснил Бельмондо.

Я с изумлением уставился на него.

– А вы откуда знаете такие…

– Фокс, я когда-то охранял такое же место, – ответил он. – Давным-давно, в Бельгийском Конго, короче, у черта на рогах. И там тоже были алмазы, правда, кончилось это чертовски плохо. Я сразу, как приехал сюда, думал, что попал в deja vu – метеоритный кратер, карлики, а теперь еще и алмазы…

– Карлики? – удивился я.

– Конголезийские пигмеи… Это, наверно, самые страшные люди на земле, – продолжал Бельмондо. – Они невероятно быстрые, просто неуловимые. Они не знают одежды, не знают металлообработки, но убивают из своих духовых трубок не хуже матерого снайпера из SEAL. Нет… от пули смерть быстрая, а от яда, который они наносят на свои дьявольские шипы, смерть медленная и мучительная. Человеку кажется, будто с него живьем слезает кожа. Выследить и убить их в джунглях практически невозможно. Когда нас осталось шестеро из трех сотен, мы взяли последний уцелевший джип и умчались оттуда на всех парах, а вслед нам неслась их боевая песня…

А я думал… метеоритный кратер – и карлики. Теперь deja vu было уже у меня.

– Покажете мне это место на карте? – попросил я.

– С удовольствием, – кивнул Бельмондо, – но, если вы захотите туда отправиться, я лично прикую вас к ближайшей батарее. Видите ли, если ваша жена останется вдовой, моя девушка весьма и весьма расстроится.

Блейк деликатно кашлянул и сказал:

– Все это, конечно, познавательно и даже поучительно, но давайте все-таки вернемся к нашим баранам, о'кей? Фокс, где вы взяли это… Не знаю даже, как назвать.

– В катакомбах под вашим цирком, Блейк, – улыбнулся я. – Цирк построен поверх метеоритного кратера, и…

– Вот те на! – не удержался Блейк от изумленного восклицания. – Выходит, я все это время ходил по новому Клондайку. Подумать только… А вы уверены, что там есть что-то еще, кроме этой пыли?

– Уверен, Блейк, – твердо сказал я. – Когда-то давно эти алмазы уже пытались добывать… – и я замялся. Теперь, сказав «А», придется говорить и «Б», рассказывать про ариэлий и все, что с ним связано, начиная с Джил и Долли и заканчивая собакой бородатого женщины.

– Пытались добывать… Ну и что? Что случилось? – Блейк тут же вцепился в меня, как клещ. – Если там скрываются несметные сокровища Голконды, почему нет даже мифов, каких-то преданий, связанных с этим местом? И почему добычу взяли и забросили? Не потому ли, что алмазы…

– Не потому, – ответил я, потупившись. – Совершенно по другой причине.

– Так озвучьте ее, – хмуро попросил Коннингтон. – Вы же отлично понимаете, как все это выглядит со стороны?

Я собрался с духом:

– Все вы сегодня стали свидетелями странного происшествия, – начал я.

– Странного? – воскликнул Барт. – Да я чуть было…

– Это событие – результат моего опыта с тем, что я нашел в шахте помимо алмазов, – я положил в кучу блестящего песка меньшую часть камня, содержащего ариэлий.

– Похоже на кусок гравия, – хмыкнул Блейк. – И вы хотите сказать, что…

– Это кусок того самого метеорита, который покоится под вашим цирком, Блейк, – с напором сказал я. – Внутри этого камня содержится немного минерала, подобного которому нигде на земле больше нет. Во всяком случае, мне так кажется. Моя попытка исследовать этот минерал, это вещество…

– …заставила город сиять наподобие рождественской елки, – засмеялся Пьер. – И зарядила все наши аккумуляторы на пару месяцев вперед. А еще у меня неожиданно заработал сдохший было китайский планшет. Все это весьма занимательно, но скажите, при чем тут алмазы?

– Излучение этого камня, излучение, природа которого мне совершенно неизвестна, воздействует на человеческие… на любые организмы так, как на меня воздействовал мой собственный реактор, из-за которого я уменьшился…

– Вы хотите сказать… – я даже не понял, кто именно задал этот вопрос, может быть, сразу несколько человек одновременно.

– Да. Происходит сокращение межмолекулярных расстояний биологических организмов. И настолько интенсивное, что сам организм уменьшается почти в два раза. Блейк, город не заселен карликами. Я заметил это почти сразу же, как приехал сюда. Вы все такие же, как я, уменьшенные люди.

Стало тихо, настолько тихо, что было слышно, как шуршит за окнами под тихим ветерком желтеющая осенняя листва.

– Пьер, вам с Барбарой лучше не появляться возле цирка и ни в коем случае нельзя спускаться в его подвалы. Недолгое пребывание под воздействием слабого излучения, вероятно, совершенно безвредно. А вот приближение к его источнику очень опасно для всякого, кроме таких, как мы, уже уменьшившихся.

– Простите меня, мистер президент, но в вашем увеселительном заведении ноги моей больше не будет, – улыбнулся Бельмондо-Пьер. – Какова ирония! Алмазы даже охранять не надо, метеорит с этим справляется сам.

– Но как вы это узнали? – нахмурившись, с подозрением спросил Блейк. – Ведь наверняка это не так просто.

– Нашел за городом уединенное местечко и расколол там камушек.

– Последствием стала непредвиденная иллюминация всего государства, – прокомментировал президент с ехидцей. – Скажите, уважаемый канцлер, а если вы, например, найдете у меня в цирке атомную бомбу, вы ее тоже аккуратно расколете за городом в уединенном местечке?

– Нет, сэр, – ответил я. – Я принесу ее к вам в кабинет, и мы сделаем это вместе.

Раздались нервные смешки, даже Ариэль захихикала.

– Но что нам со всем этим делать? – ошарашенно спросил Коннингтон. – Я чувствую себя персонажем приключенческого романа прошлого века. Алмазы, метеориты, уменьшившиеся люди…

– …дыра в бюджете, – с унынием в голосе закончил Блейк. – Вам не кажется, что мы далеко ушли от обсуждения темы?

– Так я к чему клоню, – взял я быка за рога. – Завтра я возьму «удочку»…

Блейк воздел руки горе:

– …и пойдете рыбачить. Поймаете большую рыбу, достанете из ее пасти статир и заплатите наши долги?

– «Удочка» – это телескопическая штанга с датчиками, – пояснил я. – С ее помощью я найду несколько трубок, вскрою их, и у нас появятся средства.

– А если не найдете? – Блейк заглянул мне прямо в глаза. Только сейчас я заметил, что он сильно поседел с момента моего приезда.

– Я могу не найти алмазов, но выход мы все равно найдем, – твердо заявил я. – Блейк, не знаю, как вы, но я за Хоулленд буду драться до последнего.

– Как и все мы, – сказал Блейк и улыбнулся. – Но в подвал вы полезете сегодня.

Он обвел взглядом всех присутствующих:

– Начинается работа, друзья. Нам нельзя терять времени. Мы должны победить.

Алмазы были у меня под ногами – в буквальном смысле этого слова.

Не знаю, какими методами обнаружения пользовались те, кто эти штольни закладывал (пикты? цверги? лепреконы?), но на своем горизонте они выработали все, что смогли. Но стоило мне опустить датчики на леске в глубину таинственного колодца, как на экране появились отметки в таком количестве, что в глазах зарябило.

– Полное впечатление, что вы ловите рыбу, – нервно хихикнула Ариэль. – Под землей в пустом колодце доктор Райан ловит рыбу.

– Вот только во рту каждой рыбки лежит статир, – вспомнил я аналогию Блейка. – Есть две новости, хорошая и такая, что вам не понравится.

– Начинайте с плохой, – хмыкнув, сказала она.

– Не могу, – ответил я. – Начну с хорошей. Видите эти пятна на мониторе?

– Это рыба?

– Это кимберлит. Может быть, не только он, есть еще какие-то вкрапления, но по большей части это именно алмазоносные трубки. Я не могу сказать, что мы богаты… Мы просто сказочно богаты.

– Звучит очаровательно. Но пока это только пятна на мониторе. А какую новость Фокс Райан считает плохой?

– Чтобы их добыть, надо спуститься в шахту.

Ариэль помрачнела, но делать было нечего. Мы взялись за дело. Вскоре мы с ней уже занимались креплением страховки для простейшего альпинистского снаряжения, одолженного нами у «Харконен Энтерпрайзес». Гор в Хоулленде не водилось, но один небоскреб (по крайней мере, по местным меркам) был, а там, где есть высотное здание из стекла и бетона, там есть промышленные альпинисты со своим снаряжением. Был такой альпинист и в Хоулленде, и он приходился Барту одним из многочисленных его племянников. Вот только беднягу угораздило сломать себе обе ноги еще весной. Все вроде обошлось, но до конца он еще не восстановился.

– Интересно, а как в шахту спускались строители всего этого благолепия? – вслух размышлял я, застегивая страховочный пояс. Грем (племянник Барта) заверил, что с его оборудованием «можно залезть на Эверест и, что характерно, с него спуститься…». На Эверест я не собирался, но какова глубина шахты – не знал, и мне совсем не улыбалось разбиться или покалечиться в шахте аккурат накануне собственной свадьбы.

Кстати, я обратил внимание, что в туннеле, если выключить свет, не совсем темно. Странно… Но вскоре я понял, что тусклый, сумеречный свет исходит из колодца. Ариэль об этом я не сказал, но, отметив границы этого света, старался не подпускать Ариэль к нему и сам без надобности не подходил. А теперь мне предстояло нырнуть в самую пучину этого непонятного свечения.

И, откровенно говоря, мне было страшно.

Я проверил еще раз лебедку:

– Ариэль, если я два раза сильно дерну фал, вот так, – я сильно дернул сигнальную веревку, – нажимай на рычаг. Препоручаю тебя и себя Провидению, но, что бы ни случилось, заклинаю тебя – не подходи близко к краю колодца…

– Фокс, мне страшно, – прошептала она.

– Может, тебе стоит подняться наверх? – предложил я. Она негодующе тряхнула головкой так, что ее кудри буквально взвились в воздух:

– Ну уж нет! Полезайте в свой колодец, но быстро возвращайтесь, не то рискуете найти меня здесь умершей со страху.

Мне оставалось лишь последовать ее совету. Вернулся я, как ни старался, не скоро. С собой у меня был мощный аккумуляторный отбойный молоток, но стена колодца была из непривычно твердого базальта, и куски от нее откалывались с трудом. Когда один из таких крупных кусков рухнул в шахту, я тут же засек время, как делал это всякий раз, когда откалывался крупный кусок, но расслышать момент падения мне никак не удавалось – шахта, по-видимому, была глубокой. Но на сей раз я все же услышал грохот от удара камня, будем надеяться, что о дно шахты. Произведя нехитрые вычисления, я установил приблизительную глубину шахты – около тысячи пятисот футов. Я изумленно присвистнул. Неслабо.

Я чувствовал какую-то бурлящую эйфорию, как будто мне сделали инъекцию амфетамина. И его действие не заканчивалось, все длилось и длилось. В какой-то момент я понял, что просто не хочу уходить из шахты, хотя у меня в разгрузке уже лежало около сотни карат разнокалиберных алмазов.

Наконец, когда очередной кусок базальта рухнул вниз, унося с собой кусок большой взрывной трубки, моему взгляду открылось такое, что я даже присвистнул от удивления и восторга и очень аккуратно вытащил из образовавшейся полости камень размером с яйцо дрозда. У обывателя от такой находки наверняка захватило бы дух. Впрочем, обыватель, вероятно, не обратил бы на этот камушек вообще никакого внимания. Необработанный алмаз мало чем походит на привычный глазу сверкающий бриллиант. Я был более пессимистичен в оценке своей находки – конечно, это не Орлов и не Кох-и-Нор, в ударных кимберлитах таких алмазов быть не может. Но все же на моей ладони, если я хоть что-то понимаю в минералогии, лежал настоящий me lange[24].

– Фокс, у тебя там все нормально?

Я поднял глаза, от неожиданности едва не выронив свою находку. Над краем колодца далеко вверху виднелось озабоченное лицо Ариэль.

– Отойди от колодца, ради всего святого! – рявкнул я и занялся самоизвлечением. Тренировки с Бендженом не прошли даром: в процессе их я заметно окреп и теперь довольно ловко, цепляясь за ранее вбитые крючья (точнее говоря, не вбитые. Это были самоввинчивающиеся альпинистские дюбеля. И Грэм расстался с несколькими с очень большой неохотой, как с самой дорогой своей собственностью. Хотя принадлежали эти дюбеля, строго говоря, Харконену), добрался до края, соскользнув ногой с упора лишь пару раз.

– Ариэль, ну я же тебя просил! Что ты делаешь… – Начал я с упреком, но тут же встретил ожесточенный отпор.

– Вот как! Значит, ты можешь рисковать собой, а я нет? Тебя не было так долго… – Ариэль обиженно надула губки.

– Да, именно так! – заявил я, снимая с себя страховку. – Можешь считать меня нетолерантным, архаическим, маскулинно-шовинистическим пережитком, но я считаю, что рисковать собой – не женское дело, для этого есть мужчины.

– Вы законченный сексист, Фокс Райан, – примирительно улыбнулась она. – И мне это нравится. Я еще в Лондоне устала от того, что все окружающие в упор игнорируют то, что люди делятся на мужчин и женщин. Слава богу, в Хоулленде этого нет. Надеюсь, что никогда и не будет. И я уважаю твое желание оградить меня от неприятностей… Но…

– Но? – спросил я, забыв обо всем – об алмазах, ариэлии, дыре в бюджете, кохэгенах, харконенах, науке и Вселенной в целом.

– Но самая большая неприятность, которая может со мной произойти, – это если с тобой что-то случится, – ответила она.

Вечером следующего дня нас пригласили в гости Пьер и Барби. Вообще-то я хотел посидеть в лаборатории за исследованием образца ариэлия. Первые же опыты дали настолько интересные результаты, что у меня не то что руки – все чесалось продолжать исследования. Но Ариэль резонно заметила, что от работы даже кони дохнут, а ариэлий никуда от меня не убежит. Лежал метеорит под цирком тысячи лет, полежит и еще несколько дней. Ничего с ним не случится. Доводы ее звучали весьма резонно. Пришлось согласиться.

Пьер приобрел небольшой коттеджик напротив электростанции. Домик этот уже двадцать лет числился в фонде государственного имущества и давно никого не интересовал. Так что Блейк обошелся без формальностей: просто порылся в сейфе и передал Пьеру, или как там его по-настоящему, громоздкую связку ключей.

Пьер оказался парень не промах и за несколько дней сам привел давным-давно не используемое жилье в порядок. Правда, не один, а с Барби, которая тут же переехала к нему из «Дыры».

«Если дела пойдут таким образом, то Мэри-Сьюзен совсем без постояльцев останется…» – думал я, просматривая свои записи на планшете, пока Ариэль вела машину. Под моим чутким руководством моя невеста обучилась вождению. Интенсивность движения на улицах Хоулленда была такова, что я совершенно не опасался внештатной ситуации за те четверть часа, которые нам понадобились, чтобы со скоростью, с которой, вероятно, передвигался первый автомобиль Даймлера и Бенца, добраться до коттеджа наших друзей.

Бельмондо-Пьер торжественно встречал нас у калитки. Барби колдовала возле маленького уличного мангала, разложив на небольшом раскладном столике уйму каких-то тарелочек, овощей, зелени и прочей кулинарной атрибутики. Впрочем, как оказалось, она лишь ассистировала, а шеф-поваром в этом действе был лично Пьер. В конце концов, водрузив решетку со стейками на мангал и оставив салатики дожидаться полной готовности главного блюда, мы расположились в шезлонгах. Точнее, расположились Ариэль и Барби, а мы с Пьером остались у дымящегося мангала – Бельмондо пояснил, что мясо нельзя выпускать из виду ни на минуту.

Хотя, скорее всего, это был лишь благовидный повод, чтобы поговорить со мной наедине о делах.

– Нашел я нам канал сбыта, – сказал он, флегматично сбрызгивая пока еще абсолютно розовое мясо маринадом с ароматом хорошего вина. – Правда, у черта на куличках, аж в Гвиане. Но зато канал надежный, как «Нокия-2310». Нас со старым Пью слишком много связывает, чтобы «кидать» друг друга.

Видя мое молчаливое недоумение, он пояснил:

– Суть в том, что продать необработанные алмазы – та еще задачка. Семьдесят процентов мировой добычи контролирует «Де Бирс». Еще процентов двадцать – русские. Остальные тоже те еще клиенты – бразильцы, китайцы, индийцы… Народ не из тех, которым запросто доверишь свой кошелек. Все, что каким-то чудом минует загребущие ручки этих монстров, априори считается ворованным, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Сами понимаете – не очень приятными…

Он вздохнул:

– Нет, в суд никто подавать не будет. В суде, говорят, надо что-то кому-то доказывать, это долго и муторно. А вот отправить кого-то купаться, предварительно оформив ему постамент в виде тазика с цементом, можно и без вердикта двадцати четырех пенсионеров, домохозяек и почтальонов.

Я молчал, считая себя полным профаном в этом щекотливом вопросе. Пьер лопаточкой стал аккуратно переворачивать мясо.

– Странное это место, Фокс… Я, реалист до мозга костей, продаю алмазы, которых в глаза не видел, а вы доверяете мне их. Хотя не так давно меня наняли, чтобы приблизить написание вашего некролога. После этого, даже если завтра в порту вынырнет плезиозавр, клянусь честью, я не буду удивлен больше, чем сейчас.

– Совершенно с вами согласен, – беспечно кивнул я. – Особенно если учесть, что я здесь лечу людей, не имея медицинского стажа, и управляю государством, никогда в жизни, ни одного дня не служив чиновником…

– Хочешь жить в Хоулленде – готовься к переменам, – весело подытожил Бельмондо. – Собственно, я именно об этом и хочу с вами поговорить. Видите ли, те алмазы, которые я уже имел удовольствие созерцать…

Тут надо сказать, что я показал им с Барби камушки, добытые в шахте, сразу же, едва мы приехали.

– …уже сами по себе могли бы стать причиной вашей скоропостижной смерти в любом цивилизованном городе. Про остальные города я вообще молчу. Если вы правы и в этом вашем руднике действительно Новый Клондайк, то рано или поздно об этом узнают акулы алмазного бизнеса. Скорее всего, рано и все та же «Де Бирс». Я работал на них и знаю, что для них жизнь человека стоит гораздо дешевле хорошей сигары. А кроме того, эта корпорация в большей мере государство, чем то, гражданами которого мы имеем честь быть. Хотя бы потому, что обладает одним непременным атрибутом государственности, которым мы пока еще не обзавелись.

– Деньгами? – спросил я.

– Вооруженными силами, – поправил меня Бельмондо. – Похоже, этот кусок готов… Так вот, я полагаю, вы, как взрослый человек, лишены иллюзий, что эти люди отстаивают свои интересы исключительно в правовом поле? И только в нем?

– Не знаю, я им свечку не держал, – пожал я плечами. – Однако банальная логика подсказывает мне…

– …что добрым словом и изделием Сэмьюэла Кольта достигнуть можно большего, чем просто добрым словом, – понимающе кивнул Бельмондо. – Вот я к этому и клоню. Praemonitus praemunitus, как говаривали предки нынешних мафиози. Предупрежден, значит, вооружен. Так что я хочу официально просить вас, как канцлера, выделить мне часть средств, чтобы произвести закупку оружия и амуниции для армии Хоулленда. Если что, Коннингтон со мной согласен, и Барт тоже. Старику, кажется, не терпится поменять свою незаряженную рухлядь на нечто вполне эффективное и рабочее.

Я не мог не согласиться, что в его словах есть определенный резон, но… наверно, я все-таки в душе был пацифистом, поэтому согласие свое дал скрепя сердце.

– Скажете мне, сколько вам нужно алмазов для этого? – поинтересовался я.

– Не так уж много, – усмехнулся он. – Сейчас крайне удачная для нас конъюнктура, кроме того, у вас неплохие камушки – я видел минимум две восьмерки, не говоря о том вроде как «кох-и-норе», который вы показывали последним.

Он потянулся, хрустнув суставами:

– Когда-то я хотел стать богатым, как барон Ротшильд, – разоткровенничался он. – Потом отмел это желание, как нереальное. А теперь неожиданно вошел в долю в очень хорошем гешефте и внезапно понял, что меня, в общем-то, и без этих алмазов все устраивает. Смотрите – этот дом, Барби, которая лежит в шезлонге, мясо, которое вот-вот приготовится, хорошее французское вино… Что еще нужно? Посмотреть на мир? Я уже насмотрелся всякого, я видел этот мир с таких ракурсов, что очень хочу все это «развидеть». Богемная жизнь, канны-шманны, красные дорожки? Чушь, суета. Все, что мне надо, у меня есть, а чего нет – могу устроить и без этих алмазов…

Он стал снимать мясо с решетки и перекладывать его на блюдо:

– Я, видимо, старею, Фокс, если меня посещают такие мысли. Да, и еще кое-что… Раз уж армию мы будем строить, почему бы нам не завести и флот?

– Флот? Зачем нам флот? – удивился я. – Вы что, хотите потеснить Британию с места Владычицы морей?

– Ее еще семьдесят лет назад оттуда пинками выпинали американцы, – ухмыльнулся Пьер. – Мне нужно одно суденышко – тот катер, что стоит в порту. Ну, тот, у которого еще корпус обшит бальсой и красным деревом. Собственно, мне он нужен для того, чтобы добраться до моего контрагента в Гвиане.

Катер этот я хорошо помнил.

– Вы хотите на этой скорлупке дважды пересечь Атлантику? – удивился я.

Он кивнул:

– В наши времена – времена GPS – это уже не такая большая проблема. Полагаю, катер принадлежал Харконенам?

– Кохэгену, – уточнил я.

– У старика есть вкус, – одобрительно прокомментировал Бельмондо-Пьер. – На нем можно с толком сгонять через океан и обратно. Не бойтесь, я буду обходить все встречные айсберги десятой дорогой.

– Но почему бы не полететь самолетом? – удивился я.

– Эх, Фокс, – снисходительно улыбнулся Пьер, – порой вы совершенно непрактичны. Скажем так, таможенники в аэропорту очень заинтересуются теми камушками, что вы мне вверяете. А с оружием могут и вообще не пропустить. Мнительные люди… Помогите мне, пожалуйста, я возьму поднос и бутылки, а вы несите салаты, о'кей?

Я кивнул, а он добавил:

– Я бы и авиацию у нас завел. Пригодилась бы… Но, боюсь, текущий госбюджет этого точно не потянет.

Это было очень сложное время. Я спал по три-четыре часа в сутки. А потом принимался за работу – часа по три работал в шахте, по мере необходимости – в администрации, проводя селекторные совещания с нашими лондонскими поверенными, остальное время – в лаборатории, исследуя ариэлий. Кстати говоря, Ариэль долго противилась такому названию для минерала, предлагая более нейтральный – лепреконий, но я настоял на своем. Потому что это было действительно эпохальное открытие.

Еще в 1963 году Гепперт-Мейер и Йенсен выдвинули теорию, что среди суперактиноидов (химических элементов с порядковым номером выше 120) существует «остров стабильности», элементы которого не распадаются сразу же, как трансураниды, а существуют стабильно, подобно простым химическим элементам. Я сам долго занимался теоретическим моделированием поведения суперактиноидов, когда мне было лет двадцать пять – двадцать семь. В молодости мы все амбициозны. Но старик Гленн Сиборг популярно объяснил мне, что этот путь никуда не ведет, и эти свои занятия я забросил в пользу более конкретных и прагматичных исследований.

Я чувствовал себя так, как, наверно, чувствует себя мужчина, сжимая в объятиях ту женщину, в которую был безнадежно влюблен еще подростком. Теперь мечта была в моих руках, но дух у меня захватывало вовсе не от этого. Произошло то, чего я даже не предполагал – вместо одного открытия, теперь уже кажущегося мне вполне тривиальным (тот же Сиборг говорил, что во время получения лоуренсия уже не испытывал того трепета, какой был у него при синтезе амерция или кюрия), я получил целых два. И второе казалось мне куда более захватывающим, чем подтверждение чьих-то смелых гипотез и теорий середины прошлого века.

Ариэлий был природным аналогом моего собственного суперреактора, так жестоко подшутившего надо мной. Он находился в еще неизвестном науке состоянии стабильной нестабильности. Он был радиоактивным, но при этом не излучал радиацию, в нем постоянно происходил процесс распада и синтеза с выделением огромной энергии. Львиная доля этой энергии немедленно поглощалась для того, чтобы начался следующий цикл синтеза и распада, но и той мизерной части, которая излучалась, было вполне достаточно, чтобы несколько граммов вещества зарядили энергией целый Хоулленд.

А это грозило настоящим переворотом в энергетике.

Ариэлий мог отправить на пенсию все существующие источники энергии разом и надолго обеспечить человечество энергией для любых целей. Я сам не верил своим расчетам, но ошибки совершенно точно не было – тот кусочек, который лежал в моем кармане, по запасам энергии был равноценен всему тому, что сожгла в печах, двигателях и реакторах человеческая цивилизация со времен Октавиана Августа.

Если я и ошибался, то совсем ненамного.

Когда я закончил свои очередные вычисления, была уже поздняя ночь. Ариэль спала в глубоком удобном кресле возле моего рабочего стола. Она часто засыпала так, и я осторожно относил ее в нашу кровать. Я посмотрел на нее, почувствовав ставшую уже привычной нежность, а затем тихонько вышел на террасу. Ночь была тихой, ясной и не по-августовски теплой; небо было густо усеяно крупными, яркими звездами. Где-то там, в глубинах космоса, есть и та далекая звезда, в ядре которой зародился камень, лежащий теперь под цирком Блейка…

Я сильно устал, и мои мысли путались. Почему-то я вспомнил черный камень Каабы и Скунский камень, на котором короновались короли Шотландии. Перед моими глазами вставали то огромные прекрасные города человечества, не скованного больше зависимостью от запасов углеводородов, то толпы фанатичных паломников в Мекке, то чудовищной силы взрывы, разрушающие нашу планету. То, что сейчас лежало у меня в кармане, могло стать не только ядром реактора мощнейшей в истории электростанции, но и зарядом самой мощной в мире бомбы.

Я чувствовал одновременно воодушевление и страх и совершенно не знал, что делать. Так человек, узнав, что на вот этом поле зарыт клад, хочет рассказать всем о нем, чтобы все оценили его удачу, но молчит до тех пор, пока не приобретет поле с кладом в свою собственность. Но… как мне приобрести это поле?

Я почувствовал, как руки Ариэль обвивают мои плечи.

– Фокс Райан совсем про меня забыл, – сказала она. – Он нырнул в глубины научного познания, а несчастная без пяти минут жена вынуждена покорно ждать его на пустынном и неприветливом берегу. – Ее губы коснулись моего уха: – Надеюсь, ты не забыл, что завтра за день?

Вот черт! На завтра была назначена наша с Ариэль свадьба. Я обернулся к ней, обнял и соврал, что, конечно же, не забыл.

Иногда ложь, наверно, бывает во благо. Как, собственно, и молчание.

Раньше городской кафедральный собор меня не то чтобы пугал, но как-то смутно устрашал своей особой обособленностью, устремленностью своих острых шпилей к небесам. В этом стремлении таилось не смирение, а яростный вызов. Тем не менее, когда я впервые вошел под его своды, он произвел на меня совершенно иное впечатление. В нем словно поселилась мятежная душа его создателя. Душа, что всю жизнь мчалась к небу, пронзая грозовые тучи, чтобы у самого последнего предела прикоснуться к тайне и найти в себе силы, чтобы оставить ее разгадку-предостережение, прежде чем покинуть земную юдоль. Мне было откровенно жаль Игги – его беда была в том, что он родился слишком рано, чтобы понять, с чем имеет дело. Но в храме, который был творением его рук, его архитектурного гения – а только гений мог возвести подобную постройку, органически сочетав безбрежное сияние неба под куполом и глубокую тьму поднебесья, легкость стрельчатых арок и надежную массивность литых контрфорсов, – мне было уютно и спокойно. А кроме того, я был бесконечно счастлив, ведь сегодня здесь произойдет наше венчание с Ариэль.

Мне плохо запомнилась сама церемония. У меня от этого действа осталось впечатление чего-то величественного и прекрасного, и контрастом к нему было уставшее лицо местного прелата. Должно быть, со стороны все выглядело несколько гротескно, даже пародийно, словно в кукольном театре. Маленькие жених и невеста венчаются у четырехфутового священника, маленькие певчие на хорах неожиданно сильными голосами вторят огромному органу, чьи звуки, сливаясь с пением, возносятся к высокому, как само небо, своду. Возможно, это досужему стороннему наблюдателю могло показаться смешным… Но, по-моему, ничего прекраснее этого в данный момент не было. По крайней мере, в моей жизни не было точно.

На рассвете следующего дня я вышел на крыльцо. Рассвет только начинался, а потому вокруг было очень тихо. Наверно, никогда я не слышал такой совершенной тишины. От моря на город беззвучно наступал туман, неся с собой крепкие и бодрые морские запахи, тихий и неумолчный, как гул крови в висках, шум моря…

Я думал о том, что никогда не был романтиком. Не был романтиком и когда познакомился с Ариэль. Не был романтиком, когда расцвела ее любовь ко мне, а моя к ней. Наверно, мне просто некогда было отвлекаться на столь неуловимые и сложные вещи, как чувства. Но это вовсе не означает, что их не существовало в моей душе. А сейчас они, словно первые весенние ростки, бурно росли в моей душе, рвались к свету, преображали своим цветением окружающий мир.

Полвека я жил, словно лишенный чего-то очень нужного и важного. Как слепой от рождения человек знает, что существует солнечный свет, но не в силах ни увидеть, ни тем более описать его, так существовал и я. Внутри меня всегда жила потребность в чувствах. Но я даже не мог понять, что это за потребность, что за странная пустота порой охватывает меня, заставляя грустить, когда для этого, кажется, нет повода.

Теперь эта пустота заполнилась. Нет, я не стал другим, я просто обрел то, чего мне не хватало. Кто-то плюнул на землю и помазал мне веки получившейся субстанцией, и мои глаза открылись. Как сказал один, кажется, славянский поэт: «Разверзлись вещие зеницы». Теперь я мог видеть то, чего не видел раньше, и все вокруг стало совсем иным. Звезды из раскаленных шаров плазмы, удаленных от нас на многие световые годы, превратились в бриллианты неба, обычная атмосферная влага стала волшебной пеленой. И эти метаморфозы теперь происходили на каждом шагу.

Я подумал о метеорите, этом космическом бродяге, прилетевшем с далекой звезды и много веков безмолвно покоящемся под брохом. О веществе, которое может привести к концу человеческую цивилизацию или вознести эту цивилизацию на дотоле не изведанные высоты. И думал я теперь совсем не так, как раньше. В мои мысли добавилось нечто такое, без чего, оказывается, вообще невозможно принять даже самое простое решение, – личное отношение.

Свет этой далекой, неведомой звезды я достал из-под земли. Этот свет был теперь в моих глазах, в моих руках, и этот свет я принес в дар той, которую люблю. Сегодня было первое утро нашей совместной жизни, и мне очень хотелось, чтобы вечер нашего дня не наступил никогда.

Глава 4

День, когда остановилась земля

И вдруг нам становится страшно что-то менять…

«Хитроу» встретил нас ясным солнышком, как это ни парадоксально. Хоулленд же провожал туманом, который ассоциируется с Лондоном у всех, кроме самих англичан.

Впрочем, провожавший нас Барт сказал, что осенние туманы в Хоулленде – явление, повторяющееся из года в год. Начинаются они в конце августа и длятся чуть ли не до средины октября.

Так что ничего удивительного в таком состоянии погоды не было. А вот в Лондоне приветливо сияло яркое солнышко, что, впрочем, тоже не было удивительно для британской столицы.

Пятью днями раньше Бельмондо отбыл в свою Гвиану, увозя с собой около двухсот каратов необработанных алмазов. К тому времени у меня было еще столько же. Они хранились у меня. Не то чтобы я не доверял Пьеру, скорее наоборот, но раскладывать яйца по разным корзинам меня учили с детства. Он уже дважды перезвонил, чтобы сообщить, что у него все идет нормально. Сегодня он мог быть уже в Парамарибо, столице Суринама, который сам Бельмондо упорно называл Нидерландской Гвианой.

В течение этих пяти дней у меня образовалось немного свободного времени, и я воспользовался им для того, чтобы закончить оформление своего открытия. Кроме этого, мне не давала покоя судьба бедных Джилл и Долли. Подобная трагедия просто не может, не должна повториться в будущем. Это аксиома. Но как обезопасить людей от пагубного воздействия моей находки?

Однажды вечером меня осенило. Я исходил из того, что не знаю, как обратить воздействие ариэлия на организм вспять, не знаю, как экранировать его, но я могу, по крайней мере, сделать, чтобы последствия такого воздействия не были столь катастрофическими, как у несчастных Джилл и Долли.

Вот тут-то мне и пригодились те самые пресловутые хоуллендские кролики. К счастью, водились они здесь в великом множестве и часто попадались в силки охотников, но с точки зрения провизии были бесполезны, потому что всякий раз оказывались слишком тощими. Добывали их по преимуществу владельцы собак. Кстати, хитроумные кролики тоже старались держаться от броха подальше, и по расположению их норок, которое я зафиксировал, используя квадракоптер с инфракрасной камерой, я примерно установил зону воздействия хоуллендской астроблемы. Она оказалась ожидаемо небольшой, в виде овала, меньший радиус которого был ярдов девятьсот, а больший – раза в полтора больше. Соотнеся это с глубиной залегания метеорита, я установил траекторию его падения и точку небесной сферы, из которой он прилетел. В дальнейшем это тоже могло пригодиться.

В Лондоне мы остановились в коттедже моего двоюродного брата, жившего в Сохо и работавшего пластическим хирургом. Это была по-настоящему удачная мысль. Во-первых, недельное пребывание в Лондоне на условиях полупансиона я оплатил обычным рентгеном собственной головы. Генри об этом мечтал с того момента, когда узнал о произошедшем со мной. Почему-то ему было важно иметь рентгеновский снимок моего черепа. Мне была понятна эта страсть исследователя и испытателя. Во-вторых, брат «сосватал» мне человека, который впоследствии заменил меня в Хоулленде на врачебном поприще. Профессор Кеннет Уэлшмен весьма и весьма заинтересовался тем, что произошло со мной. А когда узнал, что где-то в Ирландии есть целый город таких лепреконов, как я, едва не взвизгнул от восторга. В итоге между ним и Хоуллендом в лице канцлера был подписан трехгодичный контракт. Профессор был немногим старше меня, очень скромным в быту и открытым человеком. Он мне сразу пришелся по душе.

Первый день нашего пребывания в Лондоне мы посвятили отдыху. Погуляли по центру, как самые заправские туристы обозрели Вестминстерское аббатство, Трафальгарскую площадь, Тауэр, затем поужинали в любимом моем итальянском ресторанчике… Даже не знаю, кто может не любить пасту карбонара? А потом опять гуляли по улицам, просто наслаждаясь обществом друг друга.

Человек безостановочно и увлеченно гонится за счастьем, но, если бы он опомнился, замедлил свой бег, оглянулся по сторонам, то заметил бы, что то, за чем он гонится, – в нем самом. Мы ставим перед собой самые разные цели – большие и маленькие – и достигаем их, но ведь настоящее счастье не в достижении цели. Мое счастье – это маленькая рука Ариэль в моей ладони. Это лучи закатного солнца, превращающие ее кудри в красное золото. Это тихий разговор ни о чем и совместное поедание горячей душистой пасты. Это ощущение ее плеча у себя под рукой, которое становится последним ощущением уходящего дня, и щекочущее прикосновение ее волос, от которого ты просыпаешься.

Увы, мы совершенно не ценим это простое счастье. Каждый день мы ставим его на кон в жизненной рулетке, стремясь выиграть больше и проигрывая последнее. Я благодарен богу, что сумел вовремя остановиться, что мое маленькое счастье оказалось мне дороже тех соблазнов, искушений и манящих целей, которые предлагал мне этот мир.

Но, чтобы это понять, мне пришлось совершить свои – и непростительные – ошибки. И первую из них (хотя, может, и далеко не первую) я допустил буквально на следующий день.

Это произошло как раз в перерыве между предварительными слушаниями по нашему иску в LCIA и запланированной мною поездкой в Лондонское королевское общество, где я должен был встретиться с несколькими своими коллегами. Я собирался проделать некоторые эксперименты, осуществить которые в Хоулленде просто не мог. Вообще-то я нуждался во многом, чего не мог себе позволить, вроде, например, аренды нейтринной ловушки. Короче говоря, мне нужно было многое, но я решил ограничиться только крайне необходимым. В конце концов, если что-то выглядит, как корова, мычит, как корова, и пахнет, как корова, вряд ли это бенгальский тигр. Но без подтверждения наличия рогов, копыт и вымени я не решался продемонстрировать эту корову публике.

Забегая вперед, скажу, что разрешение я получил и все те опыты, которые хотел провести, провел. Вероятно, за это я должен поблагодарить отсутствие толерантности и недостаток политкорректности у бывших моих коллег – они смотрели на меня сверху вниз, но при этом еще хорошо помнили те времена, когда я был одного с ними роста, а потому снисходительно жалели меня.

В один из дней я закончил свои лабораторные занятия пораньше, высвободилось немного времени, и мы с Ариэль решили перекусить, не мудрствуя лукаво, в ближайшей пиццерии. Я с удивлением отметил, что в Лондоне отдаю предпочтение итальянскому фастфуду. И немудрено, альтернативы меня не устраивали – ни рыба с чипсами, ни вездесущие восточные перекусы. Как раз на пути к пиццерии меня настиг телефонный звонок.

– Мистер Райан? – спросил незнакомый голос и, не дожидаясь подтверждения, продолжил: – Я Эмануэль Строббс из «Пресс-драм Лимитед».

– Чем обязан? – поинтересовался я с некоторым удивлением.

– Мне бы хотелось взять у вас интервью, – сказал он совершенно обыденным голосом. – Согласитесь, официальные визиты первых лиц иностранных государств случаются не каждый день. Это прекрасный повод побеседовать о многом.

– Ну, это не совсем чтобы официальный визит, – сказал я, удивляясь, откуда ему все так хорошо известно.

– Но ведь и частным его тоже не назовешь, верно? – напористо сказал он. – Для вас это будет, вероятно, новостью, но после вашего знаменитого интерактивного голосования в Британии весьма и весьма заинтересовались вашим государством. По крайней мере, мои читатели. Давайте поговорим и об этом.

Я задумался. С одной стороны, это интервью мне было как собаке пятая лапа. С другой – представлялась возможность изложить свою версию произошедшего прессе до того, как это (гипотетически) сделают Харконен с Кохэгеном. Что ж, это было, вероятно, правильным ходом.

Мой собеседник по-своему понял мое молчание:

– Это не займет много времени, и, конечно, мы заплатим вам гонорар, – при этом он озвучил цифру, до боли совпадающую с ценой, которую мне выставили мои знакомые за эксплуатацию их лаборатории и оборудования.

Порой человек даже в очень сложных ситуациях поступает, как ведомый лишь одним инстинктом зверь. Зверь даже может видеть капкан, но игнорирует его наличие – его неодолимо манит запах приманки. Я был совершенно беспечен, точь-в-точь как мышь, почуявшая сыр в мышеловке.

– Хорошо, – согласился я. – Где бы вы хотели встретиться?

– Ресторан отеля «Ритц-Карлтон» вас устроит? За мой счет, разумеется.

– Это который возле Грин-парка? – уточнил я. – Вполне устроит. Как насчет 19.00?

Он согласился, а я подумал, что это неплохо – перекусим и прогуляемся с Ариэль к Букингемскому дворцу.

Сыр в мышеловке пах просто восхитительно.

Эмануэль оказался импозантным немолодым мужчиной. Он был невысок, выше меня всего на голову или меньше. По всей вероятности, он был вполне состоятелен, но тщательно скрывал это, или, вернее сказать, не выпячивал. Зато чувствовалось, что это хваткий и опытный журналистский волк.

Он угостил нас хорошим обедом с ростбифом и красным вином. Умело и неспешно вел беседу. Вопросы его были ненавязчивы, но по ним чувствовалось, что он отлично подготовился и хорошо знает предмет разговора. Наше общение мало напоминало интервью, скорее это была светская беседа. Но при этом Эмануэль насытился информацией настолько же, насколько мы с Ариэль насытились прекрасным ростбифом.

Закончив трапезу и беседу, мы тепло распрощались. Эмануэль ухитрился так ловко передать мне деньги за интервью, что это не вызвало ни малейшей неловкости. У подъезда отеля его ждал солидный «Астон-Мартин» с шофером. Мы с Ариэль проводили его взглядом и отправились к Букингемскому дворцу.

Мы гуляли дотемна. Покатались на кебе по парку, посмотрели смену караула шотландских гвардейцев, поели мороженого и покормили прекрасных белых лебедей – любимцев нашей бессмертной королевы. К ночи стало заметно прохладнее, но не настолько, чтобы вприпрыжку бежать от холода. Небо было ясным, и мы с Ариэль развлекались, стараясь увидеть падающую звезду. Сейчас их было немного – основной поток Персеид уже прошел, но время от времени по небосклону все-таки стремительно пролетал метеор, и мы даже успевали загадать желание. Или врали, что успевали, но одно мое так и не загаданное желание все-таки сбылось, причем прямо во время прогулки.

Это случилось, когда я рассказывал Ариэль о падающих звездах и метеоритных потоках, о Персеидах и поясе Койпера. Ариэль слушала внимательно, спрашивала коротко и исключительно по делу. Один из ее вопросов поставил меня в тупик:

– Значит, наш метеорит – тоже часть какой-то кометы?

– Необязательно, – ответил я. – Строго говоря, в космосе хватает всяческих обломков и без комет. Например, случаются столкновения крупных астероидов, вроде кембрийско-ордовикского, да и сами астероиды порой сталкиваются с Землей. Я бы скорее сделал ставку на то, что наш метеорит именно астероид или его обломок. Траектория падения у него нестандартная, не такая, как у кометогенных объектов. Дело в том, что кометы пересекают орбиту Земли, в принципе, предсказуемым образом, и…

Я остановился как вкопанный. Меня внезапно буквально озарила одна идея. Дело в том, что я все время вспоминал историю, рассказанную мне Бельмондо. В моей хулиганской, даже безумной гипотезе о связи метеоритных кратеров и уменьшения размеров живых существ я считал источником таких изменений ударный кратер Вредерфорт в ЮАР. Бельмондо указал мне совсем другое место, севернее, ближе к экватору. Это было место традиционного обитания пигмеев. Разглядеть из космоса эту астроблему мне удалось не сразу. Джунгли надежно хранили относительно небольшой (в сравнении с тем же Вредерфортом) кратер.

Допустим, Хоуллендский кратер и астроблема пигмеев возникли из частей одного и того же небесного тела. По двум точкам с учетом сдвига Земли в процессе вращения я смог определить траекторию его полета и места падения обломков. Если моя теория верна, то как минимум еще один обломок упал в районе, ранее известном как Голландская Ост-Индия, еще одном ареале распространения низкорослых людей.

Конечно, все это было чистой воды научным авантюризмом, но… я загорелся идеей проверить свою теорию. Тем более что на три дня в моем распоряжении будут нехилые ресурсы Кембриджа. Включая его обсерваторию и вычислительный центр.

Я обнял Ариэль, притянув ее к себе, и поцеловал так нежно, как только был способен.

– Что с вами, Фокс Райан? – с ироничным удивлением спросила она. – Раньше подобных внезапных порывов за вами не наблюдалось.

– Все, что кажется нам случайным, имеет свои причины, – ответил я. – Просто мы их еще не знаем.

– И какова причина твоего такого поведения? – улыбнулась она.

– Любовь, – ответил я. – Знаешь, древние верили в звезду удачи.

– Не только древние, – глаза Ариэль лучились весельем. – Многие и сейчас в нее верят. Я, например.

– А я не верю. Я знаю, что она существует. Ариэль, ты моя звезда удачи.

– А еще я твой белый кролик, – Ариэль озорно подмигнула и, зажмурившись, подарила мне горячий ответный поцелуй.

Воспользовавшись перерывом между заседаниями LCIA, мы с Ариэль отправились в Кембридж. Четыре дня, проведенных нами там, были одновременно напряженными и невероятно прекрасными. Я разрывался между работой с ариэлием и исследованием истории хоуллендского метеорита. И тут, и там меня ожидали сюрпризы.

Во-первых, ариэлий оказался даже интереснее, чем я предполагал. Более точный расчет показал, что его атомная масса выходит за пределы острова стабильности. Попросту говоря, ариэлий должен был быть радиоактивным. Должен был, но не был. Отчасти виной тому было уже открытое мной «дыхание» этого химического элемента. Отчасти, но не полностью. В строении ариэлия слабые взаимодействия играли намного бо́льшую роль, чем в привычном нам мире. И это еще предстояло исследовать. Но от открывающихся перспектив просто захватывало дух. Это был подлинный прорыв.

Зато полностью подтвердился энергетический потенциал ариэлия. В процессе опытов мне приходилось прилагать множество усилий, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, но это получалось плохо, и к концу моих исследований вся популяция ученых в Кембридже гудела, как потревоженный улей. В итоге нас с Ариэль принялись наперебой приглашать на различные церемонии, а то и просто в гости, чтобы, естественно, выведать у меня суть моей работы. Но я молчал как рыба, хотя в душе уже мечтал сбежать из Кембриджа куда-нибудь подальше, а точнее в Хоулленд, по которому я уже начинал тосковать.

Да и Ариэль тоже стала поговаривать о возвращении.

Не меньше сюрпризов преподнес мне и метеорит, точнее, траектория его падения. Кажется, легко нарисовать на карте прямую (или кривую, если учитывать кривизну земной поверхности), соединяющую две точки. Но… законы небесной механики сложны, и на движение падающего на землю астероида влияет слишком многое. Траектории, удовлетворяющей моей гипотезе, не существовало. У меня почти опустились руки. Почти. Я, наверно, не очень смел и не очень практичен в быту, но в науке не отступаю, пока не выжму ситуацию насухо, пока не исследую все связанные с ней аспекты и не выясню все, что можно выяснить.

Я консультировался с несколькими знакомыми астрофизиками, в том числе в режиме онлайн по скайпу с американскими коллегами, и в итоге сумел-таки составить адекватную задачу для компьютерного расчета. Через некоторое время компьютер выдал мне результат, и первое, что я увидел на мониторе, было сообщение:

«Введенные условия на 65 % совпадают с условиями ранее поставленной задачи. Вы желаете:

– вывести решение вашей задачи;

– просмотреть ранее полученное решение для сходной задачи;

– объединить оба решения в единое и вывести результат?»

Я выбрал третье, а когда модель предстала передо мной на голографическом мониторе, невольно потянулся за сигарой. Сигару мне подарил Отто Крюковский, эксцентричный хозяин одной из лабораторий астрофизики Кембриджа.

– В помещении центра курить запрещено, – подмигнул он. – Но астрономы всегда там курят. Эта сигара кубинская, как говорят у нас в Хорватии, от деда Кастро. Рекомендую вам закурить ее, когда достигнете успеха.

В общем, сигара была подарена мне как пожелание удачи, поэтому я медленно разжег ее и затянулся очень крепким и каким-то «респектабельным» дымом, глядя на полученную голографическую модель.

Очень-очень давно, на границе двух геологических эпох, эоцена и олигоцена, примерно над Хоуллендом произошло событие катастрофических масштабов, но не столь редкое в истории Земли. Некий небесный странник, крупный астероид, захваченный магнитным полем нашей планеты, столкнулся с другим телом, вероятно, бывшим спутником Земли. В этом нет ничего интересного – силы гравитации свели их между собой с неумолимостью стрелки компаса, всегда находящей направление на север. Мощнейший удар отшвырнул бывший спутник планеты на Восточное побережье США. В результате образовался Чессапикский залив. Сам же небесный гость, отброшенный в противоположном направлении, рухнул в пустынной даже в наши дни местности на севере Сибири.

А несколько осколков этих небесных тел обрушились на землю совершенно независимо – в Хоулленде, в Конго, в Южно-Китайском море. Еще как минимум два упали в Арктике и Антарктике. Потенциально каждый из этих камней тоже мог содержать ариэлий, и в двух случаях я считал это доказанным фактом – теперь я был практически уверен, что и пигмеи Африки, и негритосы Юго-Восточной Азии своим ростом обязаны именно этим небесным гостям.

Это был успех, но почему-то мне стало грустно. На душе было тяжело, словно ею владело предчувствие какой-то близкой беды.

Заметила это и Ариэль. Несмотря на всю мою занятость, мы с ней не разлучались ни на минуту. Когда я работал, она тихонько сидела рядом, читала что-нибудь на планшете или рисовала – у моей жены обнаружился незаурядный талант портретиста. А потом мы гуляли по Кембриджу, который я всегда нежно любил и хорошо знал, ужинали в одном из пабов или итальянских ресторанчиков и поздно возвращались домой, чтобы заснуть с приятной усталостью любящих друг друга людей.

Царь Соломон говорил, что нет большей удачи в жизни, чем найти хорошую жену. Похоже, он был прав. Мой отец, никогда не отличавшийся особой религиозностью, называл книгу Притчей Соломоновых «Книгой Прописных Истин», но вот это высказывание про жену часто цитировал моей матушке. Лично я раньше относился к этой истине скептически. У меня была семья, но это было всего лишь обстоятельство моей жизни, а сказуемым всегда была наука.

С Ариэль все в моей жизни переменилось, и я понял, что Соломон сказал эти слова вовсе не от того, что играл в Капитана Банальность. Вероятно, каждая из его притчей была плодом жестокого жизненного опыта. И суть этих слов кажется банальной только тому, кто сам не нашел такой жены.

Нам кажется, что единодушие супругов – всего лишь красивый поэтический образ. Три века просвещения приучили нас воспринимать Библию как собрание мифов и моралитэ, а слова Христа «будут двое одной плотью» кажутся нам красивой метафорой, но…

Мы с Ариэль действительно чувствуем себя единым целым. А то, что я так мало уделяю внимания ей по ходу рассказа, происходит совсем не потому, что она мало значит для меня. Вовсе нет! Просто мы с ней действительно одно целое, и говоря о себе, я говорю и о ней.

И наоборот.

Мое возвращение в Лондон должно было стать возвращением триумфатора, и, казалось, все к тому и идет. Но дела, так сказать, государственные не оставляли меня.

Когда мы с Ариэль были в дороге, со мной связался Бельмондо. Судя по голосу, Пьер был очень доволен.

– Можете проверять счета, сэр! – с ходу заявил он. – Я выручил за камушки хорошую цену, даже с учетом комиссионных всем многочисленным посредникам. Предупреждаю, пять процентов я взял себе.

– Не забудь заплатить с них налоги, – с некоторых пор мы с Пьером стали накоротке, настолько накоротке, что я обращался к нему на «ты», а он даже назвал мне свое настоящее имя. Я тогда даже поперхнулся кофе – неудивительно, что он его скрывает! Сципион Пуго – с таким именем можно быть разве что комиком. Сципионом Пуго Пьер, он же Бельмондо, честно пробыл до третьего курса Сорбонны и, по его же собственным словам, забыл его в комнате общежития, когда слинял в одну из зарождающихся тогда частных военных компаний.

– И как мне прикажете декларацию заполнять? – в тон мне уточнил Бельмондо. – Куда отнести доход? В графу «торговля контрабандой» или в графу «иные коррупционные операции»?

– Ты что, никогда не видел хоуллендскую декларацию? – спросил я. – Там графа только одна: доход за облагаемый период.

– И с учетом его ставки мы практически идеальный офшор, – не замедлил заметить Бельмондо. – На вашем месте, сударь, я бы обсудил это с Блейком.

– Хорошая идея, – согласился я. – Ты когда будешь дома?

– Завтра, пожалуй, буду, – подумав, ответил он. – Да, кстати, я прикупил все, что нужно. На батальон, наверно, не потянет, но для хорошей роты хватит. Лишь бы у нас было немного времени.

– А с чего его у нас не будет? – спросил я, но он мне так и не ответил.

У меня никогда не было привычки читать утренние газеты. Правда, после интервью в «Ритце» я решил было прикупить газету, где оно будет опубликовано. Но потом внезапно понял, что Эмануэль даже не сказал, какое, собственно, издание он представляет. А затем я и вовсе забыл об этом.

Очень часто бывает так, что в жизни человека происходит нечто, о чем он какое-то время не знает и даже не подозревает. Жизнерадостный юноша, играющий на пляже в бадминтон с прекрасной юной леди, то и дело выдающий остроумные шутки, от которых она смеется, и двусмысленные многообещающие комплименты, от которых она краснеет, вполне может быть болен саркомой кости. Невидимая пока хворь вскоре превратит его в инвалида, в умирающего… Но сейчас он ничего не знает об этом, и жизнь бьет из него ключом.

Я ничего не заметил, прибыв в Лондон. Тем более прибыли мы с корабля на бал – прямо на судебные слушанья. Решение было вынесено в нашу пользу, его заверенный оригинал мы получили через два дня. После суда мы с Ариэль собрались перекусить. Мне предстояло еще встретиться с Чандрой, а вечер я решил убить на доводку своего очередного аппарата.

Я практически закончил устройство, позволяющее усмирить энергию ариэлия и направить ее в нужное русло. В качестве рабочего тела в устройстве использовалась пластина с мономолекулярным слоем ариэлия, помещенная в сильное магнитное поле. Достаточно было изменить полярность катушки, как ариэлий выдавал довольно большой разряд энергии, при этом генерировалось уменьшающее поле, достаточное для изменения биологического объекта размером с лабораторную крысу.

По пока не выясненным причинам, воздействие ариэлия распространялось только на живые организмы. Ничего определенного я не мог сказать и о самом механизме воздействия, и даже сама его природа оставалась для меня загадкой. Аппарат мне нужен был на случай непредвиденных обстоятельств, для того чтобы не допустить, чтобы кто-то повторил судьбу несчастных Джилл и Долли. И к назначенному времени он у меня был, но перед этим произошло несколько событий, в корне изменивших мою судьбу, а со мной и судьбу всего мира.

Увы, подчас самое ненадежное и самое слабое звено любой системы – это сам человек.

Человек часто ропщет, когда его дела идут не очень хорошо. Когда тебе кажется, что весь мир ополчился на тебя и ты не знаешь, что делать, за что хвататься в первую очередь. Но куда опаснее для человека, когда его дела идут лучше некуда, когда все складывается благоприятно, а мир, кажется, с удовольствием подставляет дружеское плечо.

В этой ситуации человек становится легкомысленным и неосторожным и может совершить нечто такое, что сломает его жизнь. И добро бы только его. Самое худшее, это когда от последствий твоей оплошности страдают другие люди, твои близкие, а ты это знаешь и вынужден жить с этим.

Мне предстояло еще одно дело, которое я все время откладывал. Тем не менее теперь у меня оставалось два дня до отъезда, и дальше мешкать было уже нельзя.

– Ты уверен, что не хочешь взять меня с собой? – грустно спросила Ариэль.

Я совсем не был в этом уверен, более того – я был уверен в обратном. Но я вынужденно кивнул. Есть вещи, которые можно сделать только в одиночку, есть тяжесть, которой невозможно поделиться ни с кем. И это был как раз такой случай.

Я упоминал уже, что был женат. Я полагал, что ничем не отличаюсь от других, и мне страшно было даже подумать, что это так и есть. У меня была семья, или то, что я называл этим словом. Как ни странно, в моей семье не было ни скандалов, ни размолвок, но и чувств никаких не было тоже.

Чувства, мир которых я открыл для себя совсем недавно… Они словно цвета, словно запахи или звуки. Можно жить в черно-белом мире, можно не чувствовать никаких запахов – ни плохих, ни хороших; но стоит один раз окунуться в мир, где все это существует, – и ты уже не понимаешь, как раньше мог прожить без всего этого.

Я жил в мире без чувств всю свою сознательную жизнь, так уж получилось. Мне не было от этого плохо, даже грустно и то не было. Все чувства у меня сублимировались в науку. Нужна была настоящая катастрофа, хорошая встряска, чтобы я увидел и понял, что живу не так, как следует. И катастрофа произошла.

Мне иногда казалось, что я довольно легко перенес предательство своей бывшей жены, а это было именно предательство в полном смысле этого слова. Возможно, все дело в том, что материальная сторона всегда была для меня не особо важна, а в духовном отношении мы никогда не были с ней близки. Я лишь с удивлением отметил, что все, что привязывало ко мне мою бывшую супругу, – это мое положение в обществе, мой статус… и только. Умом я понимал, что это, в общем-то, нормально. Женщина ориентирована на создание семьи, поэтому инстинктивно выбирает надежного мужчину, максимально реализовавшегося, и именно это в нем и ценит. Но в Хоулленде мне внезапно открылся совсем другой мир, в котором этот довод разума, эти реакции инстинкта уже не казались такими уж бесспорными.

И тем не менее ненависти к своей бывшей супруге я никогда не испытывал. Наверное, ненависть такого рода рождается от других сильных чувств и страстей, например, любви, а у меня, как я уже говорил, не было никаких чувств. Была лишь их имитация, обычная словесная мишура, ничем не подкрепленная, не имеющая внутри стержня в виде настоящего, сильного чувства.

Но, кроме жены, был в этой истории еще один человек, к которому у меня было совершенно другое отношение. Как ни странно, его ценность для себя я понял, лишь потеряв его. Мой сын, на которого я практически не обращал внимания, когда жил в семье, внезапно стал причиной острой тоски, время от времени фантомной болью охватывавшей меня. Мой сын, которого я почти не знал и по которому отчаянно скучал…

Нет, я ехал сейчас вовсе не для того, чтобы заглушить эту тоску. Я сам, если честно, не знал, зачем должен увидеть Джереми, но в том, что должен увидеть его, был практически уверен. И никаких догадок по этому поводу я делать не хочу.

…Я дождался конца занятий, сидя в машине напротив крыльца колледжа. Отчего-то мне не хотелось заходить в школу, прерывать урок, чтобы увидеть сына. Пусть все будет так, как должно быть. Я лишь уточнил по телефону, присутствует ли Джереми на занятиях, убедился, что присутствует, и, пресекая дальнейшие расспросы, вежливо поблагодарил и принялся ждать. Ожидание показалось мне мучительно долгим, хотя едва превышало три четверти часа.

Наконец занятия закончились, и я увидел, как расходятся ученики. Тех, кто помладше, забирали родители или гувернантки, ученики постарше разбегались сами. Кто-то уезжал на машине, кто-то шел на остановку школьного автобуса, а еще кто-то, вероятно, из живущих рядом, просто уходил пешком. Наконец, сердце мое мягко, но болезненно сжалось – этот мальчик ничем не отличался от других своих сверстников, кроме одного – он был моим сыном.

Я подождал, пока он поравняется с машиной, и открыл дверцу.

– Джереми… – я не знал, что говорить. Все слова застыли у меня на языке. Зачем я вообще здесь? Что мне нужно от моего сына, которого я так давно не видел, что я могу дать ему?

Он обернулся. За прошедшее время он стал как-то старше, серьезнее. Мне показалось, что он немножко не такой, как его сверстники.

Джереми взглянул на меня. На его лице буквально на моих глазах сменилась целая палитра чувств. И там не было того чувства, которое я ожидал – радости, наверное.

Я сам был виноват в этом. Не знаю почему, не знаю чем, но я был виноват и с этой виной живу и по сей день. Рана остается раной, даже если ее зашьют в самом лучшем госпитале самые лучшие хирурги. Есть никогда не заживающие раны, и не только в физическом смысле. Душевные раны гораздо хуже поддаются исцелению. Это был именно такой случай. Есть вещи, которые невозможно исправить, как ни старайся, но, принимая решения, мы об этом практически не задумываемся. Просто не можем, наверное, это не в человеческой природе.

– …знать тебя не желаю, – начало фразы Джереми я, погруженный в свои мысли, откровенно говоря, пропустил, но не думаю, что что-то упустил в ее интонации. – Ты мне никто, понял? Вали в ту дыру, откуда ты вылез!

– Но… – я чувствовал себя так, как в тот день, когда Фредди решил на кулаках объяснить мне ненужность моего пребывания в Хоулленде. – Джереми, послушай меня, пожалуйста. Я хочу…

– Лучше бы тебя вообще не было! – на глаза мальчика навернулись слезы. – Ты же мне всю жизнь переломал!

– Не я подал на развод, – сказал я глухо, отводя взгляд.

– При чем тут развод? – голос Джереми сорвался на крик. – Ты же мое позорище! Гномий король, вот как тебя называют!

– Кто? – удивился я. – Кто и где называет меня так?

– ВСЕ! – выпалил он. – Вся Англия! Спасибо тебе, папа, за такую популярность! Над тобой, наверно, все ржут от Эдинбурга до Портсмута, а вместе с тобой и надо мной! Гномий король королевства гномов!

– Почему ржут? – беспомощно и нелепо спросил я, чувствуя, что у меня под ногами земля превратилась в бешено вращающийся цирковой шар, даже с учетом того, что я сидел. – Почему?

– Потому что у тебя хватило ума хвастаться! Или ты скажешь, что не давал интервью Лорду Гному?

– Кому? – с изумлением вытаращился я на Джереми.

– Посмотрите-ка на него, он ничего не знает! Лорд Гном, колумнист «Приват ай»![25] Такой же, как ты, хвастун. Он просто издевается над тобой в своей статье. Значит, и надо мной тоже!

Мне стало жарко. Невыносимо жарко, словно я оказался в меховой парке на пляже летней раскаленной Ибицы.

– Но ведь этот Эмануэль так просил… Я думал, что он из какой-то серьезной газеты. Он говорил мне…

– Да кому нужен этот ваш Хоулленд? – с нескрываемой издевкой сказал Джереми. – Кому он интересен, на самом деле интересен, кроме «Приват ай»? Серьезная газета… Тебе самому не смешно? Карликовая страна, населенная смешными лилипутами, имеющая основной доход от цирка уродов! Над вами ржали еще во время ваших убогих интерактивных выборов! Вы – пародия, скетч-шоу… Цирк! Президент клоунов!

Он всхлипнул, развернулся и умчался прочь от меня – к остановке подходил школьный автобус.

– Я не президент, я канцлер… – прошептал я ему вслед, а потом понял, что плачу.

В старых фильмах переживания героя часто иллюстрируют в виде череды лиц и обстоятельств, всплывающих в его памяти. Этакая ретроспектива жизни. С недавних пор этот художественный прием считается устаревшим, но, вероятно, он устарел ровно настолько, что навсегда вошел в коллективное бессознательное европейца. Впрочем, может, он всегда там был, просто старые мастера были более откровенны со своим зрителем. Они и уловили этот психологический ход.

Я видел Барта с его бесполезным автоматом, удивленно почесывающего затылок Байрона, Мэри-Сью с усталыми морщинками под глазами, наливающую кофе, смущенного Блейка, закрывающего двери кабинета, напряженного Бенджена, стоящего у шлагбаума, Пьера, отплывающего на утлой посудине в открытое море, Барбару, рассеянно листающую книгу, вдохновенное лицо Ариэль.

«Пародия! Скетч-шоу! Цирк уродов!..»

Блейк на трибуне говорит народу Хоулленда о принципах новой власти – цирк уродов!

Коннингтон, глядя прямо мне в глаза, рассказывает о status quo – скетч-шоу!

Шипящий от злобы Фредди вскакивает на ноги, обещая всевозможные кары на мою бедную голову, – пародия!

Маленькая Ариэль в подземельях цирка говорит о том, что ей без меня незачем жить, – скетч-шоу?

Цирк уродов…

Я сжал кулаки так, что хрустнули костяшки пальцев.

Дети нетерпимы, нетолерантны. Это известно, по крайней мере, со времени написания сказки о голом короле. Что у ребенка на языке, то у взрослого на уме. Мы можем заставить человечество делать вид, что ненормальность – это разновидность нормы, и, наверно, даже можем заставить его думать так – но не чувствовать. И голый король не станет одетым от того, что все считают, что его новое платье воистину прекрасно.

Остается надеяться, что Джереми со временем повзрослеет, станет мудрее, многое поймет и вспомнит обо мне. Мы с ним еще увидимся, мы еще поговорим по душам. Я всегда буду ждать его. А что мне еще делать?

Домой я вернулся оглушенным и опустошенным. Радостно выбежавшая навстречу мне Ариэль замерла на мгновение, а затем подошла ближе, но уже медленно, осторожно и взяла меня за руку. Я не мог посмотреть ей в глаза, а она ничего не спрашивала. А через минуту я отвернулся, чтобы крепко-крепко сжать веки, изо всех сил стараясь удержать непрошеные слезы.

Но плакал я вовсе не от боли или обиды. Чувствуя ее ладошку в своей, я плакал оттого, что не заслужил того счастья, какое обрел с появлением в моей жизни Ариэль. Я ощущал себя грязным внутри, но она любила меня и такого. Образно говоря, внутри меня качались огромные весы. На одной чаше этих весов был Хоулленд и его население, среди которого восседала на троне моя Ариэль. Другая чаша была наполнена гневом, презрением, осуждением: «Скетч-шоу, пародия, цирк уродов…»

– Хочешь, я приготовлю тебе кофе? – негромко спросила моя прекрасная, все понимающая жена. Я устало кивнул, и она, выскользнув из моих рук, устремилась на кухню. Я тяжело прошел в гостиную, где без сил упал в кресло. Сейчас я чувствовал себя так, будто вручную извлек из шахты хоуллендский метеорит.

Весь, целиком.

Мои мысли путались и туманились, время от времени вспыхивая мгновенными разрядами то обиды, то боли, то гнева, как далекие грозовые облака. В этих тяжелых облаках тяжело рождалась грозная буря. Я чувствовал первые ее порывы и боялся ее, но, тем не менее, страстно хотел, желал, чтобы она наступила, разразилась и, отбушевав, очистила весь этот мир от скверны.

Мой взгляд упал на серебристый чемоданчик, оставленный мною ранее у журнального столика. В нем лежал мой прибор и те несколько «зарядов» – пластинок с ариэлием. Я, действуя на автомате, открыл чемоданчик, вскрыл прибор и вставил в него пластинку. Затем закрыл крышку.

Решение пришло вопреки моей воле. Оно рождалось, как мощный взрыв рождается из бризантного заряда. Оно властно брало меня под свой контроль, сметая сомнения, слабые возражения и разума, и души, оно впитывало мой гнев, мою обиду, мою боль, становясь все сильнее и сильнее. Да будет так!

Зазвонил мой телефон. На миг я подумал, что это может быть Джереми, и обуревающие меня чувства несколько потускнели, потеряли силу.

Но это был Блейк.

– Фокс, когда вы возвращаетесь? – спросил он вместо приветствия.

– Как и предполагалось, послезавтра, – с некоторым удивлением ответил я, – вы же знаете… Что-нибудь случилось?

– В общем, они все-таки подали иск, – казалось, Блейк испытывает трудности, сообщая мне новость. Он напоминал человека, пытающегося нести тяжеленный и скользкий мраморный шар, не будучи в состоянии даже обхватить его руками. – Ч… черт, похоже, за ними действительно стоит «Бристоль энд Вест».

– Погодите, а Бель… Пьер вернулся? – уточнил я.

– Да, он вернулся. Но тут знаете в чем закавыка… Они сейчас пытаются оспорить наши действия, когда мы лишили Харконена с Кохэгеном права второй подписи. Дескать, это противоречит контексту договора. В общем, они нашли какие-то зацепки. И они хотят либо вернуть себе это право…

– Но мы же уже закрыли этот счет! – удивился я.

– …либо аннулировать сам договор, – голос Блейка дрогнул. – Фокс, у меня хотят отобрать брох. Похоже, это и есть их основная цель.

Внутри меня раздался взрыв. Решение вызрело и висело у меня перед глазами, сияя сатанински ярким блеском.

– Пупок у них развяжется, – медленно сказал я.

– Что? – недоуменно переспросил Блейк.

– Говорю, они очень быстро устанут, и у них на это не хватит сил. Блейк, как дела с нашей Конституцией?

Блейк был ошарашен:

– Откровенно говоря, никак. Мне как-то не до нее было.

– А зря. Вы ею занимайтесь все-таки. И скажите Пьеру с Коннингтоном, пусть приступают к подготовке.

– Вы имеете в виду армию? – уточнил Блейк.

Я машинально кивнул, не понимая, что он меня не видит, спохватился и сказал:

– Да-да. И передайте Пьеру – если он хочет, будет у него и авиация, но Хоулленд мы обязаны защитить.

Итак, я решил как следует встряхнуть этот мир.

Глава 5

Война без особых причин

Весь мир идет на меня войной…

– Н-да… заварили вы кашу, док, ее век не расхлебать, – сказал Пьер, задумчиво листая лежащий перед ним Times.

Мы сидели в приемной президента. Мы – это президент собственной хмурой персоной, я, Ариэль и другие официальные лица: Коннингтон, Барт, Бельмондо (я про себя именовал его только так или Пьером, величать его Сципионом Пуго у меня и мысли не появлялось) и Барби. Посреди стола грудой лежали английские, американские и журналы континентальной Европы. Среди них был даже японский журнал, и на его обложке, в окружении иероглифов, красовалось одно из двух постоянно повторяющихся фото: я стою, вытянув руку, пытаясь ладонью закрыть объектив телекамеры, а за мной прячется перепуганная Ариэль.

– «Большая тайна маленького государства – блеф или?..» – прочитал вслух Барт. – Я ошибся в вас, док. Вы не только наш город поставили на уши – похоже, вам удалось повторить этот трюк со всем остальным миром.

Ариэлий больше не был нашей тайной. Перед отъездом я, пользуясь неотъемлемыми правами профессора Британского Королевского научного общества, созвал экстренное заседание ученого совета. Меня трясло, я был словно в горячке, в буквальном смысле этого слова. Во Франции про такое состояние говорят «голова в облаках», и я чувствовал, как эти облака плывут сквозь мое сознание, но они были не безобидными сгустками мечты и пара, а грозными черными тучами гнева и решимости. Это был и мой ответ Джереми, и вызов всему враждебному миру.

Я показал все – и всплеск энергии при ращеплении ариэлия, и процесс уменьшения, вызвав при этом буквально животную ненависть у «зеленых». Еще бы, на глазах у консилиума профессоров мне пришлось уменьшить кролика. Кстати, в данный момент этот кролик чувствовал себя прекрасно, я даже забрал его с собой в Хоулленд, и теперь он, а точнее она, ибо это была самочка, с аппетитом точила морковку в уютной клетке в нашем доме. Но защитникам природы все это было до лампочки. Для них был важен сам принцип.

Но главное, я показал огромную энергоотдачу при работе ариэлия. Пока ученый мир приходил в себя от шока, мы с Ариэль быстренько смылись обратно в Хоулленд. Никаких интервью, никаких докладов, никакой информации!

Я пожал плечами:

– Блейк, мне кажется, мы все вместе решаем одну проблему. Теперь, когда Хоулленд в центре мирового внимания, нашим противникам будет намного сложнее интриговать против нас и вести свою подковерную борьбу. Чтобы тараканы разбежались, достаточно включить свет в комнате, не так ли?

– Да, разумеется, у нас была проблема, – с жаром ответил мой тесть, – но все же она решалась банальным скучным путем, хотя бы длительной судебной тяжбой. Но вместо этого вы сделали Хоулленд…

Он замялся.

– Чем? Чем я сделал Хоулленд? – спросил я. – Вы думаете, мы долго могли бы сохранять эту тайну? Блейк, когда мы решили убрать Кохэгенов и Харконенов, мы встали на путь перемен. И сворачивать с него нельзя. Посмотрите, что происходит с Россией, после того как она замедлила свои реформы. А пылающая Украина? А Сирия?

Блейк закрыл лицо ладонью:

– Но ведь не таких перемен! Да, Хоулленд при прежней власти прозябал…

– Он не прозябал, – живо возразила Ариэль. – Он медленно и верно шел к банкротству. Что было бы с Хоуллендом, если бы не Фокс и его действия? Если бы имущество Харконенов перешло к другим хозяевам?

– Ну, знаете, – запальчиво возразил Блейк. – Неразумно бороться с крысами, устраивая в доме пожар!

– Я вообще не понимаю, о чем вы спорите, – заметил Барт. – О нас узнал весь мир. Что в этом страшного?

– Образно говоря, весь мир узнал не о нас, а о том, что у нас есть нечто, чем очень хочется завладеть. Сколько пройдет времени, прежде чем сверхдержавы разберутся, что представляет собой ариэлий?

– Они разберутся очень быстро. И нам надо успеть подготовиться к этому, – я чувствовал, что начинаю раздражаться. – Так что нам с вами, Блейк, не следует проводить время в пустых спорах, а надо обсуждать конкретные действия по подготовке к этому…

– Подготовке к чему? – спросила Барбара.

– Тут все исходят из того, что, узнав об ариэлии, крупные игроки мировой политики пожелают им завладеть, – пояснил ей Пьер. – Я и сам об этом думал и скорее согласен с доком. Шила в мешке все равно не утаишь, и просто чудо, что об этом никто не узнал раньше. Ваш брох, сэр, – Бельмондо обернулся к Блейку, – торчит здесь, как пирамиды в Гизе, и я поражаюсь тому, что за эти века не нашлось ни одного Шлимана…

– Шлиман в Трое копался, – поправил его донельзя эрудированный Барт. – Пирамидами занимался сэр Говард Картер.

– Вы меня, я думаю, поняли, – ответил Бельмондо. – Si vis pacem para bellum, а лучшее средство защиты – это нападение. Что толку сидеть и ждать, когда рок обрушится на тебя? Как по мне, лучше сразу положить на стол флеш-рояль.

– Если он у тебя есть, – Блейк сделал движение рукой, словно хотел стукнуть по столу, да передумал. – Кажется, Пьер, вы не понимаете, что Хоулленд – это даже не Бельгия и не Люксембург. Мы маленькое мирное государство. Нам…

– Маленькие мирные государства тоже могут стать лакомой добычей больших и грозных хищников, – ответил Барт. – Если бы ежик уповал на то, что он – маленькое мирное животное, у него не было бы иголок. Но тогда не было бы и ежей.

Коннингтон, доселе молчавший, согласно кивнул и сказал:

– Будем говорить предметно. Мы с Пьером усиленно занимаемся подготовкой городской полиции. Благодаря Фоксу и Пьеру мы теперь неплохо экипированы, а мои ребята к тому же хорошо мотивированы. Умений нам пока не хватает, но зато энтузиазма не занимать.

– Я закупил для полиции самое лучшее, что мог найти, – деловито доложил Пьер. – Мой отчет вы видели. Кроме того, я постарался превратить брох в неприступную крепость. Вокруг него я расположил несколько хорошо замаскированных огневых точек. Есть и русское изделие типа «мухомор» – не знаю, что означает это слово, но звучит оно довольно неприятно. Один человек с пульта в брохе может вести оборону против целой армии: на вооружении «мухомора» есть и ракеты, одинаково хорошо действующие по танкам и летательным аппаратам, и автоматические гранатометы, и пулеметы. Такие же «мухоморы» стоят на крыше броха, а в самом здании есть несколько замаскированных огневых точек. Все это дело управляется по проводам, так что противник не сможет «ослепить» и «оглушить» нас. Брох теперь очень крепкий орешек.

Все мы посмотрели на Пьера с уважением. Он говорил обо всем этом спокойно, как о чем-то обыденном. На мой же взгляд, работа им была проделана поистине титаническая. И так считал не только я один.

– Пьер, вы столько сделали для Хоулленда… и для моего цирка, – с благодарностью в голосе сказал Блейк.

Пьер отмахнулся:

– Блейк, знаете, каждому наемнику хочется обрести свой надежный дом, за который не жалко отдать жизнь. Потому-то Денар[26] в свое время и осел на Коморских островах. Хоулленд теперь мой теплый надежный дом, здесь моя семья, и за него я глотку перегрызу, – он кашлянул, как будто прерывая поток патетики. – Но давайте продолжим. Что мы имеем на сегодняшний день? Лучше, чем ничего, – укрепленный брох и полсотни вооруженных полицейских, которые проходят обучение в ускоренном темпе. Это, конечно, хорошо, но этого все-таки мало. Нам надо продолжать укрепляться.

– Какие у вас предложения? – спросил Блейк.

– Мы с Пьером думаем, что у нас есть от месяца до трех до дня «Ч», – сказал Коннингтон. – За это время мы постараемся, чтобы все мужчины города прошли всеобщее воинское обучение. И нам надо пополнить наш арсенал. Оружия все-таки не хватает. Нужны деньги на его закупку.

– Я добуду алмазы, значит, деньги будут, – кивнул я. – Вообще-то у меня еще есть запас добытых алмазов. Сколько, по-вашему, нужно денег?

Пьер пожал плечами:

– Чем больше, тем лучше. На этом лучше не экономить. Но ведь на армии свет клином не сошелся. Есть еще и экономика, и финансы. Полагаю, до дня «Ч» Хоулленд должен полностью рассчитаться с внешним долгом.

– Консолидированный внешний долг страны составляет почти два наших годовых ВВП! – тут же уточнила Ариэль.

– Это без учета алмазов? – спросил я. Ариэль кивнула. – Алмазы будут.

– Если вам, док, нужна помощь, – начал было Пьер, но я его остановил:

– Конкретно для вас находиться в шахте вообще небезопасно. И потом я прикупил в Лондоне кое-что из горного оборудования, так что теперь процесс добычи алмазов пойдет быстрее и интереснее.

В состав «кое-чего из горного оборудования» входил маленький промышленный робот, основным предназначением которого был ремонт повреждений на небоскребах. Занятное и полезное устройство. Я повозился с ним, кое-что подкорректировал, и теперь он был вполне в состоянии заменить меня в шахте. А еще я купил небольшой радиоуправляемый квадракоптер, который планировал запустить в шахту. Мне очень хотелось увидеть, как выглядит наш метеорит.

– Хорошо, – сказал Блейк, заметно успокоившись. – Тогда обсудим детали. И кстати, когда все-таки стоит ожидать дня «Ч»?

– И что это вообще за день такой – «Ч»? – уточнил педантичный Барт.

– Мы полагаем, – терпеливо пояснил Пьер, – что крупные мировые игроки рано или поздно захотят заполучить наш ариэлий. Скорее рано… Думаю, мы ничего не будем иметь против этого, если дела с нами будут вести честно. Но надеяться на честное ведение дел Штатами или ЕС – все равно что садиться играть в карты с опытными шулерами, увы. Потому мы считаем, что Хоулленд попытаются заполучить без особых затрат, тепленьким да еще и в подарочной упаковке.

– Ну уж нет, – возмутился пламенный патриот Барт. – Не для того мы спихнули собственных Харконенов с Кохэгенами, чтобы менять их на иностранных!

– Вот именно, – подтвердил Пьер. – Так вот, я бы сказал, что день «Ч» можно ожидать где-то с середины октября. У нас не так уж много времени, господа.

Как я уже говорил, мы были самым непрофессиональным правительством в мире. У нас не было даже привычного разделения на посты министров – мы всем занимались практически коллегиально. Блейк, Бенджен, Барт и Ариэль, как местные, больше решали внутренние проблемы, тогда как я с Пьером и Барби, как «понаехавшие», скорее были заняты вопросами, если можно так выразиться, внешней политики. Но я, например, занимался еще и наукой, горнорудной промышленностью, сиречь добычей алмазов, финансами (вкупе с Ариэль и Блейком), юриспруденцией и внешней торговлей. В торговых вопросах я опирался на Пьера и получившего хоуллендское гражданство Чандру. Еще я занимался здравоохранением, но это до приезда профессора Уэлшмена, прибывшего в город через неделю после нашего с Ариэль возвращения. Другие были заняты не меньше моего, если не больше.

Я передал Пьеру добытые алмазы; взяв их, он предупредил меня, что может немного задержаться после перевода денег.

– Хочу попробовать поиграть в «семь самураев», – туманно пояснил он. – Народная милиция – это, конечно, хорошо, но лучше, если у нас будет профессиональная армия. Пусть даже совсем небольшая.

– Вы собираетесь нанять наемников? – уточнил я. – Может, стоит обсудить это с президентом?

– Не совсем наемников, – ответил он. – Хотя платить им, конечно, придется. А Блейку об этом сообщите вы. Кажется, вам он доверяет больше.

Я пожал плечами. Лично мне все больше казалось, что Блейк в последнее время не доверяет мне совсем. Такой уж он мнительный человек. Хотя думать об этом мне было просто некогда – я буквально разрывался между лабораторией и шахтой. Я наконец-то впервые увидел наш метеорит – он лежал на глубине тысячи двухсот футов, черный, даже чернее, чем стены шахты, но окутанный тем самым туманным сиянием, какое я видел ранее. На следующий день я, мысленно передав привет «Гринпису», спустил к метеориту на квадракоптере живого кролика-самца. На выходе я имел ожидаемо уменьшенного грызуна, так что теперь у крольчихи – жертвы лондонской демонстрации – появилась компания.

Пьер позвонил мне из порта и сказал, что хочет увидеться со мной перед отбытием. Я приехал в порт. Он встретил меня на пирсе у своей яхты.

– Не думаю, что против нас пошлют регулярные части, – озабоченно сказал он, – хотя к этому тоже стоит готовиться. Скорее всего, это будет спецназ, например, отряд «Дельта». Так мне сообщили мои источники, не доверять которым у меня нет оснований. Я бы тоже послал именно их, они в таких делах профи. В общем, я постараюсь вернуться побыстрее и захватить все, что нужно. Но вообще-то этого мало. Если бы мы могли чем-то поразить их так, чтобы впредь они больше и не думали соваться к нам!

– Если бы… Но только чем?

– Не знаю, – пожал плечами Пьер, – буду думать.

Он поежился, хотя день был теплым: сентябрь только-только начинался.

– Как-то мне не по себе. Боюсь уезжать из Хоулленда, когда над ним висит такая опасность. Умом понимаю, что наш противник так быстро не среагирует, – и все равно боюсь. Фокс, пообещайте мне быть осторожным.

– Я всегда осторожен, – ответил я. Меня удивило, что Барбара не провожает Пьера, как в первый раз. И я не совсем понимал, зачем он позвал именно меня. Но вскоре он, помявшись, все объяснил:

– Бэйб что-то не в духе… Знаете, док, еще я хочу просить вас… Понимаете, мне нужно кое-что сверх моей доли.

– Что именно? – я искренне удивился. После первой операции по продаже алмазов мне трудно было подозревать Пьера в алчности.

Он достал из кармана небольшой мешочек из черной фланели и распустил шнурок:

– Вот этот камушек. Могу ли я считать его своим?

Камень был из крупных, по моей оценке, карат десять-двенадцать после огранки. Но я согласно кивнул:

– Конечно, Пьер. Камень ваш.

Он как-то странно улыбнулся, а затем сказал:

– Хорошо, что мне не нужно теперь отправляться в Гвиану. На сей раз я еду в Нидерланды, так что вернусь быстрее. Ну, счастливо оставаться!

– Счастливого пути, – напутствовал его я, и он легко, как кошка, перемахнул через леер и поднялся на мостик. А я дождался, пока яхта не пропадет из виду, и лишь потом направился к своей машине.

Мы внимательно следили за новостями с Большой земли. Как ни странно, статьи и всяческая информация о Хоулленде не сходили с первых полос газет. Наша крошечная страна жила своей обычной жизнью, вызывая при этом недюжинный ажиотаж во всем мире. Такой одиозный интерес действительно мог выйти нам боком.

Мрачные предчувствия Пьера не выходили у меня из головы. Я думал об этом, занимаясь своими делами – мне нужно было закончить устройство, о котором я втайне давно уже думал, боясь признаться в этом даже Ариэль. Уж очень дерзким и обоюдоострым был мой замысел.

Да, я решил сделать «аппарат уменьшения», способный оказать воздействие на высокорослого человека. Не просто воздействие – аппарат должен был создать поле такого напряжения, в котором человеческий организм уменьшился бы сразу весь. Нет-нет, я вовсе не собирался уменьшать кого-то в принудительном порядке: устройство было мне нужно для того, чтобы не повторилась история Джилл и Долли. Их беда заключалась именно в частичном облучении, часть их органов и тканей уменьшилась, часть осталась прежних размеров. Именно это и стало причиной их гибели, ведь одномоментное уменьшение, насколько я мог судить по Кэмерону и кроликам, организм переносил без проблем. Меня удивило то, что беспечный пес, казалось, вообще не заметил произошедшей с ним перемены, да и кролики, уменьшившись, отнюдь не нуждались, как я в свое время, в какой бы то ни было адаптации к своим новым размерам.

Меня смущало, что аппаратом могут завладеть люди с недобрыми намерениями. Но существуют же надежные способы защиты подобных изделий. Ведь не каждый может стать обладателем ядерной бомбы?

Ладно, была не была!

Поскольку я детально продумал устройство такого аппарата, то на его изготовление у меня ушло не так уж много времени. Аппарат был готов через несколько дней, и я притащил в лабораторию в брохе овцу, чтобы испытать его. По пути я столкнулся с Барбарой, направляющейся к цирку.

– Решили воспользоваться последними теплыми деньками и устроить барбекю? – улыбаясь, спросила она, но я почувствовал в ее голосе напряжение, ранее ей совсем не свойственное. Я просто обязан был заподозрить нечто неладное, но моя голова по-прежнему парила в облаках, и я, словно хвастливый школьник, рассказал ей, зачем мне понадобилась эта мирная лохматая овца.

– А можно мне поприсутствовать при эксперименте? – спросила она. Я, не ожидая никакого подвоха, кивнул. За безопасность предстоящей процедуры у меня никаких опасений не было, я хорошо экранировал устройство и добился максимальной концентрации поля только в нужном мне месте. К тому же Ариэль все равно должна была присутствовать при испытании аппарата, так что одним зрителем больше, одним меньше…

Эксперимент прошел на ура: уменьшившись вдвое, овечка как ни в чем не бывало продолжала флегматично поедать сочную траву. Я обследовал животное, думая, что, если бы «Гринпис» завладел хоть одной гильотиной, в числе кандидатов на услуги оной я был бы в первых рядах, если не самым первым. Я увел крошечную овечку из броха и оставил ее пастись на заднем дворе. Мне нужно было еще проконтролировать ее физиологические изменения, проследить, как теперь проходят у нее естественные процессы питания, обмена веществ и так далее. Ариэль тем временем общалась с Барби.

Когда Барбара ушла, я продолжил заниматься доводкой аппарата, точнее, просматривать логи эксперимента. В процессе я записывал показания различных датчиков и теперь имел довольно полную картину происходивших изменений.

Затем мы с Ариэль поужинали. За ужином я обратил внимание на то, что Ариэль выглядит как-то необычно. В ее взгляде появилось что-то новое, но я никак не мог понять, что именно. Я поинтересовался, о чем они говорили с Барбарой, и Ариэль, неопределенно качнув головой, коротко ответила:

– Секретничали.

Я не стал допытываться, о чем это они секретничали, и, наверно, зря. Хотя сомневаюсь, что, узнай предмет их разговора, я сумел бы что-то предпринять. Уж если женщина чего-то захочет, она обязательно добьется.

Мне опять снился Игги. Время от времени он появлялся в моих снах, как правило, безгласной тенью, этаким немым соглядатаем, но в том сне, непривычно ярком и подробном, решился, вероятно, вновь пооткровенничать.

Игги сидел в моей лаборатории на столе и пил «Будвайзер», несколько банок которого стояли на том же столе. Одет он был в мою домашнюю одежду: линялые джинсы, которые Ариэль постоянно грозилась выбросить, найковские кроссовки и красную футболку с Шелдоном Купером из фильма «Теория Большого взрыва». Тем не менее глаз у него по-прежнему не наблюдалось, лишь зияющие чернотой глазницы, и запястье было перечеркнуто лиловой чертой разреза, отчетливо контрастирующей с совершенно бледной кожей.

– Хотите пива? – спросил он вместо приветствия. – Настоящие пол-литровые банки, скоро таких днем с огнем не сыщешь.

– Я не очень люблю пиво, – вежливо ответил я. – Особенно это. Чем обязан вашему визиту?

– А что, обязательно должна быть причина? – выражение его лица можно было бы описать словами «лукаво прищурился», если бы не полное отсутствие глаз в черных провалах глазниц. – Возможно, я просто решил повидать вас. Поболтать о том о сем…

– И для этого переоделись в мою одежду? – Даже во сне я отчетливо понимал, что вести беседы с покойником, к тому же являющимся продуктом твоего же собственного подсознания, контрпродуктивно, но смутная логика сновидений подсказывала мне именно такую линию поведения.

Игги пожал плечами:

– Считайте меня вашим фанатом, док, – усмехнувшись, сказал он. – Есть чему завидовать и подражать: вы не только поймали за хвост преследующего меня демона, но и заставили его крутиться в колесе, как белку, вырабатывая для вас ток. Мне и в голову не могло прийти, что разгадка кроется в простом метеорите.

Я сел на стул, на котором обычно любила сиживать Ариэль, и взял одну из банок пива:

– Тем не менее вы все-таки догадались об этом.

– Не преувеличивайте мои заслуги, сэр, – небрежно отмахнулся он. – Вы имеете в виду тот рисунок?

Я кивнул.

– Полноте, это не более чем рисунок. Мной овладела характерная для самоубийц меланхолия, а рисунок был отсылкой к Мильтону. Или к Священному Писанию.

Удивительно, как странно выглядит человеческая мимика, если у лица нет глаз. Что означала очередная гримаса Игги – мечтательность, гнев, иронию? Без глаз это было трудно, даже невозможно понять.

– «И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним…» – процитировал он. – Вот я и нарисовал, как с неба низвергли его, падшего ангела Денницу извергли и заточили в кладезь Бездны.

Я невольно поежился. Голос Игги, цитирующий «Апокалипсис», был ровным и спокойным, но от него почему-то становилось не по себе.

– А вы, сэр, со свойственным нашему брату любопытством не могли пройти мимо кладезя Бездны, чтобы не заглянуть в него. И Бездна взглянула на вас.

– Знаете что, Игги, – решительно сказал я. – Вы совершенно зря пытаетесь меня напугать. Я…

Он ткнул мне пальцем в грудь так неожиданно, что у меня даже пиво расплескалось:

– Не напугать. Предупредить. Вы полагаете, что у вас все под контролем? Чувствуете себя всадником-победителем? Но вы оседлали Левиафана вместо коня, и если вы всадник – то всадник Апокалипсиса.

– Который из них? – я попытался придать своему голосу максимальную ироничность. Самое смешное, что при этом я отчетливо понимал, что пытаюсь оставить в дураках собственное подсознание.

– Третий, сэр. Но остальные, поверьте мне, воспоследуют, – Игги спрыгнул со стола. – Пиво, с вашего разрешения, я заберу с собой. Вам оно ни к чему, а мне пригодится. Я все-таки остался нормальных размеров…

Не сказать чтобы я проснулся в холодном поту, вовсе нет. Скорее я проснулся озадаченным. Рядом мирно посапывала Ариэль. Во сне ее лицо становилось по-детски безмятежным, и один взгляд на него способен был унять самую сильную тревогу. Я осторожно встал с постели и вышел в коридор – мы с Ариэль на время, в целях безопасности, перебрались в брох.

Я закурил и стал размышлять, но вовсе не о мрачных пророчествах Игги. Я думал об идее, которая пришла ко мне не так давно, но которую я со всем своим энтузиазмом уже начал воплощать в жизнь. Я хотел создать ариэлевый реактор. В общем, я разрывался на части: столько всего мне надо было сделать.

Ограниченность энергии – основной сдерживающий фактор для развития человеческой цивилизации. Львиную долю энергии мы получаем путем сжигания полезных ископаемых. Возобновляемые источники вроде гидроэнергии очень ограничены по мощности и альтернативой в этом отношении быть не могут. Надо ли говорить, что это совсем не эффективный способ добывания энергии. А сколько вредных выбросов, невосполнимого ущерба природе, сколько факторов, губительно действующих на здоровье человека, несет с собой процесс добывания энергии.

Ариэлий был в данном случае настоящим кладом. Реактор на ариэлиевом ТВЭЛе в виде куба с гранью в один фут мог десятки лет удовлетворять все потребности такой страны, как Великобритания. И не только в электроэнергии – он мог взять на себя и отопление. С его помощью можно было распрощаться со всеми двигателями внутреннего сгорания, заменив их экологическими электромоторами.

Для маленького Хоулленда достаточно было бы небольшого стержня длиной в один фут. И этот стержень, с которого специальное устройство каждый час снимало бы тончайшую оболочку, давал бы столько энергии, что Хоулленд навсегда забыл бы об этой проблеме.

А поскольку замыслы у меня никогда не расходились с делом, я сразу же занялся реализацией этого проекта. Попутно я составлял список того, что нужно стране, что она может себе позволить при наличии подобного реактора. Это отчасти были грезы наяву: я уже видел многоэтажные теплицы, в которых круглый год вызревают экологически чистые фрукты и овощи, парящие над землей машины на магнитной подушке, центр лазерной хирургии и даже лазерное оружие для самообороны.

Впрочем, лазерное оружие было разработано давно, еще в семидесятых годах прошлого века, но не применяется как раз в связи с проблемами энергии. Лазер – идеальное средство обороны (для нападения он малопригоден, слишком быстро луч лазера рассеивается атмосферой), но каждый выстрел из него, во-первых, невероятно дорог, а во-вторых, требует громоздких аккумуляторов. С ариэлитовым реактором это не составляло бы проблем, и оружие нашей крошечной армии самообороны могло действительно стать самым мощным в мире.

После общения с безглазым Игги мне больше не спалось, поэтому я решил заняться своим реактором, благо комната, которую мы с Ариэль приспособили для проживания, находилась недалеко от лаборатории.

Неладное я заметил почти сразу же – из-под дверей лаборатории выбивалась полоска света. Я не обеспокоился, просто отругал себя за безалаберность – забыл выключить за собой свет, разиня. Ворча на свою рассеянность, я вошел в лабораторию и застыл соляным столпом. Включен был не только верхний свет, но и все мое оборудование.

И оно сработало. И сработало совсем не вхолостую.

Вероятно, Барбара внимательно наблюдала за мной во время эксперимента с овцой и хорошо запомнила последовательность моих действий. Я горько корил себя за то, что не догадался поставить пароль на доступ к терминалу, управляющему миниатюризатором. Но кусать локти было уже поздно – прямо на полу возле фокусной зоны аппарата сидела Барбара, кое-как подкатавшая рукава и штанины одежды, внезапно ставшей для нее очень большой.

– Я не могу встать! – жалобно сообщила мне она. – Мир… Фокс, почему мир не такой?

– Потому что вы уменьшились, – сухо сказал я, отключая терминал, хотя что толку ставить мертвому припарки? – Как вам вообще такое в голову взбрело? В то, что вы сделали это случайно, я не поверю. Можете даже и не убеждать меня.

– Да, я специально сделала это, – покаянно кивнула она. – Я давно хотела, а тут такое… Помогите мне встать, пожалуйста.

– Вы думаете, вы сможете нормально стоять? – сказал я. – Боюсь, что нет. Ближайшие пару дней в лучшем случае вам придется провести на этой кушетке.

– Почему это? – испугалась она.

– Потому что ваш мозг еще какое-то время будет считать вас высокой фотомоделью, игнорируя реальность, – я кое-как поднял ее на руки и потащил на кушетку. Вот теперь я мысленно поблагодарил Барби за ее вечное сидение на диете.

Уложив Барбару на кушетку, я осторожно попытался выяснить, что же произошло. Выяснилось вот что: перед отъездом у Пьера с Барби состоялся, что называется, разговор по душам. Из этого разговора он узнал о прошлом Барбары.

– Каком таком прошлом? – уточнил я.

Она попыталась махнуть рукой, но у нее это пока не получилось:

– Теперь уже все равно, могу и рассказать. Я работала в эскорт-сервисе.

– Охранницей? – удивился я. Для меня слово «эскорт» ни с чем иным не ассоциировалось.

Она посмотрела на меня, как на ребенка.

– Фокс, вы местами потрясающе наивны. Нет, не охранницей. Я сопровождала состоятельных господ на официальных приемах и… вообще, скрашивала их досуг после. Так понятнее, или вам непременно нужно услышать термин, которым это называют?

Теперь-то я понял. Что ж, для меня лично от этого Барбара не стала хуже. Слишком многим я ей был обязан. Но Пьер… Он, конечно, мог расценить это совсем по-другому.

– И что он? – спросил я.

– Сказал мне, что его зовут Сципион Пуго, – криво улыбнулась Барби. – А потом взял и уехал.

Я сел за стол и озадаченно покачал головой:

– Ничего не понимаю. Пьер уехал по делу. И это не было его спонтанным решением. Ведь об этом было известно заранее. Вы считаете, что он после вашего разговора должен был отложить командировку?

Она энергично закрутила головой, при этом с непривычки стукнувшись о кушетку:

– Нет-нет. Я знала, конечно, что он уедет. Но он был такой странный перед отъездом. О чем-то думал, а мне ничего не говорил.

– И в чем же дело? – пока она говорила, я вошел в сеть. Деньги от продажи алмазов поступили на счета Хоулленда, все, за исключением заранее оговоренной части, которую Бельмондо взял для оплаты средств самообороны.

– Я… – Барбара внезапно покраснела. – Я решила, что он больше никогда не вернется. А без него я… В общем, мне давно хотелось стать такой же, как почти все остальные в этом городе. Вот я и…

Я проверил почтовый ящик, ругая себя за то, что давно в него не заглядывал, поскольку с головой ушел в работу. Письмо Пьер отправил в тот же день, как перечислил деньги:

«Начну с плохого – в ближайшее время алмазы лучше не продавать, наши камушки начинают привлекать нездоровое внимание. Кроме того, я сам тоже не хочу появляться на континенте – к моей персоне здесь уже наблюдается повышенный интерес. А за мной водится много такого, за что можно при желании зацепиться.

Теперь хорошие новости: камни я продал, шопинг тоже прошел удачно. Мне пришлось зафрахтовать посудину под именем «Русалочка», сегодня я отправил ее в Хоулленд с грузом. Коннингтон в курсе, что куда разгружать. Сам я задержусь на пару дней, есть одно незавершенное дело. Ах, да, с рок-группой я договорился, они прибудут вместе со мной.

P. S. Помните, вы обещали мне авиацию?

P.P.S. Передайте Бэйб, что я ее люблю».

Я показал это письмо Барбаре. У нее на глаза навернулись слезы:

– Боже, какая же я…

– Не надо плакать, сделанного не исправишь, – сказал я. – Лучше подумайте, как вы все это объясните Пьеру. Хотя я не удивлюсь, если он сначала сделает фарш из меня, а потом уже предоставит вам слово.

Барби беспомощно всхлипнула.

Тем не менее адаптация к своим новым размерам у Барбары прошла намного легче, чем у меня, хотя и не так непринужденно, как у Кэмерона и овечки с кроликами. Во всяком случае, к возвращению Пьера она уже более-менее уверенно передвигалась на своих двоих. Все эти два дня я раздумывал, стоит ли написать Пьеру о произошедшем, и мои размышления завершились только с приходом его эсэмэски с просьбой встречать его возле «Гроба» через полчаса. Сначала я не понял, почему именно возле «Гроба», но вскоре все стало понятно – плоская крыша фабрики оказалась вполне удобной взлетно-посадочной площадкой для вертолета.

Такое в нашем городе происходило впервые, поэтому персонал фабрики тут же выбежал во двор и глазел, как на плоскую крышу приземляется небольшой вертолет в камуфляжной раскраске. Первым из вертолета, не дожидаясь приземления, выскочил, пригибаясь, здоровенный бородатый детина. Он был похож на типичного рестлера. Или на викинга, каковыми их изображают в псевдоисторических фильмах. Следом за ним появились еще четыре не менее габаритных персонажа. Трое из них носили бороды, четвертый был не только гладко выбрит, но еще и щеголял совершенно лысой головой в многочисленных шрамах.

Вслед за ними появился довольный Пьер.

– Встречайте гастролеров, Фокс! – крикнул он, стараясь заглушить стихающий шум замедляющегося винта. – Рок-группа Зи-Зи-Топ! Они играют на любом инструменте, от кремниевого ружья до ASW…

И тут он увидел Барби, заботливо поддерживаемую Ариэль. За мгновенье в его взгляде сменилось множество эмоций. В их числе были такие, которые не сулили мне ничего хорошего. Затем он осторожно подошел к девушке, присел на корточки и тихо спросил:

– Зачем, Бэйб?

Глаза у Барби блестели, что, как ни странно, делало их только более выразительными:

– Я думала, ты уже не вернешься, – ответила она так же тихо. И тогда Пьер, опустившись на одно колено, обнял ее и притянул к себе.

– Mère de Dieu, vous êtes tous fous[27], – сказал он. – Разве я мог не вернуться, когда ты осталась здесь?

Она сделала слабую попытку вырваться:

– Зачем я тебе? Теперь, когда ты знаешь, какая я…

Он положил пальцы на ее губы.

– Знаю, – ответил он, и на его глазах блеснули слезы. Кажется, это заметил только я. – Ты моя, Бэйб. Все твои пять футов и девять дюймов.

– Уже меньше, – прошептала она, а он тем временем вынул что-то из кармана своей куртки, и через миг в его руке блеснула искорка. Барби несмело протянула руку – все-таки у нее еще плохо было с координацией движений – и взяла искорку. Это был перстень с крупным бриллиантом, его грани, отражая свет, превращали камень в маленькую сверкающую звездочку.

Почему-то мне вспомнились слова старины Игги: Sie gewinnen Sternenlicht aus dem Boden. Камушек, вероятно, был тем самым сверхштатным алмазом, что я отдал Пьеру, и я понял, почему он задержался на континенте.

– Барбара Твардовски, я хочу, чтобы вы стали моей женой, – сказал Пьер предельно серьезно, и по лицу Барби было ясно, каков будет ответ.

– Я согласна, Сципион Пуго! – твердо ответила она.

Пьер скривился:

– Бэйб, не называй меня так при людях, – прошипел он, но было поздно – у зизитопов ушки оказались вполне себе на макушке.

– Как она его назвала, Борода? – обратился «викинг» к лысому, гладко выбритому коллеге, который уже начинал похохатывать. Видно, раньше он тоже носил бороду, но сбрил ее, а вот прозвище осталось.

– Сципион… Пуго! – выдавил из себя тот и заржал уже в голос, а затем громогласный смех подхватили и остальные зизитопы.

Но молодым, кажется, было на это наплевать.

Шло время, но Хоулленд продолжал оставаться в центре внимания мировых, по крайней мере европейских и американских, средств массовой информации, и как-то незаметно отношение к нашему государству изменилось. Если изначально оно было иронично-снисходительное и Хоулленд был чем-то вроде общеевропейского курьеза, то со временем тон статей становился все более и более неприязненным. Я видел в этом козни Харконенов и Кохэгенов, вчистую проигравших нам в LCIA, но продолжавших затянувшийся процесс «Бристоль энд Вест» против Хоулленда».

Пьер упорно связывал это с интересами более серьезных мировых игроков, которым нужен был ариэлий, да и алмазы совсем не помешали бы. Я был несогласен с ним, но именно его точку зрения мы взяли за основу, вырабатывая политическую и военную доктрины нашего государства.

Постепенно мы с Блейком в глазах мирового сообщества стали узурпаторами власти, авантюристами, расшатавшими устои мирного и консервативного Хоулленда, а сама наша страна превратилась в гнездо отщепенцев, маргиналов и изгоев. Для подобных выводов имелись веские основания: в Хоулленде во множестве появились эмигранты. Хоулленд стал своего рода землей обетованной. Некоторые из прибывших были карликами, прельщенными идеей создания государства себе подобных. Но были и другие – мечтатели, которым было неуютно в удивительно консервативном обществе Большого мира, непризнанные гении, мечтатели, скитальцы, хакеры и просто те, которым не по душе была атмосфера, царившая в мире за пределами Хоулленда.

Новоприбывшие поселялись у Мэри-Сью в «Дыре» и, прежде чем влиться в ряды хоуллендцев, тщательно проверялись. Этим вопросом занималась негласно образовавшаяся оперативная группа под началом Пьера, состоявшая из здоровенного лысого мужика по кличке Борода, Барта, Мэри-Сью и ее сына. Кое-кого пришлось развернуть на сто восемьдесят градусов, но большинство оставалось. Вскоре в отеле «Харконен Энтерпрайз» был открыт научно-прикладной центр под моим личным руководством, где непризнанные гении и хакеры трудились на благо Хоулленда.

Исходя из рабочей гипотезы Пьера, мы еще с сентября принялись готовиться к визиту непрошеных гостей. Кроме вышеописанных мероприятий, полным ходом шла подготовка к активной обороне от возможного вторжения. В конце концов мы пришли к выводу, что наличных полицейских сил вкупе с зизитопами для этого будет недостаточно, и Блейк, созвав общегородское собрание, объявил о создании Народного ополчения Хоулленда. Откровенно говоря, я опасался, что из этой затеи ничего не выйдет, и был поражен тем энтузиазмом, с которым народ стал записываться в ополченцы. Простые тихие хоуллендцы, и лепреконы, и «обычные», и мужчины, и женщины, и аборигены, и «понаехавшие» один за другим спешили встать на защиту страны от неведомой пока еще опасности. Так что работы зизитопам прибавилось – теперь Пьер и компания, кроме подготовки полицейских сил, тренировали и обучали многочисленное ополчение.

На этом фоне проявилась еще одна странная тенденция. Когда в городе узнали о произошедшем с Барбарой, ко мне обратилось сразу несколько человек с неожиданной, по крайней мере для меня, просьбой об уменьшении. Я резко отказал им, но меня продолжали донимать подобными просьбами.

Но еще больше я удивился, когда с этой просьбой ко мне обратился не кто иной, как Фредди Харконен. От Коннингтона я узнал, что парень не так давно вернулся в город. Бенджен хотел дать ему от ворот поворот, но тот сумел тронуть сердце полицейского рассказом о том, что напрочь разругался с отцом, изменил свое отношение к жизни и теперь ему просто некуда больше податься. В конечном итоге он был отправлен в «Дыру».

– Я ничего не понимаю, – сокрушенно сказала Мэри-Сьюзен на следующем заседании Кабинета министров. – То ли я совершенно перестала разбираться в людях, то ли парень действительно «перековался».

Ее выводы подтвердили и другие «независимые эксперты» – Барт и Борода. Скрепя сердце пришлось вернуть Фредди гражданство. А через две недели он явился ко мне с просьбой об уменьшении.

– Я очень виноват перед вами, – сказал он, потупившись. – Надеюсь, вы понимаете, что все произошедшее было результатом моего неправильного воспитания. Я ни в чем не знал отказа, на все мои выходки отец смотрел сквозь пальцы. И поэтому я считал, что мне все дозволено.

– А теперь вы так не считаете? – с недоверием спросил я.

– Теперь я знаю, к чему это приводит, – робко улыбнулся он. – Мы имеем право наступить на грабли, но от последующего за этим удара наше право нас не спасет. Лучше извлечь из этого урок и больше не наступать на грабли.

– Но почему вы решили вернуться? – спросил я. – И зачем вам уменьшение?

– Здесь мой дом, – просто ответил он. – Куда же мне идти? А уменьшиться… Я хочу навсегда распрощаться со своим прошлым и… с идеей собственной исключительности. Стану таким, как все, и в физическом смысле тоже. Если вы, конечно, дадите добро.

Добро я ему не дал. Пускай подумает еще. Это, в конце концов, не игра, и единожды уменьшившись, в прежние размеры уже никогда не вернешься.

Приближалась зима, и жизнь изменялась все больше и больше. В Хоулленде открылось несколько магазинов известных глобальных сетей, ранее напрочь игнорировавших эту страну. Появился «Макдоналдс», не пользующийся, впрочем, здесь популярностью, разве что приезжие заворачивали туда по привычке. На выезде открылась заправка «Эссо» – в городе заметно прибавилось автомобилей, поскольку нашими трудами благосостояние хоуллендцев росло, пусть медленно, зато неуклонно.

На Самайн – старинный кельтский праздник по уборке урожая – в цирке было назначено большое гала-представление. В связи с этим ожидалось значительное стечение публики. И мы еще с сентября полагали, что наши неведомые недоброжелатели не могут не воспользоваться этим – уж очень удобный предоставлялся повод. Конечно, цирк, который посещает множество приезжих зрителей, мог бы быть постоянной «дырой» в нашей системе безопасности, но мы это хорошо понимали и усиленно готовились. В цирке постоянно находился дежурный отряд самообороны, на входе стояли рентгеновские и магнитные детекторы, с помощью которых можно было обнаружить скрытое оружие. При этом магнитные рамки играли чисто декоративную, отвлекающую роль – обнаружить средства спецназа они все равно не могли, зато с этим прекрасно справлялись рентгеновские сканеры.

Мы зафиксировали несколько попыток проникновения в брох с оружием – сначала одиночных, а затем сразу группой из пяти человек. «Инсургентами» занимались зизитопы, но противник, вероятно, просто проводил разведку боем, поэтому этих «оруженосцев» не стали задерживать и обезоруживать, и супостаты мирно убрались восвояси в полной уверенности, что цирк охраняется из рук вон плохо.

Подобную хитрую тактику разработал Пьер:

– Если симметрично отвечать противнику, демонстрируя, что мы готовы к отражению агрессии, он может постараться придумать план похитрее. А я очень надеюсь, что все ограничится «сейшельским регби»[28].

Примерно за неделю до Самайна, рано поутру, мне позвонил Пьер.

– Док, полагаю, нам следует немедленно собраться в узком кругу, – заявил он. – Есть любопытные новости.

– Плохие или хорошие? – уточнил я.

– Долгожданные, – ответил он, но я уже все понял.

И вот еще затемно мы собрались на военный совет. Мы с Ариэль и Блейком постоянно зевали, так как вчера поздно легли – до полуночи готовили программу гала-концерта в цирке. Однако новость, принесенная Пьером, подействовала не хуже чашки крепкого кофе. По сведениям Пьера, в Дандолке появился небезызвестный благодаря одноименному фильму отряд «Дельта» ВВС США.

– Поздравляю вас, Блейк, – улыбнулся он. – «Дельты» абы к кому в гости не ходят. Значит, нас уважают.

– В гробу я таких гостей видел, и отнюдь не на фабрике, а в самом что ни на есть настоящем, – совершенно искренне ответил Блейк. – А в чем дело-то?

– Мой источник совершенно надежен, и его сведения вполне достоверны. Итак, отряд «Дельта» официально считается контртеррористическим подразделением, но реальное его предназначение – государственные перевороты. Организовать в Хоулленде цветную революцию не представляется возможным, поэтому наши заокеанские друзья решили действовать дешево и сердито.

Пьер включил на планшете карту Хоулленда:

– Все будет сделано на праздник Самайн. Часть «Дельты», две-три опергруппы, под видом туристов проникнут в цирк.

– А опергруппа – это сколько? – уточнил Барт.

– Двадцать – двадцать пять человек.

– Зачем им вообще мой цирк нужен? – возмутился Блейк.

– Во-первых, это место массового скопления народа, – терпеливо объяснил Пьер. – Во-вторых, они прекрасно знают, что некоторые из нас из цирка носа не кажут. А в-третьих, вы, Блейк, забываете, что как раз цирк и есть то, что им нужно. Точнее, то, что находится под цирком.

Блейк удрученно кивнул. Пьер продолжил:

– Одна группа возьмет под контроль порт…

– Если мы дадим, конечно, – пробасил «викинг», кстати, бывший действительно человеком нормандских кровей, уроженец Швеции Кнут Лодброкссон. – Я им там теплую встречу организую, можете не сомневаться.

– …одна пойдет на электростанцию, – продолжил Пьер. – На узел связи и телецентр пойдет еще одна. По одной на «Гроб», «Дыру», «Харконен-центр», полицейский участок и резиденцию правительства… Может, еще одну в больницу и пару пустить по центральным улицам для создания паники – я бы сделал так.

– А если они решат как-то по-другому? – уточнил Блейк.

– Не решат, – заверил его Пьер. – Какой смысл что-то придумывать? Эта тактика у них обкатана годами практики, а у нас они вообще не рассчитывают на какое-либо серьезное сопротивление.

– Ну и кретины, – прокомментировал мрачный Барт. Ему в последнее время нездоровилось. – А у нас людей хватит?

– Должно хватить, – пожал плечами Пьер. – Но перед тем как привести в действие план обороны, я вынужден сказать нечто неприятное. Это касается вас, Блейк, вас, Фокс, и вас, Ариэль. И меня, если быть уж совсем точным.

Лицо Пьера было спокойным, и я, хоть и хорошо знал его, совершенно не ожидал того, что он сказал:

– Мой источник, а он, повторяю, вполне надежен, говорит, что по нам четверым принято особое решение.

Мы втроем недоуменно уставились на него.

– Нас приказано ликвидировать. То есть в плен не брать. Им совершенно не нужен еще один Милошевич, пусть и четырехфутовый.

Сначала все во мне буквально замерло от страха. Страх сковал мою душу: она оцепенела от одной только мысли о том, что с Ариэль что-то может случиться.

– Почему Ариэль? – спросил я глухо.

– То есть остальные кандидатуры, Фокс, по-вашему, вполне заслуживают… – хмуро начал Блейк.

– Потому что именно мы можем убедительно доказать, что переворот в Хоулленде – не необходимость, а преступление, – ответил Пьер.

Но меня это не удовлетворило. Я почувствовал, как страх в моей душе уступает место другому чувству. Говоря образно, ледяные оковы страха обращались в пар от огненного дыхания гнева. К моей голове горячей волной прихлынула кровь. Мне стало жарко, как в сауне, я даже расстегнул ворот рубахи.

Они не должны были даже упоминать имени Ариэль! Теперь эти «дельты» в моем представлении перестали быть людьми, существами одного со мной вида. Они превратились в чудовищ, столь же чуждых и омерзительных, как Чужие Ридли Скотта.

Я совершенно не запомнил, что происходило дальше. Все плыло, словно в тумане. Я с чем-то соглашался, но мысленно я был не здесь, а в наполненном разрядами молний мире гнева и ненависти. Как ни странно, заметил это только Пьер.

– Как-то вы, мой друг, приуныли, – сказал он, когда совещание окончилось. – Полноте, a la guere comme a la guere.

Я хотел было резко возразить, что ему легко говорить, ведь не его женщину приговорили к смерти, но вовремя одернул себя. Во-первых, Пьер и сам был в расстрельном списке, а во-вторых, не думаю, что Барбаре было бы легче, останься она в живых после его смерти. Уж очень настоящими и сильными были их чувства друг к другу.

А Пьер лукаво прищурился:

– Держу пари, что добрый доктор пылает жаждой мести и уже обдумывает, какое из его лекарств позволит пациентам подольше помучиться перед некрасивой смертью. Ну что – угадал?

– Станете меня отговаривать, гуманист несчастный? – ощетинился я. – Разумеется, обдумываю, и еще как обдумываю.

– Отговаривать? Да ни боже мой, – ухмыльнулся он. – Кто, я гуманист? Я больше перебил народу, чем вы лабораторных крыс. Это раз. А во-вторых…

Его глаза, всегда безмятежные, как небо в солнечный летний полдень, внезапно ожили и заблестели, как пламя вулкана.

– А во-вторых, я вас очень хорошо понимаю, сэр. И очень надеюсь, что вы придумаете что-то такое, отчего у наших врагов… – и далее он описал нечто физиологическое, но не столь приятное и приличное, чтобы обсуждать эту тему на светском рауте.

И я заулыбался. Никогда не был жестоким человеком, но тут, наверно, и ангел бы озверел. И очень хорошо, что кто-то понимал мои чувства.

Как говорил Пьер, a la guere comme a la guere, поэтому, вернувшись в брох, я с головой ушел в реализацию созревшего у меня замысла. О сути его я не сказал никому, даже Ариэль. Зря, наверно… Следующие несколько дней прошли как в горячке – народное ополчение готовилось к встрече непрошеных гостей, а наша компания карбонариев ежедневно устраивала военные советы, решая, как наиболее эффективно и с наименьшими потерями отразить коварное нападение. Я в этих прениях принимал мало участия и лишь перед самым Самайном созвонился с Бельмондо, Коннингтоном и Бартом и попросил их забежать ко мне в гости. Когда мои друзья появились, я почти торжественно подвел их к кушетке, на которой некогда лежала Барбара после ее безумной выходки. Теперь на ней было выложено четыре одинаковых предмета, весьма напоминающих электрические фонарики. Собственно, у них был корпус большого китайского фонаря, изнутри экранированный синтетическим эквивалентом того самого риголита, который удерживал излучение ариэлия в шахте.

– Каждому по одному, – сказал я, – налетай, разбирай.

– И что это за чудо военной техники? – поинтересовался Барт.

– Названия у него пока нет, – ответил я. – Это наше вундерваффе против отряда «Дельта».

– Вот эти четыре китайских электрофонарика? – недоверчиво произнес Бенджен. Вместо ответа я взял один из девайсов, навел на клетку с очередным кроликом (вот и еще один привет беззаветным защитникам животных!) и нажал кнопку.

Кто-то присвистнул.

– Не свистите, денег не будет, – весело сказал Пьер. – Портативный уменьшитель?

Я кивнул, Пьер довольно кивнул в ответ:

– Забираю свои слова назад, док. Добро пожаловать в Лигу гуманистов.

Он взял один из фонариков и покрутил его в руке:

– Как далеко он бьет?

– Метров на пятьдесят, – сказал я. – Сами понимаете, мне негде было узнать его дальнобойность, я из броха теперь не выхожу. Но за полсотни метров ручаюсь. Мертвая зона – три метра. Точнее, если противник находится ближе, он уменьшится не весь, и этого стоит избегать. Кроме того, вы, Пьер, должны быть осторожны с этой штуковиной – самострел для вас чрезвычайно опасен.

– Закончится эта бодяга – я и сам миниатюризируюсь, – пообещал Пьер. – Когда жена тебе по пояс, это, согласитесь, непорядок.

Сейчас я понимаю, насколько мы тогда были отчаянны и опрометчивы. Шутка ли, пусть и на своей земле, но мы надеялись с нашей непрофессиональной армией да горсткой наемников разгромить, как выразился Бельмондо, самых профессиональных профессионалов, съевших не одну собаку на смещении неугодных правительств в странах, куда как более подготовленных к внешней агрессии. Но и наш враг недооценил нас. Недооценил Бельмондо и его зизитопов, недооценил ребят-хакеров, благодаря которым мы вскрыли каналы связи интервентов, недооценил, наконец, нашей всеобщей решимости защищать Хоулленд.

Нам с Блейком предстояла рискованная роль. Мы знали уже, что часть дельтовцев проникнет в брох под видом зрителей гала-представления. Эта группа должна будет арестовать нашу четверку, именно арестовать – а ликвидировать нас будут уже без свидетелей. Ариэль и Барбару мы решили отправить в подземелье, поближе к шахте, благо она им ничем не грозила. Пьер с несколькими своими людьми до поры должен был скрываться в коридорах, чтобы потом нейтрализовать ту часть «зрителей», которая выделена на «внешнюю зачистку» Но другая часть гостей, как мы полагали, в разгар гала-представления должна будет взять под контроль зал и арестовать нас. И мы с тестем должны были служить для них приманкой.

Риск заключался в том, что дельтовцы могли поддаться соблазну и тихо шлепнуть нас в самом процессе представления. Еще больший риск состоял в том, что в случае, если даже все пойдет по плану, противник, видя крушение своих расчетов, вынужден будет, отбросив всякую щепетильность, открыть стрельбу в самом цирке. Этого нельзя было допустить ни в коем случае.

За сутки до празднования Самайна наши программисты зафиксировали активные радиопереговоры «дельт». Переговоры шли через спутник, по узконаправленным каналам связи, и перехватить их не представлялось возможности. Зато было точно установлено число групп, приготовленных для вторжения. Похоже, «дельты» решили ограничиться самым-самым минимумом – всего восемь групп, то есть около двухсот человек. Но эти двести бойцов были суперпрофи, а противостояли им всего лишь обычные граждане во главе с Коннингтоном и Бартом.

Утром Самайна очередную новость принес Бельмондо.

– Наши друзья только что расселились в харконеновской гостинице, – сказал он вместо приветствия. – Сорок человек на двух автобусах. Старательно делают вид, что они туристы. – Пьер хохотнул: – Чего-то мои коллеги совсем мышей не ловят. Расслабились… Туристы они, ага. Сорок здоровых лбов, рожи серьезные, пиво не пьют. Приехали на цирковое представление поглазеть, янимагу…

Подготовка к гала-концерту проходила нервно – сознание того, что четверть тысячи вооруженных людей находится в городе и окрестностях, дамокловым мечом висело над головой, не позволяя ни на чем сосредоточиться толком. Мы нервничали и все же ждали начала представления так, как жених ждет молодую невесту, как рыбак ждет рыбу своей мечты, как капитан Ахав из «Белого Кита» Германа Мелвилла ждал Моби Дика. Все прекрасно понимали, насколько наш моби дик опасен, сознавали, что малейшая наша ошибка может оказаться фатальной.

Люди Коннингтона вместе с тем внимательно следили за всеми прибывающими в город туристами. К счастью, наш противник не стал заморачивать себе голову и решил, что двух групп будет вполне достаточно.

Действительно, как говорил Пьер, они явно расслабились: предстоящая операция не казалась им серьезной. Подумаешь, какие-то карлики. Пара пустяков для таких матерых вояк, как они…

День тянулся мучительно медленно, как патока, а когда начало темнеть, небо заволокло тучами, и стал падать первый, легкий снег.

Я встречал гостей в фойе: Бельмондо с его людьми находился где-то в обширной утробе броха, Блейк – у себя в кабинете. Ариэль я отправил с Барбарой и Мэри-Сью в подземелье, предварительно вручив ей пятый «фонарик» – береженого бог бережет. Коннингтон и Барт были в городе. Со мной не было никого из друзей, к которым я уже успел сильно привязаться, и я чувствовал себя одиноким в толпе гостей, словно брошенный на Луне астронавт. У моих ног, правда, крутился Кэмерон. Кстати, с момента уменьшения он больше не боялся броха и теперь, когда на улице заметно похолодало, постоянно ошивался внутри него. Со мной в фойе работала пятерка ополченцев, в том числе один из полицейских Коннингтона. Мы все с нетерпением ждали появления «дельт». И они не замедлили появиться, причем один из них, поджарый седеющий блондин, чем-то похожий на Чака Норриса, внезапно направился прямо ко мне. Я подобрался, сжав в кармане «фонарик», но дельтовец внезапно расплылся в улыбке, которую можно было бы, при других обстоятельствах, назвать приветливой.

Вот только глаза у него оставались холодными, как тот самый айсберг, который потопил «Титаник».

– Если я не ошибаюсь, вы – доктор Райан, – сказал он, глядя на меня сверху вниз. Я подтвердил. – Я Эрих Шнайдер, руководитель труппы силовых акробатов Blue Light. Только не подумайте чего-то такого, название у нас не менялось с семидесятых, а тогда этот цвет ни с чем подобным еще не ассоциировался.

На миг я даже усомнился, уж не ошиблись ли мы, столь убедительно заливал Эрих. Но один из моих подчиненных, вероятно, увидев растерянность в моем взгляде, осторожно провел ребром ладони по правому боку, показывая: эти люди с оружием, оно подвешено на боку под одеждой.

Я взял себя в руки и приязненно заулыбался в ответ:

– Приехали посмотреть на нашу работу, коллега?

– О да! Говорят, ваш цирк – настоящее чудо. А ваши силовые акробаты не имеют себе равных. Пусть мои ребята посмотрят, может, какие трюки у ваших и переймут, не возражаете?

Я пожал плечами:

– Вопрос не ко мне, а к директору цирка. Я всего лишь скромный канцлер этой маленькой страны.

– А с ним можно будет… как-то встретиться? – почти застенчиво спросил Эрих.

«Вот ведь как тонко выведывает. Интересно, как он будет выспрашивать о Пьере и Ариэль?»

– Он непременно будет присутствовать на представлении, – вежливо сказал я. – И после представления он, как правило, еще надолго задерживается в цирке.

Это был пробный шар. Может быть, удастся оттянуть «выступление» этих гастролеров до конца нашего представления?

– Спасибо, вы меня очень выручили! – рассыпался в благодарностях мой собеседник. – Мы следим за вашим государством и его успехами. Ведь не секрет, что Хоулленд фактически опирается на цирк, как дом на фундамент. Можно даже сказать, что цирк и Хоулленд – это одно целое.

– В некотором роде так оно и есть, – подтвердил я, – но не забывайте, что у нас имеется еще и полиграфический комбинат, и другие учреждения.

– Не забудем, – пообещал Эрих, и в его взгляде на миг проскользнуло что-то хищное, кровожадное. – Я слышал, что вы недавно женились, и несколько удивлен, что вы находитесь здесь без супруги.

«Какое трогательное внимание…» – ехидно подумал я, но в сердце неприятно кольнуло, а ярость вновь холодным пламенем поднялась в моей душе.

– Увы, она сегодня неважно себя чувствует и решила остаться дома, – соврал я, а потом запоздало подумал, что они, в принципе, могли знать, что в последнее время мы квартируем в брохе.

Но Эрих только кивнул:

– Сочувствую. Ну что ж, не будем вам надоедать. Пойдем занимать места повыше, чтобы моим ребятам было лучше видно. Спасибо за ваши любезные ответы.

– Всегда пожалуйста, – кивнул и я.

«Силовые акробаты» пошли в зрительный зал, а у нас закипела работа – теперь мы могли постараться сделать так, чтобы рядом с дельтовцами оказалось как можно меньше случайных людей, которые могли бы пострадать, случись что-то.

Например, перестрелка.

Когда все закрутилось, я даже с облегчением вздохнул. Разумеется, мне было очень страшно. Хотя бы потому, что я и близко не представлял себе, как на самом деле действуют «дельты». В какой-то момент «братья-акробаты» мгновенно разделились на две группы. Одна тут же исчезла из зала, люди второй, словно тени, скользнули на почти пустую в тот момент арену.

Мы с Блейком сидели в директорской ложе – небольшой выгородке у выхода из-за кулис. Еще там находились Одетт и Одиль, а также бородатый женщина, в свободное от выступления время следивший за исправностью световой и звуковой аппаратуры. Когда «дельты», уже обнажив оружие, появились на арене, Одиль перепугалась, но Одетт тут же успокоила сестру. Вообще, лепреконы сохраняли относительное спокойствие, чего не скажешь о глухо загудевшем, почти впавшем в панику зрительном зале.

Эрих бесцеремонно завладел микрофоном, кашлянул в него и сказал:

– Прошу всех не волноваться и оставаться на своих местах.

При этом у кого-то из его людей лязгнуло оружие. Они, как теперь было видно, вооружились небольшими складными автоматами, что, конечно же, не способствовало спокойствию в цирке.

– Мы пришли сюда, чтобы освободить народ Хоулленда от узурпаторов, – заявил Эрих. – От людей, обманом сместивших законное правительство, и…

– Дядя, ты бредишь? – крикнул кто-то из местных. – Мы это правительство сами избрали на всенародных выборах, и весь мир видел…

Эрих поднял автомат и дал очередь в воздух, в зале раздались испуганные крики и женский визг.

– Попрошу меня не перебивать, – спокойно сказал Эрих. – Мы никому не хотим причинить никакого вреда. Мы лишь арестуем диктаторов…

– Сам ты диктатор! – заорали из другого угла цирка. – Ишь ты, приперся сюда с оружием, сорвал такое представление! Я ж тебя по судам затаскаю!

– Это кто там такой смелый? – холодно поинтересовался Эрих. – Спускайся на сцену, обсудим…

– С адвокатом моим будешь обсуждать, – взвизгнул неизвестный и все же притих.

Эрих, пристально обведя зал немигающим взглядом, продолжил:

– В общем, чтобы никто из вас не пострадал, мы требуем выдачи Блейка и Ариэль Кэрриганов, Фокса Райана, Сципиона Пуго…

– Кого? – не удержался Байрон, а Одиль-Одетт, уперши все четыре руки в боки, громогласно заявила хором в два голоса:

– Дока с директором и крошку Ариэль захотел, значит? Да я тебя…

И тут сестры (в лице Одетт) живописали нечто такое, чего даже я с моими неплохими познаниями в анатомии не мог бы себе представить. При этом упомянуты были все предки несчастного Эриха до седьмого колена. И если верить Одетт, нормальной сексуальной жизни в его семье в принципе не было никогда вообще, а процесс деторождения проходил таким заковыристым путем, что поставил бы в тупик любого акушера. Говорят, что спецназовцы всегда невозмутимы, но Эрих по мере прогулок сестер по его генеалогическому древу становился постепенно все более и более пунцовым, пока, наконец, не направил прямо на них свой автомат:

– Еще одно слово, сука, и я тебя…

– Ах, какой смелый человек! – сказал я, выходя вперед. К этому моменту, по моим расчетам, в фойе все должно было быть уже закончено, и, каким бы ни был этот конец, с группой на арене в любом случае следовало что-то решать. – Воевать с дамой!

– Да ты посмотри на эту даму… – начал было Эрих, но затем узнал меня. – О! Да на ловца и зверь бежит. Мистер Райан, а где же обещанный мистер Кэрриган?

– Здесь, – Блейк решительно перешагнул через бортик арены, и я некстати подумал, что мое лекарство ему и правда помогло. – А вы, как я понимаю, как раз из тех, кто считает, что знает, что именно нужно людям, лучше самих этих людей? Тогда подойдите и попробуйте меня арестовать, но учтите – этим вы идете наперекор народу Хоулленда…

– Зачем? Зачем арестовывать? – спросил Эрих. Глаза его были совершенно безумны. – Мне кажется, проще вас ликвидировать прямо здесь и сейчас. И никаких проблем с Гаагским трибуналом.

– Только через мой труп! – заорали Одетт и Одиль, выпрыгивая на арену. Вслед за ними туда же молча выпрыгнул Байрон, из-за кулис выбегали другие члены труппы, кто-то выскакивал из зрительного зала…

Эрих был озадачен, но такое развитие событий нарушало и мои планы. Потому я набрал в грудь побольше воздуха и заорал:

– Все немедленно назад!

Все тут же отступили, даже часть ошарашенных дельтовцев. А я продолжил, благо фонарик уже был у меня в руке:

– Я – канцлер этой страны и не хочу напрасных жертв среди ее населения. Эти люди вторглись в Хоулленд с оружием. Они сорвали мирное представление. Они считают, что имеют моральное право указывать, как нам жить, только потому, что мы – лепреконы, а они нормального роста. Но знаете, Эрих, или как вас там, можно быть человеком маленьким физически, но с очень большой душой, а можно быть дылдой вроде вас, душонку иметь крохотную. Впрочем, это поправимо.

И прежде чем он опомнился, я включил миниатюризатор и направил его на «дельт», стараясь, чтобы луч не задел никого из зрителей.

К счастью, мне это удалось.

Жестоко? Конечно, жестоко, но в тот момент я думал не о том, что лично моя нить жизни намотана сейчас на палец Эриха, даже не о том, что он может открыть стрельбу из автоматического оружия в переполненном людьми цирке. Я думал только об Ариэль и о том, что у них был приказ убить ее.

К тому моменту, как Пьер со своими людьми, быстро справившись в фойе (он тоже, ничтоже сумняшеся, обработал вышедших из зала «дельт» излучением ариэлия – a la guere comme a la guere), пришел мне на помощь, «дельты» были уже не опаснее новорожденных котят. Кто-то из них без сил лежал или сидел на манеже, кто-то в голос ревел, кто-то упрямо пытался поднять автомат, ставший вдруг невыносимо тяжелым…

А зрители рукоплескали, словно увидели необычный атракцион. Да так оно, собственно, и было. Рукоплескали все – и гости, и хоуллендцы. А я стоял с фонариком наперевес и прекрасно понимал, что сделал нечто чудовищное. Совесть, которая в каждом неблаговидном поступке видит вселенское зло, наверное, является проклятием каждого ученого. Мне было жаль этих людей, даже несмотря на то что они меня бы точно не пожалели и вряд ли были бы снисходительны к Ариэль.

Блейк пришел в себя быстрее, чем я. Он силой отнял микрофон у Эриха, толкнув его так, что тот упал навзничь и беспомощно забарахтался на арене, и объявил:

– Дамы и господа, сохраняем спокойствие! Угроза, как вы видите, ликвидирована, но убедительно прошу вас не покидать пределы цирка до выяснения обстановки снаружи.

Байрон тем временем умчался в контрольную комнату – переводить системы охраны броха в боевое положение на случай штурма извне. Пьер и его люди занимались связыванием «дельт». Тягомотное, замечу, занятие. В полиции Хоулленда наручников было всего пять пар, зато они в большом числе оказались в магазине Барби – ей когда-то продали их целую партию, списанных по цене металлолома. А я стоял и смотрел на все это, будучи не в силах двинуться с места. Я видел знакомых хоуллендцев, бросившихся на мою защиту. К моему удивлению, в их числе оказался Фредди, причем он был даже среди пострадавших – кто-то из дельтовцев успел хорошенько приложить его по уху прикладом. В моей голове страх смешивался с ощущением нереальности происходящего. Но где-то на периферии сознания, как свет в конце тоннеля, было ощущение того, что мы победили.

Да, мы победили! Но нашей победой мы в большей мере обязаны отчаянью и нахальству, чем доблести или умениям. Проще всего получилось в администрации, где прибывших встретил Барт с фонариком-миниатюризатором, и в полицейском участке, где оборону держал аналогичным образом вооруженный Коннингтон. На электростанции и в порту не обошлось без перестрелки, а центр связи дельтовцам даже удалось захватить и удерживать, пока и там не появился Коннингтон. Тяжелее всего было справиться с диверсионно-разведывательными группами, но в конце концов отловили и их, причем одну зажали на стоянке у «Дыры», а вторую – как раз там, где я когда-то получил по физиономии от Фредди.

Были раненые с обеих сторон. К счастью, не было ни одного убитого. Барту все же прострелили плечо, когда он бросился в атаку у «Дыры». Один из полицейских Коннингтона был ранен в шею – единственные серьезные ранения среди хоуллендцев. Дельтовцы отделались еще легче – сказалось то, что наши ополченцы, несмотря на усиленное обучение, оказались никудышными стрелками.

– В общем, док, не будь ваших миниатюризаторов, черт его знает, чем бы все обернулось, – заявил Пьер, но я только отмахнулся. Я думал, что делать с почти двумя с лишним сотнями пленных, пусть даже уменьшенных, деморализованных и слабых, как котята. Иногда победа приносит не меньше проблем, чем поражение.

Это было очень сумбурное время и в то же время какое-то праздничное – настоящий Самайн. Напрасно люди считают, что в маленьких государствах маленькие проблемы. То есть, возможно, они и кажутся маленькими со стороны, но все познается в сравнении. Итак, у нас было около двухсот пленных, которым требовались охрана и медпомощь. При этом необходимо было еще обеспечить разъезд туристов. А нападение, как мы понимали, могло повториться когда угодно – нами было разбито только одно из подразделений, а силы специального назначения США – это отнюдь не одна «Дельта». Кому-то наше положение показалось бы безнадежным, но, к чести моих сограждан, скажу – ни у кого не возникло даже идеи сдаться.

Вместо этого поутру у меня появилась делегация высокорослого населения Хоулленда во главе с Фредди. У того полностью заплыл глаз, но держался он, можно сказать, молодцом.

– Сэр, – начал он, не глядя мне в глаза, – мы вчера как бы видели действие, хм, этого вашего супероружия. Вот… И решили, что все хоуллендцы нормального роста тоже как бы должны уменьшиться, вот…

Я проспал всего часа два, потому соображал туго:

– Зачем это вдруг?

– Чтобы как бы любого чужака, хм, было видно издалека, вот. Не станут же они как бы создавать спецназ карликов. То есть если даже и станут, то как бы для этого же время нужно, вот!

Я поглядел на пришедших с Фредди. Здесь были и старожилы, и «понаехавшие» изгои.

– И что, вы все с ним согласны? – спросил я.

Все дружно закивали, да так энергично, словно я оказался в лавке китайских болванчиков прямо в разгар девятибалльного землетрясения.

– Я никого насильно уменьшать не буду, – сказал я, капитулируя. – Но если кто желает, приходите. Но только не сейчас. Пусть сначала все наладится, а вы еще раз хорошенько подумаете.

Забегая вперед, скажу, что первым пришел Фредди. И даже сам доковылял потом до кушетки, а затем, отлежавшись полчаса, самостоятельно ушел домой.

Но все это было уже в другом мире.

Мы ждали повторения атаки в любое время, но его не было. В эфире царила полнейшая тишина. Более того, Хоулленд, словно по мановению волшебной палочки, вовсе исчез из новостных лент. Двое суток все мы были как на иголках, но утром третьего дня, ровно в девять по Гринвичу, у Блейка зазвонил мобильник.

– Господин президент? – голос его собеседника был ровным и спокойным. – Мне необходимо встретиться с вами как можно скорее.

– Кто вы? – спросил Блейк, не выказывая, впрочем, удивления.

– Генерал ВВС США Дуглас Херн, – ответил его собеседник. – Уполномоченный представитель НАТО. Я сейчас в вертолете в Дандолке. Где у вас можно приземлиться?

Блейк отреагировал мгновенно:

– Когда будете подлетать, увидите здание, с воздуха напоминающее, простите, гроб. На него и приземляйтесь, – и, прикрыв, но неплотно, динамик, подмигнув, сказал: – Пьер, будьте любезны, скажите нашим пэвэошникам, пусть пропустят вертолет из Дандолка. И прикажите первому полку взять «Гроб» под охрану.

– Спасибо, – ответил генерал и отключился, а мы, словно по команде, встали с мест.

– Первому полку? – расплылся в улыбке Пьер. – А почему не седьмой танковой дивизии?

– Потому что у нас нет ни одного танка, – засмеявшись, ответил Блейк. – Поговорим с этим генералом прямо в «Гробу», незачем тянуть его в администрацию. Небось, сейчас будет стращать шестым флотом.

Мы прибыли вовремя – черный «Блэк Хок» как раз опускался на крышу «Гроба». Когда мы поднялись наверх, Лодброкссон и его ребята уже встретили прибывшего. Это был высокий, статный мужчина с открытым, располагающим англосаксонским лицом, чем-то похожий на Шона Бина. Седина в его пшеничных волосах была едва заметна. На нем были армейское кепи и плащ, под которым оказалась парадная форма ВВС США. Но в застегнутом плаще он казался самым обычным человеком.

– Где мы можем поговорить? – спросил он, протягивая руку.

– В «Гробу» поговорим, – предложил Блейк, пожимая ему руку. – В бывшем кабинете директора.

– В гробу? – бывалый генерал не больно-то и удивился. – Жаль, что со мной нет представителей прессы. Представляю себе заголовки завтрашних газет: «Эпохальные переговоры в гробу!»

Генерал пожал руки мне и Пьеру, после чего мы покинули крышу и проследовали в кабинет. В святая святых Кохэгена я был впервые. Здесь даже больше, чем в администрации президента, все было выдержано в духе старой доброй классики. Добротная мебель красного дерева, книги в кожаных переплетах, которые вряд ли читал предыдущий хозяин, и бар, а точнее, даже два бара – в «горке» и отдельный в глобусе, стоящем у стола.

Блейк по-хозяйски сел за стол. Генерал расположился напротив. Мы с Пьером заняли места ошуюю и одесную Блейка. Несколько секунд мы молчали, затем генерал обратился почему-то ко мне:

– Мистер Райан, мы поражены.

– Я просто счастлив, – холодно заметил я. – Надеюсь, вы не настолько поражены, чтобы нам пришлось повторять все на бис?

Генерал приязненно улыбнулся:

– Ну что вы… могущественная ПВО Хоулленда может расслабиться – шестой флот США вряд ли пойдет к вашим берегам.

Блейк едва заметно вздрогнул и перевел дыхание, а генерал продолжил, открывая небольшую кожаную папочку:

– Теперь серьезно, господа. Вот бумаги, подтверждающие мои полномочия на ведение переговоров и заключение сде… договоров. Если вы не знаете, то вон та закорючка – это подпись президента США, а вот тот длинный росчерк – генерального секретаря НАТО. Так что в данный момент я вовсе не пятизвездный генерал ВВС, я – Евроатлантический союз во всей его полноте.

– Хорошо, – медленно сказал Блейк. – И что Евроатлантический, во всей его полноте, союз предлагает скромному Хоулленду в свете последних событий?

Генерал помедлил и сказал:

– Откровенно говоря, нам с вами не повезло. Наша коса в вашем случае серьезно нашла на камень. Вы слишком маленькие, чтобы устроить вам оранжевую революцию, а лежащий в вашей земле камушек не позволяет нам поступать с вами, как с ИГИЛ, например. Вероятно, теперь, показав нашим спецназовцам немного уличной магии, вы окончательно уверились в своей непобедимости. Да, Фокс?

– Нет, – покачал я головой. – Это не так. Но учтите, мы без боя не сдадимся. Вы не возьмете Хоулленд голыми руками. Несколько пальцев мы вам откусим.

– У нас тысячи этих пальцев, – усмехнулся генерал Херн. – И в другое время я бы пожелал вам приятного аппетита, но… не сейчас. Увы, не та конъюнктура. Благодаря непрофессионализму последних наших кормчих мы сейчас не можем позволить себе роскоши получать по шапке еще и от карликов… Простите, лепреконов, вы, кажется, так себя называете?

– Уже получили, – сказал Блейк мстительно. Сентенция про карликов ему, как и мне, пришлась не по душе. – Вы считаете, вам удастся это скрыть?

– Считаю, что да, – прямо ответил Херн. – В потайных шкафах АНБ скелеты стоят стройными рядами, как воины императора Шихуанди. Но это, сэр, сугубо наши проблемы. Вернемся к вашим.

– А у нас есть проблемы? – уточнил с ледяной вежливостью Блейк.

– Есть, – жестко ответил Херн. – Скажем, вы еще не знаете, что такое всемирная изоляция. И это только верхушка айсберга. У нас много чего в запасе… Но я приехал сюда не угрожать вам. Собственно, я потому и не углубляюсь во всякие подробности. Не хочу настраивать вас против себя. Мне нужен конструктивный диалог, в итоге которого вы приняли бы наше официальное предложение.

– Полагаю, мы бы куда лучше к нему отнеслись, если бы не ваши оригинальные поздравления с Самайном, – фыркнул Блейк.

– Мы готовы вас выслушать, генерал, – торопливо вмешался я, чтобы предотвратить начинавшуюся перепалку. – Надеюсь, генерал, ваше предложение привлекательно не только для вас.

– Ну что вы, – генерал подался вперед, на мгновение напомнив изготовившегося для прыжка тигра. – Мы сделаем вам предложение, от которого не отказался бы даже монах-исихаст.

– Какое же? – спросил Блейк с недоверием.

Генерал вновь расслабился.

– Англосаксонское право, как вы знаете, строится на прецеденте, – сказал он. – И у нас есть прецедент для Хоулленда. Мы предлагаем вам стать этакими новыми Эмиратами. Понимаете, что это значит?

– Превратиться в безводную пустыню у моря? – пошутил Пьер.

Генерал посмотрел на него едва ли не с осуждением:

– Упаси Господь! Нет, Хоулленд станет раем на земле, в том смысле, в котором его понимает белый человек. Монако и Давос в одном флаконе, так сказать. Мы даже проведем у вас следующую зимнюю Олимпиаду…

– На фига нам Олимпиада? – удивился Блейк.

– И что вы потребуете взамен? – поинтересовался Пьер. – Все это в обмен на метеорит? Тогда…

– А разве мы отняли у шейхов их нефтяные поля? – парировал генерал. – Нет-нет, метеорит ваш, так сказать, от киля до клотика. И алмазы в придачу. При этом вам, Сципион, не придется больше продавать их из-под полы, как воришке. И вообще, хотите мы сделаем вас героем? Дадим вам «Пурпурное сердце» или, скорее, орден Почетного Легиона, как вашей любимой певице?

– Вы это все, надеюсь, серьезно? – недоверчиво спросил Блейк. – Звучит это…

– Фантастически, да? – улыбался Херн. – А что в этой истории не фантастика? Ваш камень, который сможет навсегда, хм, решить главнейшие проблемы человечества – не фантастика? И вы, народ лепреконов, владеющий этим камнем… добавим лавэ[29] в нашу сказку!

Он достал из папочки еще несколько листов:

– Собственно, вот контракт. Ознакомьтесь с ним. Можете подключить юристов, но прошу, не снимайте копии, это и не в ваших интересах. А если вы хотите подтвердить мои полномочия, – он положил на стол совершенно безликий смартфон неизвестной модели. – Здесь есть прямые телефоны генсеков ООН и НАТО, Председателя АНБ…

– Президента США? – предположил я.

– Зачем? – спросил он. – Президент – это только говорящая голова, чуть повыше рангом, чем Мэри Харп. Все решают другие люди. И это довольно здравомыслящие люди. Их далекие предки через поколения передали им простую мысль: если не можешь отнять – заключи сделку. Там, где бессилен Оруэлл, побеждает Хаксли. Там, где не возьмет закаленный булат, мягкое золото добьется большего. У них есть то, что нужно вам. У вас то, что нужно им. Почему бы не устроить, для разнообразия, честное, взаимовыгодное сотрудничество?

Эпилог

Дивный новый мир

И над этим всем новый день встает…

В этот день я ушел с работы пораньше, и на то у меня имелись свои причины.

Для начала я забежал в магазин «Селфриджес»… Нет, мы не уехали в Лондон, это скорее Лондон в его самой парадной ипостаси перебрался в Хоулленд. Вокруг города, там, где некогда мирно паслись овцы и зеленели грядки картофеля, теперь высились высотки фешенебельных отелей, торговых и офисных центров, ресторанов, сверкали витрины магазинов. Это действительно напоминало Дубай в миниатюре, только на новом качественном уровне.

В «Селфриджесе» я купил букет тигровых орхидей, небольшое колечко с нашим, хоуллендским бриллиантом, фрукты и сладости. Дэн, мой шофер, бывший таксист, которого я отыскал в Дублине и переманил в Хоулленд, помог мне донести все это до машины, того самого «Роллс-Ройса», который ровно год назад довез меня до вокзала Конолли. Ровно год назад – не так уж и много, но словно целая вечность прошла с той поры.

В потоке машин мы выглядели этаким старым броненосцем, неторопливо плывущим среди модных яхт. Я знал, что над моим «гробом на колесиках» подшучивают, но совершенно на это не реагировал. Лично меня раздражало обилие «Феррари», «Ламборгини» и «Бугатти», ползущих в хоуллендских пробках. Зачем вообще покупать дорогую полуспортивную машину, если плетешься, как черепаха?

Дэн то и дело сигналил и матерился, а я смотрел в окно и чувствовал себя так, как, должно быть, чувствует себя волк в зоопарке. В этом Хоулленде мне было душно, но я был по-прежнему его канцлером и по-прежнему готов был шагнуть под пулю за его народ. Но не все, что нас не убивает, делает нас сильнее. И есть металлы куда более опасные для здоровья, чем оружейный свинец. В числе прочих это золото.

Больница располагалась в новом высотном здании, на том же месте, где была еще до всех глобальных перемен, а родовспомогательное отделение, по моим подсчетам, находилось аккурат в том же месте, где когда-то стоял флигелек Игги. Старина Игги удостоился, с моей подачи, памятника в сквере оного лечебного заведения. Кстати, больше он мне не снился.

Я также добился, чтобы у здания городской библиотеки был установлен бюст русского гения Эдуарда Циолковского, попытавшегося впервые сформулировать научную теорию миниатюризации. Сначала все недоумевали, интересовались, кто это, а потом привыкли и стали считать его чуть ли не нашим земляком, знаменитым ученым-лепреконом далекого прошлого.

Мы спокойно въехали на территорию городской больницы. Впрочем, называть данный медицинский центр больницей как-то не совсем правильно. Здесь было абсолютно все, что могло предложить человеку современное здравоохранение: от стволовых клеток до киберпротезирования. Медики этого центра буквально творили чудеса, но главные чудеса, конечно, происходили не здесь, а в моей собственной лаборатории, по-прежнему расположенной прямо под цирком.

Именно там, совсем рядом с шахтой, а теперь и с реактором, я превращаю людей в лепреконов. Это моя вторая обязанность в Хоулленде.

Похоже, никого, кроме меня, это не удивляет. Но я-то прекрасно помню, как полтора года назад весь ученый мир оглушительно прокатил, чуть ли не освистал, мой отчаянный доклад о пользе миниатюризации. Тогда я не имел ни малейшего представления о том, что же со мной произошло. Вероятно, я просто испугался того, что мое уменьшение приведет к изоляции, и, раз уж сам не мог вернуться в норму, попробовал с почти детской наивностью навязать эту норму миру.

Тогда меня подняли на смех, но не прошло и года, как те, кто ёрничал над моей теорией, с пеной у рта принялись ее отстаивать. «Уличная магия» генерала Херна в виде свежеотпечатанных неоновых долларов нового образца действовала, как дудочка гаммельнского крысолова. Трансурановая группа, близкая к ариэлию, стала именоваться лепреконоидами. В нее вошли, кроме ариэлия, гипотетические элементы близкой атомной массы, среди которых были фоксий, блейкий и бенджений, сципионий (в честь Бельмондо-Пьера) и барбарий, бартий и мерисьюзий, одеттий и одилий, байроний и даже кэмероний. Как видите, безалаберный псина бородатого женщины удостоился собственного трансуранового элемента.

Но это, вероятно, на фоне всего остального казалось важным разве что только мне. Изменения, произошедшие в мире, оказались куда более обширны и поразительны, хотя ничто не предвещало такого развития событий. Но маленький камушек с вершины горы может вызвать лавину или оползень, сносящий на своем пути города. Так что каждое наше действие, даже каждое слово способно перевернуть абсолютно все и изменить привычный ход вещей.

Началось все с того, что на всеобщем собрании хоуллендцев было принято окончательное решение закрыть город для людей нормального роста. Все высокорослые хоуллендцы добровольно прошли трансформацию. Я активно протестовал против этого: процесс был еще не до конца изучен, и я всерьез опасался негативных последствий.

Но решение было принято, и мне пришлось смириться.

А затем, когда первые партии ариэлия (счет велся на унции, и наших партнеров устраивало) отправились за океан, а нашими алмазами стали торговать в престижных ювелирных салонах, когда внезапно казна государства наполнилась шальными деньгами, Хоулленд вновь попал во внимание мировых средств массовой информации. Но уже совсем в другом – сугубо положительном ключе. Когда план генерала Херна заработал в полную силу, внезапно быть маленьким стало модно.

А мода – это штука не слабее цунами.

Меня стали буквально осаждать требованиями об уменьшении, предлагая за это хорошие и даже очень хорошие деньги. Я не очень долго упирался – трудно противостоять лавине, во-первых, а во-вторых… теперь мне было все равно. Хотят быть маленькими – ради бога! Я лишь сделал довольно высокую входную таксу и специально оговорил с Херном то, что никто, кроме меня, этим заниматься не будет. До этого в контракте мы прописали неиспользование ариэлия в военных целях, и пока мои партнеры выполняли все параграфы нашего договора.

Повальная миниатюризация была похожа на массовое сумасшествие, на бушующую стихию, и мне пришлось покорно отойти в сторону, уступая ей дорогу. Привычный нам евроатлантический мир стремительно менялся. Я и не представлял, что у моды может быть такая сокрушающая, неодолимая сила. Теперь путь к успеху выглядел так: быть или стать маленьким, затем получить визу и гражданство Хоулленда, приобрести здесь недвижимость и найти спутника или спутницу жизни столь же небольших размеров.

Что меня по-настоящему поражало, так это колоссальная скорость подобных изменений. Казалось, достаточно одного взмаха невидимой волшебной палочки, одной ноты дудочки гаммельнского крысолова – и вот уже на подиумах фотомодели вместо 90–60–90 имеют параметры 45–30–45, глянец выходит в формате А8, а в клатч от Луи Виттона или Биркин не может войти пачка сигарет старого образца. Впрочем, сигареты тоже уменьшились, и теперь в моде тридцатимиллиметровый формат. Ну, хоть курить стали меньше. И то хорошо!

Изменения коснулись буквально всего, и этого не мог не заметить даже я со своей перманентной занятостью. Когда на Тринити-лейн открылись первые лепреконские бутики, я удивился, но не более того. Однако, оказывается, в нашем мире не модную одежду подгоняют по фигуре, а фигуру перекраивают под модную одежду. И не только одежду – миниатюрным стало все: драгоценности и телефоны, компьютеры и часы, парфюмерные флаконы и рюмки для алкоголя – все постепенно приобрело новый, уменьшенный на коэффициент Фибоначчи размер.

– Вы, кстати, оказались правы, сэр, – сказал мне в телефонном разговоре генерал Херн. – Это оказалось чертовски выгодно экономически. Даже сейчас, когда мода захватила только верхний, элитный сегмент рынка.

Звонил он мне для того, чтобы попросить не препятствовать трансформациям и, если можно, увеличить число установок для этого.

– Предупреждаю, к вам идет цунами, – весело рокотал он в трубку. – Ведущие банки открывают ипотечные программы для оплаты «райанизации». Скоро уменьшение станет доступно и среднему классу. – Он помолчал, затем спросил: – Вы никогда не задумывались о посте генерального секретаря ООН?

– Задайте этот вопрос Блейку, – посоветовал я.

С Блейком у нас сложились странные отношения. Мы не то чтобы находились в ссоре, но между нами словно черная кошка пробежала. Я не могу точно сказать, по какой причине. Иногда причина не важна. Но теперь, увы, мы стали в нашем общении напоминать старых Харконена и Кохэгена. В делах, касающихся Хоулленда, мы всегда выступаем единым фронтом, но вот наше личное общение с некоторых пор ползет на несмазанных полозьях.

Впрочем, у меня есть надежда, что скоро все переменится. И для такой надежды есть весьма веские основания.

Я зашел в палату к Ариэль. Моя жена читала книгу из запасов мадам Штайнер. На этот раз это был роман Франсуазы Саган. По моему настоянию в ее палате даже поставили небольшой книжный шкафчик. Я вообще постарался сделать пребывание Ариэль в больнице максимально комфортным. Мне бы хотелось, конечно, чтобы она наблюдалась дома, но я прекрасно понимал, что это невозможно.

Причин было две. Это звучит как каламбур, и сейчас объясню, почему. Во-первых, Ариэль была беременна двойней, что для женщины ее размеров само по себе довольно сложно. Наверно, ни один человек на Земле не подвергался столь пристальному вниманию еще до рождения, как мои дети, и в этом крылась вторая причина. Перед моим внутренним взором стояли Джилл и Долли, и я с самого начала настоял на максимально полных обследованиях. Собственно, при том оснащении, какое имела хоуллендская больница, я не мог разве что взять интервью у своих детей. К счастью, все было строго в норме, даже те немногие проблемы, которые традиционно бывают у эмбрионов. Впрочем, несмотря на прекрасные физические показатели, рожать мы все-таки запланировали с помощью кесарева сечения, хотя бы потому, что дети, как это часто случается в случае двойни, лежали не совсем правильно.

Я поставил цветы в вазу, из которой кто-то уже убрал мой вчерашний букет. На тумбочке лежал кусок чизкейка, принесенный кем-то другим. Вообще, Ариэль навещали еще Барбара, Мэри-Сью, девушки из цирка, в том числе Одетт с Одиль. Надо сказать, что сестры отказались от операции по полному разделению, но все-таки перенесли небольшое оперативное вмешательство, которое значительно облегчило их жизнь. Они теперь разъезжали по городу в специально сконструированном для них «Бугатти». Причем водили его быстро и ладно, словно бог их для этого и создал. Порой к Ариэль заглядывал и Блейк, но только в то время, когда не рисковал столкнуться в палате со мной.

Ариэль отложила книгу и ласково улыбнулась:

– Ты каждый день приносишь мне по букету, – с ласковой укоризной сказала она. – «Гринписа» на тебя нет.

– «Гринпис» дал мне специальную медаль, – напомнил я. – «За реальные действия по снижению антропогенного фактора нагрузки на окружающую среду». Образно говоря, я получил индульгенцию на ежедневный отстрел нескольких краснокнижных животных. А эти орхидеи специально выращиваются для букетов и элементом экологической системы не являются.

Я присел на табуретку рядом с кроватью. Ариэль села, опираясь на подушки, и взъерошила мне волосы. В моей жене живет какая-то естественная, совершенно рефлекторная нежность. Кажется, для нее быть ласковой столь же нормально, как для птицы – петь.

Я запустил руку в карман пиджака и достал небольшую коробочку с колечком. Открыла коробочку она самостоятельно и не могла не залюбоваться ее содержимым – недаром лучшие ювелиры мира перебрались со всем своим скарбом и со всеми инструментами в наш город.

– Но, Фокс Райан, – она подняла глаза. – Зачем?

– Потому, что у меня самая лучшая в мире жена, – сказал я. – А еще потому, что сегодня, как раз в это самое время, но год назад…

Я не стал даже продолжать, она и так поняла. И вспомнила поезд, Чипа и Дейла, непредвиденную остановку и бобби с унылым хромым доберманом на поводке.

– А я даже забыла, – сказала она тихо. – Как же я могла?

Я погладил ее по щеке ладонью, к которой она сразу же прильнула.

– Просто сейчас у тебя такое состояние, – ответил я. – Это нормально, по-другому и быть не может. Ты будешь прекрасной мамой, Ариэль.

Она положила головку мне на плечо, вызвав в душе буквально прилив нежности. Я гладил ее по волосам, называя своим огоньком, счастливой звездочкой, маленьким белым кроликом…

Мы пробыли вместе полтора часа, а затем мне пришлось уйти. В нашей больнице, как ни странно, за порядком следили очень строго и сильных эмоциональных нагрузок на рожениц тоже старались не допускать. Что, в общем-то, и правильно, хотя для меня могли бы сделать исключение. Но не тут-то было! Выйдя из палаты, я почувствовал себя совершенно опустошенным. А затем вздрогнул – в коридоре больницы я увидел Игги! Я даже отшатнулся, но затем взял себя в руки – конечно же, это был не мертвый герр Штайнер, мужчина был лепреконом. А потом я его узнал.

– Какой-то вы бледный, Фокс, – сказал Пьер, пожимая мне руку. Солнцезащитные очки от Картье, придавшие ему сходство с моим не то кошмаром, не то персональным оракулом, он снял и положил в нагрудный карман пиджака. На лацкане пиджака красовался белый пятиконечный крест ордена Почетного Легиона. Генерал Херн оказался точен даже в деталях, и теперь я точно знал, где пройдет следующая зимняя Олимпиада. – Словно увидели призрак. Что-то, не дай бог, с Ариэль?

– Слава богу нет, тьфу-тьфу-тьфу, – я постучал по оконной раме, сделанной из натурального махагона. – А вы здесь какими судьбами?

– Да практически теми же, что и вы, – Пьер расплылся в довольной улыбке. – Можете меня поздравить, Фокс, есть еще порох в пороховницах.

Я обнял его, на миг вспомнив, что Пьер был киллером и наемником Бельмондо, что он легко лишал жизни людей… Какая разница? Я помнил ту роль, которую он сыграл при обороне Хоулленда, и даже если бы весь мир начал на него охоту, в Хоулленде он все равно оставался бы героем.

Оставив Пьера дожидаться свою Барби, я поспешил на выход. Тоска, немного разжавшая свои тиски, накатила на меня с новой силой. По вечерам мне бывало чертовски одиноко. Иногда мы, в нарушение режима, болтали с Ариэль по скайпу, но в последнее время жена стала сильно уставать и рано ложилась. Странно? Нет, ничуть: наши дети, как я уже сказал, развиваются нормально, и для Ариэль это довольно большая нагрузка, поэтому она сильно устает, даже просто бодрствуя, лежа в кровати.

Но мне было одиноко без нее. Я отпустил Дэна еще раньше, потому что изначально планировал вернуться домой пешком. Город все еще сохранял толику своего прежнего обаяния. В основном потому, что мы не давали разрешения на застройку его исторической части и ограничивали высотность зданий в окрестностях. Но все равно новостройки теснились и высились вокруг старого города, как великаны вокруг деревушки лилипутов, а за ними на дальних холмах вырастали фешенебельные виллы тех, кто мог себе позволить иметь виллу в Хоулленде.

Но и старый город все же изменился. Дома массово выкупались – иметь офис, а тем более жилплощадь в исторической части города было сродни тому, чтобы выпить на брудершафт с Юпитером. Первые этажи повсеместно заняли ультрамодные бутики, фирменные магазины, косметические салоны, дорогие рестораны… Город рос не только вширь, но и ввысь, и вглубь – под Тринити-лейн расположился, например, девятиуровневый «Тринити-плаза». Отчасти такое решение позволило сохранить хоть какую-то аутентичность улицы, по которой я некогда провожал домой тогда еще даже не невесту. И на этой улице мне за это в первый и последний раз в моей жизни заехали по физиономии. Но те прекрасные винтажные восьмигранные фонари зачем-то заменили новомодными неоновыми скелетами даже на второстепенных улицах.

Поэтому старина Олдос Хаксли, создатель антиутопии «О дивный новый мир», должно быть, ехидно посмеивался над хоуллендцами, глядя на их новый мир со своего персонального облачка.

И все равно прогулка по Тринити-лейн навевала на меня ностальгию. И это даже невзирая на обилие витрин, дорогущих авто и совершенно незнакомых лиц… Точнее, не совершенно незнакомых. Во-первых, все они были у меня в гостях в подземелье, прежде чем стать лепреконами, а во-вторых, многие из них мелькали в журнальном глянце и на экранах. Наверно, другой бы возгордился от того, что с ним то и дело здороваются кумиры и «иконы», я же чувствовал что-то вроде изжоги. Порой мне хотелось бежать из Хоулленда куда глаза глядят, но… Но, но, но…

Я уже бежал один раз и прибежал сюда, и в том, что эта страна стала именно такой, немалая моя заслуга. Или вина, трудно сказать.

Задумавшись, я прошел дальше, чем планировал, и оказался возле своей аптеки. Этот участок улицы практически не изменился. Сохранился почти в первозданном виде паб «У Лепрекона», в зале которого теперь стоял бронзовый столик, а вокруг него расселись бронзовые карбонарии. Не изменились ни моя аптека, ни секс-шоп Барби (ставший вообще культовым местом), и даже кафешка напротив не поменялась ни внешне, ни по ассортименту предлагаемой продукции.

Как раз с террасы этого кафе мне кто-то помахал, и я решил зайти поприветствовать знакомца. Это оказался Барт. Я его сразу не узнал – покинув Кабинет министров, он тут же отпустил окладистую бороду. Барт ушел по состоянию здоровья – его все-таки сильно зацепило в схватке с «Дельтой», а если быть совсем уж точным – от усталости. Теперь он нянчился с внуками и жил в свое удовольствие. Иногда я даже ему завидовал.

Барт пил пиво из новомодных четвертьпинтовых баночек. Перед ним их уже стояло с полдюжины.

– Нормальных банок днем с огнем не сыскать, – пожаловался он мне. – Мало того, что пиво дрянь, так еще и расфасовано по глотку на порцию.

Я заказал себе тоже пива и сосисок с жареной картошкой. В конце концов, раз уж я в кафе, почему бы не перекусить? За два столика от нас трое рабочих, матерясь по-польски, колдовали вокруг деревянной риштовки, в которую аккуратно вцементировали какие-то металлические детали.

– Они монтируют скульптурную композицию «Разговор Фокса Райана и Барбары Твардовски о судьбах Хоулленда», – посмеиваясь, сказал Барт, заметив мой интерес к этой компании. – Я уже сторговал себе разрешение подсаживаться с пивом за ваш столик, когда все будет готово.

– Что за черт… – удивился я. – Кто это вообще придумал?

– Не нравится быть объектом культа личности, а, док? – Барт толкнул меня плечом. Несмотря на ворчание о мизерных объемах новых пивных банок, он, похоже, был уже изрядно навеселе. – Привыкайте, как говорят в России, тяжела шапка Мономаха.

– Бред какой-то… – протянул я. – Кто выдал разрешение на такую чушь?

– Ваш тесть, вестимо. Скульптурная композиция представляет собой часть мемориального маршрута «Путь Победы», отображающего этапы становления… Чего-то там, честное слово, не помню. Я предложил Блейку включить в маршрут скульптуру меня, справляющего нужду у «Лепрекона». Он почему-то обиделся. Но зато Кэмерона уже увековечили.

– Справляющим нужду? – уточнил я.

Барт заржал, а я принялся поглощать сосиски с картошкой. Они были по-прежнему восхитительны.

Настоящий друг – это человек, рядом с которым тебе не надо быть кем-то, можно просто оставаться самим собой. Можно жевать сосиску, запивая ее вполне, кстати, приличным пивом, и не заботиться о том, как ты выглядишь в глазах сидящего рядом с тобой человека. Потому что дружба, как и любовь, возникает не почему-то, она, как мифический Большой взрыв, не имеет ясно видимых причин, а только последствия.

Хоулленд открыл для меня доселе неизвестные миры: мир любви, мир дружбы, мир патриотизма и даже веры. Потому, наверно, я и не мог относиться с особой приязнью к «новым лепреконам». Они казались мне ненастоящими, поддельными. Они уменьшились, но при этом так и не стали такими, как мы. Как я, как Ариэль, как Барт и Бенджен.

Как ни странно, именно об этом и заговорил Барт; впрочем, он просто продолжил тему с увековечиванием наших «героических образов».

– Нет, Блейка я понять еще могу, – сказал он, отхлебывая из банки. – Для него все, что произошло, – это самое важное событие в жизни. Он хочет, чтобы его воспоминания остались материальными в виде всех этих памятников. А вот кого я не понимаю, так это их, – Барт небрежно махнул рукой в сторону заполненной «новыми лепреконами» террасы, едва не смахнув со стола пару пустых баночек.

– И что же в них непонятного? – спросил я.

– Мне совсем непонятен их энтузиазм, – с недоумением ответил он. – Они воздвигают нам памятники. Да-да, средства на мемориальный маршрут собрала Новая Лейбористская партия Фредди Кохэгена, и люди охотно жертвовали деньги на все это скульптурное непотребство… – Он еще отхлебнул пива. – Они ставят нам памятники, но почему-то мне кажется, что мы для них – пустое место. Знаешь, возле дома Блейка стоите вы с Ариэль, и на эту статую деньги пожертвовал Эрих Шнайдер из своего личного кармана.

Я изумленно присвистнул.

– Наверно, он жалеет, что это не памятник у нас на могиле, – сказал я злорадно.

Барт энергично затряс головой:

– Нет, дело не в этом. Эрих и его парни тебя боготворят. Еще бы, они же превратились в «отважных участников смелого эксперимента доктора Райана», со всеми вытекающими отсюда последствиями, в том числе и финансовыми. Среди них, кстати, есть приличные ребята, многие уже служат у Коннингтона… – Он опять замолчал, собираясь с мыслями: – Да бог с ними. У «дельт» просто не было выбора. А вот у этих был. И они выбрали стать такими, как мы. Почему? Да потому, что им сказали, не прямо, намеками, что это круто, это модно, это элитарно…

– Ты как будто сказку про Голого Короля не читал, – улыбнулся я.

– Читал, – ответил он. – Но вижу впервые. Мое уважение к человеческому роду, кажется, вошло в штопор.

– А зря, – ответил я. Но мысли Барта во многом были созвучны моим собственным. И ответил я ему так, как обычно отвечаю самому себе: – Просто вспоминай почаще тот самый Самайн, древний праздник кельтов. Вспомни, как лепреконы защищали свою страну.

– И не только лепреконы, – ответил Барт. – Те же зизитопы, да и просто рослые хоуллендцы. И Пьер, и Барби. И ты, док.

– И ты, Барт, – добавил я. – Твое здоровье!

Небо Хоулленда прекрасно всегда. Днем и ночью, на заре и в час заката, затянутое тучами и совершенно безоблачное. Оно было таким тогда, когда метеорит упал на доисторическое плато, покрытое каменноугольным болотом.

И будет таким, наверно, до скончания веков.

Было уже темно, когда я подошел к нашему с Ариэль дому. Но я не стал заходить внутрь, просто присел на скамеечке, сколоченной для нас в минуты досуга Пьером. Мистер Бельмондо, оказывается, талантливо и с удовольствием работал по дереву. Я закурил и стал провожать взглядом уносящиеся к звездам кольца дыма.

Мир изменился. Ни к лучшему, ни к худшему, а в обоих направлениях понемногу, как всегда бывает. Люди изменились, и тоже нельзя сказать, что они стали лучше или хуже. Может быть, теперь внешне они больше соответствовали тому, какими были внутри?

Но порой на меня накатывало ощущение того, что я совершил тяжелейшую, непоправимую ошибку. Ощущение это было связано с тем, что эти изменения, как выпущенного из бутылки джинна, я уже не мог контролировать. Порожденные мной, они теперь существовали помимо моей воли, жили своей жизнью, но за все последствия отвечал только я один. Хотя, возможно, у меня обыкновенная мания величия…

Наверно, старина Игги оказался умней меня. Скорее всего, он понял, что тому, кто заперт в колодце под брохом, не стоит давать дорогу в наш мир? И неважно, что вместо демонической сущности это оказался природный эквивалент суперэлектростанции, чудодейственный химический элемент имени моей жены. А я открыл ему путь в нашу реальность, сломал печать Соломона, который тезоименит мудрости, раскрыл ящик Пандоры.

Не слишком ли тяжел для человечества дар лепреконов?

Но я взял себя в руки. Нет. Потому, что ни одна печать не удержит джинна в вечном заточении. Приходит время, и печать снимается, и неважно, чья рука это сделает… Хотя нет, это-то как раз важно. Думаю, если бы на моем месте был кто-то другой, все было бы только хуже.

У меня есть вот этот дом, уже ставший мне родным. Есть этот город, который я успел полюбить; есть друзья, за которых не жалко отдать жизнь, и есть любовь.

Sapienti sat. Умный поймет!

Ради всего этого стоило снимать печать и менять мир. Ради всего этого стоит продолжать в том же духе. Завтра я принесу своей жене еще один букет, на сей раз это будет что-то простое и нежное. Завтра я уменьшу еще троих кандидатов в лепреконы. Возможно, завтра я инициирую какое-то изменение в законодательстве Хоулленда или открою что-нибудь новое в свойствах лепреконидов.

Как бы там ни было, завтра будет новый день.

Я достал из кармана последнюю полупинтовую банку пива, вскрыл ее, отсалютовал молодому лунному серпику и пошел к своему пока еще темному и пустому коттеджу.

Сноски

1

Хоулленд (holeland) – земля Дырки, страна Дырки.

2

Жаргонное название полицейских в Соединенном Королевстве.

3

Se faire la belle – «уйти красиво», совершить побег (франц. сленг).

4

Войска АВС (от нач. букв лат. слов Atom, Biolog, Chemik) – специальный род войск стран НАТО, предназначеный для организации защиты личного состава соединений и частей от оружия массового поражения и ликвидации последствий его применения.

5

Купюра в сто ирландских фунтов.

6

Сид – в ирландских легендах потусторонний мир, скрытый в полом холме.

7

Марка ирландского виски.

8

Колесообразный дом – тип доисторического сооружения железного века.

9

Холли-лох – военно-морская база Великобритании и США, пункт базирования и обслуживания атомных ракетных подводных лодок.

10

125 фунтов – 63,5 кг.

11

5 футов 9 дюймов – 175 см.

12

Трассат – термин, как правило, применяемый к вексельному обращению; плательщик, обязанный заплатить по переводному векселю, а в данном случае по кредиту.

13

Питер Мейхью – исполнитель роли Чубаки в фильмах серии «Звездные войны» (эп. 4–6).

14

Вес пачки в $10 000 стодолларовыми купюрами.

15

– Вы меня понимаете?

– Да. Спасибо (фр.).

16

Раз – восходит солнце, Два – восходит солнце, Три – так ярко светит, жарко греет И никогда не рухнет с неба! (с) Rammstein «Sonne»

17

Они извлекают из-под земли свет звезд! (нем.)

18

LCIA (The London Court of International Arbitration) – Лондонский международный третейский суд.

19

Цирк – крупный метеоритный кратер на поверхности небесного тела (астроном.).

20

Импактный метаморфизм – процесс образования горных пород в результате падения метеорита.

21

Хондрит – разновидность метеоритов, в основном неметаллических (каменных).

22

Самые тяжелые металлы – примерно вдвое тяжелее свинца.

23

Отсылка к легенде про торговца, его слугу и Смерть.

24

Me lange – алмаз весом более 10 карат; чаще всего имеют собственные имена.

25

Private Eye – журнал политической сатиры в Великобритании.

26

Боб Денар – один из наиболее известных наемников, с 1978 года командующий Президентской гвардии и соправитель президента Коморских островов Абдаллы.

27

Матерь Божья, все-все сумасшедшие (фр.).

28

В 1981 году группа наемников под руководством Майка Хора попыталась под видом команды регбистов проникнуть на Сейшельские острова с целью свержения правительства Франса Рене. Переворот потерпел фиаско благодаря бдительности сейшельских таможенников.

29

Лавэ – LV (liberal values), свободно конвертируемая валюта; также «деньги» (цыг.) – распространенное жаргонное обозначение денег.

Content

Олег Рой
Маленькие люди

Часть I Тайна лепреконов

Глава 1 Человек эпохи Возрождения

Глава 2 Маленькая страна

Глава 3 Гражданин Хоулленда

Глава 4 Show must go on

Глава 5 За стеклами окон

Глава 6 Status quo

Глава 7 Поединок

Глава 8 Мы ждем перемен

Часть II Клад лепреконов

Глава 1 В интересах революции

Глава 2 Звездный свет из недр земли

Глава 3 Kommt die Sonne

Глава 4 День, когда остановилась земля

Глава 5 Война без особых причин

Эпилог Дивный новый мир

Сноски