Кирилл Фокин

Лучи уходят за горизонт

2001–2091

Наши эмоции находятся на уровне палеолита, социальные институты — на уровне средневековья, а технологии — на уровне божественной силы.

Эдвард Осборн Уилсон

Нельзя обеспечить безопасность одной части человечества за счет другой.

Бертран Рассел

Пролог

4 августа 2077 года. Буэнос-Айрес

Иоанн Н. Касидроу завязал галстук старомодным виндзорским узлом и подмигнул своему отражению в зеркале. Ему в ответ подмигнул не располневший пожилой мужчина, а ухмыляющийся юноша с озорными глазами. Морщинистые пальцы ловко выпрямили красный галстук с гербом королевской семьи Великобритании — личный подарок Его Величества. Иоанн надел пиджак, проверил коммуникатор за правым ухом и закрыл дверь своего «люкса».

Он спустился в холл отеля, улыбнулся портье и вышел на улицу. Кажется, собирался дождь — сквозь серое с молочными разводами небо сочился солнечный свет. Резко пахло морем и городской пылью. Кричали чайки, шумели пешеходы, на перекрытой дороге раздражённо гудели автомобили.

Иоанн ухмыльнулся, вдохнул поглубже (мантра «Гринпис»: не-экологически-чистый) воздух мегаполиса, запахнул пиджак и резво преодолел два с половиной метра до машины. Полицейские из отряда сопровождения надели шлемы и включили сирены мотоциклов. Водитель серебристого бронированного лимузина запустил двигатель. Телохранитель распахнул дверь, и Иоанн сел в машину.

— Добрый день, — улыбнулся ему сидевший напротив помощник. — Как вы спали?

— Привет, — сказал Иоанн, — хуже тебя.

Кортеж тронулся. Мотоциклисты спецсигналами разогнали небольшой затор перед светофором. Выглянув в окно, Иоанн успел заметить исчезающий за поворотом купол старинной башенки, вокруг которой построили отель в стиле хай-тек. Улицы Буэнос-Айреса всегда многолюдны с утра, подумал Иоанн, но сегодня людей чересчур много. Он повернулся к помощнику:

— Как там моя речь?

— Посмотрите. — Помощник передал Иоанну планшет. — Звонила ваша дочь.

— Да-а? — Иоанн пробегал глазами текст. Приходилось напрягаться, читая мелкий шрифт: он продержался до семидесяти восьми — срок немалый, пора бы уже перестать выпендриваться и сходить на очередную коррекцию зрения или надеть электронные очки. Но нет, всё проклятая старческая упёртость — лучше уж совсем ослепнуть, чем капитулировать перед временем. Раньше Иоанн с иронией вспоминал, как артачились, старея, его родители: очки, стент, трость, костыль, операция, инвалидная коляска, слуховой аппарат, протезы, импланты, пересадка… Он проходил всё это с ними и недоумевал: что же их так пугает, что не даёт им примириться с возрастом? Теперь он, похоже, знал. Они не воевали со временем — просто упрямились. — Которая?

— Лэтти, — ответил помощник. — Это насчёт Генри.

— Опять недовольна моим внуком?

— Просила позвонить ему. Сказала, Генри уже неделю не ночевал в общежитии университета, и вам нужно его вразумить.

— Так и сказала?

— Сказала, вы единственный, кого Генри слушает.

— У него есть отец. — Иоанн вернул планшет помощнику. За окном медленно двигались толпы людей — сирены сиренами, но дорогу не спешили уступать, и мотоциклисты ехали перед лимузином с черепашьей скоростью. — В конце концов, он подросток и учится в другой стране, что из этого ей непонятно?

Помощник промолчал.

— Она сама хотела, чтобы он поступил в Аббертон. Я её предупреждал. Вот пусть и прекратит теперь его дёргать.

— Звонить Генри вы будете?

— Буду. — Иоанн откинулся спинку кресла. Машина шла мягко, салон изолировал от наружных звуков. Иоанн не слышал, что орут люди на улице, только видел, как они раскрывают рты и размахивают флагами. Полицейские стояли вдоль тротуаров ровными рядами, выставив щиты, надвинув на лица забрала и держа дубинки наперевес. В толпе за ограждениями мелькали плакаты и транспаранты, но пока всё вроде бы было мирно.

— Националисты? — спросил Иоанн.

— Антиглобалисты, — ответил помощник.

— Ах да! До сих пор не научился видеть разницу.

— Им разрешили публичную демонстрацию, вы же знаете.

— Свобода слова, старая шлюха, — рассмеялся Иоанн. — Из-за неё я могу не успеть на заседание. Можно превратно понять, да?

— Лучше скажите, когда будете звонить Генри.

— После.

— Мы закончим около шести, — сказал помощник, — и если вы планируете остаться на приём…

Он замолчал.

— А вы планируете?

— Не больше часа.

— А с прессой?

— А что с ней?

— У вас три интервью и участие в пресс-конференции по окончании…

— На пресс-конференцию пойду. Просто напомни мне позвонить Генри и его матери после.

— Разница три часа, — напомнил помощник. — Если вы вернётесь около одиннадцати, у Генри будет два часа ночи.

— Ну, если бы он в два часа ночи спал, его мать бы меня не тревожила, — улыбнулся Иоанн. — Иногда я думаю, дочери вообще не помнят о моём существовании, так что поблагодарю Генриха от всей души.

— Напомню вам по дороге в отель, — сказал помощник.

Иоанн кивнул и отвернулся к окну. Они проезжали мимо красивых старинных зданий — ветхие облупившиеся фасады нуждались в реставрации, но от них веяло духом старины, и Иоанн невольно представил, как сто, двести, триста лет назад из этих подъездов выходили люди — во что они были одеты, как женщины держали кавалеров под руки, о чём они вели беседы, как фырчали запряжённые лошади, скрипели колёса карет… выносим ли был запах стоков вдоль мостовой?

— Ваше выступление будет во второй части, — сверился с расписанием помощник. — После перерыва, когда приедет генсек и пул президентов…

— Во сколько? — спросил Иоанн.

— В пять. Вы выступаете сразу после отчёта директора «Меча». Он хочет лично передать вам слово.

— Ещё бы старина Мик не хотел бы передать мне слово сам! — рассмеялся Иоанн. — Мик помнит, кто двадцать лет назад предложил ему работу. Наглец и выскочка, зато честный.

— Правда? Честный — и стал директором «Меча»?

— Он обожал спорить, — проигнорировал шпильку Иоанн, — но однажды перепутал Йемен с Оманом.

— Так вот почему их конституции так похожи. Автор просто не видел разницы и заполнял шаблон…

— Всё и сам знаешь, да?

— Простите, — усмехнулся помощник.

— Что-то ещё?

— В перерыве с вами хотел поговорить генсек.

— А журналисты? На них у меня хватит времени?

— Боюсь, что в перерыве — нет.

— Вычёркивай. Пусть для них я останусь загадкой.

— Вам тяжело будет это сделать, — сказал помощник, тасуя пальцами отметки на планшете, — учитывая, что вы были их любимцем, когда я ещё не родился.

— А что от меня хочет генсек?

— Уточнить детали?

— Мы с ним всё обсудили ещё в Нью-Йорке.

— Хочет сказать, чтобы вы не слишком распускались?

— Точно.

— Чтобы вас правильно поняли.

— Я пятьдесят лет слежу за своими словами и пытаюсь быть политкорректным. С меня хватит.

— Так вы и заявите ему?

— Я скажу, что думаю.

Помощник помолчал.

— В любом случае ещё раз поговорить с ним вам не повредит.

— Да встречусь я с ним, — махнул Иоанн рукой. — Куда я денусь.

— Подтверждаю?

— Давай. Всё равно надо перекусить.

— Отмечаю: обед с самым могущественным человеком в мире…

— Я выпью кофе.

— Вам нельзя.

— Скажу врачу, что мне предложил самый могущественный человек в мире, и я не смог отказаться.

— Скажу вашей дочери.

— Лэтти плевать.

— Я скажу младшей, Федерике.

— Я же тебя уволю, дорогой, — засмеялся Иоанн.

— Мне давно пора найти новую работу, — сказал помощник. — Подъезжаем.

— Спасибо, что сообщил.

— Какое уродливое здание…

С авениды Корриентес они выехали на широкий проспект Девятого июля: в центре небольшой площади, носившей гордое название Республиканской, возвышался знаменитый Обелиск. Светлое напоминание о том, что городу уже больше пятисот лет, сегодня несло на себе отметину современности: огромную и кривую красную надпись «ООН — 4-Й РЕЙХ». Сотрудники правопорядка тщетно пытались её оттереть под улюлюканье протестующих, собравшихся за ограждениями с обеих сторон площади. Гостей Генеральной Ассамблеи они приветствовали знакомыми лозунгами: «КТО СТОРОЖИТ СТОРОЖЕЙ?», «ПОМНИ ТАМАЛЕ!» и «ДОЛОЙ МИРОВОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО!».

Мотоциклисты разъехались в стороны, и серебристый лимузин в одиночестве совершил круг почёта по площади, объехав Обелиск. С другой его стороны Иоанн увидел не менее остроумную надпись: «ГЕНСЕК — это ФЮРЕР». Машина остановилась у входа в новопостроенное здание Организации Объединённых Наций, которое помощник Касидроу обозвал «уродливым». В ясную погоду, сверкая солнечными батареями на крыше и эмблемой ООН, золотистым глобусом в оливковых ветвях на фасаде, здание вполне могло выглядеть пристойно. Но сегодня, в сумрачный день, с оцеплением из полицейских кордонов и роем журналистов у входа, впечатление оно производило действительно убогое.

— Ты просто не видел здание Организации в Лахоре, — сказал Иоанн, наблюдая, как сгрудились над входом дроны прессы и репортёры вступили в борьбу с охраной, стремясь прорваться поближе.

— Нет, — ответил помощник, — тот сарай вы посещали без меня.

— Тебе, наверное, было около пяти лет.

— Мои счастливые годы.

— Нас там чуть не взорвали, — вспомнил Иоанн. — Когда я услышал взрыв, то испугался только того, что моя жизнь оборвётся в какой-то дряхлой двухэтажной хибаре, где даже нет горячей воды.

— Вам повезло.

— Больше я туда не поеду.

— Пойдёмте, — сказал помощник. — Вас ждут.

Телохранитель распахнул дверь, и истошный рёв толпы, щелчки фотоаппаратов и вой сирен навалились на Иоанна. Он вышел и распрямился во весь рост, застёгивая пиджак и дожидаясь, пока помощник выберется следом. Иоанн улыбнулся и помахал рукой нацеленным на него камерам, вспоминая юность. Стараясь оставаться серьёзным, он прошёл в здание ООН, посмеиваясь про себя: всё происходящее напоминало ему премьерный показ фильма с участием голливудских звёзд первой величины, а не эпохальное политическое событие.

2 февраля 2052 года. Дели

Элизабет Арлетт возвращалась в Дели — в город, покинутый в юности и ненавидимый всей душой. Здесь ей предстояло провести полтора дня — проконтролировать ход переговоров между «Голд Корпорейшн», титаном мирового рынка биотехнологий, чьи интересы она представляла, и небольшой индийской фирмой, совершившей революцию в области пренатальной генной инженерии. Специалисты «Джиан Продакшн Лимитед» сумели применить технологию нейробиологического программирования к двухмесячному плоду в материнской утробе, и капитализация компании выросла с трёхсот миллионов до восьми миллиардов долларов. «Голд Корпорейшн» немедленно связалась с её руководством и предложила поглощение на взаимовыгодных условиях.

Переговоры поручили вести Элизабет — тридцатидвухлетней, самой молодой из вице-президентов корпорации, уже успевшей приобрести репутацию whiz kid. Элизабет отлично справлялась с поставленной задачей, но страдавший от Болезни Ле Джиан, президент «Джиан Продакшн Лимитед», пожелал лично встретиться с ней для подписания договора. Он не мог покинуть Дели по состоянию здоровья, и Элизабет пришлось лететь к нему — в город, куда она поклялась никогда не возвращаться.

Она твердила себе, что это всего на полтора дня; уверяла себя, что сильнее своих страхов и своего гнева. Она легко нейтрализовала свои эмоции — ей, прошедшей полный курс нейробиологического программирования и принадлежавшей теперь к «новым людям», это ничего не стоило. Теперь организм подчинялся Элизабет, и это она командовала им, а не наоборот. Она была совершенно спокойна, приземляясь в аэропорту, спускаясь по трапу самолёта и даже садясь в лимузин с охлаждённым воздухом и запахом шафрана в салоне. Оставалась спокойной, пока её везли в центр Нью-Дели и вводили в «люкс» на тридцать девятом этаже гостиницы, где она приняла ванну, переоделась и восстановила силы после перелёта.

Она оставалась спокойной, надевая чёрный вечерний костюм, освежая и расчёсывая длинные тёмные волосы, поправляя брови и подкрашивая губы. Она сумела остаться спокойной даже в тот момент, когда её взгляд случайно упал на тюбик помады пурпурного цвета… и он напомнил ей о мучениях, которые двадцать лет назад ей пришлось пережить в этом городе, и на миг перед ней возникло лицо Пурпурного Человека, но Элизабет осталась спокойна и быстро погасила этот всплеск, не дав ему перерасти в приступ паники. Она напомнила себе, что ей даже не придётся покидать отель — переговоры пройдут здесь же, — а потом она сядет в машину и уедет в обратно в аэропорт, откуда корпоративный самолёт унесет её подальше от этого кошмара, в чистый и высокий Сингапур. Дышать грязным воздухом этого города, смотреть на душные, раскалённые от жары полупустые небоскрёбы, на бетонные скелеты надземных эстакад, как мухами облепленные строителями — дешёвой рабочей силой… В Сингапуре, подумала она, да и в любом нормальном месте на Земле, такую стройку поручили бы роботам. Но это не Сингапур, это Дели, и здесь нужно провести всего полтора дня, занять себя работой и — главное — не вспоминать. Оставаться спокойной.

Она спускалась на лифте во французский ресторан на седьмом этаже отеля, когда электронный секретарь «Фукуро-M» сообщил о срочном звонке из китайской космической корпорации «Шугуан». Элизабет спокойно поговорила с представительницей «Шугуана», вошла в ресторан и до глубокой ночи вела непринуждённую светскую беседу с хозяевами вечера. Речь шла о последних веяниях в сфере трансформации мозга, эмуляции сознания и разработках искусственного интеллекта уровня человека. Она даже вскользь намекнула, что «Голд Корпорейшн» работает над новым прорывным проектом, а затем со свойственным ей спокойствием сменила тему на обсуждение глобальной политики.

Представители «Голд Корпорейшн» и «Джиан Продакшн Лимитед» принялись рассуждать о реформе ООН и смене руководства Китайской Народной Республики, а Элизабет отвлеклась от разговора, обдумывая скорбное известие. В начале ужина к ней подошли сын и дочь Ле Джиана: их отец не будет присутствовать на завтрашних переговорах. Он умер сегодня днём, пока самолёт Элизабет находился в воздухе. Пятилетняя борьба с Болезнью закончилась неизбежным поражением.

Элизабет опустила глаза в знак сочувствия и подумала, не пустить ли вежливую слезу в его память, но ограничилась горестным выражением лица. Всё-таки слёзы, решила она, будут выглядеть слишком театрально — с другой стороны, все сидящие за столом прекрасно знали, что её первый и единственный муж умер от Болезни, так что небольшое проявление эмоций может оказаться к месту. Элизабет полностью контролировала своё тело и могла потребовать от него любой реакции; хотя Ле Джиана ей было действительно очень жалко. Он был светлым, полным сил и идей человеком, с оптимизмом смотревшим в будущее. Собрался совершить нечто великое — и вдруг умер, умер от неизлечимого и необъяснимого заболевания, с которым можно сколько угодно сражаться, но победить нельзя. По крайней мере, до сих пор это никому не удавалось — последние десять лет врачи бились над лекарством, и «Голд Корпорейшн» тратила на экспериментальную терапию сотни миллионов долларов, но пока безрезультатно. Пока.

За столом кто-то пытался развить эту печальную тему, но она испарилась с первым же явлением официанта, наполнившего бокалы. Дети Ле Джиана гарантировали, что сделка остаётся в силе, что они не разочаруют ни её, ни самого господина Голда, и у Элизабет не было причин им не верить.

От разговора остался неприятный осадок, но она решила не смывать его мысленным приказом. Как любой «новый человек», Элизабет знала, что порой бывает важно прислушиваться к себе и не корректировать лишний раз своё несовершенное сознание. Даже неприятные ощущения и скверные впечатления могут оказать в жизни значительную поддержку — Элизабет, например, никогда не гасила в себе чувство презрения к людям.

Вернувшись в номер и приняв тёплую ванну, она не смогла заснуть. Не отдавая мозгу приказа погрузиться в сон, Элизабет мысленно прокрутила прошедший день во всех подробностях: он запомнится ей как день двух смертей.

Первая смерть — господина Ле Джиана, которого сожрала Болезнь. Ради него Элизабет вернулась в этот отвратительный город, город Пурпурного Человека (она спокойно произнесла его имя), и теперь уже никогда с ним не встретится.

И вторая смерть… Она вспомнила, что ей сказала представительница «Шугуана».

— Элизабет, вы должны узнать одной из первых, до того, как это появится в новостях. Мы потеряли связь с «Зевсом-Четыре». Он ушёл с орбиты Юпитера, и мы его потеряли. «Зевс-Три» отправил зонды, пытаясь его разыскать, но сканирование ничего не дало. Завтра мы делаем официальное заявление.

— Это значит, они все мертвы? — спросила Элизабет.

— Мы не знаем. Скорее всего, мертвы. Нам очень жаль. Космос — это всегда риск.

Да, космос — это всегда риск, и астронавт Нам Ен, отправляясь к Европе, спутнику Юпитера, знал это лучше всех. Человек, с которым Элизабет познакомилась в Касабланке за полгода до старта и влюбилась в него, принял решение. Лёжа на пляже за несколько дней до разлуки, они договорились ловить момент сейчас, но не запоминать его и не вспоминать друг друга. Дать этой любви уйти из их жизней, принадлежащих разным мирам. Он с юных лет грезил этим полётом, и Элизабет знала: если бы не неизбежность прощания, она никогда бы не влюбилась в него.

Элизабет вспомнила, как темнело тогда на пляже, в волнах плескалась парочка беззаботных туристов, а они лежали и молчали, думая о будущем. Он рассказал ей, что отец запретил ему иметь семью, и Нам Ен исполнил это обещание, доверился ему, но ошибся. Улетев с Земли, улетев навсегда (потому что даже если бы он вернулся, он стал бы совсем другим), он хотел оставить частичку себя здесь. Живое человеческое сердце, бьющееся в такт с его сердцем, странствующим меж звёзд, в великой вечной пустоте. Её достаточно представить, чтобы она тебя раздавила.

Элизабет представила. Представила, как белый треугольник, шедевр человеческой мысли, исполинский космический корабль «Зевс-Четыре» взрывается где-то в пустоте. И Нам Ен задыхается, или замерзает, или погибает от перепада давления и закипания крови, или сходит с ума в ожидании того, что его спасут, когда закончилось топливо и отказали средства связи, и понимает, что никто не придёт, и лучше совершить самоубийство, чем бороться с этим ожиданием, а свет далёких звёзд так холоден, и близкое Солнце не согревает, а родная Земля так далеко, и никто, ничто уже не поможет.

Пока он был жив, Элизабет держала данное ему слово. Не вспоминать — это легче сказать, чем сделать, но она почти справилась. Почти.

Теперь она вспоминала его: вспоминала каждый день, проведённый вместе, каждую ночь. Вспоминала, как накануне пуска космического корабля случилась трагедия, и возник вопрос, сообщать ли о ней Нам Ену. Элизабет знала, что Нам Ен может отложить полёт или вообще отказаться от него, если узнает, и потому взяла на себя ответственность и запретила связываться с Нам Еном. Она отпустила его. Она сделала выбор. И теперь он мёртв — из-за неё.

Элизабет испытывала скорбь, печаль и бессильную злость. Она лежала, слушала, как бьётся сердце. Знала, что может успокоиться в любой момент, но не хотела этого. Она хотела страдать. Хотела переживать. Хотела мучиться. Просто потому, что она в этом городе. Просто потому, что это честно.

Элизабет поднялась с кровати, открыла шкаф и достала из кармана пиджака маленький контейнер для лекарств. Она зажала его в руке и зашла в ванную, где автоматически загорелся бледный свет. Пустила воду и замерла перед раковиной. Она открыла контейнер и высыпала на ладонь горсть таблеток. Она изучала их, словно видела впервые, внимательно рассматривала эти синие круглые таблетки: положить на язык и проглотить, запив водой.

Какое не сравнимое ни с чем блаженство опустится на неё, в какую эйфорию она уйдёт на целую вечность — вечность перед собственной смертью. Исчезнут все мысли, которые она боится подавить в себе, время перестанет существовать, Нам Ен оживёт, у них будут дети, и они все растворятся во Вселенной, почувствуют пульс Космоса, взглянут на Землю со стороны, отправятся в долгий путь… И тогда она умрёт, безболезненно, радостно, удовлетворённо…

Синие таблетки. Средство легко и приятно покончить с жизнью. Близость этих таблеток всегда успокаивала Элизабет, она всегда носила их с собой, не могла и шагу ступить без заветного ключа от двери небытия, двери свободы. Не могла… И не хотела. Обладая властью, деньгами и влиянием, выдающимся интеллектом и способностями, о которых двадцать лет назад никто на Земле и мечтать не мог, Элизабет не собиралась жить вечно. Ей нравилось думать, что она может уйти в момент, который выберет сама…

Неужели это он? Смерть Нам Ена, катастрофа «Зевса-Четыре», снова город Дели… Всё началось здесь, здесь всё и должно закончиться. Зачем ей жить без него? Зачем жить, если не ждать его возвращения? К чему ей «Голд Корпорейшн», к чему ей весь этот мир… Нет, это не примитивная любовь, управляемая гормонами и нейромедиаторами, им она умела отдавать приказы. Это не чувство, это знание. Это заданный вопрос: зачем ей жить, если в любой момент за ней может прийти Болезнь и съесть, как съела Ле Джиана? Зачем ей жить, если Нам Ен уже не вернётся, и мир, который она к его возвращению собиралась построить… он никогда не увидит.

Синие таблетки… Пурпурные таблетки… Элизабет с силой ударилась спиной о стенку ванной комнаты и сползла по ней вниз. Из золотистого крана хлестала вода, брызги падали на пол. Элизабет откинула голову и ощутила затылком стену. Кружилась голова, перед глазами сияли — ярче тысячи солнц — огоньки лампочек в потолке ванной комнаты. Не чувствуя рук, она смотрела на кулак, сжимавший таблетки, отстранённо, как на чужой. В кулаке были синие таблетки. Не пурпурные. Синие.

«Не пурпурные, — повторила она про себя, — и ты знаешь это. Они всего-навсего убьют тебя, они не вернут Пурпурного Человека в твою жизнь, он уже никогда не вернётся… А если вернётся, то пожалеет, пожалеет о каждой прожитой секунде, обо всём, что он с тобой сделал. Сделал в этом городе, где ты проделала путь от трущоб, воровства на рынках и голодной нищеты до роскошных офисов и частных самолётов, до любви Нам Ена… Значит ли этот путь для тебя что-нибудь, Элизабет? Если да, то тебе надо выкинуть эти таблетки, раз и навсегда забыть о них. Нам Ен не хотел бы, чтобы ты умерла. Он хотел оставить наследие, он хотел, чтобы ты думала о нём, чтобы ты продолжала делать этот мир лучше… Пусть не для него. Для других людей, таких, как он, как ты сама…»

Она молча плакала и билась головой о стену, после каждого удара ожидая, что почувствует на затылке тёплую кровь, стекающую на шею, образующую корку под волосами. Хотелось разорвать грудную клетку. Глядя расплывающимся взглядом на таблетки в дрожащей руке, она поднесла ладонь ко рту, раскрыла рот и замерла… Язык сам потянулся к таблеткам…

Вдруг она услышала шум воды — так ясно, будто бы кроме этого шума больше ничего и не существовало. «Какая я жалкая, — подумала Элизабет. — Распласталась на полу ванной комнаты, слушаю звук хлещущей воды, жадными глазами смотрю на эти синие… синие таблетки, мечтаю о самоубийстве и понимаю, что решимости у меня не хватит, что не могу просто так взять и уйти… А ведь… ОН был бы доволен, если бы я ушла. Пурпурный Человек, он был бы счастлив…»

Элизабет опустила руку с таблетками, но сжала кулак и не дала им рассыпаться. Вытерла слёзы, поднялась и подошла к унитазу. Открыла крышку, бросила таблетки в воду. Они не тонули, плавали в прозрачной воде. Элизабет нажала кнопку слива и не отпускала её, пока вода в унитазе не обновилась полностью, и таблетки не исчезли.

— Хватит, — сказала она себе, — довольно.

Все чувства сразу пришли в порядок, жар исчез, сердце восстановило нормальный ритм. Она закрыла глаза, а когда открыла, мыслям о суициде из-за погибшего среди звёзд Нам Ена уже не осталось места.

2 мая 2020 года. Бахавалнагар, Пенджаб

Алессандро Вита дышал ровно, стараясь не волноваться. Шёл первый час ночи, вертолёт с их отрядом летел над равниной, приближаясь к городу. В салоне было душно и пахло потом. Комбинезон удобно облегал тело и охлаждал, но шлем Алессандро пока держал в руках, и лицо парилось. Короткая густая борода вымокла, капли пота стекали из-под волос по вискам и по шее, но Алессандро терпел и не шевелился.

Остальные нервничали меньше, чем он. Для него это только второе настоящее боевое задание, где сопротивление не только возможно, но ожидаемо. В принципе, оно ожидаемо всегда (из этой предпосылки исходит командование), но в некоторых операциях перестрелка — это нарушение первоначального, «чистого» плана. А в этой операции, повторял про себя Алессандро, стрелять можно сразу на поражение. Значит, всё серьёзно. Очень серьёзно. Им разрешили стрелять, потому что лучше убить подонка, за которым идёт охота, чем дать ему ускользнуть. Выходит, этот подонок — важный террорист. Важный настолько, что нас не интересует информация, которую он может выдать под пытками, нас интересует только его голова.

Думая «нас», Алессандро имел в виду, конечно же, командование; но годы учёбы и тренировок не прошли даром. И командование, и простые солдаты, и бойцы элитных штурмовых спецподразделений, как он сам, — все были для Алессандро «мы», все были на стороне добра. А те, на кого через несколько минут он будет смотреть через тактический прицел, — зло, недостойное жить. Алессандро было двадцать семь лет, и он посмеивался, когда слышал, что таким, как он, «промыли мозги», «превратили в безвольные машины для убийства». Ведь это был его выбор, осознанный гражданский выбор, и никто не заставлял его надевать тёмно-синюю форму отряда спецназначения войск Европейского союза. Кто-то же должен это делать, чтобы трусливые тыловики-«правозащитники» могли и дальше чесать языком.

Один из спецназовцев напротив Алессандро сидел, откинув голову назад и закрыв глаза. К его ушам из нагрудного кармана тянулись два проводка. Указательным пальцем он отстукивал ритм по макушке шлема. Другой — тоже новичок, как и Алессандро — проверял экипировку. В задней части вертолёта болтали.

— Эй, Громила, — крикнул сосед Алессандро. — Что за дерьмо у тебя там играет?

— Моцарт, — отозвался тот, не открывая глаз.

— Кто?..

— Моцарт!

— Моцарт — дерьмо! — сказал первый. — Гендель лучше!

— Пошёл в жопу!

— Что скажешь, Сандро? — Он толкнул Алессандро плечом.

— Моцарт, — ответил Алессандро.

— Что?..

— Моцарт, я говорю!

Громила показал любителю Генделя средний палец:

— Отсоси у Вольфганга Амадея, сука.

— Как это ты постоянно делаешь?

— Три минуты! — крикнул командир, поднимаясь с места. — Готовность!

Алессандро вздохнул и надел шлем. Тускло освещённый салон вертолёта засиял в зелёном спектре, появились условные обозначения и крестик прицела. В ухе зазвучал механический голос: «Проверка канала. Канал номер 1, канал номер 2, канал номер 3. Все каналы функционируют нормально, канал номер 3 по умолчанию. До начала операции две минуты».

Остальные не спешили: Громила, например, сперва вытащил наушники и засунул в карман, проверил бронежилет, обойму в автомате, подсумки, пистолет и нож на бёдрах и только после этого водрузил на голову тёмно-синий шлем. Он нажал несколько кнопок на боковой панели шлема, регулируя визор. Алессандро последовал его примеру и тоже проверил своё оружие.

Сейчас начнётся, подумал он, чем скорее, тем лучше. Сердцебиение участилось, но Алессандро знал: как только они покинут вертолёт, он перестанет об этом думать. Адреналин уже бурлил в крови, и Алессандро знал, что он готов. Интересно, подумал он, каково будет вот так сидеть в вертолёте перед операций спустя много лет, если меня не убьют, буду ли я переживать каждый раз или есть какая-то черта, переступив которую я забуду о волнении?..

— Минута, ребята! — крикнул командир, и его слова продублировались в ушах каждого спецназовца. — Трахнем их!

— Сами трахнемся! — ответил ему кто-то, и раздался смех. Они поднялись со своих мест, зная, что вертолёт уже пролетел над рекой и пошёл на снижение. Алессандро поднял автомат, считывая обратный отсчёт с визора. Когда он в первый раз надел шлем, его безумно раздражал этот интерфейс, мешающий сосредоточиться, но теперь он привык и без него на тренировках чувствовал себя как без рук. «Ещё один недостаток системы, — подумал Алессандро, — воины слишком привыкают к технологиям».

Дверь вертолёта открылась, оттуда на спецназовцев дохнуло жаром. Высокая трава прижималась от ветра, который поднимали вертолёты, — Алессандро видел впереди ещё один вертолёт, уже достигший земли, и один сбоку, шедший с ними вровень. Они садились на пустыре перед городом, впереди был жилой квартал с двух- и трёхэтажными зданиями: в некоторых окнах горел свет, большинство домов были обнесены высокими заборами. Визор отметил путь отряда Алессандро: они должны двинуться на юг, прикрывая правый фланг высадившейся группировки. Затем им предстоит пересечь дорогу, пройти насквозь пять домов, соединиться на городском перекрёстке с отрядом «А», вместе развернуться и двинуться на север, к отряду «C». Они должны сыграть роль гончих в охоте, окружить район, где скрывается их цель.

Самое интересное, думал Алессандро, что нет чёткого распределения на выгонщиков и охотников — захватить или убить цель мог любой отряд, которому повезёт. «Мы не знаем, в какую сторону рванёт эта сука, поэтому, наудачу, она может попасться и нам».

Вертолёт опустился достаточно низко, таймер на визоре закончил отсчёт, и бойцы спрыгнули на землю. Подошвы приняли на себя удар приземления, и Алессандро легко устоял на ногах. Визор перестроился на ночной режим, и Алессандро увидел отряд «C», уже приземлившийся и направлявшийся на северо-восток. Отряд «А» высаживался слева от них. Алессандро посмотрел в тёмное небо и на фоне нескольких ярких звёзд заметил движение. Беспилотники — им не сказали, что они участвуют в операции, но так надёжнее. Стоит цели высунуться на открытую местность, её сразу засекут. Спецназу, подумал он, стоит сконцентрироваться на закрытых пространствах. Для тех, за кем они охотились, это означало смерть.

Выдвинулись. Короткими перебежками — по пустырю к дороге и домам за ней. Несколько деревьев перед дорогой затрудняли обзор, но визор уверял, что в окнах нет снайперов и путь чист. Алессандро поймал себя на мысли, что звук его шагов — самый громкий из всего, что он слышит. Гул вертолётов был мягким и сливался с шумами природы. Новая разработка оправдывает вложенные деньги, думал Алессандро, вместе со стелс-технологией эти вертолёты теперь почти невозможно обнаружить, их даже не слышно.

— Мы появляемся в ночи, словно призраки обрушиваемся на их головы, — пробормотал он, облизывая пересохшие губы. Их отряд добрался до деревьев и ждал замыкающих. Командир жестами разделил их на две группы: визор сообщал, что в доме напротив два человека; перед глазами отпечатались их тепловые силуэты. Один на первом этаже и один на втором. Первая группа должна обойти этот дом и двинуться в следующий, вторая — проникнуть внутрь и осмотреть его.

Алессандро отправился с первой группой. Они пересекли дорогу и прошли вдоль высокого забора. Алессандро прикрывал — он присел на одно колено, пока ребята перемещались за его спиной, и осмотрел близлежащие дома. Визор показывал тепловой след практически в каждом, но все тела, которые он видел, находились в горизонтальном положении.

Вдруг он услышал выстрелы. С северо-востока. Два одиночных выстрела, затем очередь. Тишина. Ещё очередь и одиночный выстрел. Где-то залаяли собаки. С северо-востока, значит, в бой вступил отряд «A». Алессандро встал и двинулся за своей группой. Ведущий показал на калитку в заборе у дома — они обступили её. Громила ударил ногой, она с грохотом распахнулась. Внутрь тут же вбежало несколько бойцов. Проходя мимо Громилы, Алессандро шепнул:

— Вольфганг Амадей тобой доволен!

— Ах ты сука! — хохотнул Громила.

Они вбежали во двор. Алессандро бросился к двери, которая оказалась открыта, несколько ребят уже были внутри. В доме — трое, и, судя по крикам, среди них точно есть женщина. Алессандро услышал ещё несколько выстрелов с северо-востока и одиночный выстрел в доме. Он оставил Громилу снаружи, а сам обошёл дом и, убедившись, что нет других выходов, взял на мушку вторую калитку, ведущую в следующий дворик.

— Я завалил фрика с автоматом, — прозвучало на частоте его отряда. — Тут ещё два ребёнка и всё.

— Женщины нет? — спросил Алессандро.

— Два подростка, — ответил тот.

— У нас тут тоже фрик с автоматом, но он сдался, — сказал ведущий второй группы. — Движемся к вам.

— Добро, — вклинился голос командира. — Сколько объектов в третьем?

— Один, — отозвался Алессандро. — Но там дальше что-то непонятное, какая то куча…

— Куча дерьма, что ли?

— Не знаю, — ответил Алессандро. — Это в подвале третьего.

— Иди проверь.

— Тогда захожу в третий.

— Первая группа, с ним.

— Иду прямо за тобой, — откликнулся Громила.

— Пошли! — Алессандро дождался Громилы и подошёл к калитке. Они сломали её и вошли во внутренний дворик. На северо-востоке продолжалась стрельба. В домах, расположенных вдоль маршрута отряда Алессандро, начали зажигаться огни. «У каждого из них может быть оружие, каждый из них может высунуться из окна и бросить в нас гранату, — повторял про себя Алессандро, — но в принципе это нам на руку. Чем бо́льшая поднимется шумиха, тем больше вероятность, что эта крыса, за которой идёт охота, психанёт и кинется куда-то сломя голову. А сети расставлены всюду».

Дверь в дом была заперта, но замок был слабый, и Алессандро вышиб её ногой. Зная, что на первом этаже никого нет, он сразу бросился к лестнице в подвал, пока Громила вёл отряд по лестнице наверх. Сверху раздались выстрелы: какой-то фрик успел схватиться за оружие. Истошно закричала женщина. Алессандро хорошо знал этот звук — он почти всегда сопровождал их операции в Пакистане: истошный вопль женщины и детский плач. Кричали не всегда от испуга, иногда кричали от ярости. А ярость — стадия, которую неизбежно проходит женщина в парандже, с поясом шахида бросаясь на врага. Сам Алессандро ни разу не видел ребёнка-подрывника, но знал, что и такое случалось. На брифингах им повторяли, что лучше выстрелить в голову маленькой бегущей на тебя фигурке и потом всю жизнь сожалеть об убийстве ребёнка, чем проявить слабость и потом собирать обгорелые части тела своего напарника.

Алессандро спустился по узким ступенькам: на потолке мерцала одинокая лампочка, так что визор вышел из ночного режима. Алессандро увидел просторный тёплый подвал, в дальний угол которого забились три ребёнка и несколько женщин. Они были закутаны в тёмные одежды, и Алессандро не сразу понял, сколько их. Сверху из протекавшей трубы капала вода, набираясь в лужу у другого угла — там стоял грубо сколоченный деревянный стол, на нём валялись грязные бинты, стояли кастрюля с водой, электрическая плита и ржавый чайник. Женщины смотрели на Алессандро, и он, не спуская с них дула автомата, внимательно оглядел комнату.

Бомб или оружия он не увидел, разве что… Женщины забивались в угол, но не кричали. Они зажимали рты детям, у которых были широко раскрытые, испуганные глаза.

— Поднимите платки! — сказал Алессандро по-английски. Нужно убедиться, что все они — действительно женщины. Нужно увидеть их лица. — Поднимите платки! Медленно! — повторил он на панджаби.

Он держал указательный палец на спусковом крючке и потихоньку выжимал свободный ход. Женщины пытались исполнить его указание — одна из них оторвала руку ото рта своего ребёнка, и тот завопил. Женщин было четыре, одна из них лежала прямо на полу, растопырив ноги. У неё на лице не было повязки, его искажала гримаса, она злобно смотрела на Алессандро, но молчала, стиснув зубы. Одна из женщин ударила кричащего ребёнка, и крик перешёл в плач, остальные дети молчали, женщины подняли платки.

Алессандро увидел утомлённые и некрасивые перепачканные лица. Они покорно смотрели на него. Вдруг у женщины, которая лежала на полу, вырвался стон, она затряслась, Алессандро перевёл на неё автомат и пригляделся. Она рожала. Это не гора одежды валялась на ней, это выпячивался её живот. Она еле сдерживалась, её тело дрожало, и одна из женщин крепко сжимала её руку. Роженица продолжала стонать. Женщины молчали, а Алессандро стоял, нацелив на них автомат.

— Что у тебя там за куча дерьма? — раздался в ухе голос командира.

— Трое детей и четыре женщины, одна из них рожает, — отозвался Алессандро.

Роженица вскрикнула, другая резко взглянула на неё и прижалась к стене. Роженица откинула голову назад и открыла рот, другая зажимала ей рот, и из-под её ладони стекала слюна. Ткань на растопыренных коленях роженицы натянулась, задралась, и в полутьме подвала этого перекошенного грязного дома, где дрожащий свет одинокой лампочки отражался в лужице, собравшейся между ног роженицы, Алессандро показалось, что он увидел склизкую и окровавленную головку ребёнка. Роженица тужилась, напрягшись всем телом, зубами кусая ладонь, сдерживая крики. Дети непонимающе смотрели и жались к матерям.

— Никакого дерьма там нет?

— Нет… — Алессандро запнулся. — Нет.

— Бросай тогда своих шлюх и бегом к группе! Что ты там завис?!

— Иду! — сказал Алессандро.

— Беги! — командир вдруг хохотнул. — Рожающих не видел? Не дай бог ещё увидишь!

— Бегу! — повторил за ним Алессандро. Он отступил назад к лестнице, не сводя прицела с женщин. Он боялся повернуться к ним спиной. Ещё несколько секунд простоял, направив на них автомат. Услышал слабый сладковатый запах, пробившийся сквозь пыль и вонь. Схватки у роженицы продолжались, но все женщины внимательно смотрели на него. Алессандро резко развернулся и взбежал по лестнице.

Визор вернулся в ночной режим, и на тактической карте Алессандро увидел, как далеко продвинулся его отряд, пока он в ступоре смотрел на ребёнка, появляющегося из расширенного влагалища той неопрятной и некрасивой женщины в подвале. Он вспомнил, зачем он здесь: идёт охота, и подонок, из-за которого погибали невинные люди, мерзкий террорист, который прикрывается такими вот несчастными женщинами, обвешивает маленьких и рождённых в таких помойках детей бомбами, отправляет их на смерть, — этот подонок ещё жив, но ненадолго, и Алессандро готов поклясться, что тварь уже чувствует приближение своего конца. Гончие несутся по его следу, и они не остановятся, пока не разорвут эту мразь на части, пока не оторвут ему голову и не поднесут хозяевам на блюдце. Очень скоро на их визорах появится красная отметка — первоочередная цель, и как только её местонахождение будет определено, шансов на спасение не останется. Это случится, так или иначе, но пока красной отметки на визоре нет, нужно бежать, как приказал командир, взять след по запаху страха, учуять слабость, рвануть туда, обнажив клыки…

Алессандро вернулся к выполнению задания, на время забыв про роженицу; но как только они добрались до подонка и, сперва прострелив ему колени, по приказу командования довершили дело очередью в голову, размозжив череп и аккуратно собрав в санитарный мешочек осколки, как только погрузились обратно в вертолёты и полетели обратно на базу, как только Громила включил в наушниках Вольфганга Амадея Моцарта и откинулся на стенку, закрыв глаза и отдавшись «Реквиему» (он всегда слушал его после, но никогда — до операции), Алессандро вспомнил женщину и её ребёнка.

2 мая 2020 года. Острова Блонд, Западно-Корейский залив

В тот же час, на расстоянии четырёх тысяч километров от восточных окраин Пакистана, где штурмовой отряд специального назначения войск Евросоюза выполнил свою задачу, погрузился в вертолёты и поднялся в воздух, Нам Туен услышал слова, вернувшие его к жизни.

— Вы свободны, — сказал ему начальник тюрьмы, упитанный коренастый человек с большими бухгалтерскими очками на круглом и рыхловатом лице. Нам Туен иногда думал, что это лицо, если встретить его в обычной жизни, на улице или в магазине, показалось бы добродушным и наивным, даже смешным, но здесь… в этих забавных очертаниях таилась угроза, а из-под очков выглядывали поросячьи глазки садиста.

— Спасибо, — ответил Нам Туен. Он сидел напротив начальника тюрьмы, отделённый от него широким столом из красного дуба. На столе перед начальником тюрьмы лежали какие-то документы. Их, видимо, привёз чиновник, стоявший возле окна и любовавшийся пейзажем. Нам Туен по костюму и по манере держаться определил, что этот чиновник из Китая, а не из Северной Кореи, что внушало одновременно и надежду, и страх. Иероглифы в документах вроде бы тоже китайские, Нам Туен их видел, но никак не мог сфокусировать зрение и прочитать, что именно написано. Глаза и раньше подводили его, а в последние три года из долгого десятилетия, проведённого здесь, в секретной тюрьме Китайской Народной Республики в Западно-Корейском заливе, на островах Блонд, в компании северокорейских надзирателей, он и вовсе стал терять зрение, переживая по ночам в душной темноте камеры, что вскоре ослепнет.

Но вот он сидит напротив начальника тюрьмы и сквозь распахнутые окна его кабинета видит безоблачное небо и яркое солнце, видит, как свет отражается на водной ряби, видит пикирующих за добычей чаек.

— Ваш адвокат прибыл вместе со мной. — Китайский чиновник развернулся к Нам Туену. — Он ждёт вас внизу, на корабле. С вас сняты все обвинения. Осталось решить несколько формальностей, и мы с вами тотчас же отправимся в Далянь.

— Спасибо, — повторил Нам Туен. Ничего не произошло. Внутри у него нарастала странная лёгкость, словно кандалы сняли не с рук и ног, а с души, но она осталась подвешенной… «Что угодно, — мечтал он, — только прочь отсюда. Что угодно, какие угодно условия, только прочь отсюда, прочь! Прочь от этих холодных стен и душных коридоров, от одиночных камер и решёток, от солёного морского ветра, от этих камней и далёких, исчезающих в тумане огней с дальних берегов… Я ждал так долго, что угодно, я сделаю всё что захотите, неужели наконец свершилось, только бы это была правда, только бы не обман, не сон…»

— Вот постановление о вашем освобождении и пересмотре дела. — Чиновник наклонился и подвинул одну из бумаг к Нам Туену. — Подписано председателем Фань Куанем. Посмотрите.

Нам Туен взял бумагу. Иероглифы расплывались перед глазами. Он напряг глаза, пытаясь разобрать хоть что-то. «Нам Туен… Дата рождения: 27.01.1982… Место рождения: Пекин… Осуждён: 2009 год… Согласно решению Верховного народного суда от 01.05.2020 признан невиновным и подлежит незамедлительному освобождению из-под стражи… Подпись: Председатель КНР Фань Куань»… Того единственного, что Нам Туен вынес из текста, было достаточно, чтобы опуститься лицом на стол и целовать бумагу.

Чиновник обошёл стол и указал в конец документа.

— Подпишите, пожалуйста, здесь. — Он протянул Нам Туену ручку. Пальцы Нам Туена тряслись, но он сумел сжать ручку и наклонить к бумаге. Он знал, что подпишет, что у него нет выхода — он не просто хочет это сделать, ему жизненно необходимо подписать эту бумагу, как можно скорее порвать со всем этим кошмаром, поглощавшим его последние десять лет… «Прочь отсюда! скорее, подписывай, чего ты ждёшь!! подпиши, разве не об этом ты молился и мечтал всё это время и все эти годы, разве не…»

Но Нам Туен сомневался. Он слишком хорошо знал их, всех тех, кто мучил его, весь мир, который пытался его уничтожить — не просто сломать духовно и физически, это им давно удалось, при первом же допросе, — нет, мир стремился растоптать его, вычеркнуть из жизни, и Нам Туен знал, что всё не может быть так просто. Он давно разучился верить в сказки, и трудно представить, какое усилие он приложил в ту минуту, сомкнув пальцы вокруг ручки и отведя её в сторону.

— Какие условия? — спросил Нам Туен, проглатывая и заталкивая поглубже мысль, что он подпишет бумагу в любом случае.

Начальник тюрьмы посмотрел на чиновника и удовлетворённо хмыкнул. «Сытая свинья».

— Никаких условий, — сказал чиновник. — Вы можете даже не подписывать, с юридической точки зрения вы всё равно свободны с этой минуты.

— Спасибо, — пробормотал Нам Туен. — Фань Куань… давно председатель?

— Второй месяц, — ответил начальник тюрьмы. — Ваша подпись — подтверждение, что вы ознакомлены с результатами пересмотра дела.

— Ясно. — Терять ему всё равно нечего. Нам Туен подписал бумагу и отодвинул документ. Он дышал ровно, солнце продолжало светить за окном, и вроде бы ничего не изменилось. Но изменилось всё.

— Спасибо, — поблагодарил его чиновник. Он взял бумагу и вложил её в свой портфель. Повисла пауза. Нам Туен старался не смотреть на начальника тюрьмы, который выглядел, как жирный хомяк. «Странно, — подумал Нам Туен, — ещё две минуты назад я бы никогда не сравнил его с хомяком — две минуты назад я был в его власти, я был фактически его собственностью, а сейчас… Кто он такой?»

— Могу я задать вопрос?

— Вы теперь можете всё, господин Нам, — ответил чиновник.

— Что… — Нам Туен затаил дыхание. Спрашивать было страшно, но правда всегда лучше… — Что с моей семьёй?

— Ваши дети учатся в Сан-Франциско. Ваша жена живёт с ними.

— С ними… всё хорошо?.. с ними всё в порядке?..

— В полном, — ответил чиновник. — Если захотите, можете позвонить им из Даляня… или они всё сами узнают. В утренних новостях.

— Им… сколько им сейчас?

— Вашему сыну пятнадцать лет, а дочери — двенадцать.

— Понятно, — протянул Нам Туен.

— Перед тем, как сесть на корабль… — Чиновник сделал паузу. — Я хотел бы кое-что прояснить.

«Так и думал! Конечно! Это всё обман! Всё не может быть так просто, я мог бы и догадаться, но я же уже подписал… Они обманули меня, чего ещё от них ждать, эти мрази в человеческих шкурах, и про детей наврали, боже мой, только бы они были не в их лапах, только бы они не повторили мою судьбу, только бы…»

— Вы понимаете меня? — спросил вдруг чиновник по-английски. Начальник тюрьмы удивлённо вскинул брови, и Нам Туен понял, что языка он не знает.

— Да, — сказал Нам Туен. У него вышел свистящий звук, он и не помнил, когда последний раз слышал английский, но надеялся, что какие-то слова остались в голове…

— У нас предложение к вам, — сказал чиновник. — Председатель просил лично проинформировать вас. Я подчёркиваю — это только предложение.

— Я понимаю.

— Председатель не хочет обманывать вас или начинать сотрудничество с взаимного недоверия.

Нам Туен промолчал.

— Председатель хочет, чтобы вы стали его особым советником.

— Особым советником? — переспросил Нам Туен.

— Видите ли, господин Нам… В правительстве… вернее, у председателя есть одна идея. Для её реализации, считает председатель, необходимы ваши знания, ваш интеллект и ваш прошлый опыт.

«Опыт! Он сказал “опыт”! Опыт умирания заживо, опыт невыносимый боли, опыт клинической смерти, опыт сна в собственных испражнениях, опыт постоянного страха и покорности, опыт невыразимой злости, опыт разочарования во всём!! Опыт! Он сказал “опыт”!»

— Пока вы были здесь, — продолжал чиновник, — многое изменилось. У вас есть все основания нам не доверять, но я занял должность заместителя министра внутренних дел только месяц назад, и, можете мне поверить, ни я, ни мои руководители не имеют отношения к тому, что с вами случилось. Поверьте, Нам Туен, грядут большие перемены, и мы бы хотели видеть вас с нами. Идея, о которой я говорил и которой озабочен председатель… она связана с корейским вопросом.

— У меня есть выбор? — спросил Нам Туен. «У меня нет выбора».

— У вас нет выбора, и вы сами это знаете. Но вы можете изменить точку зрения. Например, после личной встречи с председателем. Она состоится, как только вы прибудете в Пекин.

«Я им нужен, это очевидно. Я им нужен, но будь я проклят, если не вырвусь прочь отсюда, как угодно, какой угодно ценой, за что угодно! Прочь отсюда, скорее, прочь!! Прекрати с ним разговаривать, согласись скорее, ты уже делал так сотни раз, когда признавался в каких-то выдуманных преступлениях, не совершённых убийствах и терактах, только бы ослабить боль… Согласись с ним и убирайся уже к чёртовой матери из этого ада!.. Пойти на союз с кем угодно, помочь этим живодёрам, я бы помог даже тем, кто упрятал меня сюда, тем, кто ломал мне кости, тем, кто обливал меня мочой и душил, я прощу им всё, всё, что угодно, только бы выбраться отсюда, вернуться на волю!!»

— Конечно, я согласен. — Нам Туен выдавил из себя улыбку. Он не улыбался уже очень давно и подозревал, что выглядела эта улыбка не очень: страшноватый оскал на тощем и бледном лице с покорёженными зубами, заплывшими глазами и выступающими венами, с жиденькими седыми волосёнками, окружавшими залысину. Но чиновник верно расценил этот знак.

— Что ж, — сказал он по-китайски. — В таком случае пойдёмте.

Нам Туен встал. Он был низкого роста, сгорбленный, одна его нога была короче другой — следствие неправильно сросшихся костей после перелома. Неудобная мешковатая форма стесняла движения, и Нам Туен вдруг подумал, как прекрасно будет сжечь эту тюремную робу и надеть что-нибудь другое. Десять лет! Он не мог поверить. Десять лет он ждал, прекращал ждать, ждал снова, понимал бессмысленность надежды и всё равно надеялся, страдал и думал, что всё пропало, что скоро он умрёт…

Чиновник пожал руку начальнику тюрьмы и, подойдя к двери, раскрыл её перед Нам Туеном:

— Пойдёмте!

Нам Туен обернулся на начальника тюрьмы, на этого смешного и жестокого человечка в массивных очках и старом костюме, замучившего до смерти не один десяток людей.

Через час он уже стоял на корме скоростного катера, несущегося прочь от проклятых богом островов архипелага Блонд. Нам Туен кутался в плотный дождевик, накинув на голову капюшон: ветер продувал насквозь, но идти вниз, в каюту, ему не хотелось. Свобода не отпускала: он смотрел, как исчезает в тумане под крики чаек место, где он пробыл последние десять лет и куда уже никогда не вернётся. Крошечный участок суши посреди морской пены, населённый особо опасными для государства преступниками. Каждый из них считается пропавшим без вести или погибшим. Ни у кого нет шансов оттуда выйти. К телам умерших привязывают груз и сбрасывают с пристани: даже уйдя в мир иной, нельзя выбраться из кругов этого ада, нельзя покинуть острова Блонд. Но ему удалось. Ему единственному удалось. Нам Туен не знал, что ждёт его сегодня вечером, и не желал этого знать. Он выбрался с островов Блонд, покинул проклятую тюрьму и теперь сможет вернуться к жизни. Только этого он хотел, только об этом он мечтал. Не о мести. Только о том, чтобы вернуться. Вернуться в мир.

Он оторвал окоченевшие руки от холодных поручней и, покачиваясь, вернулся по мокрой палубе в каюту.

Часть I

12 сентября 2009 года. Фарнборо

Седло казалось десятилетнему Иоанну Касидроу слишком жёстким, но он и мысли не допускал о том, чтобы пожаловаться на это сестре. Держался за её талию обеими руками и плотно прижимался к её спине, боясь свалиться с лошади, идущей быстрой рысью. Мелисса была старше Иоанна на три года и хотела продемонстрировать брату свои достижения в верховой езде. Она училась в колледже в Лондоне, а лето проводила в семейном поместье, усердно тренируясь.

Девочка повернула лошадь влево, и та немного замедлила ход, поднимаясь в горку. Иоанн оглянулся на зелёные холмистые луга, виднеющийся вдали лес и несколько домиков вдоль дороги. Пахло травой, воздух был влажным и сыроватым, было прохладно, но Иоанн распустил шарф сразу же, как только оказался вне пределов досягаемости крика гувернёра. Длинный шарф трепетал на ветру, и мальчик представлял себя скачущем по полю битвы рыцарем и иногда характерно взмахивал рукой, пронзая копьём врагов. Они падали со своих скакунов, кровь хлестала из пробитых доспехов. Целостной картине мешала сестра, видимо, воображавшая себе нечто совсем другое, но Иоанн старался об этом не думать.

Он смотрел вокруг, видел плывущие по необъятному небу громады облаков, растворяющиеся в тонкие нити и сливающиеся обратно; видел белые следы самолётов и сами самолёты, иногда малюсенькие в вышине, а иногда большие, громкие и близкие, словно приглашавшие дотронуться рукой. Лошадь замедлила ход, взобравшись на вершину холма, и Иоанна обласкал ветер, взлохматив длинные каштановые волосы.

— Который час? — спросила сестра, резко повернувшись. Её волосы были защищены от ветра шлемом для верховой езды, и Иоанн был счастлив, что на этот раз избежал подобного мучения — то ли гувернёр забыл, то ли они выезжали в спешке… Иоанн не любил шлем. Вот перчатки Мелиссы и её классные очки он бы с удовольствием надел, но они почему-то не считались обязательными, да и сама Мелисса сейчас была без них.

Иоанн посмотрел на часы:

— Без десяти двенадцать.

— Вон они! — крикнула Мелисса. — Я вижу их!

Она направила лошадь, и та с бешеной скоростью понеслась вниз по склону. Иоанн чуть не упал, но колени и бёдра крепко сжимали седло, и он успел схватиться обеими руками за пояс сестры, неохотно припадая к её спине. Мальчик боялся свалиться, представляя себе, как нелепо и смешно это бы выглядело и как сестре пришлось бы возвращаться и искать его, валяющегося здесь, среди высокой травы. А может, Мелисса вовсе и не заметила бы его падения, и отец пошёл бы на его поиски, а он бы лежал тут, испачкав белый костюм, в который его вопреки всей справедливости мира нарядили, и просто… да, просто лежал. Лучшего занятия для себя Иоанн придумать не мог, потому что, несмотря на приятный ветерок и ощущение скорости, тряска и жёсткая спина сестры сбивали с мыслей.

Теперь Иоанн тоже увидел на дороге между зелёных холмов два серебристых внедорожника — отец возвращался в Фарнборо из Лондона. Он мало времени проводил с детьми, предпочитая отдать их на воспитание армии прислуги и своей жены-главнокомандующего, но сегодня отец, отложив все свои дела, утром выехал из города в поместье. Сегодня был особый день, и Иоанн гордился, потому что день был особенными из-за него. Отец приехал в Фарнборо, чтобы завтра отвезти сына в Хитроу и посадить на самолёт в Швейцарию.

Предстоящая разлука не сильно пугала Иоанна — окружающие куда больше волновались об условиях проживания в школе-интернате Смайли в городе Тун. Завтра он покинет семью на восемь лет — Иоанн, по правде говоря, сомневался, что возможно что-то планировать на столь долгий срок, но доверял отцу и подчинялся воле семьи. Переживания матери не передавались ему — до Берна всего полтора часа полёта, до Туна меньше часа на машине. Они с отцом уже летали туда несколько раз. Родители, в конце концов, смогут навещать его в любое время, да и на ближайших каникулах он вернётся домой, в родное Фарнборо. При малейших признаках волнения Иоанн успокаивал себя этими словами. Теперь, за день до отъезда, он был совершенно спокоен и, летя на лошади вниз с холма, искренне предвкушал радость встречи с отцом.

Внедорожники замедлили ход, и Мелисса наклонилась в сторону, поворачивая лошадь. Теперь они скакали наперерез автомобилям. Мелисса ещё сильнее стиснула бока лошади. Та послушно ринулась вперёд, и Иоанну показалось, что его сердце уходит в пятки. Он чувствовал каждый удар копыт по земле. Мелисса крикнула ему:

— Помаши рукой папе! — но Иоанн не смог набраться мужества и оторвать руку от талии сестры.

Они скакали параллельно дороге и уже нагнали машины — Иоанн повернул голову и увидел, как тонированное стекло второго внедорожника опускается и на него смотрит улыбающееся, но строгое лицо отца. Машины затормозили, Мелисса остановила лошадь. Иоанн слышал, как тяжело она дышит, ощущал её вздувающиеся бока.

— Можешь отпустить, мы остановились, — раздражённо сказала Мелисса, пытаясь разорвать хват у себя на пояснице. Иоанн мгновенно расцепил руки и заявил:

— Грейс устала! Ты совсем её загнала!

— Нет-нет, — Мелисса пощекотала уши лошади. — Ей в самый раз.

Она развернула лошадь и шагом направила её к остановившемуся кортежу. Из задней машины вышел отец — помощник хотел открыть ему дверь, но отец его опередил и выскочил сам, бросаясь навстречу детям.

— Привет! — крикнула ему Мелисса. Иоанн протянул к отцу руки, и тот — высокий и сильный — снял его с лошади, крепко обнял и закружил. У Иоанна пошла кругом голова, он засмеялся, прижимаясь к родному плечу. Отец поставил его на землю и повторил ритуал с дочерью, которая в свою очередь крепко поцеловала его в свежевыбритую щеку.

— Какова наездница! — ласково сказал отец, постукивая по её шлему.

— Поздоровайся с Грейс, — сказала Мелисса.

— Привет, Грейс, — он потрепал лошадь, и та довольно фыркнула.

— Видел, как я скакала? Правда, мы с Грейс прекрасно понимаем друг друга? Мне кажется, у нас телепатическая связь.

— Так и есть, — сказал отец. Он приобнял Иоанна, которого слегка пошатывало после головокружительной скачки. — Брата приучаешь?

— Ему нравится, — рассмеялась Мелисса. — Просто он немного хиловат.

— Просто он не носится по холмам с утра до ночи, — улыбнулся отец. — Иоанн, домой поедешь с сестрой или со мной? В машине?

— С тобой, — ответил Иоанн. Ему понравилось, как отец осадил сестру, но при этом он совсем на неё не злился — он обожал быструю езду, хоть после ему было немного не по себе. Это пройдёт, думал он, а чувство свободы и бьющего в лицо ветра останется.

Папин помощник открыл дверь, и Иоанн забрался в салон автомобиля, снял шарф и устроился поудобнее; в машину сел отец, и они тронулись. Отец взял Иоанна за руку и показал в окно со своей стороны — по склону взбиралась Грейс, а сидевшая на ней вполоборота Мелисса посылала им воздушный поцелуй. Она держала поводья одной рукой.

— Господи, только не упади, — вдруг сказал отец. — Я пугаюсь, когда она так делает.

Мелисса взобралась на вершину холма и, рисуясь, подняла лошадь на дыбы. Иоанн решил, что отца хватит инфаркт — так он напрягся, стиснув руку сына; но дорога сделала петлю, и Мелисса пропала из виду. Отец успокоился и повернулся к сыну, заводя разговор. Остаток дороги до поместья прошёл незаметно — через много лет Иоанн не сможет вспомнить, о чём они говорили с отцом, но тот момент останется в его памяти навсегда: вот они приближаются на машине к дому, а в это время по широким лугам, спеша опередить их, скачет Мелисса, прижимаясь к гриве своей любимой Грейс.

Удивительно, но она успела — то ли папин водитель поддался, то ли Грейс постаралась, — и на порог дома, едва сняв шлем, с растрёпанными волосами, вышла встречать отца вместе с мамой. Тот ни словом не обмолвился о выкрутасах Мелиссы, и дети это оценили. Для Иоанна с сестрой мать была злым надзирателем, а отец — добрым волшебником.

После обеда, за которым Иоанн удостоился чести сидеть во главе стола, на самом почётном месте, отец удалился в свой кабинет, Мелисса убежала к своей ненаглядной Грейс, а Иоанн отправился в свою комнату дочитывать «Проклятых королей» Мориса Дрюона. Завтра для него начнётся совсем другая жизнь — постоянным напоминанием тому служили чемоданы в углу комнаты, собранные войском служанок под командой мамы.

Ужин был в восемь вечера. Иоанн покорно сидел за столом, быстро съев свою порцию и ожидая чая. В обычный день он бы уже убежал, но сейчас вся семья была в сборе, и отец рассказывал маме новости об их друзьях из Лондона. Мелисса переписывалась по телефону с приятелем, а Иоанн играл в гляделки с официантом, ждавшим у дверей. Тот улыбался мальчику и, поскольку никто не видел, строил ему забавные рожицы.

Подали чай; ночь опустилась на землю, и сквозь большие окна столовой Иоанн видел, как горят в сумраке фонари в саду. Отец подозвал его к себе, и они первыми вышли из-за стола. Он накинул на сына куртку и вывел на улицу. Они шли по дорожкам сада, ночной воздух был свежим и холодным, высокие деревья шумели от порывов ветра. Их сажали ещё мамины далёкие предки.

У Иоанна были уроки по истории семьи — на этом когда-то особо настоял отец, — и мальчик знал, что вот этот дуб, например, посадил мамин дедушка, вице-адмирал флота Её Величества, друг Джеймса Ф. Сомервилла, Роберт Виллард, пожизненный пэр, барон Фулоу. Несмотря на регалии и славу, в семье к нему относились сдержанно, мама помнила жестокий характер деда, и единственное его изображение — прижизненный портрет — висело в галерее второго этажа, рядом с остальными родственниками. Совсем недавно от Иоанна требовали часами стоять перед этой галереей и выслушивать длинные и нудные рассказы про каждого из этих немых, не всегда приветливых предков. Иоанн мало что помнил из этих лекций, но отец умел добиваться своего, и мальчик усвоил главное. Семейные корни глубоко проросли в душу; он никогда не чувствовал себя беззащитным или одиноким, всегда помнил, какая громада стоит за ним.

К счастью, отец не говорил об истории семьи в этот вечер. Они болтали ни о чём, и, когда вернулись домой, отец пожелал сыну спокойной ночи. Закрыв глаза, Иоанн размышлял о книге Дрюона, о горькой судьбе погубленной Франции, о том, как тяжело будет молодому дофину её восстанавливать после ужасающего правления отца, — и долго не мог заснуть.

13 сентября 2009 года. Аэропорт Хитроу — Тун

На пути в аэропорт мальчик спал; мать и сестра подняли его рано утром, расцеловали и долго прощались. Иоанн забрался с коленями на сиденье и смотрел через заднее окно на удаляющееся поместье. Вскоре дом скрылся за холмом, и Иоанн заснул. Он дремал всю дорогу, пока машина не остановилась и он не услышал голос отца:

— Просыпайся… — и ещё раз: — Просыпайся, мы приехали. Пойдём.

Отец взял чемодан Иоанна, и они вошли в здание аэропорта Хитроу. Внутри было слишком много людей. Они скапливались перед табло с расписанием рейсов, создавая рядом с собой целые пирамиды из багажа. Отец отстоял вместе с сыном короткую очередь, кинул на движущуюся ленту чемодан, взял для Иоанна посадочный талон, и они направились в зону паспортного контроля.

Перед таможней их встретили: с сотрудником аэропорта, ответственным за отлёт Иоанна, разговаривали высокий полный мужчина и его молодая жена-брюнетка. Их сын, завидев Иоанна, бросился к нему:

— Я разобрался с тем последним заданием, помнишь?

— Да, помню, — ответил Иоанн. Мальчик был сыном папиного коллеги, ровесником Иоанна и его другом; его звали Стивен, и им предстояло вместе учиться ближайшие восемь лет. Иоанну не нравилось, что Стивен порой оказывается умнее его.

— Я тоже решил это задание, — сказал он.

— Правда? Как?

— Просто, — ответил Иоанн. Он не помнил, о каком задании речь.

— Ну как, готов? — бодро спросил у Иоанна папа Стивена.

— Можно я поцелую тебя? — поинтересовалась в ультимативной форме мама Стивена. — Какой хорошенький мальчик!

— Ладно, ребята, у вас вылет через час! Держите хвост пистолетом! Будем вам звонить! — напутствовали их на прощание родители. Иоанн обнял отца, попрощался с родителями Стивена, и мальчики в сопровождении молодого надзирателя направились проходить паспортный контроль.

— Так как ты решил задание? — продолжал допытываться Стивен. Он был полнее, чем Иоанн, и чуть-чуть выше. Они с Иоанном занимались пару лет назад борьбой, и Стивен уверенно шёл впереди. Иоанн не особо переживал по этому поводу — колесо у него получалось лучше и бегал он быстрее, — но Стивен решил сложнейшее последнее задание, и это переходило все границы.

— Я не помню, — сказал Иоанн. — Но помню, что решил. Забыл уже.

— Да? — с недоверием поинтересовался Стивен. — Ты не решил его. Я думал вчера целый день.

— Я вчера катался с сестрой, — ответил Иоанн. — У меня не было времени.

Сотрудник аэропорта проводил мальчиков к выходу на посадку. Ребята часто летали, но всё равно с удовольствием смотрели через застеклённые стены на множество громадных самолётов, взлетающих, снижающихся, двигающихся по лётному полю туда-сюда. Им мешали поручни, сделанные примерно на уровне их глаз какими-то садистами, но, изловчившись, ребята смогли запрыгнуть на них и наслаждаться панорамой без помех.

Надзиратель окликнул их, когда объявили посадку. Он проверил у мальчиков билеты, и те уже вдвоём пошли по «рукаву» в самолёт. В «рукаве» стоял неприятный тёплый запах, и Стивен пожаловался, что, скорее всего, у него случится «аллергический припадок». Доброжелательные бортпроводницы, улыбаясь ребятам, указали их места в первом классе. Стивен шёл впереди и занял место у иллюминатора. Иоанн недовольно сжал губы и сел рядом с ним. Мальчишки пристегнули ремни безопасности и, поскольку в иллюминаторе всё равно ничего интересного не происходило, опробовали по очереди все игры, которые были у них на планшетных компьютерах и телефонах. Стивен выигрывал, раздражение Иоанна нарастало, но тут самолёт решил всё-таки взлететь, и ребят заставили выключить электронные устройства.

Они взяли тайм-аут и разболтались: Иоанн рассказывал, какая у него прекрасная сестра (у Стивена-то такой не было) и какая невероятная история приключилась с ними вчера; Стивен в свою очередь поделился своей новой идеей — создать Perpetuum Mobile на основе закона притяжения. Иоанн не очень вникал в технические соображения друга.

Они летели высоко над облаками, им в лица светило ярчайшее солнце. Приходилось щуриться, но они видели плотный слой облаков под собой и облачные башни, поднимавшиеся из белого моря вверх, к высокой синеве; эти башни из облаков были словно стволы гигантских снежных деревьев, переплетавшихся корнями. Иоанн воображал себя среди этого океана — имей он крылья, он бы летел, разрезая облака, чувствуя ледяной ветер и лучи солнца, яркими полосами скользящие по телу… Он бы летел, расправив крылья, и его волосы развевались бы, как грива у Грейс на скаку…

Люди в самолёте думали бы, что он ангел, и он бы улыбнулся им и подмигнул, помахав крылом. Он стал бы светлым знамением для них всех; увидев его — ангела, — эти люди изменились бы навсегда, потому что однажды в небе, высоко над землёй, они увидели чудо, и чудо подмигнуло им. А потом он бы исчез, слегка отклонившись от курса, и ветер бы подхватил его и унёс вдаль, где они бы встретились с другими ангелами лицом к лицу, рассказали свои истории и принялись бы за работу… но вот за какую?..

Иоанн попытался заснуть, но самолёт слегка трясло и болели заложенные уши. Стивену было всё равно — он откинул кресло и лежал, отвернув голову в сторону иллюминатора. Иоанн взял его планшет и принялся играть в стратегию, начатую другом, — достраивать его замок.

Зажглось табло «пристегните ремни», проходившая мимо бортпроводница попросила выключить планшет и растормошила Стивена. Они привели спинки кресел в вертикальное положение и принялись смотреть в иллюминатор — самолёт заходил на посадку.

Ребята видели Альпы, припорошённые по бокам снегом — особенно выделялась одна гора, пик которой скрывали тучи. Самолёт со скрежетом сел на блестящую от недавнего дождя посадочную полосу. Слева их ждало несколько маленьких (с точки зрения Иоанна — просто деревенских) зданий аэропорта. Справа расстилались поля и леса Швейцарии, виднелись маленькие уютные домики.

Ребята увидели, как к самолёту подогнали трап и как прямо к трапу подъехало несколько машин. Одна, очевидно, за ними.

Мальчиков первыми пригласили выйти. Бортпроводницы пожелали им счастливого пути. Они вышли на воздух и, перескакивая через ступеньку, сбежали по трапу вниз. Воздух ударил им в ноздри — его пропитывала грозовая влага. Когда Иоанн наконец ступил на землю, у него закружилась голова, но он быстро пришёл к себя.

— Добро пожаловать, — окликнул их высокий человек в сером пальто и бейсболке с надписью «Школа-интернат Смайли». — Добро пожаловать в Швейцарию, мистер Касидроу и мистер Голд.

— Здравствуйте, мистер Линд, — откликнулся Стивен, первым вспомнивший имя этого человека. Они уже виделись раньше, когда ребята с родителями прилетали смотреть школу.

Линд пригласил их в машину и забрал багаж.

Они ехали по полям, потом завернули в небольшой городок и проехали его насквозь, двинулись через лес, пересекли реку и выехали на автобан. За окном пролетали деревья, пышные зелёные кустарники, автозаправки, рекламные щиты. Ребята молчали, и каждый заворожено смотрел в своё окно. Иоанн любовался зелёными кронами деревьев и необъятной серо-белой мантией облаков, уходившей далеко за горизонт.

Скоро лес отступил, и взгляду Иоанна снова предстали поля; трава на них была мокрой после дождя и выглядела мрачной, под стать сереющему небу. Минут через десять начало светлеть, и в лобовом окне далеко впереди Иоанн увидел горы. Отсюда, с автотрассы, они выглядели не очень величественно, приземисто и горбато, но зато внушали спокойствие.

Машина проскочила тоннель, вынырнула из него, и вскоре Иоанн стал узнавать двухэтажный маленький Тун.

Школа-интернат Смайли располагалась в замке XIX века Шадау, построенном в стиле готического возрождения для французского банкира, чьё имя носит одна из центральных улиц Парижа, — Абрахама Дени Альфреда де Ружмона. Замок окружал английский парк, разбитый на берегу озера Тун. Из окон замка открывался прекрасный вид на бескрайнее небо, водную гладь и горные пики. Арендатор замка, англичанин Смайли, отреставрировал этот памятник архитектуры за свой счёт, и муниципалитет города разрешил ему построить в парке ещё несколько зданий. Домики прятались за деревьями, прижимаясь друг к другу, растворяясь среди шумящей от ветра листвы.

Через небольшие декоративные ворота машина подъехала к парадному входу в замок. Линд заглушил мотор. Ребята с благоговением разглядывали замок — трёхэтажное пряничное чудо, с синенькими крышами, башенками и стенами в розовых тонах. Швейцар занялся их багажом.

— Господа, мистер Смайли, — обратился к мальчикам Линд, обращая их внимание на толстенького джентльмена в старомодном твидовом костюме (с жилетом, галстуком и в кепке), спешащего через зелёное поле к ним. Судя по сумке с клюшками, мистер Смайли в ожидании будущих воспитанников играл в гольф.

Добравшись до входа в замок, мистер Смайли поприветствовал Линда, пожал руки мальчикам, засвидетельствовал своё почтение, попросил передавать привет родителям и убежал обратно на лужайку, размахивая клюшкой. Линд повёл мальчиков в замок. По дороге они встретили несколько юношей и девушек — они улыбались и оживлённо болтали, встретившись после летней разлуки.

Ребят разместили на втором этаже — каждый получил небольшую, уютно обставленную комнату с кроватью, шкафом и письменным столом. Окна выходили на озеро, и Иоанн, вместо того чтобы разбирать вещи, некоторое время просто сидел на кровати и смотрел, как синева неба отражалась в озере… в озере, тянувшемся до горизонта, до самых гор…

2 апреля 2014 года. Тун

Спустя пять лет Иоанну смертельно надоел этот прекрасный вид. Он всё ещё пробуждал детские эмоции, испытанные при заселении, но комната с каждым годом становилась всё меньше, а неинтересных предметов — всё больше. Иоанн не принимал концепцию универсального образования мистера Смайли, которого видел всего три раза в год — основатель и владелец школы приветствовал учеников, поздравлял их с Рождеством и провожал. Видимо, остальное время этот потолстевший и облысевший псевдо-аристократ (как полагал Иоанн) играл в гольф.

Иоанну не нравились физика, химия и биология — всё то, на чём особенно настаивал Смайли в программе школы-интерната. Предмет «история науки» навевал на него скуку, поэтому на пятом году обучения Иоанн раз в две недели пропускал этот урок, уделяя внимание другим занятиям или развлекаясь с друзьями. Вот в чём никак нельзя было упрекнуть Смайли, рассуждал Иоанн, так это в отсутствии демократизма и жёстком контроле над учениками. Предполагалось, что ученики могут соизмерять свои возможности и имеют право пропускать уроки. Считалось, что прививать дисциплину — не то, чем должно заниматься заведение мистера Смайли, и если ученик вёл себя неподобающе, то его сразу же выгоняли, а родителям возвращали деньги.

На памяти Иоанна было всего три таких случая. В декабре 2009-го выгнали его одногруппника — это был общительный и весёлый испанец, но на первом же экзамене выяснилось, что это место не для него. Оставалось загадкой, как он сумел пройти вступительные собеседования. Второй случай произошёл примерно год назад — во время уборки комнаты одного старшекурсника нашли некие таблетки не медицинского свойства, а после расследования обнаружили, что этот бравый молодой человек предлагал их ребятам помладше.

Третий случай произошёл с выпускницей школы, причём здесь Смайли, как по секрету рассказали Иоанну, встал на сторону девушки. Она доучивалась последний год, была одной из лучших студенток школы, умной и интересной. К ней на выходные прилетел её бойфренд из Германии, они гуляли допоздна, и в принципе в школе закрывали на это глаза, потому что личное время учащихся неприкосновенно, но ребятам приспичило заняться сексом прямо на лавочке в парке, на территории школы. Молодых людей, естественно, заметили. Девушка уверяла, что это «в первый раз», и Смайли посочувствовал тому, что её дебют оказался омрачён… но девушке было семнадцать, а школа-интернат несёт ответственность за учеников, так что совет школы принял решение отчислить красавицу, и Смайли ничего не оставалось, как согласиться. Тем не менее он договорился с другой престижной частной школой в Англии, директор которой согласился взять проштрафившуюся ученицу на последний год и выдать свой диплом под личную гарантию Смайли.

В школе было не принято обсуждать такие вещи, но интерес школьников сложно побороть, что и говорить про возбуждение в связи с последней историей. Ребята не восприняли её как индульгенцию на свободную любовь, но почувствовали гордость за поведение своего «наставника», который поддержал девушку. Лично Иоанну это дало повод задуматься, тем более что сам он уже пару лет присматривался к одной итальянке на год старше.

Этой итальянке Иоанн и собирался сегодня принести в жертву историю науки, где Стивену предстояло докладывать о развитии общей теории относительности после Эйнштейна. Иоанна не вдохновляла тема, но Стивен надеялся, что друг придёт и оценит его выступление хотя бы с точки зрения ораторского мастерства. Увы: Иоанн узнал, что Лора с друзьями собирается в город, и решил составить им компанию.

Сквозь тучи, скрывавшие небо над озером, проглядывало солнце; часы показывали без десяти минут час, и Иоанн решил, что пора выходить. Он положил в рюкзак планшет, бумажник и на всякий случай кепку, нацепил на лоб солнцезащитные очки, кинул мобильный телефон в карман и вышел из комнаты. В коридоре столкнулся с одногруппниками, хохотнул с ними на тему обязательности посещения «истории науки», бегом спустился по закрученной широкой лестнице в холл и вышел на улицу.

Перед входом журчал небольшой памятник-фонтанчик. По дорожкам гуляли преподаватели и бегали из корпуса в корпус ученики; некоторые сидели или лежали на лужайке со своими ноутбуками или планшетами, и Иоанн сомневался, что они все делали учебные задания. У ворот он получил сообщение от Лоры: «Задержусь на 15 мин».

Он простоял возле ворот все двадцать, поглядывая на дорогу от замка через невысокую живую изгородь, когда наконец-то показалась Лора с подружкой и двумя своими друзьями. Одного из них Иоанн знал и относился к нему хорошо; другого видел не в первый раз, но никогда с ним не общался — это был выпускник, не слишком трудолюбивый, если верить его одногруппникам, но проницательный, а ещё «классный», как говорили девочки, — ведь он возил некоторых из них в Италию через Альпы на спорткаре, и у него были длинные светлые волосы и голубые глаза.

— Приве-е-е-ет! — крикнула Иоанну Лора, ускоряя шаг. — Пошли!

На ней было длинное коричневое пальто и лёгкий белый шарф, обёрнутый вокруг шеи. Иоанн пошутил что-то насчёт цвета её волос (прекрасное сочетание белого с белым!), и ребята двинулись в город. Сели в автобус и доехали до центра города, где были четырёх- и пятиэтажные здания и широкие мостовые с некоторым — скажем, заметным — количеством машин. Гуляя по набережной, они любовались противоположной стороной узкой реки под шелест посаженных вдоль тротуара деревьев. Потом взяли с ближайшей стоянки велосипеды и, переехав реку, отправились в Старый город, попутно пугая туристов и местных жителей быстрой ездой. Лора и блондин устроили что-то вроде гонки, и Иоанну ничего не оставалось, как броситься вслед за ними.

Впрочем, Лоре это быстро надоело — дважды обогнав ребят, она заявила, что хватит дурачиться, и приказала двинуться в парк Танерхоф, а оттуда по набережной до озера, чтобы увидеть и сфотографировать школу-интернат и замок с другого берега. Для неё это было чем-то вроде ритуала — Иоанн примерно раз в месяц видел в «Фейсбуке» её фото на фоне замка с противоположного берега: осенью, зимой, весной, в ясную погоду, в дождь, в снег, в туман… и впервые ему самому предстояло стать частью ритуала.

Приехав, они свалили велосипеды в кучу. Лора знала прекрасное место — вид был, отметил Иоанн, и вправду фантастический, и никакой «Фейсбук» не мог его передать. Панорама начиналась справа, от розово-синего замка, затем шёл зелёный массив парка, потом — вдалеке — лес и Альпы, над которыми тянулись облака, и так до линии горизонта… дул сильный ветер, и яхт на озере не было, но Иоанн легко мог вообразить, какое наслаждение стоять здесь летом и смотреть, как по залитому солнцем озеру проходят теплоходы, яхты и катера.

Лора расправила волосы и встала у самой воды, подзывая ребят к себе. Иоанн встал рядом с ней, когда подруга Лоры, присев, снимала их на свой телефон; Лора положила руку на плечо Иоанна, а тот в ответ обхватил её за талию. Они стояли так всего несколько секунд, потом к ним подошли остальные, и уже на следующей фотографии Лору запечатлели склонившей голову на плечо блондина, а ещё на одной она хищно раскрыла рот и оскалилась, высовывая язык.

Закончилась фотосессия групповым фото, для которого был остановлен прохожий в зелёном жилете и с тростью. Иоанну не удалось встать рядом с Лорой, он стоял справа от неё, приобняв её подругу. Та тоже была ничего и, улыбаясь во весь рот, прижала его к себе.

Ветер усилился, надвигался дождь, ребята вскочили на велосипеды и поехали обратно в центр. Там они забежали в какое-то кафе — как раз вовремя, потому что дождь разошёлся вовсю. Внутри кафе было душновато; компания уселась за столик у окна, с видом на реку. Лора с подружкой и блондином уселись на диван, а Иоанн с приятелем — напротив.

Лора заказала себе только салат с овощами и чёрный кофе. Иоанн не очень хотел есть — попросил небольшое блюдо с жареными морепродуктами. То же самое взял себе блондин, заявив:

— Нет ничего лучше обитателей моря… Только надо спросить про гарнир…

— Это ужасно, — отозвалась Лора.

— Гарнир? — спросил Иоанн.

— Нет, — ответила она. — Есть живые существа.

— Они не совсем живые, — заметил блондин.

— Нет, они были живыми, и их убили, чтобы ты их съел.

— Про растения можно сказать то же самое.

— Нет.

— Да.

— Нет, это совсем другое.

Блондин засмеялся, а Иоанн решил не ввязываться в спор. Напитки принесли раньше, и вскоре, прихлёбывая кофе, Лора сказала:

— Вы слышали про Тейлор?

Тейлор — так звали девочку, которую отчислили из-за секса в парке.

— Это ужасно, — сказала Лора.

— Ну, Барон даже хотел её оставить, — ответил Иоанн. «Бароном» они звали Смайли.

— Ужасно, что он хотел её оставить.

— Почему? — спросила подружка Лоры. Она закурила, и сидела, положив ногу на ногу, пуская из ноздрей дым.

— Слушай, это же отвратительно!

— Это был её молодой человек! Почему нет?

— Они оба вполне взрослые, — сказал блондин.

— В парке… на лавочке… Нет, это чудовищно.

— Почему?

— Отвратительно. Я не могу этого понять.

Иоанн тоже не понимал, что именно вызывало недовольство Лоры — поступок Тейлор или «место преступления», и поэтому решил сменить тему:

— В этом году мы заканчиваемся учиться в мае?

— Да, — ответила подружка Лоры. — Двадцать четвёртого, потому что двадцать пятого я еду на Мальдивы.

— А ты куда поедешь? — обратилась Лора к блондину.

— Домой, — ответил он. Иоанн понятия не имел, где он живёт, но подозревал, что где-то в Южной Европе.

— А летом?

— На сафари в Африку.

— Что планируешь делать? — спросил его Иоанн.

— Охотиться.

— Нет, потом.

— В смысле?

— Где учиться дальше?

— Скорее всего, в Америке, — пожал тот плечами. — Вроде туда.

— Какая специальность?

— Ещё не уверен.

— Ясно, — кивнул Иоанн.

— Калифорнийский университет в Беркли.

— О-о, — протянула Лора. — В Калифорнии у меня полно друзей.

— Там учится одна моя подруга, — сказал блондин, — поеду к ней.

— Я обязательно к тебе прилечу — сто лет не была в Америке, — сказала Лора.

— Да, мы хорошо проведём время.

— Обожаю Америку, — сказала Лора. — Иоанн, ты был в Америке?

— Нет, — ответил Иоанн.

— Слетай, — посоветовал блондин. — Если я поступлю, то приглашаю.

— Спасибо. — Этого Иоанн не ожидал.

— Наверное, я прилечу зимой, — рассуждала Лора. — Может быть, папа одолжит мне свой джет.

— У твоего отца джет? — спросил приятель Иоанна. — Какой?

Иоанн подумал, что такой вопрос вполне мог бы задать Стивен — его интересовали всякие летающие и ездящие штуки.

— «Гольфстрим» пятьсот пятидесятый, — сказала Лора. — Я так люблю на нём летать.

— Мы с другом летали в Австралию на пятьсот пятидесятом, — сказал блондин. — Тридцать часов. Если бы не просторный салон, я бы там умер.

— Да, он классный! Если папа мне даст самолёт, то я слетаю к тебе зимой.

— Он же в классе двухтысячного «фалкона», правильно? — спросил приятель Иоанна. — Мне кажется, «фалкон» взлетает мягче и у него расход топлива меньше. Какая у вас комплектация?

Пока они рассуждали о характеристиках джетов, Иоанн скучал, пил кофе и смотрел в окно. Дождь усилился и молотил по стеклу косыми струями. Было около четырёх часов, но из-за ливня стемнело, как в сумерки — во многих окнах горел свет, а машины включили фары.

Иоанн поймал на себе взгляд подружки Лоры — она тоже не участвовала в беседе о «железе» частных самолётов и спокойно докуривала третью сигарету. В отличие от Лоры, яркой блондинки, у неё были русые волосы. Кому-то она — более простая, понятная и приземлённая, всегда смеявшаяся над шутками — показалось бы красивее Лоры, но не Иоанну. Лицо Лоры, с её огромными глазами и острыми скулами, можно было в лучшем случае назвать симпатичным, да и её манера одеваться — смешение блеклых, сероватых тонов и вечное отсутствие маникюра (кроме особенно важных дней) говорили не в её пользу… Но в этой загадочности, неприступности и необычности Иоанн видел нечто манящее.

Когда принесли еду, он болтал с подружкой Лоры, в то время как сама Лора полностью переключилась на других мальчиков. Они перекусили — кальмары показались Иоанну вкусными. Лора покончила со своей листвой и уткнулась в телефон.

— Кем хочешь быть? — спросила подруга Лоры, гася сигарету в пепельнице. Обычно в их среде спрашивали «чем увлекаешься?» и «чем будешь заниматься?». Ответы были заранее заучены за семейными обедами, и ребятам оставалось следовать воле родителей. «Кем хочешь быть?» предполагает слишком сильный акцент на «ты сам».

— Не знаю, — сказал Иоанн.

— А что нравится?

— История, — честно ответил он.

— Кстати, — оторвалась от телефона Лора. — Ты хотел мне показать…

— Что? — спросил Иоанн.

— Свою работу.

— А, ну да. — Он сделал вид, что только что вспомнил, и полез в рюкзак за планшетом. Ему не хотелось обсуждать свою семестровую работу по истории при всех, но ради этого момента он и тащил планшет через весь город, по крайней мере, уж точно не для пары банальных фото!

— Она о чём? — спросила Лора.

— Об упадке Древнего Рима.

— По Гиббону? — спросил блондин. — Вы его уже читали?

— Я — да.

— Молодец, — похвалил его блондин. Иоанн дал планшет Лоре, и та с явной скукой пролистала пару десятков страниц.

— Прикольно, — похвалила она, не впечатлившись.

— Ты много читаешь? — спросил блондин.

— Да, стараюсь, — ответил Иоанн. Ему не нравилось быть предметом расспросов этого парня, но тот, судя по всему, особого смысла в свои слова не вкладывал.

— Нам пора, — вдруг сказала Лора. — Мне нужно сделать на завтра экономику.

— Тебе помочь? — спросил приятель Иоанна.

— Да, если не трудно.

— У меня остались записи… — сказал блондин.

— О, это было бы прекрасно! — запела Лора.

Они оплатили счёт и вышли на улицу. Дождь ещё накрапывал, но редкий и почти незаметный. Ребята пошли на автобусную остановку и поехали в школу.

У Лоры зазвонил телефон, и она ушла в конец пустого автобуса, зажав другое ухо рукой.

— Папа звонит, — сказала её подружка. Она стояла между сидящими ребятами и держалась одной рукой за поручень.

— Папа — это святое, — кивнул блондин. Автобус тронулся, и подружка Лоры пошатнулась, не удержалась и якобы случайно упала, приземляясь блондину на колени.

— Ой, прости, пожалуйста! — сказала она.

— Я совсем не возражаю, — ответил тот, и оба рассмеялись.

Иоанн подумал, что ему тоже надо бы написать сообщение отцу, но делать это сейчас не хотелось. Лора вернулась, окинула презрительным взглядом голубков и села, скинув с места рюкзак, рядом с Иоанном. Когда через несколько минут она поняла, что на неё перестают обращать внимание, то положила голову Иоанну на плечо. Продолжая глядеть в окно, высматривая в нём одинокие капли, он думал, сколько бы отдал, чтобы этот момент длился вечно.

Вернулись они не поздно — лужайка перед замком опустела, на дорожках расплывались лужицы, но ученики в плащах исправно перемещались туда-сюда; у фонтанчика Иоанн попрощался с ребятами и пошёл к себе. По дороге постучал в комнату Стивена — тот был ещё на занятиях; тогда Иоанн решил взяться за уроки, но что-то не клеилось. Он послушал альбом Ланы Дель Рей, полистал «Фейсбук», где увидел новые фотографии сестры с чемпионата по верховой езде и прокомментировал парочку; написал сообщение отцу, почитал новости.

Снова заглянул к Стивену.

— Ну что, донжуан? — спросил его Стивен, отложив планшет.

— Что читаешь?

— Нового Хокинга.

— И как?

— Как обычно. — Стивен встал и закрыл за Иоанном дверь. — Что там с Лорой?

— Как твой доклад?

— Замечательно. До такой степени, что тебе придётся его отреферировать.

— Скинешь мне?

— Я-то скину, вот только разберёшься ли ты сам?.. — Оба закатили глаза. — Так как с Лорой?

— Не знаю, — Иоанн завалился на кровать Стивена, скрестив ноги.

— Ну, тебе она нравится.

— Возможно.

— А ты ей?

— Наверное, да, — соврал Иоанн.

— Тогда вперёд, — улыбнулся Стивен. — Но в следующий раз приходи, когда я прошу тебя, иначе будешь писать реферат сразу по Гёделю.

— Хочешь сказать, это ты подговорил её задать мне реферат?

— Ты же никогда не прочитаешь, если тебя не ткнуть носом….

— Это неправда.

— Нет, ты сам бежишь читать всякую ерунду, а не серьёзную литературу.

— Тоже неправда.

— Ты знаешь, как это работает? — Стивен постучал по своему планшету.

— Знаю, — опять соврал Иоанн.

— Нет, ты не знаешь.

— А что ты знаешь о неудавшейся революции в России?

— Ты про одиннадцатый год?

— Да.

— Я слушал про это на уроке…

— Нет, вот что, скажем, по этому поводу думает Збигнев Бжезинский?

— Иоанн, — ласково заметил Стивен. — И старик Бжезинский, и русские либеральные революционеры пользуются компьютерами и сотовыми телефонами.

Иоанн не хотел продолжать бессмысленный спор, но рад был отвлечься. Он, как обычно, засиделся у Стивена допоздна, они перекусили сэндвичами, а когда наступила ночь, над озером засияли звёзды и была пора расходиться, Иоанн вдруг спросил:

— Стив, слушай…

— Эм?

— Ты целовался уже?

— Да, — ответил Стивен.

— По-настоящему?

— Да.

— Когда?

— С Луизой… летом.

— И как?

— Хорошо. Очень классно.

— Спокойной ночи, Стив.

— Пока!

Иоанн вернулся к себе, умылся и лёг в постель. Он пытался читать, но мысли куда-то убегали — отчасти виноват был завтрашний тест по математике, к которому он, понятное дело, не подготовился. Иоанн зашёл на «Фейсбук» и увидел, что Лора разместила сделанные сегодня фотографии, поставил отметку «нравится», отложил планшет и, немного успокоившись, заснул.

15 сентября 2014 года. Тун

Начался новый учебный год. За лето, проведённое с родителями, Иоанн успел соскучиться по прохладному бризу с озера и высоким горам вдалеке, по спокойному маленькому городку и друзьям. В прошлом году в своей группе он оказался одним из лучших учеников — наравне с Стивеном, что составляло предмет его особенной гордости. Когда обучение шло легко, Иоанну было скучно; когда появлялись трудности, становилось по-настоящему интересно.

Но, вернувшись в Тун и пройдя по знакомым коридорам замка Шадау в свою комнату, поставив на стол ноутбук и открыв окно, повесив в шкаф костюмы и расставив на полках книги, Иоанн задумался вовсе не об учёбе. В этом году он планировал покорить сердце Лоры.

Летом они почти не общались: пара смс-сообщений и редкая переписка в «Фейсбуке» — не в счёт. На все вопросы Иоанна она отвечала лаконично, своих в ответ не задавала. Последний раз они списывались в самом начале сентября, и Лора написала: «до встречи».

Долгожданный день наступал сегодня — богоподобная в его глазах и весьма миловидная в глазах других итальянка прилетала около четырёх часов вечера на отцовском самолёте, и Иоанн со Стивеном отправились её встречать. Они ехали по выученному за прошедшие годы наизусть маршруту в аэропорт Берна в старом «мерседесе», который Смайли отправил за Лорой, и обсуждали последние новости. В Китае разогнали мирную демонстрацию, и правительство США в сотый раз выразило озабоченность ситуаций — в частности, открытием стал для них сам факт наличия политзаключённых в КНР, — на что им ответила третья сторона: министр иностранных дел России Сергей Лавров призвал к созданию интернациональной комиссии для расследования военных преступлений американцев в Гуантанамо и Абу-Грейб.

Стивена больше волновал юридический аспект предложения русских: если это не просто полемический укол, а реальная инициатива, то собирается ли Лавров потребовать специального расследования по линии Совбеза ООН или Международного уголовного суда?.. Иоанн настаивал, что форма не имеет значения, — к тому же вряд ли Кремль, осознающий опасность международного терроризма, будет пытаться приравнять деятельность ЦРУ к деятельности осуждённых в Нюрнберге нацистов.

— Такие очевидно бессмысленные и провальные выпады, — с умным видом вещал Иоанн, — скорее удел каких-нибудь международных маргиналов, вроде КНДР или Ирана…

Но думал Иоанн совсем о другом. Они говорили со Стивеном об этом прошлым вечером — уже довольно давно его друг начал внезапно замолкать, как только речь заходила о Лоре… Сначала Стивен отказывался ехать её встречать, но не смог устоять перед яростной атакой Иоанна, горевшего этой идеей. Стивену по какой-то причине очень не нравилась Лора, но он предпочитал отмалчиваться, хотя Иоанн и пытался всячески расколоть его.

— Ты уверен что она… — сказал Стивен вчера. — Действительно настолько хороша?

— О чём ты, Стив, — ответил Иоанн. — Она — стерва, это правда, но она знает себе цену.

— Ты уверен, что она… — повторил Стивен. — Та, кто тебе нужен?

— Думаю, да. Она необычна, Стив, понимаешь, она отличается от всех остальных…

— Да… — протянул Стивен. — Может быть, но…

— Что «но»?

— Ладно.

— Ты что-то хотел сказать!

— Ладно, ничего.

— Стив, прекрати.

— Просто забудь.

Иоанн не стал настаивать — в самом деле, не пытать же друга.

Они остановились на кромке аэродрома. Как и положено красавице-блондинке, прибывающей на личном самолёте, Лора задерживалась. Иоанн со Стивеном вышли из машины и стали наблюдать за жизнью аэропорта. Приземлились целых два пассажирских самолёта, «аэробус» и «боинг», — необычная активность для аэропорта размером едва ли с одну десятую их поместья в Фарнборо, подумал Иоанн.

Он первым разглядел приближающийся из облаков и блестящий на солнце «гольфстрим». Самолёт сделал круг и стал заходить на посадку.

Когда он остановился, Иоанн и Стивен вернулись в машину, подъехали к опущенному трапу и снова вышли из неё. Сперва спустился сопровождающий Лоры, потом появилась и сама девушка — её длинные светлые волосы, заботливо уложенные на время полёта, вмиг растрепал порыв ветра. Лора пошатнулась, ухватилась за поручень, но устояла на ногах.

Иоанн подошёл к трапу и, когда она уже была на последней ступеньке, подал ей руку:

— О-о, привет! — Лора оперлась на его руку и спрыгнула на землю. Иоанн легонько приобнял её, и она не отстранилась. Вынесли вещи — три здоровенных чемодана «Луи Виттон» с трудом поместились в багажник «мерседеса». Сопровождавший Лору лысый человек позвонил её отцу — Лора вырвала у него телефон, сама сказала отцу пару слов, пожала руку сопровождающему и забралась в машину.

Стивен сел на переднее сиденье, а Иоанн устроился сзади, рядом с девушкой.

— О, ребята! это так прекрасно, что вы приехали меня встретить! — затараторила Лора, как только они тронулись. — Это был потрясающий полёт, я прочитала книжку — прямо от начала и до конца, впрочем, книжка была не такой уж большой, но всё равно эти два часа прошли незаметно… Спасибо вам, я так рада вас видеть!

В дороге Лора болтала почти без умолку, что было совсем на неё не похоже. Стивен молчал, а Иоанн кивал и лишь иногда задавал вопросы. За те полчаса, что они ехали до Туна, Лора успела рассказать ему про лето (она провела его в Гибралтаре и на Сицилии), про своих родителей, про новинки кино и про спектакль по Эсхилу, который они с матерью смотрели на сцене древнегреческого театра в Сиракузах: «Две с половиной тысячи лет назад там ставил сам Эсхил!»

За эти тридцать минут Иоанн узнал о Лоре больше, чем за все предыдущие годы знакомства. В дороге они сделали селфи — и поздно вечером Иоанн увидел в «Фейсбуке» коллаж со своим участием. Они переписывались до половины второго ночи, и, засыпая, Иоанн представлял, как будет знакомить Лору с родителями и как четверо взрослых сядут за стол, решая, играть ли свадьбу сперва в Англии, а затем в Италии — или наоборот. «Она, — решил Иоанн, — будет моей женой».

20 мая 2016 года. Тун

К вечеру закончились дожди, лившие три дня, и праздничный ужин накрыли в парке под открытым небом. Двери замка были распахнуты, на лужайке со стороны озера стояли столы с белыми скатертями, подсвеченные разноцветными лампами. Газон ещё не высох, и, случайно оступившись с дорожки, можно было испачкать туфли.

За центральным столом рассаживались выпускники этого года — девушки в вечерних платьях и юноши в смокингах. Рядом с ними сидели преподаватели, а за боковыми столами — остальные классы. Это был не их праздник, но Смайли ежегодно собирал всех учеников на прощальный ужин и иногда даже произносил речь. Сидеть приходилось долго, выслушивая множество нудных выступлений, а потом до утра общаться с друзьями и с преподавателями на отвлечённые темы, поэтому ученики младших классов чаще всего стремились улизнуть с мероприятия.

Пожалуй, впервые Иоанн видел всех своих одноклассников за столом — через год им предстояла та же инициация, и ребята повзрослели достаточно, чтобы понять и оценить происходящее. Для Иоанна день был особенным вдвойне: заканчивал обучение в школе-интернате класс Лоры.

Он видел её — она сидела вполоборота, положив обнажённую руку на спинку стула, и смеялась, волосы, зачёсанные набок, покрывали спину, в аккуратном ушке сверкала серёжка с бриллиантом. На ней было красное платье с круглым вырезом. Она не смотрела на него — просто не знала, с какой стороны он сидит. Они не виделись в последнее время и почти не общались. Их история, знал Иоанн, сегодня заканчивается.

С той весны, когда он влюбился в Лору и стал постоянно думать о ней, прошло всего два года, но для него эти два года оказались равны целой жизни. Взросление, думал Иоанн, не измерить количеством пережитого или осознанного: ты изменяешься каждую минуту, каждый миг, и то, что казалось тебе Вселенной вчера, становится незначительным и мелким сегодня. Ничего не поделать, так и должно быть, рассуждал он, есть этапы, которые нельзя пропустить, как ступеньки на лестнице. Их надо пройти все, шаг за шагом, один за другим, складывая в копилку опыта что-то новое — в этом, полагал Иоанн, и состоит смысл жизни.

Пока Смайли держал свою короткую речь, Иоанн, собрав со стола всё самое вкусное, ужинал. Некоторые младшеклассники за соседними столами были настроены продержаться без еды до конца официальной части, но Иоанн не был столь наивен — после Смайли микрофон передали в руки директору, потом куратору, потом нескольким учителям, потом представителю школьного совета и так далее, и так далее…

Лора не стала брать микрофон. За него дрались её подружки, а она глядела на это свысока, с лукавым озорством в глазах. До сих пор никто так не нравился Иоанну, как Лора; Иоанн и сам понимал, что слишком влюблён в неё, хоть и повторяет мантры о «юношеском максимализме» и «переходном возрасте». Мантры не работали, и Иоанн не мог отвести от Лоры взгляд. Но два года — срок огромный.

Иоанн готовился к поступлению в Политическую академию Аббертона, недавно созданную при активном участии Европейского парламента и Совета министров Европы, и подготовка отнимала всё его время. В следующем учебном году Иоанну предстояло написать большую работу по истории в качестве одного из вступительных экзаменов — он пока не посоветовался с отцом, но думал взять какую-нибудь тему из истории Византии. Уж больно нравилась ему трагическая и в то же время возвышенная, недоступная пониманию современников судьба Восточной Римской империи, сохранившей светоч культуры и духа великого Рима, пронёсшей его сквозь Тёмные века.

Будущее, раньше казавшееся неопределённым и далёким, сейчас приблизилось на расстояние вытянутой руки. Иоанн много размышлял о том, что его дни в школе-интернате очень скоро закончатся, оставшись мозаичным рисунком в памяти, и часто пытался представить, каким будет этот рисунок.

Всем друзьям, кроме Стивена, он сказал, что Лора ему просто надоела; в эту ложь поверило большинство. Стивен знал правду — в какой-то степени он и был во всём виноват, и глубоко в душе Иоанн, несмотря на все попытки пересилить себя, обвинял Стивена.

Его лучший друг сидел рядом — он потолстел и стал носить очки, но остался столь же весёлым, интеллектуальным и полным искромётных идей. В отличие от Иоанна, он имел сразу несколько школьных романов, и все они завершились, по меркам мальчишек, весьма успешно. Девочки перешёптывались, как он классно целуется, но Стивена амурные дела особо не волновали. Возможно, предполагал Иоанн, ему просто пока не встретилась своя Лора.

Однажды вечером, под Рождество 2014 года, когда озеро замёрзло, в парке появились сугробы, а в холле замка горел камин, Иоанн пришёл к Стивену с потрясающей новостью: Лора пригласила его провести вместе каникулы в Эдинбурге.

— И ты согласился? — спросил Стивен.

— А то! — хохотнул Иоанн. — Ты ещё спрашиваешь!

— Недавно… я видел её с парнем из выпускного класса.

— С каким?

— Не знаю имени.

— И что ты хочешь сказать?

— Иоанн, слушай… — Стивен замялся. — Мне кажется, ты преувеличиваешь.

— Что?

— Ваши отношения.

— Иногда я тоже так думаю, Стив… — Иоанн задумался. — Но Лора — она ведь такая…

— Какая?

— Каждый сезон у неё новые друзья…

— …как новая сумка?

— Ну…

— И, по-твоему, это нормально?

— Нет. Но поэтому мне она и нравится, — он улыбнулся. — Она необычная. И ко мне она относится иначе.

— Ты так думаешь?

Иоанна начинало это раздражать.

— Стив, прекрати.

— Мы просто разговариваем.

— Ну так скажи мне уже! Что ты хочешь?

— Я ничего не хочу.

— С тобой что-то происходит, как только речь заходит о Лоре.

— Да.

— Я слушаю. Мне надоело это, просто скажи мне.

Стивен помолчал.

— Не тяни.

— Ладно. — Стивен поморщился. — Ладно.

— Говори уже.

— Помнишь… в прошлом году она ходила с блондином?

— Да.

— Который поступил в университет в Калифорнии, забыл его имя…

— Неважно, Стив.

— Я… — Стивен замялся. — Я видел их вместе.

— Я тоже, — ответил Иоанн, но сердце у него ёкнуло.

— В другом смысле…

Иоанн молчал.

— Я возвращался после курсов во втором корпусе, — продолжил Стивен. — И видел их на лавочке в закутке… Там, на краю аллеи, понимаешь?

— Они целовались?

— Да.

— Это нормально, — пожал Иоанн плечами.

— И не только, — ответил Стивен. — Было темно, и вокруг никого не было…

— Они занимались сексом? — спросил Иоанн. — Ты не путаешь с…

— Она отсасывала у него, — сказал Стивен. — Я видел, Иоанн, и я точно знаю, что это была она.

— Ты плохо видишь.

— Извини, но тогда я видел всё хорошо.

— Когда? — Иоанн смотрел в одну точку. — Это была не она.

— В мае. Я не хотел тебе говорить, ты…

— Ты ошибаешься.

— Иоанн, я серьёзно. Это была она.

Они проговорили в том же духе ещё около часа. Иоанн вернулся к себе, лёг на кровать лицом вниз и лежал так минут двадцать; он как будто видел всё своими глазами: аллея, тёплый вечер, ветер трогает кроны деревьев, освещённые дорожки, лавочка на углу… Неужели Лоре захотелось повторить опыт той выгнанной девчушки, Тейлор? Или всё случилось спонтанно, они гуляли, и он убедил её, а она?.. Иоанн не знал; он не мог поверить. Но видел в темноте у кустарника на лавочке силуэты: откинувшегося на спинку и стонущего от удовольствия блондина: одной рукой держится за подлокотник, другая — на затылке Лоры… Её светлые волосы взъерошены его огромной лапищей, он подталкивает её, а она, на коленях, ритмично поднимает и опускает голову…

Шок прошёл, и эмоции улеглись — Иоанн до сих пор сомневался, её ли видел Стивен в тот вечер. Слишком необычной она была, слишком возвышенной и идеальной казалось. Иоанн не знал, заметила ли Лора изменения в их отношениях, — она вообще мало на что, кроме себя, обращала внимание.

Ближе к концу вечера, когда все встали со своих мест и начали кружить вокруг столов с бокалами в руках, Иоанн столкнулся с Лорой, и Лора радостно бросилась к нему, схватила его за руку, принялась что-то рассказывать. Иоанн улыбался ей в ответ и обещал, как требовала ситуация, обязательно встретиться в следующем году и слетать «всё-таки», как они «давно планировали», в Эдинбург.

На прощание Лора смачно поцеловала Иоанна в щёку — на ней остался отпечаток красных губ. Но глядя ей вслед и стирая помаду салфеткой, и потом, умываясь, Иоанн думал лишь о том, как этими же самыми губами Лора обхватывала эрегированный член блондина. Он не мог отделаться от мысли, что его предали; не мог перестать думать о ней, но на смену трепетному восхищению пришло новое чувство — отвращение.

Расставшись тем вечером, они встретились снова только через много-много лет.

24 января 2032 года. Дели

Она свернулась калачиком и отползла в самый дальний и тёмный угол. Всё тело болело, у неё был жар, страшно мутило, но она сдерживала рвотные позывы. Если вырвет, то придётся весь остаток ночи провести в этой рвоте, потому что сил убраться у неё не хватит. Ей было больно даже открыть глаза и пошевелить головой, не говоря уже о том, что первая и единственная попытка встать отозвалась спазмом в промежности и болью в позвоночнике. Передвигаться она могла только ползком, как пиявка, упёршись лицом в пол, по которому ползали насекомые и черви, где давно ссохлась корка из грязи, пыли, мочи и остатков экскрементов, крови и объедков: обглоданных костей, пищевой плёнки.

Она старалась не плакать. Плач вызывал судороги, сотрясал израненное тело, от слёз щипало в глазах. Хуже всего было то, что плач замедлял её передвижения. Если бы она заплакала, то осталась бы лежать прямо посередине подвала, куда её скинули с лестницы, и ей бы пришлось терпеть на себе дикие и опустошённые взгляды остальных несчастных. А она это ненавидела. Ненавидела даже больше, чем его, кто сотворил с ней такое и держал взаперти; ненавидела больше, чем свою жизнь, чем себя саму, чем свою мать, которая её бросила, чем предавших её полицейских, чем монстров, которые приходили каждую ночь… ненавидела больше, чем боль и унижение. Эти пустые взгляды детей со всех сторон подвала, таких же, как она — скукожившихся, больных и умирающих; они смотрели на неё отстранённо, непонимающе, по-звериному. Некоторые из них плакали всё время. Некоторые не плакали никогда. Некоторые жаловались и звали маму. Другие всё время молчали. Но все они, все без исключения на неё смотрели…

В угол, в спасительную темноту, прочь от пустых глаз этих детей, полуголых и худых, с выпирающими рёбрами, всех в грязи и со вздутыми животами, с шрамами от побоев и пыток, с выбитыми зубами и вырванными клочьями волос… прочь от них, в тайное убежище, в самый тёмный угол подвала, куда не доберётся бледный лучик света из высокого узкого оконца, подальше от этих уродов, высматривающих друг друга в темноте и глазеющих, глазеющих до потери сознания…

«Я вас ненавижу, ненавижу, ненавижу, — повторяла про себя она, — неужели вы не можете закрыть глаза, неужели вам так трудно просто не смотреть на меня, просто сдохнуть, просто сдохнуть от болезней, от голода, просто не выдержать боли, когда придёт очередной маньяк и будет измываться над вами, просто умереть от болевого шока, испустить жалобный вздох и умереть, откусить извращенцу член и умереть или просто тихо сидеть и опустить глаза, но не надо, не надо на меня смотреть, никогда не надо на меня смотреть, неужели это так тяжело, просто взять и НЕ СМОТРЕТЬ на меня…»

Добравшись до своего угла, она вылакала миску с водой, как собака, и привалилась к стене. Глотать было больно: боль пронизывала от горла и мышц шеи до желудка, который чуть было не вытошнил помойную воду обратно. Она стиснула зубы и приобняла себя за плечи, стараясь унять лихорадку. «Они перестали смотреть, они больше меня не видят, я скрылась от них, они смотрят друг на друга, теперь до следующего раза, пока следующего не вернут, не скинут сверху лестницы, и он не поползёт в свой угол, и они опять будут на него смотреть, но я не буду, я не буду смотреть, я никогда не смотрю…»

Это было так. Двенадцатилетняя Элизабет никогда не смотрела на них: даже когда они требовали смотреть им в глаза, она всегда отказывалась и отворачивалась; даже ОН не мог заставить её посмотреть в глаза и каждый раз награждал её побоями и лишал еды, но она не сдавалась. Элизабет казалось, он ей гордится — среди всего выводка она одна была с норовом, она одна не выполняла всё, что они потребуют. Сперва это ему не нравилось, но потом он привык и стал представлять её с заметной радостью в голосе. Говорил что-то вроде: бейте её, сколько хотите, но она никогда не будет смотреть вам в глаза, если посмотрит, то верну вам деньги…

Элизабет избивали, насиловали и издевались; это продолжалось уже третий год, день за днём, но она так и не посмотрела им в глаза. Никому, кроме НЕГО самого — и только в тот первый раз, когда полиция разнесла их небольшой городок, мать бросила маленькую Элизабет на произвол судьбы, и ей пришлось спасаться самой, и тогда она встретила его, вернее, это ОН её встретил, и посмотрел на неё, и подал ей руку, и отвёл её сюда… или нет, всё было не так. Они встретились в подземном переходе, и он только посмотрел на неё своими пурпурными глазами, и она послушно засеменила за ним, а он ни разу не оглянулся, и она сама пришла сюда…

Нет. Всё было не так. И его глаза… они не были тогда пурпурными, она не разглядела цвет его глаз тогда, но у него были обычные глаза, не пурпурные… Пурпурными они стали потом, когда он приволок её сюда, к остальным детям, которых держал в заключении, когда принялся насиловать её здесь — не в этом вонючем подвале, конечно, а наверху, в одной из комнат своего дома — той самой, где с потолка свисали наручники, а в углу валялись иглы, кожаные ремни и плётки… Все эти инструменты были для его гостей — по крайней мере, Элизабет никогда не видела, чтобы он сам пользовался чем-то из своего арсенала. Когда он насиловал их — её, вернее, она могла говорить тогда только за себя — так вот, когда он насиловал её, то не делал ничего необычного… только надевал на глаза линзы… Элизабет хорошо знала, как они выглядят, две маленькие пурпурные влажные дольки, которые он бережно брал с подушечки и вставлял себе под веки, а потом надевал на себя пурпурный халат и клал её на пурпурный диван… Или нет, или диван был обычного цвета, и его халат — приятный на ощупь, гладкий халат — тоже был синим или фиолетовым, но Элизабет казалось, что он пурпурный, и с тех пор она знала, какого цвета её боль…

По ночам ей снилось, что её спасают. Что её и остальных детей вытаскивают из этого подвала полицейские, передают её с рук на руки и смеются, показывая на лицо Элизабет, толстый слой грязи на котором не может скрыть светлую кожу и европеоидные черты, а потом по очереди просят повторить её имя, а потом из их рядов появляется Пурпурный Человек и велит Элизабет прилечь прямо здесь, в этом тёмном и жарком подземном переходе…

Просыпаясь, Элизабет пыталась сбежать. Первые несколько недель, первые несколько месяцев она пыталась сбежать каждый день. Не сразу она поняла, что бессмысленно разговаривать с остальными — они умеют только глазеть, хотя если бы хоть раз все вскочили и накинулись на Пурпурного Человека, когда он спускался в подвал, если бы все вместе сбили его с ног, расцарапали бы ему лицо, задушили бы, а потом убежали, их бы никто не смог остановить… Но раз за разом Пурпурный Человек спускался сюда, в подвал, а они все — человек десять маленьких детей — прижимались к стенам, молча и позорно. Пурпурный Человек выбирал кого-то из них и отводил за руку наверх, там он кормил его или её, мыл и причёсывал, одевал и отдавал одному из своих гостей… В остальное время дети в подвале питались объедками, которые он приносил в больших корытах и оставлял в центре подвала. Важно было добраться до еды первым, чтобы урвать какой-никакой хороший кусок, и нередко так случалось, что дети увечили друг друга в борьбе за еду. Пурпурному Человеку это не нравилось: новых детей он приводил очень редко и старыми дорожил до такой степени, что при любых признаках болезни вкалывал им обезболивающие, наркотики или стимуляторы. Бои за еду он запретил и с тех пор сам наблюдал за распределением пищи, следил, чтобы каждому достался свой кусок.

Некоторые из детей любили Пурпурного Человека. Жадно ловили его взгляд, когда он спускался к ним, и очень хотели, чтобы он их выбрал. Только не Элизабет. Но и убегать не пыталась, знала, что Пурпурный Человек всё равно достанет её, если пришёл за ней, поэтому смирно сидела и ждала, пока он поманит её пальцем. Несколько раз она пыталась его убить. Несколько раз она пыталась убить и его клиентов, особенно тех, кто причинял ей особую боль. У неё не получилось.

Пурпурный Человек смеялся и даже не наказывал её за это: первые пару раз оставил без еды и высек, но со временем привык и стал считать дикий нрав девочки её особенностью. Элизабет сдалась не сразу, но прошла неделя, прошёл месяц, прошёл год, второй — и она сдалась, она признала, что и помыслить не может жизни без Пурпурного Человека, что слабо помнит своё прошлое и едва ли уверена даже в собственном имени.

Её мать — как её звали? Элизабет не помнила. В памяти жили картинки, обрывки воспоминаний. Она помнила, как они бегут из Пакистана, как едут в разваливающемся и провонявшем автобусе через грязный канал, полный жёлто-зелёной воды. Помнила, как они пешком идут по пыльной равнине, в огромной толпе, и у маленькой девочки подкашиваются ноги, а мама берёт её на руки и несёт на плечах, пока не падает сама. Помнила хмурых вооружённых людей, у одного из которых были тяжёлые чёрные усы, и как он улыбнулся Элизабет, пропуская их колонну под шлагбаумом. Помнила военную технику — здоровенные машины с пушками, оглушительно стрекочущие вертолёты в воздухе, бронированные крепости, из которых торчат ракеты, и как они тяжело ползут мимо них… Элизабет помнила, как впервые увидела небоскрёб — недостроенный серый каркас высотки на берегу реки Джамны, где они жили несколько месяцев за забором, в протекавшем во время дождей сарае.

Она помнила, старалась не забыть, как мама называла её по имени, и оно звучало особенно нежно, не так, как у других людей, которые их окружали. Она помнила трущобы, где они жили, и как приходилось ходить за водой за три километра от посёлка, к протекающему водопроводу над сточной канавой под мостом, по которому быстро неслись машины и куда ей было запрещено подниматься… Помнила свою школу — одноэтажное полуразвалившееся здание, где их учили чтению и арифметике, помнила несколько ржавых компьютеров, стоявших у стены, занятий за которыми она так ждала…

Помнила, как однажды, возвращаясь из школы, увидела, что посёлок опустошён, вокруг люди в полицейской форме, а её знакомых — и взрослых, и детей — куда-то уводят и сажают в грузовики; и как ей показалось, что она видит лицо мамы… Помнила, как кинулась к ней и как та покачала головой и что-то ей крикнула, как полицейские грубо её отстранили и попытались схватить, помнила, как сбежала от них и пряталась в мусорном баке полдня, заливаясь слезами, и как потом пошла на поиски, повторяя про себя, что грузовики уехали по большой дороге.

Тогда-то девятилетняя Элизабет и спустилась в подземный переход. Уставшая, измученная, заплаканная, она бродила по городу уже несколько часов, ей хотелось есть и спать. Её облаяла стая бездомных собак, которую разогнали велосипедисты, и Элизабет хотела попросить у них помощи, но они не услышали её. Зато услышал полицейский, и Элизабет испугалась его и решила, что он хочет убить её, как убил её маму, и она забежала в подземный переход, чтобы скрыться там, а потом вернуться в школу — где её, наверное, поджидала полиция…

В подземном переходе было очень светло, вокруг двигались непрерывные людские потоки; девочку чуть не сбили, и от постоянных толчков ей стало больно. Она свернула куда-то за угол и, упёршись в тупик, почувствовала у себя на плечах чьи-то руки. Кто-то тяжело дышал над её ухом, и Элизабет испугалась.

Она боялась повернуться, так и стояла, замерев на месте, пока неизвестный не развернул её рывком и не прижал к стене. Он наклонился к девочке, а та поморщилась, пытаясь отвернуться. Она видела прямо перед собой тёмное лицо с чёрной, колючей щетиной и холодным, нечеловеческим взглядом. Но у него были обычные глаза, не пурпурные, а обычные, человеческие… Он смотрел на неё, и его зрачки медленно расширялись.

Его рука переползла с её плеча на подбородок, он развернул её лицо к себе и приоткрыл рот. Он высунул язык и дотронулся им до губ девочки — Элизабет захотелось кричать, но она сдержалась, потому что на крик могли прибежать полицейские, а их Элизабет боялась куда сильнее. Она изо всех сил оттолкнула человека от себя и попробовала вырваться, но не смогла. Он повалил её на землю — Элизабет услышала за спиной хруст (приземлилась на пустую пластиковую бутылку). Тот, кого она позже прозовёт Пурпурным Человеком, навис над ней, как паук, и навалился своим тяжёлым телом.

Элизабет попробовала завопить, напрягая связки, но он зажал ей рот ладонью. Она попыталась укусить его, почувствовала зубами шершавую грубую кожу и застонала. Защищаясь, она подняла руки к его лицу, пытаясь оцарапать его, но он отвернул голову, приподнялся над ней, схватил одной рукой обе её руки и больно дёрнул, одновременно прижимая её голову к земле. Элизабет ударилась затылком, и в глазах у неё помутнело. Насильник вывернул ей кисти рук, она застонала от боли, на глазах выступили слёзы.

Он растянул её руки в стороны, прижимая ноги своими коленями. У Элизабет не было сил кричать — она стонала, чувствуя боль во всём теле, а он лапал её, облизывал шею и разрывал на ней одежду. Он что-то воодушевлённо шептал, а она брыкалась, но ничего не могла сделать. Когда он вошёл в неё — резко, сразу порвав плеву, — её скрутила судорога. Она чувствовала жар и одновременно холод, почувствовала в промежности кровь, но он не останавливался.

Он тяжело дышал, сопровождая каждый толчок вздохом и тихим смешком. Он смотрел прямо на неё, глаза в глаза, и Элизабет отвернула голову, только бы не видеть его звериного лица. Ей казалось, она сейчас умрёт, такая дикая боль пронзала всё её тело, так билось её сердце. Она пыталась сжать бёдра, вытолкнуть его из себя, поднять руки и ударить, но ничего не получалось. Из полуоткрытых губ раздавался тихий жалобный стон. Она хотела закрыть глаза, но не могла, старалась смотреть куда-то в угол, в темноту, думая, что это всё происходит сейчас не с ней…

«Мама, мама, мама, мама, — повторяла Элизабет про себя, — ну почему, мама, почему ты это позволяешь, почему тебя нет здесь, мама, мама, почему это я, почему, мама, мама, мама, почему ты меня предала, мама, почему ты меня оставила, почему ты меня бросила, мама, мама, мама…»

Насильник вдруг остановился и испустил долгий стон. Он слез с неё, запихнул обмякший член в штаны и ещё раз обвёл девочку взглядом. Элизабет увидела на его лице презрение, и слёзы опять подступили к её глазам, она захныкала, и этот человек… вдруг посмотрел на неё с нежностью и даже с какой-то любовью, присел, погладил по голове и что-то пробормотал. Она не знала, сколько времени прошло, пока она просто лежала и плакала, не шевелясь, а разорванная одежда едва прикрывала её тело, и через рваные полосы она чувствовала ледяной ветер, залетавший с улицы. И всё это время, пока она лежала, он был рядом с ней… Когда она решилась на движение — подняла трясущуюся руку и поднесла к лицу, ОН перехватил её руку и некрепко сжал. Её тело болело, но острота прошла, оставив тупое ноющее ощущение, и она пошевелила ногой, надеясь, что сможет убежать… Пах отозвался болью, но Элизабет сжала зубы и попыталась встать. ОН попытался помочь ей, но она с ужасом оттолкнула его, опёрлась о стену и поползла куда-то на четвереньках, а он нависал над ней и — наверное — всё это время смеялся. Она с трудом и болью поднялась на ноги, и он поддержал её за руку, и она поняла, что ей от него никуда не деться.

Он повёл её к выходу из перехода, и она захромала следом, надеясь, что сможет сбежать от него потом, когда — например — им на пути встретится полицейский, а пока ей нужно просто подождать, просто не думать о том, что он с ней сделал, сбежать от него, сдаться полиции, может, они всё-таки вернут ей её маму, и они опять будут жить вместе, и Элизабет будет ходить в школу, и её имя опять будут произносить с таким странным акцентом…

Она покорно шла за ним, и постепенно боль утихала. Она пыталась поймать взгляд какого-нибудь прохожего, но никто на неё не смотрел, все отводили от неё глаза, а впереди высилась фигура её насильника, и она не могла убежать от него, потому что знала, что он её повалит, и всё повторится снова… она боялась этого. Она боялась ЕГО, она не хотела больше никогда в своей жизни пережить что-то подобное, и что-то внутри неё тихо нашёптывало, что если сейчас ему подчиниться, то больше не придётся страдать, что он хочет искупить свою вину, что на самом деле он хороший и больше не будет обижать маленькую девочку, и хотя Элизабет знала, что это неправда, она всё равно шла за ним…

Полиция! Тот полицейский, который дежурил на выходе из перехода! Это её шанс! Элизабет увидела его, когда они уже ступили на верхнюю ступеньку, и уже думала рвануться к нему, вырвать свою ладонь из потной руки насильника, она знала, что у неё хватит сил для этого рывка, а если он не отпустит, то можно укусить его за руку, он не будет бороться с ней на людях, и она убежит, её защитят…

Полицейский в светло-коричневой форме посмотрел на девочку, и она остолбенела. Потом он поднял взгляд на человека, который вёл её за руку, и… приветливо ему улыбнулся. Насильник кивнул полицейскому, Элизабет не поняла, что они сказали друг другу, всё было как в бреду, но полицейского не смутило, что взрослый мужчина ведёт за руку оборванную маленькую девочку, едва переставлявшую ноги, всю в кровоподтёках, готовую упасть… Он улыбнулся ему. Они знали друг друга. Он что-то спросил, а тот показал пальцем на Элизабет и радостным тоном ответил… Он из полиции, поняла Элизабет. Всё пропало!

Её последняя надежда исчезла. Её не спасёт никто, кроме неё самой. Никого нет на её стороне. Он — полицейский, её изнасиловал полицейский, и он забирает её к себе домой и будет там издеваться над ней, и ей снова и снова придётся испытывать тяжесть его тела на себе, эту колючую щетину, это гадкое ощущение его слюны на щеке, уж лучше покончить с собой, чем это терпеть, чем так жить… он ведь не убьёт её, знала Элизабет, он будет издеваться над ней, но оставит в живых, и этого она боялась больше всего, ей хотелось кричать, но она знала, что будет только хуже, если она закричит, и надеялась, что у неё получится сбежать, но сил не было, и она шагала, чуть не падая, за этим человеком, который здоровался со всеми встречными полицейскими и что-то им объяснял…

Они спустились в метро, и он посадил её на сиденье рядом с собой. Элизабет поняла, что встать больше не сможет. Она вся тряслась, её охватил жар, казалось, его слюна проела в её щеке дырку, а запястье, за которое он держал её, посинело и распухло, а другая рука ниже локтя, как и область паха, онемела. Боль периодически возвращалась, и она морщилась, но терпела, а он нависал над ней и гладил по голове, и что-то повторял своим ласковым вкрадчивым голосом, и Элизабет боялась скинуть его руку, боялась на него посмотреть и больше всего желала сейчас заснуть и проснуться в своей маленькой комнатушке вместе с матерью, и идти три километра за протекающей из трубы водой, и питаться полуфабрикатами, и замерзать по ночам, и бегать по свалкам со своими друзьями, и терпеть их насмешки из-за имени… «Что угодно, что угодно, только не эти длинные пальцы, только не эти холодные касания, что они могут со мной сделать, что они УЖЕ сделали со мной, что они со мной сделают, что ОН со мной сделает…»

Она не помнила, сколько они шли к нему домой: он вёл её за руку, а когда её ноги подкосились и идти она не смогла, он поднял её на руки и оставшуюся часть пути нёс. Элизабет не помнила, как выглядит его дом снаружи, но отлично знала изнутри: этот лабиринт, где всё начинается в подвале и всё заканчивается подвалом, из которого наверх ведёт одна лестница, а дальше ждёт анфилада комнат, и в каждой из них за прошедшие годы её успели изнасиловать.

Во второй раз Пурпурный Человек употребил её сразу после того, как принёс домой. Он раздел её, вымыл в маленьком душе, а потом положил на диван, и она поняла, что здесь и умрёт, но сдвинуться не сможет, так болит всё тело, так она обессилела, так хотела есть (воды она наглоталась в душе), и когда он вдел в глаза свои линзы, накинул халат и принялся за дело, она сперва стонала от боли, а потом замолчала и отвела от него взгляд, и тогда он перевернул её на живот, и она смотрела прямо в стену всё это время, а потом он дал ей что-то съесть и отвёл в подвал, где остальные дети — их тогда было всего трое — сидели по углам и ошарашенно СМОТРЕЛИ на неё, и тогда Элизабет закричала, она заорала так, что у Пурпурного Человека заложило уши, и он ударил её наотмашь, и она потеряла сознание…

Первые недели, месяцы, весь первый год она пыталась разговорить этих детей. Но они никогда ей не отвечали, они отворачивали головы и оживлялись только тогда, когда предстояла битва за еду, но Пурпурный Человек вскоре запретил её, и дети вернулись обратно в свою вечную меланхолию. Некоторые из них умерли; однажды труп ребёнка — мальчика лет шести — пролежал в подвале неделю, он мерзко пах, и на нём копошились насекомые, пока Пурпурный Человек не спустился и не забрал его. Другие уходили наверх и больше не возвращались; в среднем дети держались в этом подвале полгода. Элизабет единственная жила тут уже три года, и Пурпурный Человек, знала она, ценил это. Последний год он бил её довольно редко, но периодически это случалось, как сегодня, например, когда он оставил её со своей постоянной гостьей, толстой пожилой женщиной, которая насиловала Элизабет большим чёрным фаллоимитатором. Элизабет помнила эту женщину — у неё вместо шеи была одна сплошная жировая складка, а волосы она стригла коротко, и оттого её голова становилась похожей на яйцо. В этот раз толстуха решила расстегнуть наручники Элизабет, приговаривая, что они вместе уже не в первый раз, она хорошая девочка и будет себя хорошо вести, не так ли? — но Элизабет вдруг набросилась на неё, пытаясь выдавить ей глаза большими пальцами.

На крик женщины прибежал Пурпурный Человек, и его присутствие, как и всегда, парализовало Элизабет. Она застыла, сидя верхом на толстой женщине, быстро убрала руки от её глаз и спрятала их за спиной. Пурпурный Человек принялся избивать Элизабет, а она терпела боль и молчала, потому что Пурпурный Человек не любил крикливых детей, и Элизабет знала это. Он избил её и скинул с лестницы в подвал, и дети принялись ГЛАЗЕТЬ на неё, и она поползла в свой угол, ненавидя ИХ ВСЕХ, ненавидя эту ЖЕНЩИНУ, ненавидя ПУРПУРНОГО ЧЕЛОВЕКА, ненавидя ЭТИХ ДЕТЕЙ…

Они могли бы освободиться, они бы могли вернуться к нормальной жизни, если бы захотели, но правда состояла в том, что они не могли. И дело было даже не в полиции, которая была на стороне Пурпурного Человека, и не в его всевластии — ведь он, казалось, слышал каждую мысль, знал о каждой перемене в их настроении и самочувствии. Нет, дело было в том, что ни у кого из них, включая Элизабет, нормальной жизни никогда не было. Никто из них не называл своих имён, у них не было документов, не было родителей или других людей, кто бы мог о них позаботиться. Их никто не искал, их не было в базах данных, для этого мира их всех не существовало… Дети бездомных, дети беженцев, как и сама Элизабет — у них не было прошлого, не было будущего, не было настоящего. Им оставалось только гнить здесь, днями и ночами позволяя гостям Пурпурного Человека использовать их тела, а потом умирать от болезней или недоедания среди грязи и червей…

Через несколько часов после того, как Пурпурный Человек избил её и скинул в подвал, Элизабет заснула. Ей приснился сон — на удивление добрый, в нём Пурпурный Человек кормил её с ложечки кашей, как это делала мама, и расчёсывал её волосы, а потом провожал в школу. Элизабет разбудили радостные всхлипы детей: хозяин спускался в подвал с едой. На четвереньках, как собаки, дети побежали к нему, и только Элизабет осталась лежать в своём углу. Она знала, что Пурпурный Человек будет злиться на неё, если она не поест, и если она останется на месте, будет только хуже, но ей было слишком больно.

Когда она открыла глаза в следующий раз, Пурпурный Человек стоял прямо перед ней, а вся свора детей ГЛАЗЕЛА на них, как будто Элизабет — избранная, словно её выбрали второй раз за день, и это сразу поднимало её в их глазах и порождало зависть. Пурпурный Человек потянул Элизабет за руку. Девочка вскрикнула, но не посмотрела на него, не посмотрела ему в глаза… Она знала, что он смеётся над ней, она вся съёжилась внутри, ожидая новых ударов, но Пурпурный Человек уже успокоился. Он достал шприц болеутоляющего, ввёл иглу в вену Элизабет и опустошил шприц. Элизабет почувствовала, как лекарство перемещается под кожей, как прохладное вещество растекается по руке, по плечу, как захватывает грудь, как всё тело становится легче, как боль начинает уходить… Она обмякла, и Пурпурный Человек отпустил её руку, накрыл дырявым пледом и ещё несколько минут стоял над ней и смотрел, как она погружается в дрёму.

Проснувшись, Элизабет обнаружила, что он наполнил водой её миску и оставил ей немного еды в тарелке рядом. Пока она спала, никто из детей не осмелился забрать её еду. Пурпурный Человек и раньше оказывал ей знаки внимания, но сегодня он лично принёс ей поесть. Раньше такого ни с кем не случалось.

15 февраля 2032 года. Дели

Мальчика скинули с лестницы, он ударился челюстью о нижние ступеньки и потерял сознание. Он лежал лицом вниз на полу, а его ноги вытянулись по ступенькам и изогнулись: левая ступня, похоже, была подвёрнута. Мальчик был на пару лет младше Элизабет, но выглядел намного моложе: если ему было лет десять, то вид у него был на пять-шесть. Маленький, сутулый, бледный, в серой бесформенной робе, которая была велика и волочилась за ним по полу. Он безуспешно пытался порвать робу спереди, чтобы не так мешала ходить. У него было очень мало волос. Элизабет с удивлением разглядывала его, потому что у него не было даже бровей, таких людей она раньше никогда не видела.

Мальчик появился в подвале несколько дней назад, и каждый день его забирал Пурпурный Человек и возвращал в подвал избитого. Элизабет видела, с какой болью каждый вечер мальчик ползёт за едой и водой, но Пурпурный Человек ни разу не спустился сделать ему укол болеутоляющего.

«Он его дрессирует, — решила Элизабет, — как дрессировал когда-то меня… Бедный, бедный мальчик, через что ему придётся пройти…»

Она думала, что если бы ей предложили ещё раз испытать всё то, чему её подверг Пурпурный Человек в первые полгода жизни в подвале, а потом свободу — или смерть, сразу и мгновенно, то Элизабет без колебаний выбрала бы самоубийство. Теперь, по прошествии трёх лет, Пурпурный Человек стал относиться к ней по-другому. У них установились особые отношения, и Элизабет уже не представляла своей жизни без этого мучительного противостояния с насильником и рабовладельцем… Но этот мальчик — другое дело. Элизабет знала, что он чувствует, он напоминал ей её саму. Судя по его поведению, он также пытался бороться — и также проигрывал, и завтра Пурпурный Человек снова заберёт его наверх, а вечером скинет с лестницы, и всё повторится…

Мальчик лежал без сознания. Прошла минута, десять минут, несколько часов — Элизабет засекала время по струйке солнечного света, которая текла из мутного маленького оконца под потолком. Дети знали, что скоро наступит время кормёжки, и хозяину очень не понравится лежащее на его пути тело мальчика. Все сидели по своим углам и ждали, что же будет дальше.

Вскоре мальчик пришёл в себя с долгим стоном — самым привычным звуком в этом подвале. Он зашевелился, как каракатица, и пополз — у него, наверное, отнялись ноги. Он добрался до своего места у стены, попытался допить последние капли, оставшиеся в его миске, а потом привалился к стене и замер.

В подвал спустился Пурпурный Человек — он принёс еду: большую бадью, полную паровой лапши. Дети потянулись к лестнице и стали по очереди есть. Элизабет поела одной из первых, так и не поднимая взгляд на Пурпурного Человека. Она знала, что он наблюдает за ней, и это доставляло ей удовольствие. Он уже несколько недель не забирал её наверх — что это значит? она так ценна для него, что он не хочет отдавать её другим? или он так наказывает её, всё ещё злится за выходку с толстой женщиной? Как бы плохо ни было наверху, думала Элизабет, безвылазное сидение в этом подвале сводит с ума. Хоть бы он сам захотел её взять, хоть бы он надел этот пурпурный халат и отвёл её наверх, дал ей помыться и немного нормальной еды, хоть бы позволил посмотреть на светлые стены своего жилища, а не на облезлые протекающие стены подвала… Может быть, она слишком выросла? Можно быть, она слишком стара для него? — размышляла Элизабет. Надо поднять глаза и посмотреть на него, пусть вспомнит, кто она такая, пусть подумает о ней, пусть в нём опять проснётся желание, инстинкт собственника… Но она не смогла этого сделать и отправилась назад в свой угол.

Избитый мальчик не пошёл есть. Элизабет устроилась в удобной позе с миской, полной воды и, когда Пурпурный Человек ушёл, погрузилась в дрёму. Сквозь полуприкрытые веки она заметила движение и мигом проснулась, в страхе хватаясь за миску. К ней приближался этот новый мальчик, он подполз к ней и одним глазом — второй отёк и не открывался — смотрел ей в лицо.

— Ты… ты говоришь? — спросил он. Элизабет было открыла рот, но сказать слово не получилось, и она издала какой-то мерзкое мычание. «Как же противно, — подумала она, — неужели я разучилась говорить? Почему Пурпурный Человек со мной не разговаривает? Неужели ему хочется, чтобы я онемела, а как же тогда крики, как же я смогу кричать и доставлять ему удовольствие, если онемею?»

— Можно попить воды? — спросил мальчик.

«Моей воды? — изумилась Элизабет. — Пурпурный Человек же только что был здесь, он бы дал тебе воды, если бы ты попросил! Как ты можешь требовать моей воды, я сама наполнила свою миску! Ты не понимаешь, наверное, как здесь всё устроено! Ну так он объяснит тебе, не сомневайся, ты всё поймёшь со временем… если выживешь, а я сомневаюсь, что ты выживешь, если будешь так продолжать…»

— Пожалуйста… — повторил мальчик. — Можно попить воды? Немного воды, я попью и больше тебя не побеспокою… Я умру, если не выпью воды…

«Он умрёт? Какая гадость! У нас уже давно никто не умирал здесь, — подумала Элизабет. — Но если он умрёт, то хозяин может не убрать его труп сразу, и он будет лежать и вонять, а это неприятно… Я сыта и пить не хочу, я могу дать ему немного воды, если он боится попросить у хозяина. Просто не надо было его расстраивать, вот что!»

— Пожалуйста… можно воды? Я просил у них, но мне никто не дал…

«Ещё чего, чтобы все тебе давали свою воду! — Элизабет помедлила и протянула ему миску. — На! Пей, но только из моих рук, а то всё выпьешь… И это в первый и последний раз, больше никогда такого не будет, поэтому не огорчай хозяина и бери у него воду сам…»

Мальчик склонился над миской и начал лакать воду. Он пил очень медленно, и Элизабет это раздражало, и она вскоре вырвала миску у него из-под носа. Он не успел убрать лицо, и Элизабет расплескала немного воды. Мальчик отшатнулся, упав на бок, и виновато на неё посмотрел. Элизабет заглянула в миску и увидела там кровь.

«Он испортил мою воду! Испортил мою воду!!»

— Спасибо, — сказал мальчик. — Как тебя… как тебя зовут?

«Он испортил мою воду! Что он спрашивает, как он смеет со мной говорить, он же знает, что я теперь могу только мычать, потому что хозяин со мной не разговаривает!»

— Ты говоришь?.. Как тебя зовут?

Элизабет опять попыталась выдавить из себя звук. Что-то получилось, но звук собственного голоса показался ей таким неприятным, что Элизабет от неожиданности испугалась и решила больше никогда не разговаривать.

— Меня зовут Капила, — сказал мальчик. — Ка-пи-ла. Ты понимаешь?..

«Я не глухая! — заорала внутри своей головы на него Элизабет. — Капила, какое дурацкое имя, что тут понимать! А меня зовут Элизабет, Э-ли-за-бет, понимаешь, и моё имя лучше твоего, оно красивое, меня так называла моя мама!.. Мама!»

Элизабет вспомнила маму. Вспомнила, как та произносила её имя.

— А тебя как зовут?

— Элизабет, — вдруг откликнулась девочка. — Меня зовут Элизабет. Так меня называла мама.

— Алишавет?

— Элизабет, Капила, — произнесла девочка, и вдруг у неё на глазах выступили слёзы. Отчего? Почему она заплакала, ничего ведь не случилось, никто не причинил ей боль… Почему она плачет, почему ей так хочется рыдать, глядя в отёкшее лицо Капилы…

— Со мной никто не хочет разговаривать, — сказал Капила. — Никто не хотел мне дать воды. Спасибо, Элизабет, что дала мне попить. Я бы умер, если бы не попил. Спасибо тебе, Элизабет…

— Капила, — повторила Элизабет его имя. Так странно, так странно исказился её голос сквозь слёзы.

— Спасибо, Элизабет, — повторил мальчик. — Ты такая одна здесь… Больше никто не хочет со мной разговаривать… Они считают, что если поговорят со мной, то их… их убьют…

Капила тоже заплакал. «Ну и дурак! — подумала Элизабет. — Они не боятся, что их убьют, если они заговорят с тобой, ты просто дурак, ты ничего не понимаешь! Они просто не умеют разговаривать, они умеют только ГЛАЗЕТЬ, больше они ничего не умеют…»

Элизабет сидела и смотрела, как мальчик плачет, ни слова не говоря ему. Когда он успокоился, то отвернулся и отполз в сторону. Элизабет внимательно за ним следила. Капила отправился не в свой угол, а угнездился недалеко от неё, свернулся в позе эмбриона и затих.

17 февраля 2032 года. Дели

Пурпурный Человек вчера не спускался в подвал; сегодня он появился только во второй половине дня, принёс еды и забрал с собой одну из младших девочек. Когда Элизабет поела, Капила подобрался к ней:

— Элизабет?

«Что? Опять воды не хватает? Ты выпил две миски, теперь тебя будет тошнить!»

— Элизабет?.. — повторил мальчик.

— Капила.

— Элизабет, — улыбнулся он. — Ты единственная, кто разговаривает.

— Что тебе? — спросила она. Он насупился, и ей показалось, что он сейчас уйдёт. Странно, но ей этого не хотелось. — Ты болеешь?

Капила удивлённо на неё посмотрел и потёр ноги.

— Тебе больно? — спросила Элизабет.

— Да, — сказал он.

— Не будет долго больно, — сказала Элизабет.

— Ты не хочешь его убить? — спросил Капила.

«ЧТО?!!»

— Ты не хочешь его убить? — повторил мальчик. — Никто, кроме тебя, не разговаривает, но я думаю, они нам помогут, если мы…

«КТО нам поможет, о ЧЁМ ты говоришь… Они нас загрызут, если ты попытаешься что-то сделать с хозяином, я тебя сама загрызу, это же хозяин, Капила, как ты не понимаешь, он даёт нам еду, он даёт нам жить, кто мы без него…»

— Мы все здесь умрём, если не убежим, — продолжил мальчик. — У меня в Нью-Дели живёт тётя, она нам поможет, если мы убежим. Я знаю, как до неё добраться, нужно только убить его и выйти из дома… Мы можем взять с собой немного еды, я знаю, где кухня, я заметил, это вторая дверь по коридору… Мы можем его убить, когда он спустится сюда в следующий раз, если ты привлечёшь его внимание, а я спрячусь за лестницей… Если нам помогут, если мы все вместе на него набросимся…

«НИКТО не будет тебе помогать, Капила, опомнись, как ты можешь о таком думать… — Элизабет осеклась. Она ведь сама думала о том же, думала днями и ночами, попав сюда. — Значит, так думают сначала все, но время пройдёт, и ты поймёшь, что это невозможно…»

— Нет, — отрезала она.

— Почему нет? — удивился он. — Сколько тебе лет?

Элизабет не знала точного ответа на этот вопрос.

— Так нельзя говорить, — сказала она. — Не говори так.

— Не бойся, — сказал мальчик. — Обычно он в доме один, а нас — одиннадцать… я посчитал. Ты умеешь считать?

Она умела считать. Она была лучшей в классе по устному счёту.

— Нас одиннадцать, — повторил он. — Если он спустится сюда, то ещё один человек будет наверху… Но если убить его, то тот, наверху, испугается и убежит… А мы уйдём…

— Куда мы уйдём? — спросила Элизабет. — Мы никуда не уйдём.

— Ты меня слушаешь? — спросил мальчик. — К тёте моей, я же говорю…

— С нами никто не пойдёт.

— Тогда мы сбежим вдвоём, — сказал Капила. — А если остальные останутся, мы вызовем полицию и…

— Нет! — охнула Элизабет. — Нет, нет, нет!

«Полицию! Он не знает, он не знает, что Пурпурный Человек и есть полиция, он даже не представляет себе, нет, это слишком опасно, слишком страшно, а он не такой уж и злой, Капила привыкнет, может быть, мы будем даже так сидеть здесь и говорить, и иногда даже смеяться над тем, что испытали наверху, в конце концов мы сытые, мы живые, а Пурпурный Человек не даст нас в обиду, он внутри не такой, как снаружи…»

— Мы должны сбежать, — сказал Капила.

Элизабет показалось, что он говорит слишком громко. Она огляделась — и действительно, на них глазели из всех углов. Элизабет показала на рот Капилы и зашипела. Тот не понял.

— Что ты шипишь? — спросил он. — Элизабет?

— Не говори, — сказала она.

— Ладно, — ответил он. — Но я сбегу. Мы убьём его и убежим с тобой.

— Не говори, — повторила она.

Капила надулся и сел у стены рядом с ней, потирая больные ноги. «Он что, так и будет сидеть рядом со мной? Нельзя сидеть рядом с другими детьми, разве он не знает? Это запрещено… Кем запрещено? Так никто не делает, потому что Пурпурному Человеку это не нравится, мы должны сидеть по одному, так, может, мы и разговаривать не должны?..»

Капила сидел рядом с ней. Когда лучик солнца ослабел и почти исчез, Капила перетащил к углу Элизабет свою миску, тарелку и покрывало. Она старалась не смотреть на него, но периодически всё равно поглядывала, что он там делает.

С наступлением ночи пришёл Пурпурный Человек и вернул девочку. Он провёл её по лестнице вниз, держа за руку, и даже накрыл её одеялом. Элизабет почувствовала укол ревности. Она лежала, отвернувшись от лестницы и закрыв глаза, и она знала, что Пурпурный Человек окинул подвал взглядом и увидел, что Капила лежит рядом с ней.

25 февраля 2032 года. Дели

Вчера Пурпурный Человек спустился в подвал и забрал Капилу. Элизабет знала, что это из-за неё. Она делала вид, что спит, но на самом деле наблюдала, как Пурпурный Человек уводит Капилу. Тот брыкался и дёргался, но Пурпурный Человек ударил его по голове и унёс. Маленький слабый Капила бессильно висел на его длинных руках.

Элизабет знала: Пурпурный Человек видел, что Капила перебрался поближе к ней, что они всю неделю вместе ходили есть. Элизабет знала, что их разговоры в темноте слушали все эти немые, умеющие только глазеть дети. Пурпурный Человек забирал некоторых из них, и там, наверху, они всё ему рассказали. Пурпурный Человек видел, как они общаются — они даже не смотрели друг на друга при нём, но он знал, о, Пурпурный Человек всё знал…

И он забрал Капилу. Он ударил его по голове, когда тот стал артачиться, поднял на руки и унёс наверх, и Капила уже не вернулся обратно. Он убил его? Что он с ним сделал? Капила, бедный Капила, он убил его? Убил единственного ребёнка, который разговаривал с ней, убил единственного, кто не отвернулся от неё? Кто мог ей помочь, кто думал о побеге, кто уже почти убедил Элизабет бежать… А может быть, и не было никакого Капилы? Может быть, мальчик с дурацким именем ей просто приснился? Может быть, Пурпурный Человек это просто подстроил, чтобы испытать её верность? Она же не согласилась бежать — она не сказала «да», она сказала «нет», значит, она осталась ему верна, значит, с ней всё должно быть хорошо…

Элизабет не могла спать. Она думала о Капиле. Она думала о том, что такая судьба уготована каждому, кто хотя бы подумает о покушении на хозяина. Она кусала свои шершавые губы и думала, почему Капила не мог промолчать, почему ему потребовалось говорить о том, чтобы свергнуть Пурпурного Человека. Может, он хотел занять его место? Может, он хотел получить его пурпурный халат и использовать обитателей подвала вместо него самого? Может, он сам хотел стать Пурпурным Человеком?..

26 февраля 2032 года. Дели

Элизабет продолжала думать о Капиле. Пурпурный Человек так и не вернул его назад, понятно, что он его убил. Но вместо того, чтобы смириться с этим и забыть мальчика, как она забывала всех убитых Пурпурным Человеком детей, Элизабет всё чаще думала, что ей нужно было согласиться на предложение Капилы. У них бы ничего не вышло, её бы тоже убили, но, наверное, лучше умереть, чем продолжать жить так, чем каждый день терпеть этих глазеющих идиотов. Чем ещё несколько лет провести без возможности с кем-то поговорить… Чем умереть мерзкой, гадкой смертью здесь, в подвале, чем сгнить здесь, пусть лучше уж ОН САМ убьёт её, пусть её хозяин убьёт свою рабыню, пусть это сделает Пурпурный Человек, это будет правильно…

А если бы у них получилось?..

Это из разряда чудес, но зачем бессонные ночи, если не мечтать о чудесах? Они могли бы бежать вместе с Капилой, бежать из этого подвала, увидеть весь большой мир, идти по нему пешком, как когда-то они шли с мамой… Нет, они бы не обратились в полицию, они были бы сами по себе, и они были бы свободны… Как она была свободна, пока не появился ОН…

Она заснула, а утром хозяин их разбудил. Он принёс корыто с едой, с очень жидким рагу, и смотрел, как дети по очереди подходят и накладывают себе еду. Когда подошла очередь Элизабет — она шла одной из последних, — он посмотрел ей в глаза. А она не отвела взгляд.

Пурпурные линзы были на нём. Он надел сегодня пурпурные линзы, спускаясь в подвал, и она сразу всё поняла — и он понял, что она поняла.

Он оставил детям еду, поднялся во весь свой рост, упёрся макушкой в потолок и поманил Элизабет за собой. Она пошла за ним — что ей оставалось? Все её мысли, все её намерения разом исчезали, стоило ей оказаться рядом с этой высокой и тёмной фигурой, рядом с Пурпурным Человеком. Она пошла за ним наверх, он даже не вёл её, она шла сама. Она думала, что он сейчас убьёт её, и даже немного радовалось этому. Она волновалась — но не потому, что боялась умереть, а потому, что боялась… его огорчить, сделать что-то, что ему не понравится. Он ведь приготовил для неё какой-то сюрприз, он не просто так повёл её наверх… Ах, если он не убил Капилу, если Капила ждёт её здесь, в комнате, и Пурпурный Человек разрешит им сидеть и говорить, сколько захочется… Он такой, он непредсказуемый, от него можно чего угодно ожидать…

Пурпурный Человек завёл её в маленькую ванную комнату и поставил под душ. Он снял с неё старую одежду, тщательно вымыл с мылом, не нажимая на больные места, и шампунем помыл ей голову. Потом он вытер её полотенцем, надел на неё короткое платье, пригладил волосы и отвёл в одну из «спокойных» комнат. Элизабет называла её «спокойной» потому, что внутри не было ни наручников, ни других пыточных приспособлений, только диван и кресло, и ещё пурпурный халат, который лежал на диване. Он надел его, сел в кресло и позвал Элизабет сесть к нему на колени. Девочка послушалась и залезла на его острые колени; он усадил её в неудобную позу и стал гладить её мокрые волосы своими огрубевшими от мыла руками, гладил её шею, плечи и грудь, гладил её губы и просовывал в щели от молочных зубов пальцы. На вкус они были как клей на наждачной бумаге. Элизабет не понимала, что он приговаривал при этом, но ей было бы спокойнее, если бы он принялся её насиловать, как обычно, или заставил бы взять в рот или что-то ещё, но сидеть здесь, у него на коленях, было просто невыносимо. Элизабет ёрзала на месте, а он успокаивал её и принимался водить рукой по ней ещё медленнее, и Элизабет закрыла глаза и зарыдала, и вспомнила Капилу, как он неловко пытался с ней заговорить, вспомнила раны у него на ногах, как она не хотела давать ему воды, как со страхом отвергла его предложение, и теперь поняла, что совершила самую страшную ошибку в своей жизни, потому что её жизнь закончена, и если Пурпурный Человек больше не хочет её, то он просто убьёт её, как он это сделал с Капилой. «Всё кончено, — твердила себе Элизабет и тихо плакала, стараясь, чтобы раскачивавший её на коленях Пурпурный Человек не заметил, — всё кончено, всё кончено…»

Уже ночью, когда он отвёл её, чистую и причёсанную, в подвал, положил на место, накрыв одеялом, и ушёл, оставив среди спящих детей… Элизабет показалось, что все они сейчас подкрадутся к ней и примутся душить, а потом откусывать по кусочку её вымытой плоти и глотать у неё на глазах. Она вспомнила близость Пурпурного Человека, вспомнила его линзы и то, как он обошёлся с ней сегодня, как он пренебрёг её телом, как впервые воспользовался ею в качестве куклы, а не женщины, и ей стало так обидно и плохо, что она опять вспомнила Капилу и вновь зарыдала. Её стало рвать, она попыталась встать и отойти от своего угла, но не успела. Бледно-жёлтая смесь, разрывая рот, стала выплёскиваться из неё на грязный пол. Её скрючило в приступе кашля, а вся свора детей проснулась от шума, приподнялась и принялась в ступоре сонно глазеть, как Элизабет извивается, выплёвывая рвоту. Жижа поднималась вверх по горлу, заполняла рот и носовой проход; откашлявшись, Элизабет увидела паутину из ниточек слюны, тянущихся из носа и изо рта. В рвоте она видела кровь.

«Нужно было согласиться с Капилой, — решила она, и собственные мысли её испугали. Она поспешила отползти от лужи со рвотой и завернулась в дырявое покрывало, стараясь не обращать внимания на мерзотный запах. — Нужно было хотя бы попробовать, потому что лучше не становится, а становится только хуже, и теперь, когда ОН убил моего единственного друга, того, кто со мной заговорил, впервые за всё это время, кто хотел помочь, кто хотел нас спасти… Теперь я должна сделать это сама. Теперь я должна убить своего хозяина!»

Но сама она ничего не сделала, а через месяц полицейское управление Дели наконец-то получило ордер на арест инспектора Лакшая Шеноя, подозреваемого в педофилии, похищении людей, многочисленных изнасилованиях и покушениях на убийство.

20 августа 2017 года. Фарнборо

«Около этого времени распространилась моровая язва, из-за которой чуть было не погибла вся жизнь человеческая. Возможно, всему тому, чем небо поражает нас, кто-либо из людей дерзновенных решится найти объяснение… Причину же этого бедствия невозможно ни выразить в словах, ни достигнуть умом… Ибо болезнь разразилась не в какой-то одной части земли, не среди каких-то отдельных людей, не в одно какое-то время года, на основании чего можно было бы найти подходящее объяснение её причины, но она охватила всю землю, задела жизнь всех людей… она не щадила ни пола, ни возраста».

Иоанн перечитал эти слова, написанные византийским историком Прокопием Кесарийским в VI веке нашей эры, и задумался. Вещи кажутся иными, рассудил он, если смотреть на них с полуторатысячелетней высоты. И всё же Иоанн сильно сомневался, что его современники, обладатели учёных степеней и въедливые исследователи, были мудрее, чем Прокопий Кесарийский. Их забудут, а Прокопия будут читать и спорить, пока живо человечество.

Насколько же дальновидным оказался хитрый византиец, предоставив будущим поколениям возможность общаться с ним напрямую, а не восстанавливать картину его размышлений по жалким крупицам! «Вместо разговора с профессором, — хохотнул Иоанн, — лучше поговорить с Прокопием. И пользы больше, и беседа приятнее».

Наслаждаясь величайшим изобретением человечества — словами, Иоанн переписывал начало своей работы, посвящённой императору Византии Юстиниану Великому, и мысленно сравнивал себя с Прокопием. Он написал этот текст полгода назад для вступительного экзамена в Политическую академию Аббертона и был зачислен, как того и хотел отец. Текст Иоанну нравился.

Основываясь на недавних публикациях, Иоанн доказывал, что крах усилий Юстиниана по возрождению Римской империи объясняется не, как традиционно считалось, чрезмерным перенапряжением Византии, то есть не глупостью императора Юстиниана, а объективным фактором: бубонной чумой, истребившей свыше трети населения Византии и миллионы людей по всему миру. Работа пришлась по вкусу профессору, которому предстояло курировать обучение Иоанна в Аббертоне, и, не дожидаясь личной встречи, тот отправил Иоанну письмо, предлагая переработать работу в статью для публикации.

Основные претензии касались методики работы со свидетельствами Прокопия и прочих античных авторов — профессор рекомендовал критически проанализировать их и поправить стилистику. Выкроив неделю в конце лета, Иоанн принялся за дело. Родители позавчера улетели отдыхать в Африку, Мелисса поцеловала брата и укатила со своим молодым человеком (существование которого держалось в нестрогом секрете) в Лондон, на Ноттинг-Хиллский карнавал, и Иоанн, оставшись один, погрузился в VI век от Рождества Христова.

Иоанн почти не выходил из дома — разве что навестить в конюшне старую Грейс. Ездить верхом он так и не научился — гулять водил её конюх. Этим солнечным утром Иоанн перекинулся парой слов со Стивеном по скайпу — друг звонил ему из Нью-Йорка, где готовился к учебному году в Гарварде, — и сел за письменный стол.

Стивена не особо интересовала история, только глобальные процессы, и на статью друга он откликнулся скупой рецензией: «Любопытно». Но для Иоанна император Юстиниан, историк Прокопий, полководец Велизарий и все, с кем он встречался на страницах книг и чьи имена отстукивал на клавиатуре, были живыми собеседниками. За звучанием их имён, сохранившимися изображениями, рассказами об их привычках, личной жизни и подвигах Иоанн видел людей. Людей, которые жили, ходили по земле, любили и умирали. Они дышали тем же воздухом, видели такие же закаты и рассветы, они мыслили, они существовали. За каждой строчкой, посвящённой им, Иоанн видел долгую судьбу — семейную драму, тяжесть принятого решения, упорство, боль потерь и слёзы разочарования.

Всё, описанное в этих книгах, как часто повторял себе Иоанн, случилось взаправду. Сегодня об этих людях помнят лишь страницы книг, но эти книги они написали своими поступками, а не словами. Открывая волшебную дверь в прошлое и уходя в загадочный, жестокий, унесённый с ветром мир, Иоанн особенно остро ощущал ход времени. Он поражался человеческой истории, поражался тому, как века сменяют века, поколения сменяют поколения; и слова одних остаются навсегда, а других — растворяются без остатка. И ещё сильнее Иоанн ощущал себя самого — одинокого читателя в толпе перед скалами, возвышающимися из пропасти прошлого.

«Я тоже умру, — думал Иоанн, глядя, как белый лист на экране заполняют цепочки букв, образующих слова и предложения, — и если всё будет хорошо, то меня будут помнить, но как долго? Смогу ли я стать одним из тех, кто обрастёт мифами и станет легендой, о ком будут писать и говорить, чьё имя волны истории пронесут сквозь тысячелетия, чтобы когда-нибудь обо мне писал статью студент тридцать первого века нашей эры?»

Иоанну этого хотелось. Когда-то давно он писал эссе о викторианском премьер-министре XIX века Бенджамине Дизраэли, и, хотя новая история не особо вдохновляла Иоанна — она представлялась подражательством пигмеев античным великанам, — он запомнил вопрос, который Дизраэли задавал себе в юные годы: «Кем же мне стать, новым Александром Македонским или новым Гомером?» Сегодня, спустя сто пятьдесят лет, тот же вопрос волновал Иоанна.

Пока он сидел за столом в родительском поместье в Фарнборо, переписывал свою работу, предвкушал обучение в Аббертоне и мечтал о будущем, на расстоянии полуторачасового перелёта самолётом или одиннадцати часов на машине, в центре Мюнхена, недалеко от Мариенплац, на улице, которая упирается в колокольню церкви Святого Петра, за столиком в кафе сидела и курила молодая женщина. Она не дождалась человека, назначившего ей свидание, — двое смуглых бородатых мужчин схватили её и затолкали в белый ржавый минивэн. Она закричала, ей заткнули рот, она выронила сигарету на мостовую, и та тлела под грохот колоколов церкви.

Спустя три года эта женщина родит дочь и даст ей имя Элизабет.

9 февраля 2018 года. Аббертон

— Мне нравится, — свеженапечатанный, ещё пахнущий типографией журнал «Past & Present» в руках Иоанна был раскрыт на статье «Юстинианова чума: новый взгляд».

— Поздравляю, коллега, — улыбнулся профессор Бишоп.

Иоанн перечитал подзаголовок: «Автор: Иоанн Н. Касидроу, студент Академии Аббертона». Ему определённо нравилось, как смотрится его имя на плотной бумаге.

— Мне вышлют электронную копию? — спросил Иоанн.

— Попроси их, — ответил профессор Бишоп.

— Мне нужно ещё несколько экземпляров.

— Свой я тебе не отдам, — Бишоп откинулся в кресле и попытался свернуть толстый журнал в трубочку. — Сохраню на память.

— У вас таких много, — рассмеялся Иоанн.

— Купи, — сказал Бишоп. — Пока не распродали тираж, купи, сорви ценники и дари кому хочешь.

— Мне нужно хотя бы отправить отцу. В печатном виде.

— Вот тебе для отца. — Бишоп показал Иоанну на оставшийся на столе третий экземпляр журнала.

— Как-то мало для авторских экземпляров, всего три штуки.

— Они хотели отправить один.

— Это вы выбили у них три?

— А как же. — Бишоп прекратил раскачиваться в кресле и положил журнал на стол.

— Спасибо.

— Работа действительно хорошая, — заключил Бишоп. — Ещё раз поздравляю.

— Спасибо.

— Теперь не торопись. — Иоанн кивнул, стараясь не выдать скуки в преддверии наставления. — Сейчас закладывается основа твоей репутации. Не испогань её с самого начала, — Бишоп задумчиво наклонил голову и посмотрел на свой раздавшийся живот, еле обхватываемый подтяжками. — Когда-то я написал статью… там Нельсон принял смерть на корабле под названием «Слава». Что-то замкнуло в голове, и «Победа» у меня превратилась в «Славу». Редактор не заметил, и так опубликовали…

— Иногда такое случается, — понимающе сказал Иоанн.

— Через двадцать лет эту статью отыскали, — усмехнулся Бишоп. — И дали мне по мозгам. И правильно сделали.

— Вы писали о Нельсоне?

— Там о Нельсоне было буквально два слова. Хотел ввернуть красивый оборот, и вот, пожалуйста, стыда натерпелся.

Иоанн улыбнулся.

— Будь внимателен, — посоветовал Бишоп, его взгляд упал на часы в углу кабинета. — И что-то мне подсказывает, что ты уже не внимателен.

— В каком смысле?

— У тебя лекция по теории государства через десять минут.

— Так я успею.

— Иоанн, если ты думаешь, что тебе вовсе не обязательно ходить на лекции… — Бишоп помолчал, — то, возможно, ты и прав.

— Правда?

— Нет.

— Хорошо.

— Иди, — сказал Бишоп. — И я до сих пор не получил тезисы твоей семестровой работы.

— Я ещё не уверен насчёт темы.

— Мне кажется, ты не совсем уверен насчёт того, с кем тебе проводить выходные, — усмехнулся Бишоп. — В любом случае, мистер Касидроу, завтра тезисы должны быть во «входящих» у меня в компьютере.

— Я постараюсь.

— Иоанн, ты студент, который на первом году обучения опубликовался в оксфордском научном журнале с мировым именем. Я не верю, что тебе сложно написать тезисы для работы по политологии, — Иоанн молчал. — Да, я понимаю, ты до сих увлечён своей Византией… В таком случае придумай, как совместить твоей интерес с требованиями учебного плана.

— Мне интересна современная политика, — ответил Иоанн.

— Знаю-знаю. Скажем, вот что… — Бишоп почесал лысую макушку. — Как насчёт принципов византийской дипломатии в приложении к… американской внешней политике начала двухтысячных?

— Мне… — Иоанн задумался. — Высказывались мнения, что гибкая стратегия византийцев — то, что нужно Америке.

— Да-да, об этом я и говорю. Но без особой фактологии — общие принципы, как всё было устроено, кто что писал и насколько это актуально.

— Я пришлю вам тезисы сегодня вечером, — сказал Иоанн.

— Вот спасибо! — засмеялся Бишоп. — Ты будешь их писать вместо лекции?

— Во время. — Иоанн складывал полученные от Бишопа журналы в портфель. — Я напишу вам вечером.

— Вечером я буду смотреть игру «Лестера» с «Сити», а твои тезисы посмотрю завтра утром.

— До свидания, — попрощался Иоанн, закрывая за собой дверь кабинета и оставляя Бишопа наедине с непроверенными работами других студентов. В голове Иоанн сделал пометку ещё раз поблагодарить отца за куратора. Судя по жалобам сокурсников на своих либо насквозь пропахших нафталином, либо запанибратских, ходивших на занятия в кроссовках тьюторов, профессор Бишоп и правда был лучшим.

Иоанн направился к главному корпусу, где его курс, скорее всего, уже рассаживался в лекционной аудитории. Было холодно, моросил дождь, ботинки то и дело скользили по слякоти. Иоанн поднял воротник, затянул потуже шарф и застегнул пальто на все пуговицы. Вдоль дорожки высились облетевшие кроны деревьев.

Конечно, у Иоанна была полно свободного времени: ему ничего не стоило написать эти тезисы, а сверх того ещё и десять рефератов, пятьдесят книг и пятьсот статей. Политическая академия Аббертона обладала весьма отдалённым представлением о свойствах часовой стрелки бежать только в одну сторону, и Иоанн искренне не понимал, как в принципе возможно без жульничества выполнять все эти академические требования. Преподаватели настаивали на глубоком погружении в каждую изучаемую тему, а список предметов — на факультете истории! — регулярно пополнялся естественнонаучными, экономическими и общефилософскими дисциплинами. После лекции по теории государства Иоанна ждал семинар по актёрскому мастерству, где будущих политиков собирались учить навыкам публичных выступлений. Звучало это привлекательно, но на деле Иоанну предстояло слушать утомительный разбор систем Станиславского и Михаила Чехова, а никаких работ из обязательного списка к занятию он, естественно, прочесть не успел.

Предложение Бишопа сравнить в семестровой работе внешнюю политику США начала XXI века с византийскими стратагемами представлялась делом интересным, но времени катастрофически не хватало, и уже по дороге на лекцию Иоанн начал мысленно набрасывать план.

Но в его мысли рефреном вмешивался Михаил VIII Палеолог, император, восстановивший в 1261 году Византийскую империю после полувекового владычества крестоносцев и в 1282 году встретившийся с новой угрозой — королём Сицилии, могущественным Карлом Анжуйским. Карл собрал против Византии огромную коалицию, собираясь атаковать ослабленную империю, когда на Сицилии вспыхнуло восстание, жестокая Сицилийская вечерня, поставившая крест на его планах.

Иоанн (вслед за Бишопом) считал доказанным факт причастности византийского императора Михаила к организации Сицилийской вечерни, полагая именно Михаила архитектором восстания, так удачно спасшего его державу. Во-первых, Иоанн думал, как лучше представить этот момент в семестровой работе. А во-вторых…

Во-вторых, у Иоанна была мысль написать книгу. Он не особенно увлекался литературой, но знал, что жанр «исторического детектива» по-прежнему популярен. Настоящим вдохновением служила другая фраза Дизраэли. «Я нечасто читаю романы, — говорил лукавый премьер-министр, — когда я хочу прочитать роман, я пишу его».

Иоанн хотел написать книгу — толстую, в меру понятную, но построенную на игре с читателем: современный журналист, расследуя убийство, натыкается на политический заговор, и параллельно средневековый монах-бенедиктинец в своих странствиях узнаёт о подготовке Сицилийской вечерни, и пути их переплетаются, несмотря на разрыв в восемь веков…

Он никому не говорил о своей идее, но в ноутбуке набросал предварительный план романа. У Иоанна не было ни времени, ни желания немедленно всё бросить и взяться за книгу, он сомневался, нужно ли ему это писать… Но император Михаил VIII и его хитрые, скрывающие так много глаза не отпускали.

Когда Иоанн поднимался по лестнице в главный корпус, раздался звонок:

— Как дела? — усталым голосом спросил отец.

— Всё хорошо. Иду на лекцию по теории государства.

— Как Бишоп?

— Хорошо. — Иоанн вспомнил, что хотел поблагодарить за него отца.

— Ладно… — сказал отец. — Он звонил мне.

— Из-за чего?

— Через месяц будет заседание попечительского совета.

— Ты приедешь?

— Да. У меня будут к тебе вопросы по Академии, поговорим в воскресенье.

— За мной заедут?

— Да, днём в субботу.

— Спасибо. У меня для тебя есть подарок.

— Да, мне Бишоп рассказал. Поздравляю.

— Ладно… — Иоанн уже отошёл от корпуса. — А что там за драка в Европарламенте?

— Драка? — переспросил отец. — Из-за Евроармии?

— Это же твой проект?

— Нет, ну не только мой…

— Я слышал, они проголосовали против.

— Правильно, — подтвердил отец. — Но это не имеет значения. Прибалты с поляками устроили шумиху, что это будет не армия, а фикция, что они предпочитают НАТО…

— И скандинавы, да?

— Поляки хотят, чтобы их защищали от России, — сказал отец. — А Россия сама в наблюдательном совете этого проекта, вот и обиделись. На самом деле там всё нормально — французы, немцы и итальянцы подписались, а Вашингтон мы убедим на «большой восьмёрке», так что эти ребята… — Отец кашлянул. — Остальное не по телефону.

— Понятно, — сказал Иоанн. — Ладно, у меня тут лекция…

— Пока, — попрощался отец. — Матери позвони.

3 мая 2039 года. Поезд Дели — Пекин

Элизабет прижалась спиной к стенке туалета: ногой упёрлась в унитаз, протянула над раковиной левую ладонь и растопырила пальцы. В мягкой коже между указательным и большим пальцем темнел небольшой квадрат, вживлённый чип-идентификатор. Элизабет взяла нож покрепче и надавила режущей кромкой лезвия на кожу.

Поезд повернул, Элизабет тряхнуло, но она сохранила равновесие. Нож был недостаточно острый, но выбирать не приходилось. Эта штука в руке ей надоела, этот чип-идентификатор её просто достал: свидетельство покорности, клеймо позора, которое теперь вживляют поголовно всем воспитанникам детских домов. Элизабет вживили чип одной из первых, ещё до того, как процедура стала массовой и обязательной: христианский дом спасения «Надежда», белое трёхэтажное здание на берегу экологически чистого озера Бхалсва, опасался побега юной воспитанницы.

Попав в детский дом в двенадцатилетнем возрасте, спасённая из рабства Пурпурного Человека Элизабет вела себя, мягко говоря, непросто. Сперва она отказывалась разговаривать с воспитателями, объявляла голодовки и даже нападала на врачей. Психиатры несколько раз пытались диагностировать у неё нарушения в развитии, и только её цепкий взгляд, быстро оценивавший происходящее, помог распознать в Элизабет умную, способную, но до смерти напуганную девочку.

Первый год она не ходила на уроки и ни с кем не общалась. Её пришлось заново учить читать и писать, но сложнее всего было справиться с её страхами. По ночам Элизабет мучили кошмары, а днём накатывали приступы паники. Хуже всего было то, что, понимая тяжёлое состояние девочки, воспитатели дома спасения принуждали её к послушанию: бесконечно указывали, как нужно себя вести, а если она не слушалась — били, и боль неизменно была пурпурного цвета.

Со временем Элизабет успокоилась; когда ей бывало тяжело, когда Пурпурный Человек снова появлялся, она вспоминала Капилу, и он был для неё спасительным якорем. Она думала, что бы он сделал на её месте. Притвориться покорной? Стерпеть боль? Слушаться взрослых? Получать хорошие отметки в школе, не драться с воспитанниками дома спасения, которые — несмотря на её предупреждения — продолжают глазеть?..

Элизабет всё реже вспоминала, что тело Капилы так и не обнаружили, а суд над Пурпурным Человеком зашёл в тупик, и обвинению не удалось доказать покушения на убийство. Элизабет осмелела настолько, что при участии лечащего врача из дома спасения сумела дать показания — их записали на камеру и демонстрировали в суде. Элизабет даже забыла о том, что медицинское обследование, которое она прошла, попав в детский дом, диагностировало беременность, и ей сделали аборт.

Милый улыбающийся врач пытался заигрывать с ней. Он обезболил ей тело ниже груди и засунул внутрь шланг с длинной тонкой иголкой с отверстием на остром конце. Он ковырялся в ней, высасывая из неё частички эмбриона, аппарат шумел, как вентилятор, и Элизабет чувствовала в животе зуд, потом лёгкое жжение, а затем её чуть не вывернуло наизнанку.

— Вот и всё, — буднично сказал врач, выключая аппарат и вытаскивая из неё иглу. Игла была в крови и слизи, когда он выкидывал её в пакет для отходов; а пока врач мучил её, Элизабет воображала, как таким же приспособлением она убивает Пурпурного Человека — выскрёбывает его внутренние органы через нос или дырку в заднице. Ещё она вспоминала свою мать: ведь она родила Элизабет против собственного желания, находясь в заложниках у мужа, пакистанского террориста. Как и Пурпурный Человек, тот приходил и насиловал её мать в мерзком подвале, и это был не насильник с улиц Дели, а её отец, её, Элизабет, родной отец… Пыталась ли мама убить его, как сама Элизабет пыталась убить Пурпурного Человека? Хотела ли она совершить самоубийство? А когда ребёнок родился, не пыталась ли она умертвить его, как поступила бы сама Элизабет: если бы ей пришлось родить дитя в том подвале, она бы точно его придушила или разбила бы ему голову, только бы не иметь ребёнка от НЕГО…

Думала ли об этом её мать? Не заносила ли она руки над горлышком новорождённой? И не было ли у Элизабет братьев и сестёр, о которых она никогда не слышала?..

В ночь её рождения какие-то люди из далёкой неизвестной страны, наверное из Европы, пришли и убили её отца, позволив матери бежать на юг…

Но и в Индии, куда мама так стремилась попасть, она не нашла покоя: полиция разогнала их мигрантский посёлок, и Элизабет понятия не имела, что случилось с её матерью. Люди из дома спасения пытались её разыскать, но у них ничего не вышло: может, её депортировали обратно, а может, она попала в сексуальное рабство к другому Пурпурному Человеку.

Зарегистрировав подросшую Элизабет как новую рабочую единицу, Республика Индия не собиралась её отпускать. Привыкнув к людям и начав посещать занятия, Элизабет быстро вырвалась в ряды лучших учеников класса (хотя друзей не завела, дети продолжали считать её психом), и теперь дом спасения «Надежда» собирался отправить её в колледж, дающий дешёвое двухлетнее образование по ипотечному кредиту. Ей предстояло остаться жить и работать в загнивающем от ядовитого смога мегаполисе. Нищая жизнь в одной из лачуг в трущобах, ничем не лучше той, в которой они кантовались с мамой, но жизнь легальная. Борясь с подростковой преступностью, беспризорностью и безграмотностью, Нью-Дели выращивало покорное поколение, живущее на грани бедности, покупающее по дешёвке гаджеты с доступом в Сеть и потому всем довольное, полностью контролируемое через социальные сети.

Но у Элизабет были другие планы. Прочь из Дели! Этот город отнял у неё мать и три года жизни, он научил её никому не верить и никому не подчиняться. Он показал ей самое дно, куда только может опуститься человек, и она подозревала, что пурпурный цвет теперь вечно будет отзываться в ней болью. Она ненавидела этот город, ведь Пурпурный Человек был служителем правопорядка, полицейским инспектором, и власть имущие годами закрывали глаза на его подпольный детский бордель потому, что он водил туда неких «влиятельных людей». Это было настолько мерзко, что единственный выход для себя Элизабет видела в побеге.

Несколько месяцев назад она прочитала в Сети о программе для мигрантов, принятой новым правительством Объединённой Кореи. Элизабет видела ролик с призывом приехать в Северную Корею и найти там работу. Нам Туен, министр Республики Корея по развитию территорий севера, обещал доступное жильё в бессрочный льготный кредит, немедленное трудоустройство и государственную программу медицинского страхования, налоговые каникулы и субсидирование любого бизнеса — от частных школ до IT-компаний. Элизабет понимала, что всё это правдой быть не может, но с момента Объединения прошло уже четыре года, на север Кореи хлынули инвестиции, в регионе начинался бурный рост, Пхеньяну с избытком хватало денег, а вот мозги были в дефиците.

Элизабет решилась. Судебного преследования или крупных долгов на ней не висело, так что Индия вряд ли будет требовать её выдачи, а Северная Корея готова принять любого приезжего даже без документов. Обдумывая варианты, Элизабет остановилась на поезде, который шёл в Пекин через Тибетские горы. Денег у неё не было, от документов следовало сразу же избавиться, чтобы после пересечения границы стать проблемой миграционных служб Китая и надеяться на их помощь в продвижении до конечной цели путешествия — Пхеньяна.

Зачем я им? Кому я тут нужна? — спрашивала себя Элизабет, поворачивая нож и продолжая давить на мягкую кожу. Прошмыгнув на поезд без билета с небольшой сумкой и ничтожным количеством денег, порвав со всем, что связывало её с Дели, она не хотела видеть у себя в руке чип-идентификатор, корила себя, что избавляется от чипа так поздно, ведь полиция может засечь её; связаться с охраной поезда для них — дело пяти секунд. От злости Элизабет резанула ладонь, поддевая чип снизу.

Из раны засочилась кровь, ручейками стекая в раковину. Элизабет, сжав зубы от боли, выковыривала из себя чип. Чип не поддавался. Тогда Элизабет взрезала с другой стороны, подкапываясь под него. Она напряглась, засунула нож поглубже в ранку и ковырнула. Чип наконец поддался — вместе с кусочком плоти всплыл наверх; Элизабет ухватила его и потянула, на выдохе оторвала от себя и выкинула в раковину. Включила воду, смыла из раковины кровь, промыла рану и заклеила её заготовленным пластырем.

Оставалось последнее. Элизабет достала свою id-карточку и, держа трясущейся левой рукой, несколько раз точно ударила по ней ножом. Разломала на несколько частей, кинула в унитаз и слила воду. Всё. Отныне ничто не связывало её с Индией, для компьютеров она перестала существовать. Вычислить могут только по биометрике. Стоя в кабинке туалета поезда, умывая руки и накидывая на плечи тяжёлый душный плащ, Элизабет почуяла дыхание новой жизни.

Она вышла из туалета, обошла выстроившуюся к нему очередь, накинула на лицо платок и опустила глаза. Теперь у неё не было ни билета, ни документов. Контролёров она не боялась — больше пугали китайские пограничники. Элизабет придумывала себе легенду, протискиваясь сквозь полные мигрантов душные вагоны. Люди сидели не только на скамьях и на верхних полках, некоторые валялись прямо на полу. Третий класс, и спрятаться тут проще всего.

Элизабет пробралась к окну и села на пол, возле чьих-то ног. Она надеялась, утомлённые и изнывающие от жары люди её не заметили. Прислонилась головой к стенке поезда, и ритмичный стук колёс зазвучал молоточком в её голове. Мимо прошло несколько контролёров, но лишь один покосился на неё, и то промолчал, когда она глуповато ему улыбнулась.

Поезд остановился через несколько часов. Элизабет разбудил начавшийся в вагоне шум. Она открыла глаза. Тело затекло, платок упал на грудь, и Элизабет нервно натянула его обратно, хотя никто и взгляда не бросил в её сторону. Все рылись у себя в сумках, готовили документы. Полицейские прочёсывали вагон насквозь. Элизабет заметила, что в вагон зашли три китайских пограничника. Хотя радоваться было вроде бы нечему, её это приободрило — по крайней мере поезд добрался до границы. Очень хотелось есть и пить.

Элизабет встала и быстро пошла в другой вагон. Она не оборачивалась на пограничников; знала, что они быстро сканируют чипы или id-карточки, выборочно досматривают сумки и торопятся. Но они дотошны, и они честны. Элизабет стоило бы спрятаться где-нибудь и переждать, однако в туалет были очереди, а пробраться в отделение для багажа у неё вряд ли получится.

Элизабет прошмыгнула в тамбур и наткнулась на полицейского.

— Простите, — сказала она, обходя его. Она пошла дальше, надеясь, что тот не запомнил её. В поезде были камеры, но вряд ли на неё обратят внимание, если только не будет команды поймать нарушителя. Зайдя в другой вагон, Элизабет обернулась и увидела, что полицейский подошёл к пограничникам и что-то им говорит. Девушку это испугало. Скрыться ей было негде.

Она почти бегом, натыкаясь на людей и придерживая сумку у себя за спиной, перешла в следующий вагон. Здесь были купе, и Элизабет шла вдоль них, надеясь найти незаполненное. Она почти прошла вагон насквозь, как вдруг с другой стороны появились китайцы в форме. Элизабет остолбенела, огляделась и юркнула в первое попавшееся купе.

— Здравствуйте, — сказала она. На неё вяло уставилось четыре пары глаз. Двое молодых мужчин, похоже студенты, молодая девушка и женщина среднего возраста. «Семья? — соображала Элизабет. — Нет, вряд ли: женщина слишком молода, чтоб быть их матерью, и они не похожи друг на друга. Девушка читает что-то на планшете — тоже студентка, едет на каникулы; женщина случайно с ними здесь, они не знакомы, она дремлет и придерживает сумочку рукой, боится за неё…»

— Привет, — сказал один из парней. Он был немного старше Элизабет и носил очки.

— Как дела? — спросила Элизабет, входя в купе и садясь рядом с ним. Она прикрыла за собой дверь. Пограничник не заметил спешки, иначе уже был бы здесь. Он увидел, что кто-то зашёл в купе, не более того, успокаивала себя Элизабет. Ей срочно нужно было что-то придумать.

— Нормально, — сказал тот.

— Вы что-то хотите? — спросил другой студент, сидевший напротив.

— Эм? — подала голос девушка, свешиваясь с верхней полки. Она крайне непривлекательна, подумала Элизабет, сняла с лица платок и улыбнулась ребятам.

— Не совсем, — Элизабет скинула сумку и плащ, обнажая плечи.

В дверь постучали. Парень встал и открыл дверь.

— Китайский или английский? — спросил пограничник, заходя в купе.

— Английский, — сказал парень.

— Добрый день, — сказал китаец. — Документы, пожалуйста.

Элизабет посмотрела в окно — без штор, открыто нараспашку. Стемнело и похолодало. Элизабет видела тёмные силуэты деревьев на холмах, бледные снежные шапки Тибетских гор и беззвёздное небо, в котором плыли, мигая, спутники и самолёты.

— Спасибо. — Пограничник просканировал документы у всех, кроме Элизабет. — Вы, мисс, пожалуйста.

— Да? — отозвалась та, словно не понимая, чего от неё хотят. — А-а, простите, у меня нет с собой документов.

— Нет id-карты? — ровным тоном спросил китаец. — У вас нет визы?

— Нет, — сказала Элизабет. — Простите, виза есть. Я просто забыла id-карту, простите, в этот раз забыла.

— В этот раз? — переспросил китаец. Все смотрели на девушку. Элизабет понимала, что всё висит на волоске.

— Да, — согласилась Элизабет. — Я езжу этим поездом регулярно. Кажется, даже видела вас однажды.

— Я вас не помню. Вы…

— О да, я не выхожу в Пекине, — улыбнулась ему девушка. — И еду обратно. И так каждый раз.

— У вас нет документов?

— С собой сейчас нет, — повторила Элизабет и, склонив голову на плечо, скучающе произнесла:

— Я проститутка.

— Без документов? — ещё раз уточнил китаец.

Элизабет отрицательно покачала головой, придавая улыбке виноватый вид.

— Но виза у меня есть, последний год меня пропускают. Извините, просто забыла в этот раз.

Китаец обернулся к своему коллеге, стоящему позади, и что-то сказал. Тот ответил. Элизабет не понимала, о чём они думают, потому что лица оставались непроницаемыми. Зато лица тех, к кому она вломилась, выглядели слегка испугано. В противоположность им Элизабет придала себе до крайности уверенный вид.

— Меня пропускали, — сказала она. — Можете уточнить в документах.

— Ваше имя?

— Элизабет Арлетт. — Фамилию она придумала заранее.

— Ваш билет, пожалуйста.

— Мне не нужен билет, — пожала она плечами. — Вы же понимаете, у меня нет места, поездку я провожу в разных местах. Если не верите, посмотрите в мою сумку. Неужели вы думаете, что молодая девушка может поехать в Пекин совсем без вещей?

Китаец молча раскрыл её сумку и осмотрел её. Действительно, подумала Элизабет, вещей там немного. Второй пограничник тем временем забил её имя в компьютер и ждал результатов. Первый вопросительно посмотрел на него. Второй что-то ответил.

Элизабет молилась, чтобы устройство сломалось, или пропала связь, или их бы срочно вызвали усмирять дебошира, только бы они не узнали, что человек с именем Элизабет Арлетт никогда не пересекал границу Китая.

В проёме купе появился третий китаец. Окинув всех взглядом, он спросил:

— В чём проблема?

— Девушка без документов.

— Но я и не путешествую, — сказала Элизабет. — Вернее, не выхожу из поезда.

— Она проститутка, — пояснил один из пограничников, продолжая смотреть в компьютер. У него что-то не получалось, и Элизабет почувствовала облегчение.

— Вы проститутка? — переспросил третий, указывая на Элизабет.

— Да, — Элизабет повернулась к молодому человеку, рядом с которым сидела. Парень вжался в угол, очки сползли на нос. — И я как раз занималась делом. Раз уж нас прервали, сэкономим время. Говорите сразу, да или нет.

— Что? Вы мне? — переспросил парень.

— Вам. Вы заинтересованы?

Китайцы наблюдали.

— Нет, — сказал он. — Простите.

«Хорошо, — подумала Элизабет. — Хорошо, один мне поверил, хорошо…»

— Даже стоимостью не поинтересуетесь? А вы? — Элизабет переключилась на парня напротив. — Или, может, вы?.. — Она подняла взгляд на верхнюю полку, откуда за происходящим наблюдала некрасивая девушка.

— Сколько за один раз? — спросил китаец.

— Тысяча юаней, — Элизабет улыбалась. — Одна тысяча без резинки.

Китайцы переглянулись. Тот, который был с компьютером, показал другому на экран. Он кивнул. Элизабет запаниковала. Этих китайцев невозможно смутить, думала она, и воздействовать оставалось только словами. Словами и внешним видом, который говорил сам за себя.

— Вас нет в нашей базе данных, — сказал китаец с компьютером.

Элизабет укоризненно посмотрела на него, ловя взгляд.

— Я разберусь, — пообещала она. — В следующий раз.

— Вам придётся сойти с поезда.

— Простите…

— Извините, вам придётся сойти. — Пограничник мягко взял Элизабет за плечо. Она инстинктивно дёрнулась — перед глазами мелькнул пурпурный халат, в ушах зазвучал вкрадчивый голос, девушку пробрала дрожь, на спине выступил холодный пот, но она быстро взяла себя в руки и показала, что не будет сопротивляться, встала, взяла сумку и плащ.

— Пойдёмте. — Пограничник повернулся к оставшимся в купе. — Счастливого пути.

Элизабет вывели.

— Проводи её, — сказал один пограничник другому. Тот кивнул и указал Элизабет в сторону тамбура. Она кивнула и пошла, прокручивая в голове оставшиеся варианты. Её могли высадить здесь, где-то в Непале. Она не представляла, что будет делать дальше. Пытаться забраться на следующий поезд? вернуться в Дели?..

Они вышли в тамбур. В соседнем вагоне царила суматоха — видимо, у кого-то тоже были проблемы с документами, — Элизабет слышала бурный спор на китайском. Люди столпились у скамеек и переругивались.

Элизабет остановилась и бегло осмотрела своего провожатого: он был молодым, с чёрными волосами и худыми запястьями — возможно, стажёр. Он тоже остановился.

— Пожалуйста, — попросила Элизабет. — Не надо.

— Вам придётся сойти, — ответил он, отворачиваясь от неё. Тогда она нырнула вперёд, слегка надавив на него плечом. Китаец от неожиданности испугался и припал к стенке тамбура. Элизабет была одного с ним роста, даже чуть выше, и их лица встретились, она почувствовала его дыхание, а он — её.

— Я не могу! — зашептала она ему. — Мне нужно кормить детей, понимаете, в Дели мне много не заработать, этот поезд — мой единственный заработок, пожалуйста, прошу вас…

— Простите, вам придётся сойти, — повторил он, пряча лицо.

— Нет, пожалуйста, я вас прошу… У меня маленькие сын и дочь… — а ведь так и могло быть, подумала она, если бы не аборт, она ведь могла родить от Пурпурного Человека какого-нибудь Пурпурного Ребёнка, и даже не раз, и не два, если бы её не спасли, если бы она пробыла у него в рабстве ещё пару лет… Элизабет представила себе, как рожает, распластавшись на грязном влажном полу подвала, как детская свора глазеет на неё, как она тужится и ждёт, пока этот проклятый плод пурпурного цвета наконец выйдет из неё и разорвёт ей влагалище…

У неё заблестели глаза, выступили слёзы.

— Я прошу вас! — прошептала Элизабет чуть ли не на ухо китайцу. — Я не могу заплатить, у меня нет денег, но я могу, я могу, только не выгоняйте меня, мне ведь некуда идти!..

— Нет, — сказал китаец, — нет…

Элизабет провела одной рукой по его лицу, а другую опустила вниз, нащупав в брюках набухающий пенис. Он возбудился, отметила она, хорошо, полдела сделано. Элизабет аккуратно и быстро расстегнула ширинку и просунула внутрь ладонь. Китаец в первый раз посмотрел прямо на неё, в глаза, с мальчишечьим испугом.

«Он боится не секса, — удовлетворённо подумала Элизабет. — Он боится меня». Она заметила, что он что-то делает руками, пытается её отодвинуть, но очень вяло и неуверенно. Элизабет высунула язык и дотронулась до его сухих губ, взяла его пенис пальцами, лаская и неторопливо двигая вверх-вниз. Китаец ещё раз дёрнулся, виновато озираясь, но, несмотря на стеклянную дверь и огромное количество людей, на них никто так и не посмотрел. И, что важнее всего, пограничники ушли.

— Я просто работаю, — сказала тихо Элизабет. — Это просто моя работа…

Китаец вдруг содрогнулся, его глаза закатились. Элизабет почувствовала, что его член пульсирует у неё в руке, и погладила его. Сперма намочила пальцы, но она не спешила убирать руку.

— Пожалуйста, — прошептала она китайцу. — Прошу вас, просто дайте мне остаться здесь…

Китаец застонал. Элизабет пригнулась и коснулась его лица своим носом.

— Прошу вас… — повторила она.

— Идите… — сказал китаец. — Нет, я не…

— Спасибо вам… — ответила Элизабет.

— Э-э… Вы… Пожалуйста…

Элизабет медленно убрала руку и липкими от спермы пальцами застегнула ему ширинку. Ещё раз прикоснувшись к его щеке, она поблагодарила его, взяла сумку и забежала внутрь вагона. Пограничники здесь уже проходили, и Элизабет вернулась на своё место у открытого окна. Через него залетал холодный ветер, тут же превращавшийся в пар.

Элизабет села под окном, держа сумку в руках, как младенца. Её трясло, она с трудом заставила себя посмотреть в тамбур, но, кажется, китаец ушёл. Повезло. В этот раз повезло, подумала она, пытаясь восстановить дыхание. Она вытерла пальцы о плащ.

Через несколько минут поезд тронулся. Когда через час дорога пошла вверх, в вагоне стало совсем холодно, и Элизабет пришлось встать и закрыть окно.

5 мая 2039 года. Пекин — Тяньцзинь — Нампхо

После холодного заснеженного Тибета, инея на стёклах окон и слабенького отопления в вагоне Элизабет обрадовалась городской духоте и жаре. Пекин напоминал Дели, только был чище и малолюднее. Прохожие на улицах двигались по сигналам светофоров, на тротуарах не было нищих и попрошаек. Машины адски гудели и с трудом пропускали пешеходов, но не из любви к скандалам, а из-за спешки.

Когда Элизабет вышла с Западного вокзала Пекина, от обилия цветов у неё закружилась голова. Небоскрёбы и высотки Дели блестели на солнце, покрытые солнечными батареями и стёклами, но были разной формы и стояли в беспорядке. Столица Китайской Народной Республики отличалась светлыми и просторными зданиями, имитирующими древние китайские дворцы; ровные ряды «стекляшек» вдалеке и широкие проспекты с неоновой рекламой по обочинам. Воздух был здесь значительно чище, чем в Дели, а голубое небо не скрывала пелена коричневого смога.

Элизабет застыла на площади перед аркой вокзала, увенчанной двумя небольшими башенками по краям и одной большой красной башней с традиционной китайской крышей по центру. Китайцы, индусы и белые вокруг неё шли, разговаривая по своим коммуникаторам или общаясь с компьютерами. Они совершенно не обращали на неё внимания. В Дели кто-нибудь — полицейский, преступник или просто добрая душа — обязательно подошёл бы к ней, неуверенной и растерянной; здесь же даже блюститель общественного порядка в бронежилете и с дубинкой-электрошокером лишь на секунду задержал на ней взгляд. Элизабет это понравилось.

Ей хотелось спать и есть: в поезде она ехала в постоянной тревоге и вышла утомлённая и разбитая. В вагоны специально подавался кислород для смягчения горной болезни, но из-за высокой скорости поезда её мучили перепады давления. Возможно, стоит обратиться в больницу, подумала она, но тут же отвергла эту мысль. Путешествие не окончено. Оно только начинается.

Сначала нужно подкрепиться: в поезде она старалась не тратить деньги, хватало не доеденных посетителями вагона-ресторана остатков салата.

Элизабет достала карманный компьютер и сверилась с ним. Ей нужно было попасть на Южный вокзал, и допотопное, занимающее всю ладонь устройство рассчитало ей маршрут. По дороге Элизабет заходила в каждое кафе и спрашивала, не покормят ли её чем-нибудь бесплатно. Ей даже не приходилось делать жалостливое лицо, вид говорил сам за себя. Ей не приходилось переступать через себя — после того, что она пережила, страдать от голода из-за «гордости» казалось глупостью.

Ей вежливо отказали пять раз, на шестой дали отрубей, а на седьмой она получила маленькую плошку супа и тарелку с рисом. Элизабет не знала, чем отблагодарить добрых людей, пожилую пару, владельцев маленькой забегаловки. Они плохо понимали по-английски, но добродушно кивали, и Элизабет трижды повторила им «большое спасибо» на своём плохом китайском.

Южный вокзал, в отличие от Западного, не производил особого впечатления. Он был похож на крытый спортивный стадион, серый и насквозь стеклянный, с высоким куполом и зеленью вокруг. На аллее, ведущей ко входу, журчали фонтаны, и Элизабет подумала, что лишь шум поездов и машин заглушает пение птиц, таким идиллическим казался этот закуток. Она остановилась у фонтана, наглоталась чистой воды, умыла лицо и обрызгала себя. Присела на край фонтана, промывая натёртую на ноге рану.

Проскочить на поезд до Тяньцзиня не получится — это Китай, а не Индия, придётся купить билет. Документов нет, и деньги у неё только наличные, но, странное дело, девочка, жизнь которой прошла без намёка на удачу, надеялась исключительно на неё.

Она отстояла быструю очередь к кассам, назвалась Элизабет Арлетт и попросила один билет на ближайший поезд до Тяньцзиня.

— Вы гражданка Китая? — мимоходом поинтересовалась кассирша.

— Нет, — ответила Элизабет по-английски.

— Иностранка?

— Я еду в Корею.

— Всего вам доброго! — улыбнулась кассирша, отдавая Элизабет билет. Денег оставалось совсем немного. А ведь ещё предстоял путь морем до Пхеньяна… Элизабет пошла искать свою платформу. В этом зазеркалье, где свет проникал сквозь стеклянную крышу и отражался на стенах и на полу, очень просто было заблудиться. Работали кондиционеры, поддерживая прохладу, но Элизабет испугалась, что её продует, и закуталась в плащ.

Она вошла в поезд за пятнадцать минут до отправления. Кресло было удобным и просторным. Положила рядом с собой сумку и задумалась, глядя в обзорное окно. Вагон быстро наполнялся людьми, но, когда поезд тронулся, осталось много свободных мест. Контролёрша, проверявшая билеты, улыбнулась Элизабет так же, как остальным пассажирам, её не смущал ни неопрятный вид, ни настороженный взгляд девушки. Страх Элизабет перед вопросом «покажите, пожалуйста, документы» испарился.

Через двадцать минут беззвучного скольжения по навесной железной дороге, миновав многочисленные склады, заводы, ангары, дымящие трубы и обширные поля, по которым передвигались увесистые, похожие на гигантских жуков тракторы и комбайны, поезд прибыл на Западный вокзал города Тяньцзинь.

Здесь Элизабет вышла и пересела на трамвай. Билет был гораздо дешевле, но Элизабет понимала, что теперь ей вряд ли хватит даже на то, чтобы вернуться в Пекин.

Путь до порта занял полтора часа. Элизабет опять захотелось есть, но она не обращала внимания на голод: здесь еду пришлось бы покупать. Пока она ехала, стемнело и похолодало. Люди заходили и выходили на каждой станции, но Элизабет облюбовала себе уголок, где никто её не тревожил, поджала колени под подбородок и ждала. Трудно представить, но Дели она покинула всего два дня назад.

Она преодолела половину Азии без денег и без документов — что же, весьма неплохо для начала. В какой-то момент она заснула, но компьютер напомнил, что пора выходить. Спохватившись, она проверила сумку — всё на месте, хотя и красть-то там было нечего.

Элизабет вышла на улицу и сразу увидела над собой летящую чайку. Город гудел, свежий сильный ветер доносил запах моря; Элизабет почувствовала на языке привкус соли. Она никогда не видела моря. И вот, через три дня после девятнадцатого дня рождения, ей предстояло впервые увидеть его. Она иначе представляла этот момент, фантазируя за просмотром романтических мелодрам Болливуда в доме спасения.

Иначе она представляла себе и само море. Грязь, контейнеры, громадные корабли и нагромождение погрузочных кранов, океан огней; непроглядная темень ночи над морем, сквозь которую посылают световые сигналы входящие в порт и уходящие корабли. Элизабет увидела плотный ручеёк мигрантов и влилась в него. Многих соблазнили призывы Нам Туена — в толпе она слышала китайский, английский, хинди, французский, русский и вьетнамский языки.

Остальные выглядели немногим лучше неё — ободранные, неухоженные, но в большинстве своём молодые. Стариков не было. Они все оживлённо болтали друг с другом, пока шли к большому кораблю под названием «Чжан Цзе». В сумраке сгущавшейся ночи и портового гама, окружённый толпами людей, «Чжан Цзе» напоминал Ноев ковчег накануне Потопа: символ спасения, преображения и новой жизни.

Вдоль пути мигрантов изредка попадались полицейские, следившие за порядком в очереди на погрузку. Элизабет заранее изучила расписание кораблей в Северную Корею и знала, что они отправляются четыре раза в день; она точно подгадала время. Но людей было слишком много, и Элизабет боялась, что «Чжан Цзе» не сможет всех вместить. Только подойдя поближе, она поняла, насколько огромным было судно: люди, входящие в него, казались букашками, а корабль сиял, величественный и красивый, в свете жёлтых прожекторов, красных и зелёных огней.

Вдоль очереди растянули заграждение, и закреплённые на нём динамики призывали на английском и китайском языках приготовить к досмотру сумки, напоминали о запрещённых к перевозке вещах и желали счастливого пути. Что касается документов, уточняли они, проверка будет произведена по прибытии. Итак, заключила Элизабет, Рубикон перейдён. Вопросы к ней возникнут лишь по ту сторону Корейского залива, уже в Корее. Её никто не разыскивает, она никому не нужна, а значит, проблем не возникнет. Она начнёт новую жизнь. Уже начинает — потому что Элизабет ощущала под ногами палубу «Чжан Цзе» и лёгкую качку.

Она устроилась на лежанке где-то в трюме и задремала, несмотря на гул. Проснулась от громкого храпа. Трюм был забит людьми, но место нашлось всем, и никаких неудобств Элизабет не испытывала. Иллюминаторов не было, и она, потянувшись, решила выйти на воздух.

Поднялась по петляющим лестницам и оказалась на палубе. Светало, из-за горизонта показывалось солнце, окрашивая небо в оранжевый. Корабль шёл быстро, дул сильный ветер, и Элизабет плотно завернулась в свой плащ. Некоторые мигранты лежали прямо на палубе, и девушка шла, переступая через них. Они уже миновали половину пути, так как на северо-западе Элизабет явственно различала очертания Даляня.

Прямо по курсу — пункт прибытия: Нампхо, Северная Корея. Элизабет стояла и держалась за поручень, ветер рвал с неё плащ, поднимал волосы и резал глаза, выдавливая из них слёзы… Но Элизабет было хорошо. Казалось, стоит широко раскинуть руки — и они превратятся в крылья, и ветер унесёт её прочь, и она будет парить вместе с чайками. Она не боялась стать пушинкой на ветру, ей было не страшно потеряться в этом потоке, ведь он делал её свободной, молодой и счастливой, хоть в сумке за плечом лежали всего лишь старый карманный компьютер, пара вещей и немного смятых денежных купюр.

— Прекрасный вид, — услышала она.

Рядом с ней стояла её ровесница, черноволосая вьетнамка. Видавшее лучшие дни пальто топорщилось у неё на животе: ещё неделя-другая, и пуговица оторвётся.

— Да, — улыбнулась Элизабет.

— Смотрите, — вьетнамка показала Элизабет на группу островов, недавно оставленных позади, которая теперь стремительно удалялась в направлении Даляня.

— Это архипелаг Блонд, — сказала вьетнамка. — Знаете Нам Туена?

— Конечно!

— На этих островах была тюрьма, — сказала девушка, — и там Нам Туен провёл десять лет…

Элизабет покачала головой. После Дели и Пекина, Тибета и Китая эти острова казались маленькой песчинкой, затерянной в море. Тюрьма… Да, разумеется, Элизабет знала, что Нам Туен десять лет провёл в заключении. Все знали — это была часть его биографии, неотъемлемая часть современного эпоса о том, как Нам Туен объединил Корею. Они обсуждали это на уроках, о жизни Нам Туена им читали лекции. Элизабет видела его фотографии: улыбчивое лицо, подтянутое и облагороженное пластической хирургией…

Дело в этом? В том, что в 2009 году его, молодого политика, обвинили в терроризме и бросили в тюрьму? Через что он прошёл, пока власть в Китае не поменялась, не пришёл Фань Куань и в Азии не наступила весна?.. Его пытали, ему угрожали, его заставили оклеветать своих друзей, с кем он рука об руку хотел изменить мир к лучшему… Его лишили надежды, веры, всего… Элизабет знала, каково это. Гораздо лучше других она понимала, что могли сделать с Нам Туеном за эти десять лет…

О нём забыли, как и о ней, и никто даже не знал, жив ли он. Он не появлялся в списке номинантов на Нобелевскую премию мира — он ничего не успел сделать, и международные правозащитные организации очень скоро забыли о нём, перевезя в Америку его семью. Они решили, что этим исполнили свой долг перед ним.

«Может, и так, — думала Элизабет, — а может, и нет. Он не был тогда выдающейся личностью, он был просто одним из многих; мало ли кого китайские коммунисты сажали в тюрьмы по выдуманным обвинениям?.. Пережил ли он на этом крохотном кусочке суши то же, что и я в том подвале? О чём он думал? Как он спасался там? Говорил ли он с кем-нибудь, приходилось ли ему бояться своих тюремщиков так же, как я боялась Пурпурного Человека?.. Но он попал туда уже взрослым, а я была совсем ребёнком и ещё много не понимала, а он-то всё знал… Мог ли он вообразить, что когда-нибудь вернётся и осуществит мечту всей жизни, объединит родную страну?.. Мог ли он знать, что от него будут зависеть жизни всех этих несчастных, набившихся в трюм “Чжан Цзе”? Мы плывём туда, потому что он обещал нам спасение, лучшую жизнь, подарил нам надежду… Наверное, он кое-что знает о надежде… Что-то знает, если сумел пережить десять лет на этих островах… Он мог бы преподать мне урок. Наверное, если мы с ним встретимся, он скажет, чтобы я не жалела о годах, проведённых в рабстве у Пурпурного Человека, потому что они научили меня ценить жизнь, понимать такие вещи, которые остальным всегда будут недоступны…»

Когда «Чжан Цзе» утром прибыл в Нампхо, первым, что увидела в городе Элизабет, была десятиметровая голограмма Нам Туена в зелёном двубортном костюме с чёрным галстуком, словно приветствующая прибывших. Элизабет вспомнила об островах Блонд, о Пурпурном Человеке и о том, что прототип этой голограммы страдал не меньше, а может, и больше, чем она сама. Человек, который за свои убеждения, а не по случайности, однажды шагнул в пропасть.

30 декабря 2009 года. Острова Блонд

Он всё им рассказал. Он клялся себе, что не раскроет рта, но спустя четырнадцать минут допроса изложил всё настолько подробно, насколько позволила память. Четырнадцать минут и сорок секунд потребовалось, чтобы сломать его; время известно точно, потому что капитан, стоявший у стены и наблюдавший, как Нам Туена избивают и поливают ледяной водой, засёк время на часах. Четырнадцать минут и сорок секунд — вовсе не так плохо; не рекорд, но выше среднего, думал капитан. Обычно они укладывались в десять минут, а здесь потребовалось почти пятнадцать.

Пока его держали в изоляторе, везли на катере на остров, вели на допрос, он успел тщательно всё продумать. Нам Туен знал, как утаить информацию: он выстроил многоступенчатую пирамиду и планировал выдавать по крохе правды с огромной примесью лжи каждый раз, и так спускаться всё ниже, и таким образом спрятать главное… но как только он оказался на стуле перед двумя среднего роста щуплыми людьми, страх победил.

Он сразу испугался. Его сразу начали бить.

Нам Туен не понимал, чего именно от него хотят. Он начал рассказывать, а его продолжали бить и душить. Они натянули на его голову чулок и стали заливать водой. Он думал, что умрёт; он не умер. Отхаркивая и отплёвывая воду, которая заполнила желудок и поднялась до горла, чуть ли не выливалась через ноздри и уши, он заговорил. Что угодно, любой бред, только бы не началось сначала, только бы не снова…

Он забыл все свои схемы; ему нужно было выжить здесь и сейчас, и он сразу раскрыл все двери, бросил им ключи. И молился, чтобы они их подняли. Молился, чтобы они вошли. Молился, чтобы нашли что-то ценное, потому что теперь его жизнь зависела от их предпочтений. Это всё он понял потом, когда сходил с ума от боли в одиночной камере и думал, что скончается от потери крови. Он вспоминал допрос, нагружал мозг сверх меры, стараясь не потерять сознание.

Захлёбываясь водой, не чувствуя половины тела и видя свою кровь на полу, вытекающую из рваных ран, он не думал — он просто говорил, говорил всё, что приходило в голову, пытался ничего не забыть, говорить внятно — у него плохо получалось, он знал, но всё равно пытался. Он начал с детства, они не хотели слушать, тогда он перешёл к фактами — простым фактам, как он их помнил…

Лето 2007 года, он в посольстве Южной Кореи в Пекине… Осень 2007-го, он в Сеуле, встречается с представителем вашингтонской НКО… Деньги перечисляются через офшорную фирму на подставной счёт, частично идут в фонд организации, частично — на организацию акций протеста… Они собиралась свергнуть правительство? — Нет, заставить его прислушаться… Да, изменить государственный строй. Атака на делегацию Северной Кореи? Да, это они… деньги, полученные от американцев, ультиматум американцев… Чего добивались? Мира на полуострове? Возможно… Объединения Кореи… О поездке в Северную Корею… Начало 2009 года, прибытие в Пхеньян… Поездку освещает прозападная пресса… Большие надежды на Интернет… Призывы к свёртыванию ядерной программы, к новому этапу в отношениях с Сеулом… Критика внутренней и внешней политики Коммунистической партии Китая… Планирование терактов, закупки оружия. Связь между членами организации через «Твиттер»…

Этого списка более чем достаточно. Нам Туену казалось, они знают всё гораздо лучше него самого. За ним давно следили. За ним следили, но на всякий случай держали на свободе. Пока он не решил перейти к активным действиям. Пока не поверил, что будущее уже близко, осталось протянуть руку. Пока не решил, что на него направлены все камеры мира, и теперь, случись что, за него заступятся. Он решил, что опасности нет…

Но опасность есть всегда.

— Кто это был?! — кричит, наклонившись к его уху, щуплый человек. — Чей счёт??!! Куда ушёл тот миллион, к кому?! Имя! Имя!!

Нам Туена валят на пол, он пытается свернуться и защититься, но его бьют сапогом в живот, и он изгибается, дыхание пропадает.

— Имя!!! — Весной 2005 года Пак Пон Чжу, премьер-министр КНДР, посещает Китай, и друг Нам Туена, Хоу Инг, приходит с предложением… Они хотят организовать покушение, и откуда-то у них, прозябающих в нищете подпольщиков, появляются деньги и сведения о графике пребывания Пак Пон Чжу в Пекине…

Нам Туен хорошо помнит их с Ингом разговор. Они собирались убить его? Да, собирались, и хотя Нам Туен пытается сначала это отрицать (перед соратниками, когда Хоу Инга хватил инфаркт, и организацию возглавил Нам Туен), он хотел смерти этого человека. Потому что террористами были не они, боровшиеся за объединение родного народа; террористами были дегенераты, захватившие власть в Пхеньяне и полстолетия с попустительства Китая истребляющие собственный народ.

Нам Туена потрясло увиденное в Корее. С одной стороны 38-й параллели живёт современное, процветающее государство. К небу возносятся небоскрёбы, работают роботизированные фабрики и заводы; с другой — выжженная земля, край без света, по которому рыщут прожектора с пограничных вышек. Пятиэтажные серые «высотки», гротесковая и бессмысленно уродливая архитектура правительственных зданий, пустые улицы, нищие люди.

Пустые улицы — вот что в первую очередь бросалось в глаза. В Сеуле он терялся. Сеул по ритму напоминает Пекин — большой, суматошный, опасный и прекрасный, настоящий город XXI века, ночью горящий ещё ярче, чем днём. Пхеньян похож на деревню — чистую, ухоженную и стерильную деревню, где машины на улицах до сих пор редкость. Словно двадцать четыре миллиона человек, двадцать четыре миллиона корейцев отгородили от истории железной стеной, накрыли стальным куполом, законсервировали. Отрезали от реальности, заставили жить в прошлом.

Нам Туен говорил с людьми, и они признавались ему — искренне, без тени лицемерия, — что счастливы. У них есть еда, жильё, у них растут дети, и их раздражает бесконечное враньё об их родной стране. Нам Туена это пугало большего всего. Эти люди были вполне удовлетворены, если не сказать радостны, и Нам Туен находился на грани истерики, поняв, что достучаться до них невозможно. Их и вправду отлучили от мира, они не знали, как и чем живёт остальной мир, земной шар сократился для них до границ Северной Кореи…

— Имя!! — продолжает кричать щуплый человек. В ухе и во рту у Нам Туена кровь, он не чувствует половины лица, он выплёвывает выбитый зуб. Тот падает прямо перед его лицом, и Нам Туен видит ниточку кровавой слюны, тянущейся из разбитых губ. — Что, думаешь, ты новый Нельсон Мандела?! Тебе нужно тогда немного почернеть, сука!!

Ещё удар. Действительно, скоро он весь почернеет от кровоподтёков. Эти ребята — профессионалы, они его не убьют. Их удары точны… только одну секунду, если бы они дали ему одну секунду, всего одну секунду передохнуть и раскрыть рот… Он бы рассказал им всё, что они хотят… Но у него нет секунды; его глаза смотрят в пол, в холодный пол, и взгляд держится за окровавленный жёлтый осколок, вылетевший у него изо рта.

— Давай, или думаешь, будешь жить вечно?! Будешь как тот негр, помучаешься пару лет, и за тобой прилетит вертолёт? Ты слишком много о себе возомнил! Никто, понимаешь, никто за тобой не примчится!! Здесь только ты, я и твои дети, сука…

Дети. Нам Туен забыл о них, но этот подонок напомнил. О чём он думал… О чём он думал, заводя семью… Но в двадцать три года, когда мечтаешь изменить мир и только что вернулся из деревни, где на трудовом поселении пробыл вместе с семьёй пятнадцать лет, где от воспаления лёгких скончался отец и от инсульта умерла мать…

Это был 2004 год, и, вернувшись в Пекин после пятнадцати лет ссылки, Нам Туен увидел, что мир изменился. Его детство прошло за стёклами чёрного автомобиля марки «Хунци», на котором его возили в школу по городским улицам. Водитель сопровождал его от дверей дома до двери машины и обратно. Так продолжалось, пока в 1989 году отец Нам Туена, партийный функционер и соратник генсека КПК Чжао Цзыяна, не поддержал студентов, вышедших на Тяньаньмэнь.

Месть Дэн Сяопина последовала незамедлительно. 19 мая 1989 года Чжао Цзыян, невысокий человек в огромных очках, появился на площади Тяньаньмэнь и в прямом эфире произнёс речь, призывав собравшихся разойтись. Он предупредил, что принято решение о применении силы. И 20 мая его сняли со всех постов, а в Пекине ввели военное положение. Отец Нам Туена остался верен своему другу и поплатился за это.

Их семью сослали в провинцию Шэньси, в деревню в округе Баоцзи: вечером постучались в дверь, погрузили в военный грузовик и увезли, не дав даже собрать вещи. Пятнадцать лет Нам Туен провёл в деревне; никто не мешал ему обсуждать с отцом политику, хоть новости в этот отдалённый край и запаздывали, а телевизор работал с перебоями. У отца было крепкое здоровье, каждый день с рассветом он уходил в поле, а возвращался с закатом. Повзрослев, к нему присоединился и сын — но, работая в поте лица под палящим солнцем, он всегда знал, что есть и другая жизнь. Он знал: что-то должно измениться.

Когда ему разрешили вернуться в Пекин и продолжить обучение там, Нам Туен увидел вокруг себя новый мир: Интернет, мобильные телефоны, машины, гигантские корпорации и ветер перемен с Тихого океана… Нам Туен решил пойти в политику, хотя знал, к чему политика привела его семью и чем обернулась для его отца. Поначалу у него получалось, жаждущие перемен студенты Пекинского университета были благодарной публикой, но, успешно защитив диссертацию по экономике, Нам Туен захотел большего.

Вместе с ним училась девушка, и он влюбился в неё без памяти. Он считал её своей музой, её вдохновлял образ борца. Они объявили о скорой свадьбе на одном из собраний своего кружка — и поцеловались под бурные аплодисменты. Для Нам Туена это было новое рождение, весна его жизни, и ему казалось, что он может свернуть горы. Через год у них родился сын, спустя три — дочь. «Если я могу подарить жизнь, сотворить человека, — спрашивал Нам Туен себя, — то почему я не могу изменить нашу страну? Почему я не могу убедить всего-то пару человек прекратить безумие и сделать шаг навстречу своему народу?»

Он не осознавал, что для молодого революционера, берущего деньги у людей из Вашингтона, семья — непозволительный риск. Но сейчас, валяясь на полу, он это хорошо понял, и оттого каждый удар становился ещё больнее.

Внутри грудной клетки что-то надломилось, и Нам Туен услышал хруст своих рёбер.

— Имя!! — рвал воздух крик. — Имя!!

Нам Туен пробормотал что-то нечленораздельное: воздуха не хватало, горло забивала кровь.

— Что ты там бормочешь!! Имя, чётко, имя!!

Он должен быть назвать своего единственного друга, который заболел и не пришёл на собрание верхушки организации. Возможно, никакой болезни и не было — может, его кто-то предупредил, а может, он просто решил провести вечер с девушкой, — но, так или иначе, он не пришёл, а всех остальных схватили. Нам Туен не сомневался, что сейчас он где-то недалеко — может, за стенкой. И, скорее всего, его точно так же избивают, и он говорит, что во всём виноват Нам Туен. Потому что знает: Нам Туен в свою очередь обвинит его. Он знает, что настоящий допрос с пристрастием выдержать невозможно. И у Нам Туена на языке его имя, и он пытается его произнести, но вот беда — сказать ему не дают…

— Тут только ты и я!.. И ещё твоя жена и твои дети! — продолжает заливаться щуплый человек. — Подумай о них, в конце концов, мы можем убить их всех! мы заставим ИХ страдать, не тебя, а ИХ! Ты правда этого хочешь? Ты правда этого хочешь?!!

Конечно же, он не хочет. Идёт одиннадцатая минута допроса, его хватают за окровавленный ворот рубашки и поднимают обратно на стул. Лицо обжигает холодная вода; открытые раны отзываются резкой болью.

— Имя?!

Нам Туен кашляет, плюётся кровью. Приступ долгий, и, когда он поднимает голову и смотрит в глаза щуплому человеку, вдруг на секунду проносится мысль: «стоп, может, всё позади? может, не стоит…»

Словно прочитав эти мысли, его валят обратно. Он теряет счёт времени, спустя две минуты прекращает думать. Остаётся только молить о пощаде, но он никак не может найти слова и связать их, потому что каждый удар чуть не лишает его сознания.

— Имя! — слышит он где-то далеко. — Давай! Думаешь, они будут считать тебя предателем? Боишься этого, да? Думаешь, лучше умереть? Так ты не умрёшь! О тебе никто не думает, понимаешь, всем на тебя наплевать! Ты уже никогда не выйдешь отсюда! Ты и так мёртв здесь! Тебя никто не спасёт! Всё зависит от тебя! Только от тебя, здесь только ты и я… И твоя семья, Туен, понимаешь, твои дети, подумай о них, подумай о своей жене, вспомни её, неужели ты желаешь ей такой же боли…

На пятнадцатой минуте его опять сажают на стул, и он говорит. Говорит быстро, потому что боится, что у них не хватит терпения. Четырнадцать минут и сорок секунд, отмечает капитан. Что ж, думает он, с этим закончили. Следующего…

Нам Туена отводят в камеру. Он падает на спальный мешок на полу и не может пошевелиться. Болит всё. Он не может подумать о том, что сделал, с трудом вспоминает, что сказал. Во рту кровь и рвота, и ему хочется пить, но сил подвинуться к миске с водой — она стоит в углу камеры, как в клетке у зверя — нет.

Нам Туен понимает, что его жизнь закончилась. Остаётся только верить, что его детей не тронут. Что они сбегут из страны, что у них всё будет хорошо. Остаётся молиться за них, потому что за него самого молиться бесполезно. Его знобит, он хочет умереть. Он предал всех, кого мог, и рассчитывать ему не на что. Так и выглядит конец, думает он, так он и настаёт. Внезапно. И навсегда.

Десять лет спустя Нам Туена, превратившегося в тающую тень, вызовет к себе в кабинет начальник тюрьмы, и Нам Туен узнает, что мир изменился ещё раз.

10 марта 2023 года. Изник — Стамбул

Император Михаил VIII Палеолог спал в своих дворцовых покоях, когда к нему зашла его сестра Ирина. Поднималось солнце, отражаясь на спокойной озёрной глади и нагревая летний воздух.

— Константинополь наш! — сказала Ирина своему брату; это было лето 1261 года, и спустя семьсот шестьдесят две зимы, весной 2023 года, Иоанн Касидроу вновь произнёс эти слова вслух.

Он стоял на берегу озера Изник, в городе, где когда-то располагалась Никея. Легендарная византийская Никея, из которой император Михаил VIII выехал к Золотым воротом Константинополя, вернув под свою власть древнюю столицу. Он уже достиг многого, но главные испытания оставались впереди. Крах Латинской империи крестоносцев не принёс Михаилу спокойствия — ему досталась истерзанная и измученная страна, на которую точил зубы сицилийский король Карл Анжуйский. До Сицилийской вечерни оставалось двадцать лет.

Иоанн сделал глубокий вдох и почувствовал, как вместе с утренним воздухом в его грудь входит дух тех далёких времён. Было раннее утро; ночью прошёл дождь, и тучи ещё не рассеялись, хотя и уходили над озером прямо на запад. На востоке горело солнце, и археологи уже принялись за работу.

Императорский дворец Никеи давно превратился в горстку руин на дне озера, но исследователей это не остановило. Отгородив место раскопок невысоким забором, они разбили на берегу лагерь, притащили оборудование для подводных работ, зонды и вакуумные отсосы, протянули трубы под воду и, надев акваланги, погрузились следом. Раскопки продолжались и на берегу — Иоанн, стоя внутри огороженной территории, видел небольшой рукотворный карьер, в глубине которого вырисовывались очертания жилых построек византийского периода.

Сегодня Иоанн имел два повода для радости. Во-первых, он наконец-то осуществил свою мечту и побывал в Никее. В начале XXI века некогда величественный и могучий город превратился в тихое провинциальное местечко, но Иоанн ощущал пульсирующую в воздухе энергию этого места, она наполняла его, он слышал ржание лошадей, скрип брони и громкие крики на греческом и латинском языках — крики ромеев и византийцев.

А во-вторых, спустя пять лет он всё-таки завершил свою книгу. Поставил точку и здесь, на берегу озера, где спали тысячелетние тайны, просил благословения у императора Михаила Палеолога. С багрянцем рассвета Иоанн, кажется, его получил.

Он прикоснулся к коммуникатору у себя за ухом:

— Сообщение для доктора Бишопа.

— Записываю, — откликнулся коммуникатор.

— Дорогой профессор Бишоп! — начал Иоанн. — Стою на берегу озера Изник и понимаю, что значит история по-настоящему. Наблюдаю за тем, как идут работы… Ещё раз спасибо за вашу рекомендацию. Я возвращаюсь в Англию через неделю и собираюсь редактировать диссертацию. Надеюсь увидеть вас в скором времени и обсудить некоторые детали… В приложении к письму посылаю вам текст книги, о которой говорил. Роман об императоре Михаиле, частично исторический детектив… В каких-то частях даже триллер. Посмотрите, когда у вас будет время, пожалуйста. С уважением, ваш Иоанн Касидроу.

Иоанн замолчал.

— Конец сообщения? — осведомился коммуникатор.

— Да. Приложить к письму файл «Император Михаил». Последнюю версию.

— Ещё приложения?

— Нет. Отправить.

— Сообщение отправлено, — отчитался коммуникатор и замолчал.

Иоанн ещё раз глубоко вздохнул.

«Конечно, может быть это и глупо, — подумал Иоанн. — Это всего лишь первый вариант текста, и к тому же Бишоп сам просил прислать его, когда закончу… Я писал пять лет, и эти четыреста страниц, в конце концов, вполне искренние… Не изысканная словесность, но я и не пытался писать красиво… Ладно, хватит. Ты уже всё отправил, чего теперь-то ныть. По крайней мере, теперь ты можешь сосредоточиться на работе».

Он спустился с каменного возвышения к кромке берега, где из-под воды на медленном конвейере выползал небольшой кусок плиты с римской мозаикой. Археологи сняли его с ленты транспортёра и бережно положили рядом. Плита была вся в иле и заросла водорослями, но поблёкшие узоры всё равно были хорошо видны.

— Примерно девятый век, — сказал руководитель экспедиции, гладко выбритый француз лет пятидесяти. У него было крепкое, борцовское телосложение, и на массивной переносице забавно смотрелись тонкие очки без оправы.

— Сразу датируете? — спросил Иоанн, и руководитель экспедиции обернулся к нему.

— Посмотри на лицо ангела. — Он взял совок и легонько поскрёб мозаику, оттирая грязь. — Строгие простые черты. Но глаза следят за нами, почти Мона Лиза.

— Середина девятого века.

— Вероятнее всего.

Руководитель экспедиции махнул, кусок плиты унесли.

— Спасибо, — Иоанн протянул французу руку. — Мне пора ехать. Всё было очень интересно, спасибо, что разрешили посмотреть.

— Не проблема.

— Мне было важно увидеть это… — Иоанн обвёл рукой озеро и развалины, — своими глазами.

— Ну, это нам понятно, — кивнул археолог. — Это незабываемое чувство. К нам недавно прилетали русские византинисты. Видел бы ты, с каким молодым задором по нашим руинам прыгал академик Карпов, а ему ведь под восемьдесят.

— Могу себе представить, — Иоанн посмотрел в сторону выезда из лагеря, где сопровождавший его друг болтал с какой-то девушкой в бейсболке. — Ещё раз спасибо!

— Всегда рады. Пришли мне то, что у тебя получится.

— Обязательно.

— И приезжай лет через пять, — сказал археолог. — Мы сделаем здесь настоящий подводный музей. Вернём всё на дно, частично реконструируем… Подводный дворец императоров Никеи — звучит, да?

— Думаю, это будет иметь успех.

— У нас уже есть инвесторы. Ну, счастливо! — попрощался дружелюбный француз. Из-под воды уже показывался очередной осколок древности, и он бросился к нему.

Иоанн пошёл к машине. Он миновал палатки археологов, выполнявших спектральный анализ обломков, и вышел к ограде лагеря.

В путешествии по Турции Иоанна сопровождал молодой сотрудник посольства Великобритании, с которым они успели сдружиться. Когда Иоанн, вопреки молчаливому желанию отца, отказался от распределения по окончании Аббертона (выпускников приглашали в дипломатический корпус и в органы правительства Евросоюза) и пошёл в докторантуру писать диссертацию по Византии, профессор Бишоп лично настоял на необходимости поездки.

Видимо, это склонило чашу весов в сторону отцовского одобрения, он позвонил в Форин-офис, и они оформили поездку Иоанна как стажировку в посольстве. Но в посольстве Иоанн побывал всего раз — зашёл туда с визитом вежливости по прибытии и познакомился со своим сопровождающим. Вполне толковый парень из отдела культуры; Иоанн вместе с ним проехал по турецким городам от Стамбула до Игдира, иными словами (более близкими Иоанну) — от Константинополя до Цолакерта.

Раскопки, памятные места, университеты… Почти в каждом провинциальном городе Иоанн согласно составленному для него Форин-офисом списку встречался с историками, представителями городской администрации и студентами, спрашивая о занимавших его исторических тонкостях и вещах менее интересных, но актуальных, касавшихся грядущего вступления Турции в Евросоюз.

Форин-офис хотел сравнить отчёты своих социологов с непредвзятым мнением Иоанна, и поездка «с исследовательскими целями» приобрела явный шпионский характер. Иоанна это забавляло; пока они ехали на машине по холмистой Анатолии и Иоанн уставал надиктовывать заметки или писать книгу, он откидывался на сиденье и, поддерживая разговор с весёлым спутником, представлял себя кем-то вроде Лоуренса Аравийского.

Он прекрасно знал, насколько скучна и рутинна работа шпионов в XXI веке; именно поэтому ему нравилось видеть, как меняется пейзаж за окном, как день сменяет ночь, а он продолжает свой путь — в этом была романтика двухвековой давности, романтика Большой игры.

— Я напишу тебе, — помахал спутник Иоанна уходящей девушке-археологу.

— Из Кении, — поделился он с Иоанном.

— Хороша, — сказал Иоанн.

— Твоя коллега.

— Медиевист?

— Студентка.

— Поехали?

Они тронулись на север. Сперва по берегу озера, а потом по извилистой дороге меж пологих гор. Солнце поднималось выше и выше, и тени от облаков ползли по холмистым пустырям; через полчаса пути они покрылись зеленеющими деревьями, Иоанн открыл окно и высунул голову. Машин на дороге было мало. Пахло весной.

Горные склоны поднимались справа, а слева спускались к побережью, и вдали, если приглядеться, можно было увидеть темнеющий залив. Иоанну вспомнился заснеженный Арарат, увиденный в Игдире рано утром. От снежной шапки слепило глаза, но Иоанн не надел солнцезащитные очки, а завороженно смотрел ввысь, где гора заслоняла половину голубого неба. Облака выплывали из-за неё; к горе уходила дорога, и Иоанн словно добрался до самого центра мира.

Когда в эти горы уходил византийский император Ираклий, собирая войско для решительного удара по персам, любовался ли он так же Араратом? Восхищался ли заснеженными вершинами гор, стоя утром на пороге своего походного шатра, выслушивая гонцов местных племён? Иоанн отлично знал историю римских завоеваний, но теперь, пройдя эти пути по стопам своих любимых византийцев… теперь он буквально видел римский штандарт и римские легионы на марше; видел армии, покорившие полмира, и их предводителей.

Он чувствовал себя вознесённым куда-то высоко, небольшой фигуркой на вершине Арарата, и в ослепительном божественном свете вытянутой рукой прикасался к титанам… Даже сейчас, возвращаясь обратно в Стамбул, Иоанн ощущал себя кем-то из свиты императора Михаила VIII, скачущего в отвоёванный Константинополь.

Они проехали по кайме залива, обогнули его и въехали в предместья Стамбула. Через полчаса выскочили на мост через Босфор. Далёкие городские берега терялись в тумане, солнце блестело сквозь металлические тросы моста. Они поднимались по мосту, словно в гору, — вдали показались небоскрёбы, и, проехав под вторым пилоном моста, Иоанн решил, что путешествие закончилось. Он вернулся в Европу.

Был будний день, и они попали в пробку. Вполсилы ведя беседу о предстоящих на следующий год выборах в Европарламент, Иоанн просматривал почту и отвечал на пришедшие сообщения. Стивен интересовался, как проходит «трип» друга. Сам он сидел в лаборатории и препарировал человеческий мозг — Иоанн удалил противное фото в ту же секунду, как увидел. Стивен скинул Иоанну несколько аналитических статей, но Иоанн только бегло просмотрел их. Что-то про презентацию новой модели «электронного секретаря» и оцифровку мозга крысы.

Когда Иоанна интересовало будущее технологий, он спрашивал у Стивена — и чаще всего получал один и тот же ответ: «не знаю». Прогресс стало невозможно предсказать, утверждал Стивен, потому что он развивается по экспоненте. Нельзя узнать заранее, какая гениальная идея придёт в голову следующей, ведь мы даже не особо разбираемся в том, как работает голова сама по себе. Иоанна не устраивали такие ответы, но выбора не оставалось — Стивен действительно разбирался в точных науках и, закончив Гарвард, занялся нейробиологией в американском частном исследовательском институте.

Несмотря на пробки, Иоанн с сопровождающим прибыли к Английскому дворцу вовремя. Это красивое белое здание в центре Стамбула было построено в 1845 году для посольства Великобритании; сейчас здесь располагалось Генеральное консульство, над крышей реял «Юнион Джек». В нулевых годах оно несколько раз подвергалась атакам террористов — в одной из них погиб генеральный консул Роджер Шорт. Памятник этому круглолицему невысокому человеку со спутанными волосами теперь стоял перед входом во дворец, и у его ног постоянно лежали цветы.

Иоанн вспомнил, что читал о теракте — в ворота главного входа, через которые они сейчас проезжали, в 2003 году врезался начинённый взрывчаткой грузовик. Погибло несколько десятков человек и сам консул, у которого осталась жена и трое детей. Ответственность на себя взяла «Аль-Каида». О виновниках долгое время ничего не было слышно, но недавно выяснилось, что все организаторы того теракта ликвидированы. Прошло двадцать лет, и потребовались долгие нудные прения в Европарламенте, чтобы армии Евросоюза наконец разрешили присоединиться к охоте — спецназу дали команду «фас». В такие минуты Иоанн особо гордился своим отцом, который лоббировал это решение.

— Поужинаем вечером? — спросил сопровождающий Иоанна, высаживая его у входа. — Сходим в новый клуб у «Фор Сизонс».

— Окей, — сказал Иоанн. — Я позвоню, как закончу.

Он вошёл в здание. Ему предстояло провести здесь ближайшие пять дней, участвуя в работе аналитической группы, составляя отчёты для Лондона и одновременно дописывая собственное заключение по результатам путешествия. Ему назначили несколько встреч с профессорами Стамбульского университета. Иоанн надеялся узнать у них, помимо политической информации, что-нибудь интересное об изучении византийского наследия и о турецком взгляде на Османскую империю.

Ещё он планировал выкраивать пару часов в день на диссертацию, собираясь защитить её по возвращении в Аббертон. Перед отъездом у него, согласно графику, оставался свободный день, и Иоанн хотел ещё раз сходить в собор Святой Софии. Встать посередине зала и, до боли в шее задрав голову, смотреть наверх, на купольный золотой свод, наслаждаясь игрой света, льющегося сквозь множество мелких окон и витражей.

Это здание построил император Юстиниан в VI веке, и спустя тысячелетие здесь молился последний император Византии Константин — прямо перед тем, как выйти на свой последний бой с осадившими город османами; и сюда вступил Мехмед II, превратив собор в главную мечеть своей мусульманской империи. Теперь здание освободили от религиозных пут, превратили в открытый всем желающим музей, достояние всего человечества…

Но стоя под сводами собора и восхищаясь до дрожи размахом прошедших веков, Иоанн не мог остаться равнодушным к вере людей, способных построить такое.

17 марта 2023 года. Лондон

— Правда, классная вещь? — спросила Иоанна сестра, когда они сели в машину. Она встретила его в аэропорту, бросилась на шею, расцеловала, загадочно улыбнулась и отдала команду через коммуникатор. Спустя две минуты около них затормозила серебристая «тесла».

Иоанн почувствовал неладное в тот момент, когда Мелисса села в машину со стороны водителя. Он увидел вместо руля сенсорную панель с картой города.

— Я уговорила отца купить, — похвасталась Мелисса и, нажав кнопку голосового управления, скомандовала: — К папе в офис.

— Уайтхолл-корт? — переспросила машина.

— Да! — На сенсорной панели высветился маршрут, и они поехали. Расчётное время прибытия, сообщённое компьютером с учётом пробок, составляло сорок пять минут.

— Супер, правда? — ещё раз спросила Мелисса.

— И сколько это чудо стоит? — усмехнулся Иоанн.

— Отцу нравится, — пожала Мелисса плечами. — Хотя сам он на этой прелести почти не катается: жаба душит платить водителям и не пользовать их. Так что она в моём распоряжении.

— Паркуется хорошо?

— Вполне. Исчезает, а потом появляется, когда вызовешь.

— Экономично.

— Музыку? — спросила Мелисса. — Боуи? «Дорз»? Лана Дель Рей?

— А нет ничего посвежее?

— Только не для любителя ископаемых!

Мелисса приказала компьютеру включить какой-то хит-парад, но тут же уменьшила громкость и принялась расспрашивать. Они не виделись полгода, и Мелиссу интересовало всё: от друзей Иоанна (судьба Стивена!) до впечатлений от раскопок.

— А зачем мы сейчас едем к отцу? — перехватил инициативу Иоанн.

— Не знаю, — пожала она плечами. — Есть распоряжение: сразу привести тебя к нему.

— Но потом-то мы едем в Фарнборо?

— Если не поступит новых указаний!

— Как твоя работа?

— Перебираю бумажки, — рассмеялась Мелисса. — Бездельничаю, жуть как скучно, но вид из кабинета милый. Весь город как на ладони, смотри и радуйся, так нет же — надо упереться в компьютер, отвечать на бесконечные запросы «Гринпис»… экологическая безопасность, потепление, допустимая квота выбросов… фу, знал бы ты, как мне надоело.

— Отец говорил, ты блистала в высоком суде?

— А как же! — Мелисса подняла бровь, как настоящий юрист. — Времени на светские рауты нет, хоть на слушания наряжаюсь, может, личная жизнь образуется!

— Ну это-то чудо, — Иоанн похлопал ладонью по кожаному сиденью, — электрическое?

— Чего не скажешь о наших заводах в Индонезии.

— Они хотят ходить в шкурах?

— Да, и запретят разводить огонь, ведь он навредит лесу! — Мелисса сделала угрюмое лицо и произнесла с отцовской презрительной интонацией:

— Безде-е-ельники!

— Мистер Чарльз Касидроу, моё почтение.

— Я тренировалась.

— А как твой жених?

— Сделал мне предложение.

— Когда?

— Месяцев пять назад.

— И было отказано?

— Со всеми печатями.

— Вроде он нравился отцу.

— Ну, под венец-то не ему идти.

— Это всё из-за безумца из Новой Зеландии, а?

— Мне и в семье хватает спокойных мужчин!

— Дорогая, — Иоанн взял её за руку. — Тебе всё-таки не пятнадцать, влюбляться по семь раз за день, тебе двадцать шесть.

— Об этом я и говорю, какой же ты зануда! — Мелисса толкнула его. — Вот сейчас приведу тебя к папе, вы там споётесь…

— А что, уже и лорд Чарльз хочет внуков? Я-то думал, только мама….

— Ни-че-го не слышу! — Мелисса заткнула уши.

Время пролетело незаметно, автомобиль проехал мимо Вестминстерского аббатства и дворца, выехал на Уайтхолл и у здания Королевской конной гвардии, где толпы туристов с фотоаппаратами издевались над застывшими караульными, повернул направо. Камеры узнали машину, шлагбаум открылся. Они остановились возле подъезда, и «тесла» отрапортовала, что поездка завершена. Мелисса светилась от гордости за свою новую игрушку.

— Не надоедает на пассажирском? — спросил, выходя, Иоанн.

— Спокойно, — ответила девушка, — лёгким нажатием кнопки мы выдвигаем руль, и оно превращается… в спорткар!

— Может, тебе заняться экстремальным вождением?

Они вошли внутрь старинного продолговатого здания, окнами заднего фасада выходившего прямо на Темзу, и теперь поднимались по узкой, окружённой статуями лестнице на шестой этаж.

— Тут явно не хватает лифта.

— Догоняй, салага!

Их отец, между тем, чуть ли не каждый день проделывал этот путь в шесть этажей наверх и обратно (если только для него в недрах здания не сделали секретный лифт, в чём Иоанн сомневался). Они не впервые приезжали к отцу в рабочий офис, и охрана пропустила их без считывания кодов с коммуникаторов.

В приёмной, где Мелисса выпила кофе, а Иоанн — чёрного чая, они продолжили обсуждать личную жизнь друг друга и вспоминать детство, пока отец (как сообщил его секретарь) вёл переговоры в режиме видеоконференции в соседней комнате. Спустя пятнадцать минут Чарльз Касидроу вышел к детям.

Он поседел, но оставался выше сына и шире в плечах. Они обнялись, и отец пригласил Иоанна пройтись.

Мелисса осталась в приёмной, погрузившись в дебри Интернета, а Иоанн с отцом спустились вниз по другой лестнице и вышли с противоположной стороны здания. Отец открыл чугунную калитку, и они оказались в небольшом парке на набережной Виктории. Зелёные деревья защищали от ветра с Темзы, но Иоанн всё равно запахнул пальто. Отец был в одном пиджаке, но его — с его богатырским телосложением — это не смущало.

Они шли вдоль лужаек, усаженных по краям маленькими клумбами.

— Всё прошло успешно?

— Да, пап, как я тебе и написал.

— Я про другое.

— ?

— Тебе понравилось? Было полезно?

— Да, конечно, это было очень полезно. Я не уверен насчёт выводов, но других у меня нет, так что отчёт я уже отправил.

— Его прочтут очень внимательно, — кивнул отец. — Бишоп прислал мне твою книгу.

— Да?

«Подлый профессор Бишоп! Ни слова мне не сказал! Я отослал текст неделю назад, неужели у него не было никаких дел, кроме как взахлёб читать четыреста страниц? Или он прочитал первые пять и решил, что даже не стоит тратить время…»

— Я ещё не прочитал, — сказал отец.

«Ну, хоть так…»

— Бишопу понравилось. Он прыгал от восторга.

— Представляю себе это зрелище…

— Я просил не тревожить тебя до защиты, потом он расскажет, что делать с книгой дальше.

— Спасибо…

— Но сейчас сосредоточься на диссертации. — Отец замедлил шаг и посмотрел сквозь просвет в листве деревьев на Темзу. По ней шёл многопалубный корабль. Отец прищурился и достал из нагрудного кармана очки.

— Творчество — это хорошо, — отец посмотрел сквозь линзы, снял очки и спрятал в карман, — но, я думаю, Форин-офис — место для тебя.

— Я сейчас немного… — протянул Иоанн.

— На защиту твоей диссертации, может быть, приедет госсекретарь, — сказал Чарльз Касидроу. — Я хочу тебя с ним познакомить. Постарайся произвести впечатление.

— Ему так интересна Византия? — улыбнулся Иоанн, но ответной улыбки не получил. С годами чувство юмора у отца стало блекнуть.

— Мне нужно кое-что с ним обсудить. Не только насчёт тебя, — он помолчал. — Но и это тоже. Твоих сокурсников расхватали немцы, американцы и французы, некоторые поехали в Восточную Европу… Должно же что-то достаться и англичанам.

— Если ты так считаешь, то да.

Отец остановился. Иоанн сделал пару шагов вперёд и развернулся. Он всё ещё смотрел на отца снизу вверх.

— Хм-м, — сказал отец. — Я не этого ответа от тебя ждал.

— О чём ты?..

— Иоанн, дорогой, послушай… так нельзя. Так дальше продолжаться не может.

Иоанн промолчал, но не отвёл взгляд. Отца это не волновало.

— Ты учился в одной из лучших частных школ Европы, ты окончил Академию Аббертона, элитный университет, созданный специально для обучения студентов с выдающимися способностями. Я ведь был одним из тех, кто его придумал.

— Да, ты об этом рассказывал…

— Аббертон — это эксперимент, — сказал отец. — Главной идеей было не нагружать вас по полной, не этот садизм, на который ты мне жаловался, не загруженность и огромное количество предметов… Иоанн, через месяц, или сколько там, ты станешь доктором философии. Одним из первых, кто получит докторскую степень в Аббертоне. За выпускниками Аббертона идёт охота, спроси у своих бывших сокурсников, каждый имеет по пять-десять предложений о работе на самом высоком уровне, от Страсбурга до Кремля.

— У нас же были собеседования…

— Конечно. Собеседования и всё такое… Иоанн, главной идеей Аббертона было воспитать людей, которые могут принимать решения. Понимаешь? Принимать сложные решения, аналитически мыслить, но при этом уметь брать на себя ответственность. Настоящих политиков, не обслуживающий персонал — экспертов в финансах или энергетике, а людей, которые смогут занять перворанговые посты и, взвесив все «за» и «против», принять решение.

— Отец, я понимаю…

— Тебе двадцать четыре года, Иоанн, — продолжал отец, и Иоанн услышал собственную интонацию. — Перед тобой открыты все дороги, и тебе нужно самому решить, чем ты будешь заниматься. Хочешь быть политиком — пожалуйста, тебе будут рады в любой партии, ты можешь избраться в палату общин, можешь пойти в Европейский парламент… Хочешь стать дипломатом — иди в Форин-офис, тебя там ждут… Или, может быть, ты хочешь заняться бизнесом? Я могу передать тебе в управление часть активов семьи, пожалуйста, организуй инвестиционный фонд или купи акции какой-нибудь компании, создай портфель, я подскажу тебе, войди в совет директоров… Иоанн, дорогой, я не могу решать за тебя…

Он перевёл дыхание.

— Могу, но не должен, не хочу, потому что тогда проект «Аббертон» следует закрыть. Мы хотели воспитать самостоятельных и самодостаточных людей, политиков и управленцев нового поколения. Профессионалов. Тебе двадцать четыре, и пора взять на себя ответственность хотя бы за своё будущее и за будущее нашей семьи. Мелисса талантливый юрист, но ей не хватает концентрации, ей ещё хочется погулять, поноситься с ветерком, нужно ещё подрасти… Она ещё ребёнок. А для тебя, Иоанн, нет таких оправданий. Ты должен был войти в молодую политическую элиту всего человечества. Так что возьми себя в руки и, будь добр, сам определи, чем ты собираешься заняться через месяц, когда на тебя под аплодисменты наденут мантию доктора.

— Пап… — Иоанну срочно нужно были слова. Их не было. Отец махнул рукой.

— Ты меня понял?

— Да…

— Я рад, что ты написал книжку, что она нравится Бишопу… Но это всё несерьёзно.

— Прости, я не думал, что ты так… Я подумаю, конечно, прости меня… — на набережной гудели машины, скапливалась пробка. Над Темзой в вышине плыли тёмные облака. Начинался дождь. — Я обещаю тебе…

— Вот и хорошо, — сказал отец. — Пошли, у меня через пять минут прямая линяя с Брюсселем, а тебя заждалась сестра.

13 мая 2023 года. Фарнборо

На защите диссертации Иоанна государственный секретарь Форин-офиса Великобритании не присутствовал, но через пару дней Иоанн всё же познакомился с ним. Они с отцом встречали его у парадного входа особняка в Фарнборо. Госсекретарь оказался ниже ростом, чем ожидал Иоанн; он приехал без помощников, сам вёл машину и был в летнем бежевом костюме.

Пожал Иоанну руку, поцеловал мать и сестру, обнялся с отцом и прошёл в его кабинет. Они беседовали наедине около часа, но затем дворецкий вышел из дома на лужайку, где пили чай в ожидании главы семейства и гостя остальные члены семьи, и сообщил, что отец зовёт Иоанна.

В большом кабинете отца старинный дубовый стол и шкафы XVIII века сочетались с широким монитором во всю стену, стеклянным зеркальным столиком и серебристыми креслами. Другая стена была прозрачной, из неё открывался вид на прудик с фонтаном в форме рыбы. Тихо шумел кондиционер.

— Извините, Иоанн, что не смог побывать на вашей защите, — сказал госсекретарь. — Я очень хотел, честно. Ваш отец не даст соврать.

— Спасибо, — Иоанн сел напротив. — Рад, что вас заинтересовало….

— Но я прочитал вашу диссертацию, — госсекретарь переглянулся с отцом, — и ваш доклад по состоянию дел в Турции.

Он помолчал.

— Вы правда считаете, что, несмотря на общественный резонанс, принять Турцию в ЕС нужно как можно скорее?

— Да, — подтвердил Иоанн. — Я написал…

— Сформулируйте ещё раз, в двух словах.

— Их может утянуть в орбиту мусульманского мира, — пожал плечами Иоанн. — Зачем нам конфликт цивилизаций и религий? Сила западного мира всегда была в другом.

— Со времён Византии?

— Да, со времён Византии.

— Иоанн, понимаете, какая штука… — Госсекретарь откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок. — Мы занимаемся политикой, а не идеями.

— Тогда я бы сказал так… от таких союзников не отказываются.

Госсекретарь покачал головой. У Чарльза Касидроу зазвонил телефон, и он оставил их наедине.

— Я хотел бы поздравить вас с успехом, — сказал госсекретарь. — Вы один из первых выпускников Аббертона… Политическая академия имеет огромный потенциал. Пока вашего отца нет, я скажу вам начистоту… Ваш отец не хотел бы, чтобы я разглашал кое-какую информацию, даже вам… Скажу так, мы с вашим отцом планируем одну масштабную реформу. Общеевропейскую реформу, вы понимаете?

— Понимаю, — кивнул Иоанн.

— Пока мы не достигли взаимопонимания с премьер-министром, но думаем, что эту реформу, возможно, стоит инициировать изнутри… — он задумался. — Европейский союз сейчас сформировал единое внешнеполитическое ведомство, вы, наверное, слышали об этом?

— Да, не только слышал, экзамен сдавал на эту тему.

— Теперь я из своего кабинета в основном звоню внутрь Европы, — министр почесал гладко выбритую щёку. — Времена меняются, да. Вы не хотели бы поработать в представительстве Европейского союза в Джакарте?

— В Джакарте? — переспросил Иоанн.

— Да, именно в Джакарте, в Индонезии, — госсекретарь прервал его вопрос взмахом руки. — Я объясню. Представительство ЕС — это не посольство. Вам не придётся слушать постоянные указания из Брюсселя, обслуживать визиты начальства и выдавать визы. Представительство ЕС будет заниматься обеспечением безопасности в регионе. Мы с вашим отцом… хотим попробовать в этом деле выпускника Аббертона, то есть вас. Такой эксперимент: мы хотим понять, чему вас там научили, на что вы способны. Без обид. Что скажете?

— Но я никогда не интересовался Индонезией, — ответил Иоанн. — Никогда там не был, не очень хорошо разбираюсь в современном исламе, не знаю языка…

— Да кому он сейчас нужен, этот индонезийский? — воскликнул госсекретарь. — Мой дорогой Иоанн, говорить вы будете по-американски и по-китайски, понимаете, о чём я?..

11 сентября 2001 года. Неаполь

Алессандро Вита навсегда запомнил этот день. Ему восемь лет, и он вернулся домой из школы. С начала сентября похолодало, но в полдень температура поднялась до двадцати трёх по Цельсию, и Алессандро шёл домой, подставив лицо тёплому солнцу. «В школьной форме жарковато, — подумал он, — и хотя мама говорит, что нужно быть аккуратным, что ветер с моря, но я же не иду по морю, значит, мне вовсе не обязательно одеваться тепло».

Он поднялся в квартиру на восьмом этаже. Лифт не работал, но юный Алессандро играючи взбежал по лестнице наверх. Позвонил в дверь и громко постучал в неё. Мама открыла, он вошёл и переоделся. Пообедали, Алессандро ушёл к себе в комнату делать уроки, потом из школы вернулся старший брат, и они решили пойти играть на улице.

Алессандро зашёл к маме в спальню. Она лежала на низкой кровати и пристально смотрела в небольшой телевизор, стоявший на тумбочке. Изображение было на уровне глаз Алессандро. Возвращаясь к тому моменту много лет спустя, он не мог вспомнить текст, не запомнил никаких звуков. Ни слов мамы, ни слов брата, ни того, что после, придя домой, сказал отец.

Но он на всю жизнь запомнил картинку. Картинку, которую показывал маленький серый ящик напротив маминой кровати с коричневым покрывалом, и то, как мама, обхватив руками колени, сидела на кровати и смотрела в экран.

Там показывали Нью-Йорк и башни-близнецы Всемирного торгового центра. Два небоскрёба — и раз за разом на фоне голубого неба и низеньких зданий вокруг в них врезаются самолёты. Взрывы, огненные всполохи. Дым, набрасывающийся на здания и проглатывающий их… Обрушение, обвал — и огромный столб пыли, который скрывает от камер небо и солнце… Кажется, он сейчас вывалится из выпуклого экрана телевизора и затопит всю комнату, станет трудно дышать и начнётся кашель…

Маленькие фигурки людей. Жёлтые пожарники, завёрнутые в синие пледы шокированные очевидцы и пострадавшие. Интервью с паникующими людьми. Покорёженные внутренности небоскрёбов, окровавленные тела, быстрая походка пожарных среди этого ада, меж развалин, торчащих балок…

Строгие лица комментаторов теряются на фоне охваченных пламенем башен. Алессандро никогда не был в Америке, никогда не видел до этого башни-близнецы и не знал, что они вообще существуют… Мама попыталась ему всё объяснить, но главное, что поразило, — что это реальный мир. Не компьютерная игра и не эпизод из фильма. Это реальный мир, и в этих башнях находились реальные, живые люди, когда самолёты с террористами-смертниками пошли на таран.

Спустя много лет Алессандро узнал, что люди прыгали из окон, чтобы не задохнуться от дыма. Прочёл много разных версий, почему всё случилось так, а не иначе, могло ли американское правительство предотвратить теракт или нет, случайность это, ошибка или заговор… Но тогда, восьмилетним ребёнком, Алессандро смотрел в телевизор и видел, как самолёты с пассажирами на борту, захваченные злодеями, врезаются в высотные здания, убивая и разрушая. Плохие люди, злодеи, как сказала мама, сумасшедшие исламские фанатики… Не оказалось супергероя, чтобы спасти людей, как в комиксах, которые читал Алессандро. Хороших не нашлось, были только злодеи — и этого вполне хватило.

Говорят, люди запоминают моменты сильного стресса; запоминают мощные эмоциональные всплески, и все, кто узнал в тот день о теракте, никогда уже не забудут, где они находился и что делали в момент известия. Алессандро не знал, правда ли это. Но в его памяти навсегда остались обломки Всемирного торгового центра, охваченные пожаром. Навсегда в его памяти осталось потрясение от того, что в любую секунду в небе может показаться самолёт, который прервёт его жизнь.

В то утро над Нью-Йорком светило солнце, то же самое солнце, что и над Неаполем; в его лучах нежился с утра Алессандро, и его же лучи пытались пробиться сквозь пылевую завесу над Манхэттеном, в сердце Америки, куда «Аль-Каида», как сказал отец, нанесла удар. Он сказал это поздно вечером, когда вся семья устроилась за столом, и Алессандро молча слушал, что говорят старшие.

С тех пор прошло много лет, и Алессандро не помнил, что именно говорил его отец — майор итальянской армии, боевой офицер, недавно вернувшийся из Югославии. Он не любил распространяться о политике. Когда младший сын спрашивал его: «Зачем ты отправляешься туда воевать?» — отец отвечал: «Потому что мне приказали». Он считал, что за него говорят его погоны, его крест «За воинскую доблесть» и памятная медаль войск НАТО, дети спасённых им боснийцев.

Но тем вечером политика пришла в их небольшую квартиру. Потому что её жертвами стали ни в чём не повинные люди, так бывает всегда, вот случилось ещё один раз, но Алессандро только начинал это понимать. Ему было восемь лет.

11 сентября 2025 года. Сиамский залив

Двадцать четыре года спустя Алессандро сидел на борту десантного самолёта и ждал выброски. Погода была так себе, сгущались тучи, собирался ливень, но прыгать пришлось бы всё равно. Их отряду предстояло участвовать в полномасштабной военной операции — высадиться в тылу врага и быстрым, стремительным ударом захватить Бангкок, пока основные силы прибудут на кораблях и развернут наступление.

Эту войну готовили давно, и Алессандро не удивился, три дня назад узнав, куда их посылают. Кажется, война стала новостью только для диктатора Тхирасаки Нгау, который, подражая Гитлеру в его худшие годы, отказался сложить оружие и прекратить репрессии, наплевав на ультиматум Совета Безопасности ООН. Судя по тому, как дальше развивались события, размышлял Алессандро, Совет Безопасности другой реакции и не ожидал.

Он не знал точно, какие силы вовлечены в операцию, но её собирались закончить буквально в считанные дни. Диктатора Нгау, вслед за Саддамом Хусейном, Каддафи и Асадом, ждала виселица; его ручных генералов, с помощью которых он с такой лёгкостью сверг многовековую монархию, — международный трибунал. Дело оставалось за малым — вторгнуться, окружить столицу, разбить армию и арестовать преступников. В этой кампании на стороне войск Европейского союза сражались «голубые каски» ООН, войска НАТО, китайцы и русские.

Против несчастного диктатора Нгау выступил весь мир.

На визоре Алессандро появились первые приказы. Он командовал отрядом «А», и штаб хотел, чтобы они поддержали танковую атаку по шоссе с восточного направления. Корабли с десантом ещё не подошли, отметил про себя Алессандро, а, значит, танки и бэтээры выбросят вместе с ними. Это не будет тихая операция в тылу: с неба на головы тайцев обрушится целая армия… лучшая в мире армия.

Самолёт тряхнуло, но ремни безопасности держали крепко. Зенитки? Авиация должна была вывести их из строя в первые часы войны, но всё возможно… Судя по количеству задействованных войск, небо над заливом с берега должно было напоминать небо над Нормандией в 1944 году… Жаль, увидеть эту красоту тайцам мешали тучи.

Откинув голову и прикрыв глаза, чтобы на секунду отвлечься от всё новых и новых данных, поступающих на визор (состояние отряда, сведения о местности, разведанные о противнике, подробная карта и маршрут следования), Алессандро задумался. Его слегка трясло, он ощущал лёгкий тремор в кистях и икрах, но это ничего, это нормально. Его это не беспокоило, ведь он не трусил, и колющий страх в груди, холодный страх неопределённости, заводил его. Скоро инстинкты возьмут своё, и тогда тремор прекратится, а пока — пусть, ведь призового рысака, по поверью, тоже трясёт перед стартом забега.

Когда пять лет назад он летал на охоту в Пакистане, он чувствовал себя по-другому. Пять лет — огромный срок, и он уже даже не помнил, когда и где видел ту рожавшую женщину. Там тоже шла настоящая война, там тоже убивали людей, и та женщина рожала практически на поле боя. Рожала от урода, которого прикончили той же ночью, и Алессандро трудно было поверить, что такая мразь может подарить жизнь, и вряд ли ребёнок выжил в таких условиях, но…

Алессандро продолжал время от времени мысленно возвращаться туда, где новый человек пришёл в мир на его глазах. Он ведь никогда не видел родов. У него не было семьи — была девушка, да, она жила в Риме, они собирались пожениться, и он уже сделал ей предложение, но это случится, когда (если) он вернётся живым и (хочется верить) невредимым домой, и, может быть, в будущем сможет увидеть, как из тела его жены на свет появляется их сын или дочь.

Алессандро хотел проверить на практике, какие чувства испытывает отец при родах.

«Мне тридцать два, — думал Алессандро, — и даже если ребёнок у нас родится ровно через год, то ему будет двадцать, когда мне уже будет за пятьдесят. Это будет две тысячи сорок пятый… Через двадцать лет моя жизнь будет клониться к закату, а его — только начинаться… Ему предстоит жить в мире, который моё поколение ему оставит. И ради этого я сижу сейчас здесь, потею и не шевелюсь, хоть у меня чешется шея, дрожат ноги и руки. Ради этого через десять минут я шагну из люка в пропасть… За моих детей, за всех наших детей, даже за то несчастное маленькое существо, родившееся от выродка… Я и мои друзья шагнём в пустоту, чтобы победить плохих ребят и сделать этот мир чуть-чуть лучше».

Он читал дискуссии в Интернете, смотрел телевизор и знал, что говорят про эту войну. Не диктатор Нгау спонсирует террористов. Не диктатор Нгау убивает европейцев и китайцев, он не имеет никакого отношения к тому, что творится внутри стран, которые выступили против него. Он был бы счастлив забыть про их существование, он не собирается развязывать войну. Войну развязывает Совет Безопасности ООН, войну ненужную, войну, где будут погибать люди, не имеющие к Таиланду ни малейшего отношения.

Последние двадцать лет — всё одно и то же, ничего нового. Да, диктатор Нгау не убивает европейцев и граждан КНР, диктатор Нгау вообще не может причинить вред никому, кроме жителей собственной страны. Но в этом-то всё дело. Когда нацисты разевали пасть на евреев в Германии 1930-х, мир вокруг молчал, потому что «это не наше дело». Когда такие, как Гитлер, устраивают геноцид у себя в стране, мы повторяем: «это не наше дело». Когда исламские радикалы отнимают у людей право на нормальную жизнь, запрещают книги и Всемирную сеть, заставляют жить по шариату, мы опять говорим: «это не наше дело».

Но мы живём на одной планете, и пора открыть глаза. Зло не истребить, если делать вид, что его не существует. Диктатор Нгау действительно ничем не может навредить мировой безопасности и стабильности, и политики из Чжуннаньхая, Кремля или Белого дома не должны бы думать о нём ни в какой другой плоскости, кроме извлечения прибыли из отношений с ним.

И всё же ранним утром 11 сентября 2025 года за головой диктатора в Бангкок отправилась настоящая интернациональная армия. И солдаты этой армии, такие как Алессандро Вита, не задавали себе лишних вопросов и не интересовались, с какой это стати они должны сражаться и проливать кровь за неизвестных людей, да ещё так далеко от дома. Сегодня это неизвестный тебе тайский крестьянин, завтра — твой сосед по двору, чьего имени ты не запомнил. В чём разница между первым и вторым?

Никакой, считал Алессандро. Разницы нет. Потому что мы все — люди. И плохие парни, уроды всех рас и видов, мрази, которые думают, что им всё сойдёт с рук, потому что никому в этом мире нет дела до справедливости, заблуждаются. Потому что дело есть нам. И мы придём за их головами везде — от Ирака до Таиланда. Мы настигнем их везде, им не скрыться. Мы вездесущи, и все преступники получат по заслугам. Мы не военные — мы каратели, мы палачи.

Алессандро вспоминал 11 сентября другого года.

Теперь на месте башен-близнецов, не без гордости вспомнил он, отстроили новый комплекс. И там, где недавно виднелись печальные призраки Всемирного торгового центра, где был музей и где по ночам ввысь устремлялись два голубых луча, напоминая городу о трагедии, теперь вновь кипит жизнь — и новые небоскрёбы, на пятьдесят метров выше прежних, смотрят на Гудзон.

Алессандро сомневался, что хоть один из организаторов теракта дожил до этого дня. Но втайне он надеялся — желал, чтобы хоть один уцелел. Чтобы хоть один седой имам — из тех, кто призывал сжечь США в ядерном пламени, обращать неверных в ислам или вырезать, как скот, из тех, кто обещал молодым паренькам-шахидам девственниц в раю — выжил.

Сумел бы скрыться, убежал и — продолжая жить в вечном страхе, опасаясь каждого шороха, зная, что расплата неминуема, не имея дома, страдая и мучаясь, проклиная Аллаха — он бы увидел эти новые сияющие на солнце небоскрёбы, их отражение в синеве Гудзона. Увидел бы, что люди вновь ходят по этажам, куда двадцать лет назад он направил самолёты, увидел бы, что американцы и люди со всего мира ходят там без страха, что христиане носят нательные кресты, а женщины не скрывают лица под паранджой.

И пусть эта старая облысевшая гнида с поседевшей бородой рыдает, потому что жизнь прошла напрасно. Им не удалось то, чего они больше всего хотели, — не удалось вселить в нас страх.

В наушнике раздались команды. Алессандро открыл глаза и пробежал взглядом по сводке данных. Через пять минут высадка.

— Готовсь, ребята! — крикнул он, поворачивая голову к своим. — Пять минут!

Те оживились, привычно проверяя оснащение и парашюты за спинами. Один за другим они поднимались со своих мест, отстёгивали ремни и надевали лицевые маски. В визорах их чёрных шлемов горели красные огоньки, и Алессандро пришло в голову, что подобный дизайн сделали специально — воин должен внушать страх. Ребята в лицевых масках и в камуфляжных костюмах, с ранцами парашютов и автоматами взаправду походили на тёмных ангелов, пришедших собрать урожай грешных душ.

«Что же, — усмехнулся Алессандро, — так и есть. Мы идём за душами грешников…»

— Три минуты, — напомнил ему голос в наушнике. Вслед за этим он услышал переговоры командиров. Три отряда уже выбросились, на подходе была тяжёлая техника. Судя по всему, враг не ожидал атаки, его даже не было в зоне видимости. Значит, самое сложное, что предстоит на первом этапе, — перегруппировка. Алессандро был спокоен за своих ребят: штурмовой спецназ войск Евросоюза, лучшие из лучших, они знали своё дело.

Раздался предупредительный сигнал, и задний люк самолёта медленно опустился, как трап, приглашающий всех желающих ступить в черневшую под ними грозовую тучу. Лучи восходящего солнца освещали голубое утреннее небо вокруг, внизу сгущались тёмные облака.

— Трахнем их! — крикнул Алессандро и с удовлетворением услышал ответное:

— Да сами трахнемся!

Они выстроились у люка. Алессандро встал в первом ряду и размял шею, хрустнув суставами. Тремор прошёл, но сердце билось, как перед самым первым прыжком.

Сигнал. Переглянувшись с ребятами, Алессандро пробежал два метра до люка и нырнул в бездну, отдавшись на волю бури. Он почувствовал её кожей, ветер льдом резанул незащищённые уголки шеи, он услышал его завывания и полетел куда-то вбок — его сносило потоком воздуха.

Он развёл руки и ноги, став похожим на бабочку; повернул голову направо, наблюдая за падением своих ребят, и на несколько секунд оказался ослеплён солнцем, пока визор не уменьшил яркость изображения. Через несколько секунд солнце пропало, пропало и голубое небо — Алессандро теперь смотрел только вниз, через серую тучу. Темнота обступила его, он летел как в тумане; вдруг на секунду всё прояснилось, сверкнула молния. И ещё одна. И ещё.

Всё-таки будет ливень, подумал он, стараясь контролировать дыхание. Глубокий вдох и резкий выдох. Глубокий вдох и резкий выдох. Сердце стучало громче, чем гремел гром. «Это нормально, так всегда и бывает, как будто ты сам не знаешь…»

Визор вывел информацию, что десантировался весь отряд; Алессандро увидел свет во тьме: падение заканчивалось. С ошеломительной скоростью он пронёсся сквозь нижний слой тучи и, чувствуя на спине влагу от начавшегося дождя, увидел внизу отмеченные на визоре красные и синие крыши деревеньки, тёмные пятна прудов и реку. Ярко-оранжевым была подсвечена дорога.

Автоматика костюма сработала, выбрасывая парашют — Алессандро потянуло вверх, потом резко бросило в сторону; он схватил руками стропы, спрямил падение и направился к дороге, куда указывал визор. Передовые части уже приземлились и заняли позиции.

Вокруг себя, в небе, Алессандро видел множество оранжевых огоньков — десантников, а аккурат над дорогой медленно опускались огромные, похожие на одуванчики парашюты. Прибыла тяжёлая техника.

Где-то слева Алессандро услышал выстрелы, и небо озарилось красными всполохами. Впереди, в районе Бангкока, поднималось зарево пожара. С залива подходили корабли, готовые начать высадку. Ветка молнии пробежалась по небу, ударил гром. Алессандро вновь начал различать своё дыхание и биение сердца. Визор перешёл в ночной режим, и Алессандро приземлился в поле возле дороги. Повисла напряжённая тишина.

Он поймал землю ногами, тяжёлыми подошвами коснулся каменистой почвы в высокой траве, удержался на ногах, нажатием кнопки отстегнул парашют, пробежал по инерции несколько шагов вперёд и присел на одно колено. Поднял голову в небо и ещё раз убедился, что оно полно огней. До самого горизонта, где гремела артиллерия, раскрашивая мрачное небо, его заполняли парашютисты.

— Альфа, — сказал Алессандро на штабной частоте. — Приземлился, начинаю сбор отряда.

— Поздравляю, альфа, — услышал он голос командира. — Головные части уже вступили в контакт в районе пересечения А-шесть и F-семь. Группируйтесь и продвигайтесь к ним.

— Каковы средства поддержки?

— Поддержка полная, — усмехнулся командир. — Кавалерия прибудет, когда мы очистим небо.

— Вас понял! — Алессандро встал в полный рост. — Приступаю.

Он переключился на частоту своего отряда, сообщил координаты точки сбора, которая тут же отобразилась на визоре, и бегом двинулся к ней. Подошвы хлюпали по вымокшей почве, вдавливая её гидравлическими усилителями. Мимо него, разбрызгивая жижу и взрёвывая двигателем, проехал БТР. Он смял ограду дороги, даже не приподняв носа. У него на боку Алессандро увидел два флага — немецкий триколор и звёздную россыпь Евросоюза.

«Диктатор Нгау, — подумал он, — осталось недолго».

11 сентября 2025 года. Авианосец «Чжэн Хэ», Сиамский залив

Иоанн Касидроу первый раз в жизни находился на борту военного корабля; он бросился к иллюминатору вертолёта, как только корабль появился в зоне видимости. Сквозь предрассветный туман трудно было различить хоть что-то, кроме очертаний и огней на носу и по бокам, но Иоанна это не смущало.

Он видел, как несколько истребителей один за другим стартовали с палубы этого огромного судна — размером больше, чем футбольный стадион, больше, чем любой корабль, который Иоанн до этого видел. Вживую всё выглядело иначе, чем на картинке, вживую Иоанн буквально ощущал необузданную мощь огромного корабля.

Китайцы сами предложили использовать крупнейший авианосец ВМФ Китая для создания на нём оперативного штаба, и страны — члены Совета Безопасности после недолгих колебаний приняли это предложение. В заливе также находилось два авианосца ВМФ США и один русский, их очертания виднелись на горизонте, они высились над союзной флотилией, как титаны в войске лилипутов, поддерживая атаку на побережье.

Одним из первых предложений, озвученных на закрытом заседании штаба по проведению военной кампании, было использовать стратегические бомбардировщики и похоронить диктатора Нгау под сводами его дворца. К счастью, кто-то услышал молитвы Иоанна, и этого не случилось. С самого начала представительство ЕС в Тихоокеанском регионе выступало за точечную операцию, но не против Таиланда, а против режима диктатора: не война, а гуманитарная интервенция.

Иоанн не присутствовал на закрытом заседании штаба — его, занимающего должность помощника представителя ЕС по вопросам безопасности, туда не допустили, — но позже он узнал, что предложение исходило от американцев. Предсказуемо, думал Иоанн, это их стиль — выжечь всё дотла, спалить и военных, и мирное население, если придётся, но сохранить жизнь всем своим. За этот подход некоторые отдавали им честь стоя, но сейчас игра стоила свеч: мотивы Совета Безопасности можно было истолковать двояко, и Иоанн хотел выжать максимум из этой ситуации.

— Наша цель, — сразу определил Иоанн на брифинге для сотрудников представительства, — не военная победа, а нейтрализация террористов. Мы не воюем, мы проводим антитеррористическую операцию. Тхирасака Нгау заочно признан виновным в преступлениях против собственного народа и человечества.

— Мы выступаем не как военные, — подхватил его речь американский представитель позже, на пресс-конференции, — мы выступаем в роли международной полиции.

«Ему-то такой язык хорошо понятен, прямо-таки шериф из фильма Джона Форда, — хмыкнул про себя Иоанн, сидя в зале. — Хорошо, что мы наконец-то нашли достойное применение этой неуёмной американской энергии и американскому мессианству. Кто-то должен поддерживать порядок — так почему бы не они?»

После выволочки, которую отец устроил Иоанну на берегу Темзы, тот думал отказаться от предложения госсекретаря. Но воспоминание о строгом взгляде, каким Чарльз Касидроу смотрел на сына, разглагольствуя о будущем и об ответственности, победило — Иоанн сказал «да». Как выяснилось, не напрасно.

Представитель Европейского союза — швед, увлекавшийся оперным театром, — разговаривал только по-английски и обладал (по его мнению) изысканным чувством юмора. Работать с ним было одно удовольствие — они долго присматривались друг к другу, но всё изменилось, как только Иоанну поручили настоящее дело…

Вернее, вспомнив совет отца, Иоанн сам взял на себя ответственность. Когда в Таиланде случился переворот, пришедший к власти Тхирасака Нгау, естественно, объявил скорые выборы в парламент и курс на демократизацию страны. Через несколько месяцев «Международная амнистия» обратилась в ООН со сведениями о репрессиях в отношении политических оппонентов и их семей; в докладе утверждалось, что присвоивший себе звание генерала и называющий себя «диктатором» правитель начал этнические чистки среди китайского населения.

Диктатор отказался допустить на территорию страны комиссию ООН, но обвинения назвал «смехотворными». Иоанн полистал статьи, которые Нгау писал ещё до захвата власти, и обнаружил, что в них действительно проглядывает ксенофобия; те же расистские выпады повторялись и в его публичных выступлениях.

Возмутились китайцы, предъявив диктатору ультиматум, и это оказалось проблемой. Они не собирались согласовывать свои действия с Совбезом, считая агрессию в отношении китайского населения вопросом собственных национальных интересов. Американцы заявили, что, несмотря на объявленную «перезагрузку» в отношениях с КНР, они не допустят военной агрессии в отношении суверенной страны — члена ООН, коей является Таиланд.

Круг замкнулся, нужно было действовать. Китайцев продолжали отправлять в концлагеря, Китай приводил в боевую готовность армию, Нгау взывал к патриотизму сограждан и встречался с американским послом, генсек ООН осуждал «любое насилие»… А представитель Европы в это время находился в Вене — в роскошном зале Государственной оперы наслаждался «Саломеей» Штрауса. Иоанн не стал тратить время на согласование с Брюсселем или Лондоном (в обход указаний госсекретаря), а сразу вылетел в Пекин. И хотя полномочия Иоанна от имени Евросоюза пока никем не были подтверждены, одного звонка из представительства оказалось достаточно.

Иоанн знал, что отцу не понравилась его книга, но прессу она получила хорошую и пару недель продержалась на верхних позициях рейтинга «Нью-Йорк Таймс». «Император Михаил» стал бестселлером, рецензенты писали о «встрече Дэна Брауна с Кеном Фоллеттом» (что Иоанна коробило: он-то ждал сравнений с Умберто Эко) и роялти неплохо пополняли банковский счёт автора. Книгу уже перевели на французский, итальянский и немецкий, и буквально месяц назад издатели прилетали обсуждать перевод на китайский, так что успех был колоссальный.

Иоанн знал, что тщеславие — грех, но ничего не мог с собой поделать. Особенно сильно греховный огонь разгорелся в тот момент, когда перед ним раскрыли дверь кабинета, где помощник министра иностранных дел Китая Ван Шэнли сидел, положив ногу на ногу, и листал книжку, на мягкой обложке которой красовалось суровое лицо с поседевшей бородой и в короне. Он читал «Императора Михаила» и, когда зашёл Иоанн, первым делом попросил автограф.

— Интересно, — китаец сдвинул очки на переносицу. — Вы талантливый писатель.

— Спасибо, — ответил Иоанн. — Следующая книга будет о таиландском кризисе.

— Я… — он отложил книгу. — Я не слишком хорошо знаю историю Византии… Но, я так понял, император Византии Михаил был кем-то вроде императора Хунъу, освободившим Китай от правления династии Цинь… монголов.

— Вероятно, да, — пожал плечами Иоанн. — Я знаю императора Юаньчжана, основателя династии Чжу. Он правил на сто лет позже Михаила, но история… случаются интересные повторения.

— Как трагедия, а потом как фарс? — уточнил китаец.

— Если быть невнимательным, — кивнул Иоанн.

— Мы не можем закрывать глаза на творящееся в Таиланде.

— Понимаю, — ответил Иоанн.

— И мы не отступим от своих требований.

— Да, — сказал Иоанн. — А что, если это будут не ваши требования?

Китаец молчал.

— Ультиматум не Китайской Народной Республики. Ультиматум Совета Безопасности ООН.

— И что за этим последует?

— Зависит от мистера Нгау, я полагаю.

— Совет Безопасности не придёт к соглашению.

— Придёт, — сказал Иоанн. — И если Нгау проигнорирует мировое сообщество ещё раз, то вы выступите против него, но не в одиночку.

— Миротворческая операция Совета Безопасности?

— Именно.

— А кто даст гарантию, — спросил китаец, — что Совет Безопасности не заблокирует резолюцию и мы не потеряем время?

— Я.

— Кто вас уполномочил?

— Европейский союз, — ответил Иоанн без паузы. — Европа.

Китаец извинился и пообещал донести сказанное Иоанном до министра иностранных дел. На большее Иоанн и не рассчитывал; он был готов и к взбучке, которую ему устроило начальство, — все пять часов полёта обратно в Джакарту он сидел с телефоном, из которого сначала любитель оперы, потом его коллега из Пекина, а потом и сам министр ЕС проорали ему все уши.

Но блеф Иоанна сработал. Китайцы и представить себе не могли, что Иоанн действовал в одиночку: они решили, что правительство Евросоюза предлагает им тайное соглашение, которое по дипломатическим причинам не может быть озвучено в официальном порядке. Сам Евросоюз оказался в патовой ситуации, но министр иностранных дел оценил выгоды от предложения Иоанна и сумел выбить у правительства согласие на срочные переговоры с американцами. Китайцы же сделали мудрый шаг, акцентировав внимание на нарушениях прав человека и преступлениях против человечности вообще, а не только против этнических китайцев; они согласились на равноправное участие Европы и США в послевоенном восстановлении Таиланда при полном финансовом обеспечении со своей стороны. Иоанн аплодировал им стоя.

Когда через четыре дня созвали Совет Безопасности, то резолюцию, предложенную китайской стороной, поддержали все постоянные члены. Последней проблемой могла стать позиция России, но её экономика как раз начала выходить из рецессии, и новоизбранному президенту требовалось укреплять свой международный авторитет. Он поддержал китайцев сразу и без вопросов.

Так что Иоанн имел ещё один повод для гордости: своей инициативой один маленький дипломат заставил прийти к согласию самых влиятельных людей мира, и главное, как любил повторять про себя Иоанн, его усилия принесли реальный успех. В свете произошедшего министр ЕС повысил Иоанна, назначив его своим личным представителем по таиландскому кризису. Грубо говоря, представителем по делу свержения режима Нгау.

Когда министра спросили, не боится ли он, что Иоанн выкинет ещё какой-нибудь сумасбродный трюк, тот ответил, что именно для придания трюку благопристойности он и наделил Иоанна полномочиями. Достойно.

И вот теперь, спустя полгода после начала кризиса, уже после демонстративного отказа Нгау повиноваться Совбезу и новой резолюции об установлении бесполётной зоны над Таиландом и начале миротворческой операции, Иоанн находился в командном пункте коалиции, на авианосце «Чжэн Хэ». Вместе с собравшимися здесь генералами он наблюдал за ходом операции. Иоанн никогда не был ни на военных учениях, ни тем более на войне, и происходящее напоминало ему дорогой и тщательно детализированный военный фильм, но неимоверно растянутый.

Утомительным было ожидание, сопровождавшееся грохотом канонады со стороны берега и шумом взлетающих с палубы самолётов; утомительным было согласование решений по вертикали командования, утомительны были юридические консультации. И хотя Иоанн находился здесь по прямому распоряжению министра, делать ему было решительно нечего. Оставалось только сидеть и волноваться, поглядывая в иллюминатор на восход и пролетающие мимо самолёты.

Он скучал до тех пор, пока не началась операция по высадке. На экранах, заполнявших всё пространство командного пункта, с разных ракурсов показывали берег и Бангкок — над сушей ползли низкие чёрные тучи, и пламя от сгорающей вражеской техники и укреплений, накрытых огнём авиации, освещало мрачную панораму. На тактической карте Иоанн видел, что враг правильно определил направление основных ударов на суше и развернул войска на подступах к городу, но надеяться ему было не на что.

За последние несколько часов более половины боевых единиц диктатора Нгау было уничтожено ударами с воздуха. Статистика обновлялась в реальном времени, шансы диктатора таяли с каждой минутой. На самом деле, знал Иоанн, шансов у него не было с самого начала — как только китайцы направили свой ультиматум и как только один молодой наглый дипломат, рискнув карьерой, совершил дерзкий рейд в Пекин… где помощник министра иностранных дел Китая оказался любителем современной английской литературы.

Иоанн подозревал, что книжку ему привезли в лучшем случае за час до встречи, но его это не заботило. Китаец знал, что к нему на переговоры летит молодой дипломат с интересным предложением, год назад опубликовавший роман. Разумным и профессиональным показалось ему хотя бы пролистать книгу, готовясь к встрече.

— Вид на дворец! — сказал кто-то.

На главном экране появилось изображение дворца Читралада, где предположительно находился диктатор. Картинка с беспилотника, несмотря на расстояние и непогоду, моросящий дождь и полное отсутствие света на улицах, была чёткой. Судя по количеству охраны и патрулей, диктатор действительно не пожелал покинуть дворец и скрылся там. По его душу уже вылетела группа захвата.

Основополагающий принцип кампании — сохранить жизни людей. Авиация наносила лишь точечные удары по военным объектам, город не бомбили; приоритетом оставалось не уничтожение армии, верной диктатору, а захват в плен самого диктатора, после чего сопротивление стало бы бессмысленным, и жизни несчастных тайцев, вынужденных с оружием в руках защищать своего мучителя, были бы спасены.

— Он прикрывается мирным населением, — заметил американский генерал.

— Заложники? — откликнулся кто-то.

— Наверняка. Дворец должен быть ими полон.

— Может, возьмём его измором?

— Он попытается сбежать.

— Да ему некуда бежать.

Иоанн слушал оживлённые споры пожилых людей, нервничавших перед экранами и отдававших распоряжения. Он думал, насколько же правильно поступил. Диктатор Нгау может приставить пистолет к виску своей жены, своих детей, невинных случайных людей с улицы; может подставить под удар мирное население, но всё это отсрочит его конец лишь на пару минут.

Тактическая карта вскоре показала, что армия, защищавшая Бангкок, перестала существовать. Коалиция потеряла пятьдесят человек. Танки вошли в город. Диктатор потерял последний шанс сбежать.

11 сентября 2025 года. Бангкок

Самый молодой парень из отряда Алессандро, шотландец Каллум, крикнул:

— Берегись!

Каллум нравился Алессандро. Для него это была первая боевая операция, но Алессандро, хотя и попросил Громилу присматривать за ним, был в нём уверен. Голова на месте, с реакций порядок, соображал он быстрее самого Алессандро, а в остальном помогал визор. На вид он был худым и костлявым, но объём мышц не влияет на скорость полёта пули, а стрелял Каллум снайперски.

Ему было всего двадцать три, в армию он пошёл вопреки воле родителей. Они, состоятельные финансисты из Эдинбурга, уже приготовили ему хлебное местечко в одном из частных шотландских банков, но парень решил попробовать счастья в другом деле. И вот теперь он, весь в грязи, в тёмно-синей униформе ударного спецназа войск Евросоюза, с автоматом наперевес стрелял по тайцам в Юго-Восточной Азии, за десять тысяч километров от родного дома; он увидел беспилотник, на стальном мокром корпусе которого отражались всполохи огня, и крикнул «берегись!», потому что, хотя визор и промолчал, сам он понял, что это беспилотник врага.

Если для кого-то и было загадкой, почему сын богатых родителей из Эдинбурга предпочёл личному кабинету в небоскрёбе свист пуль и разрывы снарядов в Азии, то только не для Алессандро. Алессандро отлично понимал, что двигало этим парнем. Каллум и сам говорил:

— Один раз живём, сэр! — и заливался смехом. — Просидеть жопу всегда успеем!

Каллум не хотел обижать родителей (а Алессандро знал, что без крупной ссоры не обошлось). Каллум просто хотел испытать себя. Это естественно для мужчины. Он не собирался делать карьеру в армии, хоть у него был талант, который определил его назначение сюда. Он просто хотел испытать себя. Отказаться от всего, что его окружало раньше — не навсегда, на время — и посмотреть, сможет ли он выдержать. Доказать себе. Поспорить — только с самим собой. В армии ЕС служили только добровольцы. И все здесь спорили только с собой.

Алессандро порой жалел, что у него не было возможности сделать выбор. Его отец был военным, и Алессандро с детства знал, что хочет пойти по его стопам. Когда он записался в армию, а потом перевёлся в только что сформированный усилиями британского политика Чарльза Касидроу элитный отряд ударного спецназа войск Европы, он делал это ради отца. Но не только.

Его не заставляли идти в армию, и Алессандро точно знал, зачем он сейчас в Азии. Он верил, что это правильно, потому что башни-близнецы до сих пор горели в его памяти. Он не мог поступить иначе. Он понимал, что для него нет и не будет другой дороги, кроме как брать оружие и подчиняться приказам — поступать так, как поступал его отец, поступать правильно.

А вот у Каллума был выбор. И Каллум его сделал, и за это Алессандро уважал его вдвойне.

— Берегись! — крикнул Каллум, и Алессандро понял, что слишком полагался на визор. Тот почему-то не опознал вражеский беспилотник. Эта небольшая стальная штука спикировала, и из-под крыла у неё со вспышкой вылетела ракета. БПЛА целился в танк, за которым двигались Алессандро и часть его отряда; ракета ударила в броню, взрыв ослепил Алессандро, его обожгло, по визору побежали помехи.

Алессандро подбросило и отшвырнуло в сторону, он ударился спиной о что-то твёрдое, позвоночник выдержал, но хрустнул; заложило уши, и он увидел, как в абсолютной тишине сверкают взрывы и двигаются танки, бегут солдаты, прямо под тучами проносятся вертолёты, и Каллум широко раскрывает рот, продолжая кричать и указывая рукой на Алессандро.

Беспилотник, пустивший ракету, тут же подбили, и он, загоревшись, дёрнулся куда-то вбок, а потом завертелся в штопоре и падал прямо на Алессандро, и тот ясно видел, как эта маленькая комета, горящая головёшка разрывает дождевую пелену и летит на него.

Алессандро попытался встать, но тело отяжелело и реагировало на приказы слишком медленно. Алессандро понял, что сейчас погибнет; охваченный огнём пикирующий беспилотник — это огненный череп, который раскрыл челюсти и сейчас откусит ему голову. Он услышал визг, протяжный высокий стон в ушах, потом звон колоколов и пожалел, что не успел взять прекрасную девушку по имени Беатрис в жёны, потому что теперь компенсация за его смерть от правительства ЕС поступит только родителям, а ей так ничего и не достанется.

Алессандро пожалел, что дарил ей так мало подарков, и понадеялся, что теперь-то Беатрис найдёт себе кого-нибудь получше: того, кто, сделав ей предложение, не отправится воевать за неизвестных никому людей на другой конец света и не погибнет там по глупости, так и не успев ничего сделать; погибнет не спасая чью-то жизнь, не убивая врагов, а по ошибке тупого аппарата, который закрывал ему лицо и который не сумел вовремя опознать опасность.

На визоре в районе правого глаза лежала крупная капля, и свет от приближавшегося беспилотника отражался в ней. Засверкала молния, и Алессандро успел удивиться, что время остановило свой ход, замедлилось, и он успел всё это обдумать: представить квартиру родителей в Неаполе, дом Беатрис в Риме, ресторан на Капри, где они планировали сыграть свадьбу, телевизор с кадрами теракта 11 сентября, тучи, через которые он недавно прыгал, женщину, рожавшую в подвале в Пакистане, искажённое ненавистью лицо фрика, которому остаётся жить пару секунд, потому что Алессандро наводит на него дуло автомата и спускает курок, кровь и разорванные лица врагов, кишки, танковые колонны и вертолёты, произносящего речь Тхирасаку Нгау (ему предстоит умереть), и взрывы, и итальянские крыши.

Видения пронеслись в его голове быстро, но каждое из них напоминало стоп-кадр, и на какое-то мгновение Алессандро перемещался туда, ощущая во рту кое-что кроме земли, крови и пота, слыша кое-что кроме мучительного звенящего стона… Алессандро раскрыл рот, жадно глотнул влажного воздуха.

Беспилотник упал и взорвался; Алессандро прошила боль, его разорвало на части, мир потемнел.

11 сентября 2025 года. Авианосец «Чжэн Хэ»

— Поздравляю! — сказал китайский генерал американскому, они пожали друг другу руки, и американец похлопал коллегу по спине. Японский наблюдатель ограничился вежливым кивком, а главнокомандующий-немец прокашлялся, взял со стола микрофон для связи с войсками и громко произнёс:

— Операция «Стеклянный замок» успешно завершена, — он покосился на табло, где продолжали обновляться данные. — Хорошая работа, ребята. Всем спасибо. Поздравляем вас. Молодцы.

Иоанн пожал пару рук и поспешил выбраться из командного пункта. Диктатор Нгау даже не попытался оказать сопротивление: его нашли сидящим на кровати в тёмной маленькой комнатушке дворца, комнатке для прислуги. Диктатор Нгау сидел и тупо пялился в разбитое окно. Он не сказал ни слова и вёл себя отстранённо. Ничего, думал Иоанн, международный трибунал разберётся, что за комедию он вздумал сыграть.

Радостным оказалось известие о минимальных жертвах среди гражданских. Даже армия и бравые полководцы, которые обещали Нгау держать оборону годами, разбежалась через пару часов после начала операции. Точечные авиаудары подорвали их боеспособность, а наземные силы довершили дело. Когда на позиции прибыли основные силы коалиции, выяснилось, что воевать уже не с кем. Войну закончил авангард.

Боевой дух — важная вещь, но в этой кампании он сослужил тайцам дурную службу. Несколько тысяч бойцов, не пожелавших сложить оружие, были последовательно изолированы и уничтожены. Они не желали сдаваться в плен и погибли, быстро и бесславно.

«Зачем? За что? Кому нужны были эти жертвы, эти несколько минут? — бесился Иоанн. — Неужели им так хотелось почувствовать себя значимыми, почувствовать себя героями? Они что, думали, про их доблестную смерть будут слагать мифы? Что поколения потомков будут вспоминать их? Они думали, что отдают жизни за своих родных и за свою страну? Неужели адреналин настолько переполнил их, что отключил мозг? Так может, виноватым в их смерти оказался не старый урод Нгау, а тестостерон, который из века в век заставляет несчастных парней умирать во имя непонятных вещей, умирать тупо и бездарно?»

Иоанн вышел на палубу авианосца. Небо посветлело и заполнилось облаками, солнце стояло в зените, а море совсем успокоилось. В отдалении Иоанн видел другие корабли, взявшие курс на Бангкок. Сверхзвуковой истребитель с оглушительным рёвом заходил на посадку.

В командном пункте стояли глушилки и пользоваться телефоном было запрещено, а Иоанну срочно нужно было доложить об итогах операции в Брюссель. Он включил коммуникатор и вызвал по защищённой линии офис министра иностранных дел Европейского союза. Тот был на работе и ждал известий. Звонок перенаправили, и Иоанн услышал голос шефа.

— Всё в порядке, — сообщил Иоанн. — Мы закончили. Пока потери в районе пятидесяти человек, сейчас будем уточнять.

— Нгау?

— Арестован.

— Хорошо, — сказал министр. — Сколько убито?

— Нет данных. Не много.

— Когда будет информация?

— Час-два… Горожан почти не зацепило. Пара случайных попаданий в жилые дома, и ещё на военных объектах…

— Завёл гражданских на военные объекты?

— Да, на точки ПВО.

— Вот тупой ублюдок… Это было и в Ираке, и Ливии. Могли предусмотреть.

— Предусмотрели. Были разведданные. — Иоанн невольно улыбнулся, глядя на истребитель, из которого вылезал пилот — он снял шлем и оказался привлекательной женщиной-блондинкой. — Но альтернативы никакой. Пришлось бомбить.

— Да ясно.

Министр помолчал.

— Ты сам как?

— Нормально. Главное, что это закончилось.

— Я тобой доволен.

— Рад слышать, министр.

— Ты должен посетить Бангкок. Проведи там брифинг для прессы… Отдельный от ООН и американцев. Потом покажись перед войсками, которые пока остаются там, пожми пару рук и вылетай ко мне.

— Мне лететь через Джакарту?

— Лети сразу ко мне с рапортом!

— Пресса будет интересоваться, какое участие мы будем принимать в демократизации…

— Всё вали на ООН. ООН и американцы — вот спецы по демократии, а мы готовы помочь советами и финансами, но никакой конкретики.

— Я вас понял.

— У меня на связи Уайтхолл, держи меня в курсе, — министр отключился.

«Сразу ко мне с рапортом», повторил про себя Иоанн. Он надеялся, министр снимет его с Таиланда и обустраивать разрушенную диктатурой страну пошлёт кого-нибудь другого: орать на перепуганных, неотёсанных местных чиновников и бодаться с солдафонами? Нет, даже прозябание в Джакарте на всех этих скучных приёмах с кучей документов интереснее. Впрочем, министр действительно был доволен, Иоанн понял это по его голосу.

Сомнения, возникавшие каждый раз, когда камера с беспилотника показывала сгоревшие тела, ушли; лёгкий бриз остудил разгорячённую кожу, и Иоанн вздохнул спокойно.

Всё удалось. Стены «Стеклянного замка» оказались с трещинами. И автором-вдохновителем этой военной кампании, в ходе которой из рабства были освобождены миллионы людей, а от смерти спасены тысячи, в ходе которой сильнейшие державы Земли объединили усилия против общего врага, преступника, Иоанн имел право считать себя.

Он может не только писать книги, как думает отец, и копаться в архивах, изучая события давно минувших лет. Он может и сам вершить историю. Стоя на палубе крупнейшего авианосца второй крупнейшей армии мира, ощущая за своей спиной всю объединённую силу коалиции — «Великой Коалиции», как окрестила её «Чайна дейли», — Иоанн видел свою маленькую тень на водной глади рядом с громадной тенью от рубки корабля… Но в какой-то момент ему показалось, что его тень значительно больше.

28 июня 2026 года. Брюссель

Либеральное правительство проиграло выборы и ушло в отставку, а государственный секретарь Форин-офиса Великобритании (по совместительству второе по влиятельности лицо в министерстве иностранных дел Евросоюза) покинул свой пост.

Иоанн вошёл в Треугольный дом, и его проводили в кабинет министра. Из него был вид на парк: накрапывал лёгкий дождь, ветер оживлял кроны деревьев. У министра был усталый вид, и он, извинившись перед Иоанном, постоянно пил воду из пластиковой бутылки. Ему было пятьдесят четыре, и он обожал греблю, о чём свидетельствовали фотографии на стене и расставленные на полке призы.

— Ты хочешь уйти? — спросил министр, когда Иоанн попросил подписать прошение.

— Меня назначил прежний госсекретарь, — объяснил Иоанн. — У нового наверняка есть своя кандидатура.

— Дело в смене правительства?

— Да.

— Ты знаешь нового госсекретаря?

— Нет, — ответил Иоанн. Они и правда не были знакомы лично, но его сокурсница из Аббертона работала в штабе консерваторов и по секрету сообщила Иоанну, что серьёзных кадровых перестановок не планируется (особенно в сфере внешней политики, которую так сложно согласовывать с Брюсселем).

— А я знаю, — сказал министр, и сделал несколько жадных глотков. Работал кондиционер, но ему всё равно было душно, и он оттягивал с шеи узел галстука. — Мы действительно планировали убрать тебя из Джакарты.

— Да, я понимаю это, но…

— Нет, — сказал министр. — Все высокого о тебе мнения. Новый госсекретарь — мы разговаривали вчера вечером — хочет вернуть тебя в Лондон.

Иоанн молча вглядывался в глаза министра. Тот опять пил.

— Он хочет сделать тебя своим заместителем, — заявил министр. — И спрашивает, отдам ли я тебя.

— И что вы сказали?

— Ну, видимо, теперь это уже не моё дело. Так что я спрошу ещё раз: ты хочешь уйти?

— Сейчас — да. Я прощу прощения, но…

— Не надо. Только не ври, что проблема в новом госсекретаре.

— Вы и так всё знаете, — ответил Иоанн.

— Ты хочешь работать над сценарием для своего фильма?

— Да. И для этого нужно время.

— Я могу дать полгода, — предложил министр. — Отпуск. Устроит?

— Это будет законно? — спросил Иоанн.

— Не наш с тобой вопрос. Полгодика отдохнёшь, напишешь свой сценарий, поболтаешься в Голливуде и вернёшься.

— На какую должность?

— Посмотрим. Не волнуйся, думаю, я найду, чем тебя занять…

— Простите, но я не уверен. Мне нужно будет быть в Лос-Анджелесе и присутствовать там… Потом ведь ещё правки, согласование, съёмки. Полгода не хватит.

— А что думает отец?

— Не знаю, — соврал Иоанн. — Это моё решение.

— Тебе так важен этот фильм?

— Да, он для меня важен.

— И тебе недостаточно просто написать сценарий?

— Нет… Посмотрим, что позволит мне режиссёр, но я хочу в этом участвовать.

— Я не буду тебя держать, — сказал министр. — Но и не отпущу тебя.

— Я понимаю.

— Лети в Джакарту, собирай вещи и занимайся своим фильмом, — он допил бутылку, спрессовал её и выкинул в урну под столом. — А когда наиграешься с камерами, возвращайся. У нас тут очень много работы. А ты ценный сотрудник, Иоанн, и не потому, что твой отец… и не потому, что ты окончил Аббертон.

— Спасибо, министр.

— За три года работы, господин Касидроу, вы сделали больше, чем многие успевают за тридцать лет. — Министр помолчал. — Так что наслаждайтесь Западным побережьем. И привет Чарльзу!

Иоанн покинул Треугольный дом, но на душе у него легче не стало. Ему готовили повышение, а он собрался всё бросить. «Я бы стал заместителем госсекретаря в двадцать семь лет, — подумал Иоанн. — Интересно, был бы это рекорд?..»

Возник соблазн передумать, но он быстро одёрнул себя. Возможно, он и ошибся, но отец когда-то рассказал ему об ответственности и готовности защищать принятые решения, так что сомнения он переборол.

Иоанн сделал не то, что должен был, а то, чего хотел. Дело ведь было не только в том, что права на экранизацию его книги приобрели «Уорнер Бразерс» и режиссёр Кристофер Эплауд позвонил и лично попросил Иоанна принять участие в работе над сценарием.

Иоанн без малейших колебаний ответил согласием потому, что ему до смерти надоела работа. Операция «Стеклянный замок» так и осталась вершиной его карьеры и самым ярким впечатлением; с тех пор он погрузился в рутину, высчитывая доли процентов в договорах, повинуясь маразматическим директивам правительства, и постоянно трепал языком, произнося заученные формулы о «благожелательном отношении», «всесторонней поддержке», «надежде на развитие сотрудничества», «резком неодобрении». Его тошнило от мелочности приказов, которые он был вынужден исполнять, и от беззубости, бессмысленности слов, которые был вынужден зачитывать.

А что хуже всего — это отнимало все силы и всё время: у Иоанна не оставалось и часа в день, чтобы сесть за клавиатуру и написать что-то. У него не оставалось времени придумать сюжет для новой книги, хотя идеи приходили постоянно, и он даже начал пару вещей, но с тех пор ни разу к ним не притронулся. Он с трудом выкроил неделю на презентацию китайского издания «Императора Михаила» в Шанхае, Пекине и Чунцине, и всё равно промо-тур пришлось прервать, потому что Нью-Дели решило поиграть мускулами, и Пакистан закрыл границу…

Издатели устали напоминать Иоанну о том, что у них уже подписан контракт на вторую книгу; перестали приглашать его на мероприятия, проходившие преимущественно на оси Нью-Йорк — Лондон. Иоанн жаждал славы и признания и сам это прекрасно понимал; возбуждение, которое он испытывал, сидя и подписывая дорогой ручкой экземпляры своей книги, было сравнимо лишь с окрыляющим чувством победы, которое он испытал на борту «Чжэн Хэ».

Иоанн решил, что сполна отдал долг своей стране и послужил ей достаточно, что бы там ни говорил отец. Это его жизнь, и это ему решать, как ею распорядиться. Он знал, что его работа в Джакарте приносила много пользы (в прямом смысле спасала жизни), но там он терял свою собственную жизнь и явно был не на своём месте. Пусть другие заступают на караул, решил Иоанн, и, хотя пообещал министру вернуться, знал, что обещание не исполнит.

Ему хватило Таиланда, и он планировал написать об этом мемуары. Удача повлиять на ход истории выпадает раз в жизни, подвёл черту Иоанн, однажды она ему выпала, и он счастлив. У многих и такого шанса нет. Теперь, в благоденствии, он собирался посвятить жизнь творчеству.

9 октября 2044 года. Пхеньян

— То есть вы эмигрант?

— Я бы не хотела, чтобы это было моей единственной характеристикой, — рассмеялась Элизабет. Они плыли на яхте по какому-то южному морю, возможно Средиземному, за бортом пенилась вода, и изредка из лазури появлялся массивный синий кит — как живой, он мелодично гудел и стрелял в небо белым фонтаном. Брызги долетали до наблюдателей на палубе, но их было слишком много, одежда намокала. Элизабет отметила про себя, что настройки капель от струи кита нужно отредактировать: люди любили ощущения в виртуальной реальности и хорошо за них платили, но баланс между приятными и неприятными, вроде обрызганного пиджака, всегда должен сохраняться в пользу первых. — Я предпочитаю называть себя гражданкой мира.

— Может, есть смысл в этих разговорах о введении сетевого гражданства? — улыбнулся её собеседник — молодой мужчина в бежевом смокинге и красной бабочке. Он облокотился о бортовые перила и отпил глоток шампанского из хрустального бокала. — Вы бы могли стать гражданкой своего сетевого царства…

— Некоторые люди не видят разницы между виртуальным миром и реальным, — пожала Элизабет плечами. — Они вживляют себе коммуникаторы прямо в мозг, достигают максимальной полноты ощущений и всё время живут…

— Не там, но и не здесь.

— Именно. Я к ним не отношусь.

— Не представляю, как можно не видеть разницы, — сказал он. — Они даже сексом занимаются онлайн и получают от этого наслаждение такое же, если не большее… Вы были когда-нибудь на море?

— Так — никогда.

— Это не настоящее море. Какое-то лакированное. Всё время остаётся ощущение… пародии.

— Алексей, не у всех есть средства полететь на Лазурный берег и арендовать яхту.

— Простите. Не хотел вас обидеть.

— Откуда вы?

— Я из России.

— Москва?

— Владивосток, у нас с вами один часовой пояс.

— Вот видите, я в Пхеньяне, вы — во Владивостоке, но мы стоим друг напротив друга, нас обдувает ветер и по нашему желанию может зайти солнце.

— Но не настоящее солнце.

— Оно как настоящее, — Элизабет посмотрела за горизонт. — Для миллионов людей это единственная возможность увидеть такой закат и пожить этой жизнью… Почему вы хотите их этого лишить?

— Элизабет, — сказал Алексей, — я не знаю вашей биографии. Где вы родились?

— Я не знаю, где родилась, — ответила она. — Я приехала сюда из Дели.

— Вы могли бы остаться в Дели и наблюдать этот закат оттуда. Но вы уехали, вы эмигрировали в Северную Корею, вы сделали это в реальном мире. Вы выбрали его, а не эти сказки.

— Я же сказала, я не отношусь к тем людям.

— Вы знаете, насколько вам повезло?

— Простите?

— Две трети мигрантов, — сказал он, — десятки тысяч людей были отправлены обратно. Все они поверили в щедрые обещания Нам Туена… две трети прибывших забраковали как больных, нетрудоспособных или негодных к обучению.

— Это закрытая информация. Откуда вам это известно?

— Моя компания ведёт дела в Северной Корее, — ответил Алексей. — Мы строим термоядерную электростанцию в Синчхоне. Так вы знали?

— Цифр я не знала. Но, думаю, вы говорите правду: наши первые собеседования длились по нескольку часов, и люди часто выходили заплаканные, некоторые падали без сознания. А потом, когда нас отправили в обучающий центр, примерно четверть тех, с кем я училась, не смогли сдать экзамены.

— А знаете, что инструкции чиновников миграционной службы писал лично Нам Туен?

— Я слышала об этом, но, полагаю, у него были помощники.

— Вы когда-нибудь видели его?

— Лично? Нет. Вы?

— Нет.

— Но он спас мне жизнь, — улыбнулась Элизабет. — Меня, в отличие от всех этих людей, он не обманул.

— Это только ваша заслуга, — серьёзно сказал Алексей. — Вы смогли создать всё это…

— У меня тоже были помощники, — рассмеялась Элизабет.

— Не скромничайте, — покачал головой Алексей. — Вы с нуля сумели создать одну из крупнейших корейских сетевых компаний… Сколько вам лет, кстати?

— Это бестактный вопрос.

— Извините. Я читал в Сети, что вам нет и двадцати пяти…

— Обтекаемая формулировка. Мне двадцать четыре года.

— Это поразительно. Я восхищаюсь вами. Сколько лет вы потратили…

— Вот потому-то я и пытаюсь сделать так, чтобы в Сети обо мне не писали, — улыбнулась Элизабет. — Из-за всех этих расспросов. — Она посмотрела на кита, который снова появился из воды, демонстрируя новую анимацию. — Я приехала в Пхеньян пять лет назад. У меня не было билета, и в поезде Дели — Пекин я выдавала себя за проститутку.

— Невероятно.

— Мне самой трудно сейчас это представить, — соврала она. — Но тем не менее… После того как я год просидела в образовательном центре… Несколько месяцев работала в колл-центре, где был дефицит людей со знанием хинди. Потом устроилась секретаршей в строительный департамент… а в свободное время заводила по Сети друзей и думала, как бы заработать.

Она рассмеялась, но Алексей оставался невозмутим. Тогда Элизабет развела руками и показала на окружающий пейзаж.

— Вот так я и решила продавать впечатления. Нашла людей, взяла кредит… Удивительно, что до меня никто не додумался до этой простейшей мысли…

— Дать возможность ощутить дополненную реальность даже тем, у кого нет денег на дорогой коммуникатор, — кивнул Алексей. — Вы потрясающая женщина, Элизабет, я хочу, чтобы вы это знали. Простите за неловкий комплимент.

— Извинения приняты.

— Вы слышали о нейробиологическом программировании?

— Шутите? Я изучила всё, что могла.

— И вы верите, что это двери в новый век?

— Эти двери будут доступны лишь избранным, — ответила Элизабет, — вроде вас.

— Или вас. Весь мир, каким мы его воспринимаем, это просто набор сигналов, поступающих в наш мозг. Если подавать верные сигналы, то нет никакой разницы, происходит ли это с нами на самом деле. Это уже не дополненная реальность. Это изменение самой реальности.

— Пока нет данных, насколько оно действенно.

— Но его же используют не только для создания иллюзий. Думаете, в ООН обсуждали бы развлекательную программу?

— Вы считаете, НБп работает?

— Мне оно помогло.

— Да ладно, — удивилась Элизабет. — Вы им пользовались?..

— У меня был рак, — сказал Алексей, — рак крови, два года назад. Но теперь я абсолютно здоров. Прошёл курс НБп четыре месяца назад.

— Сколько это стоило?

— Моя очередь сказать про бестактный вопрос.

— И всё же?

— Небольшое состояние, — кивнул Алексей. — Но у меня не было выбора. Нанобомбы уже не помогали, слишком поздно диагностировали… В своё время не установил датчик здоровья и пожалел об этом.

— И как ощущения от НБп?

— Три процедуры. Никакой боли, ничего подобного. Вообще никаких ощущений. И я здоров. Лимфомы нет, и больше она не появится. Меня перезагрузили, как компьютер. Спасибо Стивену Голду, что я стою сейчас перед вами.

— А вы стали… другим?

— «Новым человеком», да? — засмеялся Алексей. — Так сейчас говорят? Я считаю, они преувеличивают, этой проблемы не существует.

— Но всё же?

— Нет, у меня ведь был лечебный, а не полный курс… Без изменений характера, когнитивных функций, регулировки эмоций. Я себя полностью устраиваю.

— Простите за допрос, — засмеялась Элизабет. — Но я впервые встречаю… вижу человека, который прошёл НБп. Мне безумно любопытно.

— Как и мне, — засмеялся в ответ Алексей. — Я через десять дней буду в Пхеньяне и буду счастлив, если вы захотите продолжить свой допрос в реальном мире.

— Я жду приглашения.

…На этом их диалог оборвался; две недели спустя, глядя через окно монорельса на гостиницу Рюгён, громадную стеклянную пирамиду в центре города, соединённую перемычками с окружающими небоскрёбами, Элизабет вспоминала их разговор в деталях. Они тогда обменялись контактами и разошлись: Алексей отключился от симуляции, а Элизабет вышла из режима прямого включения и устроила совещание по поводу брызг от струи кита и некоторых мелочей экстерьера. Ей не нравилось, как вели себя альбатросы, и девушка с раздражением вспомнила, что их программу так и не переписали.

У неё работали профессионалы — после недавнего сокращения она оставила всего тридцать шесть человек, но у маленькой команды есть как преимущества, так и недостатки. Элизабет не платила им зарплату — они получали нефиксированный доход от прибыли компании и потому работали не покладая рук, но успевали не всё. «Альбатросы — не главное, — успокоила себя Элизабет, — ты волнуешься из-за встречи, и альбатросы — просто предлог, чтобы выпустить пар…»

Элизабет смотрела на Рюгён: она видела фотографии старого Пхеньяна, до Объединения, и на них здание Рюгёна казалось чужеродным и уродливым, особенно рядом с однотипными, низкими и убогими строениями вокруг. Теперь же, опоясанный магистралями, висячими парками и пешеходными зонами, дополненный комплексом высоток, Рюгён сиял, став тематическим центром пейзажа. Несмотря на туман и низкую облачность, Пхеньян сверкал — город перестраивали, и здания вырастали по строгому плану, не перекрывая друг другу обзор и оставляя широкие просветы для солнца и автомобильных магистралей. Элизабет изучала планировку, когда работала в департаменте строительства, и знала, как много сил приложено к тому, чтобы одновременно ликвидировать коммунистическое архитектурное наследие и создать новый облик современного Пхеньяна.

«Как это случилось? — задавалась вопросом Элизабет, пока чистый полупустой вагон монорельса мчал её ко входу в Рюгён. — Есть ли имя у этих чудес, которые преобразили и город, и страну, и мою жизнь?..»

У этих чудес было имя. Над дверями и окнами вагона тянулись рекламные щиты, и на одном, рядом с трёхмерным изображением нового коммуникатора и улыбающейся девушки, протягивающей вперёд свои протезированные, неотличимые от органических руки, красовалось лицо Нам Туена.

Его улыбка подрагивала, но морщинки у глаз выдавали (или должны были выдавать) её искренность. Он иногда моргал, и в это время фокус изображения смещался на глаза — у него были голубые глаза, большие и круглые, почти как у европейца. Он просто улыбался с плаката и смотрел на пассажиров: не было ни бегущей строки, ни агитационного лозунга, ни даже его имени — а ведь приближались парламентские выборы, и правящей партии предстояла серьёзная борьба за электорат северных территорий.

Одним хмурым зимнем утром, когда вдоль дорог лежал грязный снег, а Элизабет, кутаясь в старое пальто, шла на работу пешком (не было денег на билет), мимо неё проезжал кортеж. Четыре тёмных автомобиля остановились на светофоре, как будто на крышах не были закреплены проблесковые маячки, а на бамперах — правительственная серия номеров NT01. Когда Элизабет поравнялась с кортежем, который ожидал зелёного сигнала, то поняла, почему прохожие замирали и менялись в лице. На заднем сиденье одной из машин сидел Нам Туен и махал рукой прохожим. Окно было открыто, и Элизабет запомнила его руку в чёрной обтягивающей перчатке. Его лица она не разглядела — светофор переключился, и кортеж тронулся. Тем же вечером в Сети Элизабет прочла, что это давняя привычка Нам Туена, не закрывать окно машины и смотреть на людей без преград в виде бронированных стёкол. За прошедшее десятилетие он стал любимцем всей нации, если не всего мира — последние несколько лет Элизабет только и читала в новостях о бесконечных поездках Нам Туена по Азии. Увидеть его на улице Пхеньяна было шоком, но не неожиданностью.

Это был её третий год в Корее; с тех пор Элизабет ушла с работы, на банковский кредит по льготной безналоговой программе для мигрантов открыла компанию по оптимизации сложной виртуальной реальности для маломощных устройств, разбогатела и отдала все свои долги. Конечно, её жизнь была вовсе не такой лёгкой, как она живописала Алексею на их сетевой встрече: после окончания курса в центре обучения, где их ничему не учили, а только заставляли проходить бесконечные тестирования по правилам поведения в корейском обществе, её поселили в однокомнатной квартире в новом квартале на востоке города и обязали выплатить половину её стоимости в течение двух лет.

С ней жили японцы, корейцы, арабы и китайцы и даже несколько европейцев — ими завладела «корейская мечта», но Корея не собиралась им помогать. Их оценили, дали жильё и право на работу, минимальные гарантии медицинского обслуживания, но что делать дальше — поступать в университет?.. работать?.. где?.. — выбор оставался за ними.

На первые заработанные деньги Элизабет купила себе старенький коммуникатор и по ночам стала пропадать в Сети; ей были недоступны сервера дополненной реальности, и тогда Элизабет подумала, как здорово было бы оптимизировать эти сложные программы для небогатых людей. В Сети же Элизабет нашла единомышленницу — Саманте было под сорок, она была женой состоятельного бизнесмена-американца, переехавшего сюда из Сеула. Сама она ни в чём не разбиралась, но в Пхеньяне у неё не было друзей, и в предложении Элизабет она увидела спасение от скуки и депрессии.

С помощью мужа Саманты Элизабет собрала команду специалистов, реструктурировала свой банковский кредит и нашла инвестора: программа «UNet», которую они разработали, быстро набрала популярность и за счёт включённой рекламы вышла на прибыль. Тогда Элизабет расширила компанию, перейдя от оптимизации уже существующих сайтов с дополненной реальностью к конструированию новых мест и образов. Они вышли на IPO, и их фирма внезапно стала одной из крупнейших корейских компаний, работающих в развлекательном сегменте Сети. Об Элизабет стали писать как об одной из самых молодых и успешных сетевых предпринимательниц страны. Важно было, что она до сих была мигрантом, то есть «гражданкой мира», способной лишь претендовать на корейское подданство. Правительство Кореи раскрутило этот выгодный для себя сюжет как доказательство того, что Корея — страна возможностей, и Элизабет не возражала. Она была с этим согласна.

Человек, который смотрел на неё с рекламного плаката, великий Нам Туен, — это он спас её и дал ей веру в будущее, а не Республика Корея. Это миграционная программа Нам Туена позволила ей попасть сюда, познакомиться с Самантой и создать компанию; это видение островов Блонд с корабля «Чжан Цзе» помогло ей понять, что в мире осталось для неё место, что если даже после десяти лет в секретной тюрьме строго режима можно выжить и совершить великие дела, то и она в силах пережить свой кошмар пурпурного цвета.

Она пережила его, она смогла, и благодарила за это Нам Туена. Сегодня, направляясь на встречу с мужчиной своей мечты — русским промышленником-атомщиком Алексеем Туровым, старым знакомым Саманты, — Элизабет мечтала только об одном. Она была молода, красива и умна, она всё ещё побаивалась близкого общения в реальном мире, но не сомневалась, что сможет перебороть себя. С той чудовищной поры, о которой она не хотела вспоминать, она не была с мужчиной и очень переживала, что никогда не сможет ни в кого влюбиться. Но Алексей сумел покорить её сердце за несколько сетевых встреч, и теперь она с нетерпением ждала, что откроет новая глава в книге её жизни.

Всё было замечательно, лучше, чем она могла мечтать, сбегая из грязного Дели. На ней было чудесное красное платье, укладку ей сделал парикмахер Саманты, самоуправляемая машина марки «Ниссан» стояла сейчас внизу, в пробке, где её бросила Элизабет, боясь опоздать на свидание. Ей было непривычно ходить в туфлях и ещё более непривычно ловить на себе восхищённые взгляды. Даже разбогатев, Элизабет старалась не появляться на публике, просила размещать в Сети только отретушированные свои фотографии и жила одна в небольшой трёхкомнатной квартире в центре города. На деловых переговорах она появлялась в строгих костюмах и в ботинках, у неё не было нарядов выходного дня — платье ей подобрала и подарила на прошлый день рождения Саманта.

Она не надевала его и хранила, втайне надеясь, что ещё одна её мечта исполнится.

Она мечтала познакомиться с Нам Туеном. По ночам, когда сон долго не приходил, вместо того чтобы вспоминать пурпурный кошмар и дом спасения «Надежда», как это бывало раньше, Элизабет воображала, каково это будет — если её, символ успеха миграционной программы, пригласят на мероприятие, где будет Нам Туен. Как её подведут к нему и познакомят с ним, как он улыбнётся ей и скажет несколько слов — у них будет буквально пару минут, и Элизабет надо заранее придумать, что сказать ему, как выразить своё восхищение и благодарность. Она перебирала один вариант за другим и никак не могла нащупать нужный, да и приглашение всё не приходило, но за прошедшие годы Элизабет научилась ждать.

Поднявшись на девяносто шестой этаж гостиницы и войдя в клуб «Девять черт», Элизабет сразу узнала Алексея — в жизни он был полнее и ниже, чем его сетевое альтер-эго, но оттого выглядел только лучше. Он сидел за барной стойкой, в самом тихом месте клуба-ресторана, и молча потягивал виноградно-банановый саке.

Завидев Элизабет, он встал, проводил её к столику возле обзорного окна, подвинул ей стул и первым делом извинился:

— Простите, Элизабет, я не знал, что здесь так громко играет музыка…

— Корейцы обожают громкую живую музыку, — заметила девушка, — вам ещё повезло, что они играют европейские мелодии.

— Здесь бывает иначе? — улыбнулся он.

— Чем меньше иностранцев в зале, тем ближе японская попса.

Они рассмеялись. У Алексея за ухом был коммуникатор последней модели, а левый глаз светился синим огоньком компьютера.

— И как же, — спросила Элизабет, — человек, который презирает виртуальную реальность, носит в глазу вживлённый экран?

— Служебная необходимость, — развёл он руками, — но он сейчас выключен.

— Вы так в этом уверены?

— Повышенная защита — другая служебная необходимость, так что не беспокойтесь, ваше настоящее лицо никто, кроме меня, не увидит.

— Оно так ужасно?

— Оно слишком прекрасно для этого мира, — сказал Алексей. — Скажу честно, я никогда не встречал такой, как вы.

— Не уверена, взаимно ли это, — в шутку потупилась Элизабет.

Они заказали еду и напитки; Алексей всё время делал ей комплименты, и Элизабет оценила их искренность.

После долгого ужина и бутылки выпитого саке, от которого у Элизабет приятно закружилась голова, Алексей предложил переместиться в его номер. Он жил в люксе на семьдесят четвёртом этаже — Элизабет согласилась не сразу и даже взяла тайм-аут для принятия решения в виде визита в дамскую комнату. Она стояла и смотрела на себя в зеркало, готовая плясать от радости. С ней никогда и никто так не обращался. Никогда и никто не высказывал ей восхищения, никто и никогда не расспрашивал о её жизни с таким интересом, и ему одному во всём мире ей хотелось рассказать правду, всю правду о себе…

Она вернулась за столик и согласилась продолжить вечер в его люксе; по дороге к выходу из клуба он вдруг остановил её, взял за руку и потянул в направлении танцпола. Они танцевали минут десять, пока Элизабет не надоело, тогда она прижалась к его руке и повела его к выходу. Она никогда не танцевала раньше и никогда раньше не испытывала желания положить голову кому-то на плечо. Всегда боролась, всегда глотала слёзы и боль, всегда отворачивалась от пурпурного цвета и верила, верила, что когда-нибудь наступит день, и её жизнь изменится…

В люксе Алексей не торопил её. Сначала он стал показывать голографические изображения своего особняка во Владивостоке: из его окон открывался роскошный вид на прибрежные леса и залив Петра Великого, входивший в состав природного заповедника. Элизабет захотела его; но когда она раздела Алексея, а он расстегнул молнию на её платье, и они оказались на перине, с ней что-то произошло.

Он не понял, что случилось: Элизабет вдруг ударила его по лицу и зарыдала, отвернулась, скатилась с кровати, свернулась на мягком ковролине и затряслась.

— Прости, прости, прости, — шептала она, — прости, только не это, извини, я не…

— Что, что случилось? — испугался он, вставая с постели и накрывая её простыней. — Не переживай, всё хорошо, что случилось?..

Она не могла ему объяснить, она захлёбывалась рыданиями. Да и что она могла сказать? Что в тот момент, когда она возбудилась и целовала его лицо, шею и грудь, когда уже сгорала от нетерпения, желая почувствовать его внутри себя… синий огонёк в его глазу, который добавлял интима, вдруг изменил свой цвет. Ей показалось, что он вдруг стал пурпурным, она услышала другой голос, и пальцы рук Алексея вдруг удлинились, и простыни оказались пурпурного цвета, и она подумала, что ОН нашёл её, что Алексей — это обман, и на самом деле за ней вернулся Пурпурный Человек…

Она ничего не объяснила, просто лежала на полу и плакала, а он сидел над ней, поглаживал по голове, по длинным спутанным волосам, и утешал. Когда Элизабет успокоилась, Алексей поднял её на руки и уложил в кровать, накрыл простынёй и — спросив, не возражает ли она, — аккуратно лёг рядом. Они тихо разговаривали до самого утра, и спустя полгода она вышла за него замуж.

4 декабря 2027 года. Лос-Анджелес — Лондон

— Да, я слушаю.

— Привет, это я.

— Здравствуй, Иоанн.

— Как дела, пап?

— Всё нормально. Как твои? Я давно тебя не слышал…

— Прости, я тут в зашоре, занимался новой книгой…

— В зашоре?

— В марте выйдет, я надеюсь, ты…

— Я тебя поздравляю, если ты за этим звонишь.

— А что мама? Мелисса сказала, операция прошла хорошо…

— Её оперировали неделю назад.

— Я знаю.

— Я рад, что хотя бы Мелисса тебе сообщает.

— Прости, но я же говорю, я должен был…

— Мама сейчас дома, она чувствует себя хорошо.

— Пап, я говорил с министром…

— Ты ему звонил?

— Нет, он позвонил мне.

— Так когда ты собираешься вернуться в Лондон? Я думаю, тебе надо заехать сюда перед Брюсселем…

— Пап, нет… Я пока не вернусь. Пап?

— В каком смысле, Иоанн?

— Я пока… я пока останусь здесь.

— Вы закончили съёмки?

— Да, и…

— И ты закончил свою «вторую книгу»?

— Практически, есть там пара моментов…

— Но она выходит в марте, и тебе нужно будет проводить презентации и ехать в Нью-Йорк?

— Не совсем… То есть, да, в Нью-Йорк, а Лондон запланирован на август.

— Август?

— Там будут премьеры по миру… В общем, я буду, наверное, к лету и…

— К лету?

— Да…

— О чём ты говорил с министром, Иоанн?

— Я сказал ему… Пап, я не вернусь.

— Не вернёшься?

— Да. Я ему это сказал.

— То есть министр Европейского союза лично предложил тебе должность, а ты сказал «нет»?

— Пап, я не…

— Ты помолчи. Дай мне закончить!

— Отец, я не…

— Форин-офис, я так понимаю, ждала та же судьба? Тебе предложили кресло зама, насколько я знаю, да? А ты их послал к чёрту, сынок?

— Я их поблагодарил, и они…

— А они, конечно же, расплакались и попросили у тебя прощения за то, что предложили должность, о которой другие мечтать не смеют?! Или что, сказали, мол, мы всё понимаем, исписать ещё двести страниц макулатуры — это важнее?

— Важнее, чем что?

— Чем всё!

— Отец, я не буду с тобой разговаривать в таком тоне…

— В тоне?! Иоанн, ты забыл одну вещь.

— И что я забыл?

— Ты всё забыл! Всё!!

— Пап, не злись, мы ведь говорили об этом с тобой, я сейчас хочу заняться чем-то другим, мне так…

— «Осточертела политика»? Ты ведь это хочешь сказать, да? Ты устал от всего, ты хочешь отдохнуть… Тебе дали полтора года отпуска, тебя отпустили на твои презентации и разрешили делать фильм, к тебе отнеслись более уважительно, чем стоило бы! Действительно, за бестселлер платят больше, и сидеть на съёмочной площадке интереснее, чем на переговорах, но, Иоанн, дело ведь не в фильмах и не в книгах, ты что, думаешь, я не понимаю?

— Это я сейчас не понимаю.

— Дело в твоей актрисе?

— Она очень хорошая, отец.

— И мне бы стоило с ней познакомиться?

— Я бы хотел, чтобы вы с мамой к нам прилетели…

— Но мы не прилетим, Иоанн.

— Пап, пожалуйста. Она мне очень, очень нравится, я без ума от неё, и я думаю…

— Я рад за тебя, сын. Но мы не прилетим.

— Да почему?! Почему ты такой упрямый, почему ты не можешь просто…

— Потому что работа, сынок, — это не развлечение! Ты думаешь, мне нравится заниматься всем этим дерьмом, всем этим политическим дерьмом, как думаешь? Да я блюю от всего этого, я каждый день жму руки людям, которым следовало бы набить морду! Потому что работа — это не развлечение и не призвание, Иоанн, как твои книжки и твоё «творчество»…

— …

— Работа — это ответственность. Я говорил тебе про ответственность, но ты меня не слушал, ты витал в облаках, как обычно!

— Я не отказываюсь! Пап, я готов, я же работал в Джакарте, и…

— Что «и»? Ты мне хочешь сказать, что тебе один раз повезло, и весь мир офигел? Миллиард человек в мире живёт за чертой бедности, меньше чем на два доллара в день, Иоанн, два доллара в день, ты понимаешь?

— Да, отец, я знаю это…

— Семьсот миллионов не умеют читать и писать, пятнадцать тысяч детей каждый день умирают от голода, каждый десятый младенец рискует не дожить до четырёх лет. Пять с половиной миллиардов страдают от нехватки питьевой воды! Двести миллионов беженцев, пять объявленных войн и двадцать три необъявленных. В семи странах мира, где живёт пятьсот семьдесят миллионов человек, рубят головы за отречение от Мухаммеда, а сорок два процента мусульман Земли поддерживают радикальный ислам и шариат!

— Пап, я…

— В этом мире мы живём, Иоанн, и мне жаль тебя огорчать. Ты и правда проявил себя с лучшей стороны, ну и что? Ну и что дальше? Работать нужно каждый день, каждый божий день брать на себя ответственность! Ты думаешь, это игра? Чёртов роман?..

— Отец, я знаю это всё, прости…

— Ты очень меня разочаровал, сын.

— Прости, если так, я помню, что ты говорил, просто…

— Ты плохо помнишь.

— Пап, я…

— Пока.

— Отец!..

Он отключился.

28–29 апреля 2028 года. Лос-Анджелес

Иоанн проплыл десять метров брассом, перевернулся, оттолкнулся ногами от бортика бассейна и нырнул с головой. Прохлада воды контрастировала с жаркими квадратами солнечного света, льющегося из больших прямоугольных окон. Иоанн доплыл под водой до середины бассейна, осмотрел пузырящиеся щели по бокам и отбелённую плитку дна, вынырнул и встряхнул головой, как довольный пёс.

Пахло ароматическими маслами и хлоркой. Волны плескали по бортикам. На одном из шезлонгов валялись халат и полотенце.

Он услышал шлёпающую походку и опять нырнул, дотронулся ладонями до дна, попытался остаться в таком положении подольше, но не смог и всплыл на поверхность. Около шезлонгов стояла она, босая, но в джинсах и рубашке.

— Звонил Вултон, — сказала она, — он жалуется на тебя.

— Доброе утро, дорогая. — Иоанн смаргивал капли.

— У тебя тут душно. — Девушка встряхнула распущенными рыжими волосами и расстегнула пару пуговиц рубашки.

— Присоединяйся! — он плеснул в неё водой.

— Хватит баловаться! — приказала она. — Вултон говорит, ты до сих пор не одобрил обложку британского издания!

Он промолчал. Она подошла к одному из шезлонгов, взяла валяющийся там мяч для водного поло и швырнула в него. Иоанн попытался увернуться, но погрузился и хлебнул воды. С фырканьем он подплыл к бортику.

— Присоединяйся! — взмолился он, протягивая к ней руку. — «Этот Вултон мне так надоел!..»

— Что тебе мешает позвонить ему и сказать два слова? — спросила она. — Два слова, Иоанн.

— Кого-то мне это напоминает, — ухмыльнулся он. — Я ещё не посмотрел, что он прислал…

— Ну так, может, вылезешь отсюда и займёшься делом, пока я готовлю завтрак? А вообще, ты мог бы и сам приготовить, раз так рано встаёшь!

— Я обдумываю новый роман, — возразил он. — Я работаю.

— Судя по твоему взгляду, — заметила она, — он будет эротическим.

— Я не признаю другие жанры. — Он попытался схватить её за штанину. — Давай, залезай!

— Завтрак, — погрозила она пальцем. — Жду тебя на веранде через двадцать минут.

— Есть, мэм!

— И позвоните Вултону, мистер Касидроу! — крикнула она. — В следующий раз я одобрю обложку за тебя.

Иоанну совершенно не хотелось звонить Вултону, поэтому он поплавал ещё пять минут, размышляя о том, как все кому не лень пророчат конец «эпохе бумажной книги», а мистер Вултон продолжает требовать разное оформление для изданий по обе стороны Атлантики, в мягких и твёрдых обложках. Поднявшись в гардеробную, Иоанн переоделся, надиктовал сообщение для Вултона и спустился к завтраку.

В Калифорнии стояла жара, солнце ласкало кожу. Мэри сидела на открытой веранде за деревянным столом и ела арбуз. Проходя мимо, Иоанн наклонился и поцеловал её в щёку, а она заурчала и чуть не подавилась косточкой.

Иоанн выпил чашку чая, съел яичницу и сэндвич, закусил дыней и заключил:

— Ты очень плохо готовишь, рыжая.

Мэри сделала утомлённое лицо:

— На самом деле я готовлю прекрасно, но ради тебя делаю исключение.

— И я тоже тебя люблю.

— Вечером мы едем в город.

— Окей, — ответил он, приканчивая абрикосовый джем с блюдца. — Твои друзья, я помню.

— Тебе они вряд ли понравятся, — сказала она, — но выхода у тебя нет.

— Ничего не имею против… — Иоанн зачищал блюдце.

— Выхода нет! — повторила она.

— Ты поедешь на читку?

— Да.

— И что за фильм?

— А ты когда-нибудь меня слушаешь?

— А вдруг мне просто приятно слушать твой голос?

— «Лисистрата», — сказала она. — Ты знаешь такое слово?

— О, нет, откуда?

— Это ремейк Аристофана. В современных декорациях.

— И кого ты играешь? Какого-нибудь спартанца?

— Я играю ту, кто прекратит все войны.

— Ту, кто очень наивна, очевидно.

— Ту, кто прекрасна и кого вспоминают две с половиной тысячи лет спустя.

— Кто режиссёр?

— Мариша Свон. Ты её не знаешь.

— Её дебют?

— У неё три номинации на «Оскар», мышонок.

— Я за неё не голосовал.

— Ты доел?

— Да, — сказал он. — Спасибо, рыжая!

— Убирай со стола, раз ты такой вредный. — Она встала и облокотилась на стул. Её волосы воспламенились в солнечных лучах, мраморная кожа лица засияла. Она посмотрела на Иоанна своими большими зелёными глазами. — Я пойду собираться. Вернусь к пяти, и сразу поедем.

— Как скажете, мэм!

— Позвони Вултону, сэр! — скомандовала она. — И в пять будь готов!

— Непременно! — он послал ей воздушный поцелуй и подлил себе ещё чая. Ближайшие часы, подумал он, станут временем напряжённой работы. Он ошибался.

Они с Мэри жили вдвоём в её доме на Малхолланд Драйв, девушка отдала ему под кабинет небольшую комнату на втором этаже с видом на сад. Иоанн повернул рабочий стол к широким окнам и во время работы смотрел сквозь прозрачные шторы на освещённые солнцем деревья и заботливо подстриженную лужайку. По шоссе проезжали редкие машины.

Иоанн изучил присланные Вултоном обложки. Все они были слишком громкие, кричащие, будто вопили: «Купи меня! Купи!» Иоанну это не нравилось, но что он мог поделать? Эту книгу он писал урывками, во время обеденного перерыва в офисе или поздней ночью в служебной квартире в Джакарте; он сочинял её, стоя на палубе «Чжэн Хэ» и засыпая в самолёте, отправляясь на ковёр к министру в Брюссель… Иоанну так хотел увидеть её изданной, что ему было уже всё равно, будет ли красоваться на обложке космический монстр или банда ковбоев.

После серии препирательств с издателями книга получила название «Катон Старший», и, конечно, фразой «Карфаген должен быть разрушен» Иоанн отсылал читателя в наши дни — к вторжению сильных мира сего в одну выдуманную страну с труднопроизносимым названием (имелся в виду Таиланд). Иоанн изначально планировал назвать книгу «Катон: история одной войны», но Вултон настоял на стилистической преемственности с первым романом.

«Императора Михаила» готовили к переизданию, и на новых обложках появились лица актёров, только что исполнивших роли героев книги в одноимённом фильме. Издательскую стратегию в отношении «Катона» Иоанн одобрил. «В конце концов, я не Фолкнер и не Толстой, — убеждал себя он, — и, как выяснилось, даже не Умберто Эко…»

Самое главное — «Катон», особенно его автобиографические главы, совещания политиков в XXI веке, так похожие на совещания сенаторов в Древнем Риме, раздумья главного героя, его сомнения и страхи, мысли о допустимости насилия и моральной стороне войны, — всё это появилось из раздумий Иоанна на борту «Чжэн Хэ». Его герой находил ответы в речах Катона Старшего. Сам же Иоанн ответов пока не нашёл и поэтому честно создал новый файл и на белой странице посередине экрана написал:

ИСТОРИЯ МОЕЙ ВОЙНЫ:

воспоминания Иоанна Н. Касидроу о войне в Таиланде

Эти мемуары будут неплохо продаваться, подумал он, хоть это и не очередной роман о любви, заговоре и подвигах. Иоанн не знал, подошла ли его политическая карьера к концу. Старался об этом не думать. Проработал дипломатом всего несколько лет: помогли образование, полученное в Аббертоне, талант и семейные связи, — но накануне повышения он «сбежал», как выражался его отец, и оставил дела государства тем, кто способен каждый день начинать заново.

Иоанн чувствовал, что чего-то ему не хватает. Помнил, насколько изматывающей была эта работа, но помнил и другое. Каждый день вспоминал: да, валился с ног от усталости, ел один раз в день и спал по два-три часа… но знал, что делает историю. Что может изменить мир.

Нужно вернуться, понимал Иоанн, и он возвращался, как подобает писателю. Вспомнить всё и перевернуть страницу. «Эта книга не должна быть большой, — решил он, — для меня это промежуточный этап. Стоит написать её за несколько месяцев, завершить до свадьбы и издать с хорошей рекламной кампанией как прелюдию к следующему роману». А о чём будет следующий роман? В голове смутно вырисовывался образ выплывающего из облаков города, похожего на парящую в небе пирамиду.

Что это за город? Почему он парит в облаках? Но думать об этом слишком рано. Времени хватит, утешил себя Иоанн.

Он вспомнил лица людей в командном пункте, когда пришло известие о задержании Нгау.

«Хочешь мира — готовься к войне», — написал он. Возможно, это стоит вынести в эпиграф? Пошловато. Для эпиграфа надо подобрать что-нибудь получше, из Юлия Цезаря, например. «Я — один из тех, кому обязан Таиланд»? Претенциозно.

«Война — всегда трагедия, — начал он заново. — И тем не менее я был одним из тех, кто в августе 2025 года однозначно высказался за войну. В результате операции “Стеклянный замок” погибло около тысячи людей. Среди них были и невинные жители Бангкока, и солдаты “Великой Коалиции”: европейцы, американцы, китайцы, японцы — все, кого отправили на уничтожение преступного режима диктатора Нгау. Война — всегда трагедия, и её ВСЕГДА можно избежать. Знали ли мы это в 2025? Знали. И всё равно решили отправить войска. Было ли это правильно? Да, было. Есть ли оправдание тому, что погибли люди? Нет. Однако и сегодня, если бы это зависело от меня, против режима Нгау я бы отправил войска. Почему? Потому что таков правильный ответ».

Иоанн часто останавливался и принимался раздумывать над точностью формулировок: ему хотелось, с одной стороны, писать остро и провокационно, с другой — нужна была честность, но без исповедальности. События, о которых он писал, произошли всего пару лет назад, многое уже было написано и сказано. Иоанн не желал никого критиковать, но знал, как легко затронуть «запретную» тему и навсегда закрыть перед собой несколько дверей. Иоанн предпочёл бы на всякий случай их не запирать.

К концу рабочего дня он успел написать две с половиной тысячи слов, утвердиться во мнении, что публикацию этой книги придётся отложить как минимум на десять лет, и наконец выключил компьютер.

Солнце ушло за облака, похолодало. Иоанн встал из-за стола, открыл окно, высунул голову и, закрыв глаза, подышал. На Малхолланд Драйв в Лос-Анджелесе пели птицы, а на подступах к Бангкоку в 2025 году умирали люди. Их разрывали ракеты, они сгорали в подбитых танках, они падали, только подняв автомат, от невидимой пули снайпера. Сердце Иоанна бешено колотилось, во рту пересохло.

Он спустился, перекусил оставшимися с завтрака фруктами и вышел на улицу. Улёгшись в гамаке с коммуникатором в руках, Иоанн почитал обновления на «Фейсбуке», написал Стивену (друг в последние дни редко появлялся онлайн, Массачусетский технологический институт завладел всем его временем) и позвонил Мелиссе.

Стивена он приглашал на пару дней в Калифорнию — хотел познакомить его с Мэри, а вот с Мелиссой было сложнее. Год назад она родила первенца и, оставив его матери, улетела вместе со своим гражданским мужем на Карибские острова. Компании, где работала Мелисса, было неважно, откуда та ведёт свои дела, поэтому девушка моталась вместе со своим ненормальным возлюбленным по всему миру.

Пока они не сыграли свадьбу, хоть родители обоих и сформировали военный альянс для достижения этой цели; а вот Иоанн собирался жениться на Мэри, и вопрос стоял ребром. Мэри и слышать не хотела о ссоре Иоанна с отцом и требовала немедленного примирения. В этом деле Иоанн мог рассчитывать лишь на поддержку любимой сестры. Они поболтали с ней полчаса, и по задорному тону Иоанн понял, что сочувствия от неё не дождаться. Она отправлялась на соревнования по аквабайку и настроена была только на победу. То же рекомендовала и брату.

Иоанн послал ей поцелуй и пожелал занять последнее место.

Мэри опоздала на полчаса и обнаружила Иоанна не при параде в прихожей, а дремлющим в гамаке перед домом. Она бросила сумочку на траву и прыгнула на него, раскачав гамак. Они упали, и Иоанн проснулся, ощущая её волосы во рту и слыша её смех. Они катались по земле минут пять, целуясь и обнимаясь, после чего Мэри сообщила, что встреча откладывается на два часа, и спешить им некуда.

— Тогда тебе стоит начать одеваться к ужину… — сказал Иоанн. — Как раз в часа два и уложишься…

Мэри боднула его в бок, Иоанн вздрогнул, сжал её в объятьях и зарылся носом в её рыжие волосы. Глубоко вдохнул её духи — сладко-горькие, очень приятные. Закрыл глаза, чувствуя, как дышит Мэри. Они пролежали так, не двигаясь, минут десять. Потом Мэри зашевелилась, и Иоанн открыл глаза. Девушка легла на спину, придавив его руку, и смотрела наверх. У неё на лбу была травинка, и Иоанн рассмеялся.

Он потянулся к её губам и нежно поцеловал — только прикоснулся. Они лежали и смотрели в голубое небо. Сквозь редкие облака самолёт прочертил белую ровную полосу. С соседнего участка послышался детский смех. Мэри молчала, и Иоанн перевёл взгляд на неё. У неё были огненно-рыжие волосы и белая, почти бледная кожа. Яркие зелёные глаза, выразительные брови, изящные скулы и милые ямочки на щеках. Маленький курносый нос. Травинка на лбу. Профиль кинозвезды.

Она моргнула.

— Пойдём в дом?

— Нет.

— Ах нет?!

— Нет.

— Ты зануда.

— Я занят.

— Работаешь?

— Любуюсь.

— Мной.

— Именно.

— Я не задавала вопрос.

Она щёлкнула его по кончику носа и вспрыгнула на ноги, ударив Иоанна по рукам, когда он попытался её остановить.

— Вставай, ленивец! — потребовала она. — Или лежи, а я пойду развлекаться с кем-нибудь другим.

— Стойте, мэм! — крикнул Иоанн.

— Нет, сэр! — ответила Мэри, взбегая по ступенькам веранды.

Иоанн вздохнул и опустил голову. Аромат её духов не исчез, но запах травы его перебивал. Подул ветер, деревья зашумели, облака ускорили свой ход.

Спустя два часа Иоанн сидел в кресле прихожей в тёмно-синем костюме с золотыми пуговицами и рубашке мягкого голубого цвета, ожидая возлюбленную. Мэри оделась быстро и спустилась к нему, покачивая бёдрами, в облегающем серебристом платье. Оно было светлее костюма Иоанна, но, дополненное синим шейным платком, сочеталось с нарядом кавалера.

Перед выходом из дома они встали вдвоём у зеркала, Иоанн приобнял её за талию, а она положила голову ему на плечо.

— Мы чертовски красивая пара, — сказала Мэри, и Иоанн добавил:

— Аминь!

Они вышли из дома под руку. Мэри села за руль своего красного «Порше», и машина завелась сама, определив хозяина за рулём. Они ехали в центр Лос-Анджелеса; начинало темнеть, Мэри включила ночной режим на визоре и, пока они ехали по шоссе сквозь горы, гнала по полной.

Иоанн, видевший дорогу только в конусах фар, не боялся: годы, проведённые рука об руку с сестрой, не прошли даром. «Видимо, — подумал он, — мне судьбой предначертано быть окружённым безбашенными женщинами…»

Мэри непринуждённо обгоняла машины даже в черте города, пока они добирались до центра по скоростным трассам. Когда она вжимала педаль газа в пол, «порш» ревел, и Иоанн чувствовал себя в капсуле космического корабля, совершающего прыжок в подпространство. Огни, освещавшие трассу по бокам, вытягивались в сплошные линии. Впереди ждали подсвеченные со всех сторон небоскрёбы, а в беззвёздном небе моргали зелёными и красными маячками самолёты и вертолёты.

Вскоре Мэри сбавила темп, и они подъехали ко входу одной из высоток — в ней находился ресторан «Blue Water Grill». Швейцар был разочарован: двери автомобиля и отеля раскрылись сами, а «порш» уехал на стоянку без водителя, не дав седому служащему вспомнить времена юности. Иоанн дал швейцару десять долларов, и тот пожелал им хорошего вечера.

В холле Мэри сразу усмотрела ожидавшую их пару, бросилась к ним, расцеловала обоих и представила Иоанну.

— Наоми и Дэвид, Иоанн, прошу любить, но можно не жаловать.

Наоми протянула Иоанну руку, и тот с удовольствием пожал её маленькую ладонь супермодели. Рукопожатие Дэвида оказалось крепче — этот высокий и худой человек с козлиной бородкой вовсе не походил на нарисованный Мэри образ женатого в пятый раз плейбоя. Дэвид был фанатом кино и активно инвестировал в производство экспериментальных проектов, создав для этого «Продюсерский центр Дэвида Гривза». Несмотря на удалённость от мэйнстрима, Дэвид регулярно посещал вручение «Оскара» и давал ежемесячные интервью для «Холливуд репортер».

Он владел концерном по производству микрочипов и имел контракты с НАСА, Пентагоном и «Майкрософт», а кино называл своим хобби. «Неплохое хобби, — смеялся Иоанн, — куда из года в год вкладываешь миллионы. Ясно, какие претензии тебе предъявляли твои бывшие жёны…»

Они сидели за столиком у окна и любовались видом на город. С наступлением ночи людей и машин не улице меньше не стало, а свет не угас, только сменилась цветовая гамма. К моменту, когда подали горячее — они заказали ассорти морепродуктов, включавшее три типа креветок, краба, лобстера, миногу, устриц и морские гребешки, три соуса, листья салата размером с тарелку и два лимона, — Иоанн различал на улице все цвета радуги.

Как раз к горячему подъехала ещё одна подруга Мэри — пятидесятилетняя уроженка ЮАР, олимпийская чемпионка по фехтованию, а ныне ведущая популярного телешоу. Замуж она вышла за конгрессмена из Техаса, которому с года на год пророчили губернаторство. Конгрессмена звали Уильям Дэвос, и он был младше жены на два года.

— Я так рада, что ты приехала, Клэр! — заявила Мэри, когда Клэр села за стол и выпила первый бокал вина. — Мы ничего не понимаем в политике, поэтому Иоанну с нами безумно скучно, развлеки его, пожалуйста, пока мы обсуждаем последние сплетни и пишем пьяные сообщения Ди Каприо.

— Мэри просит об этом, потому что знает, как я ненавижу политику, — прокомментировал Иоанн, выковыривая сочное белое мясо из клешни лобстера и окуная его в чесночный соус, — в моей жизни её было слишком много, и Ди Каприо мне ближе Фань Куаня.

Но жена политика — больше, чем просто жена, и Клэр Дэвос с очевидным нетерпением ждала теледебатов с жёнами соперников мужа.

— Вы любите спорт? — зашла она издалека, и Иоанн не посмел обидеть золотую медалистку.

— Люблю, конечно.

— А вы ждёте летней олимпиады?

— Безусловно.

— Говорят, спорт вне политики. Вы согласны?

— Возможно, должен быть…

— А я не вот не согласна! — Она доверительно наклонилась к Иоанну. — Хотите поспорить?

— Нет! — испугался Иоанн. — Просто политика — это часть нашей жизни.

— Да. Многие этого не понимают. Они говорят, политики просто обслуживают нас, и нам не стоит даже знать их имён! А как же азарт, Иоанн? Как же страсти, эмоции, увлечения? Всё это уходит сегодня, к сожалению, вся эта гремучая смесь!..

— Политика — это тоже жанр, как и триллер, — попытался отшутиться он.

— Так что вы скажете насчёт олимпиады?

— Я жду её… — «Угадал с ответом?..»

— Северные корейцы согласились приехать.

— А, ну да, я читал об этом…

— В Сеул!

— Это влияние Пекина. — Иоанн покосился на Мэри, но та продолжала трепаться с Дэвидом о новых «Звёздных войнах» и не обращала внимания на его муки.

— Вы думаете, Северная Корея совершенно не самостоятельна?

— Ну, без поддержки Пекина этот режим из мезозоя…

— Фань Куань лично вёл переговоры!

— Да, какое-то его доверенное лицо приезжало в Пхеньян… Имя вылетело из головы.

— Нам Туен?

— Да, наверное, он.

— И новый курс Китая внушает вам оптимизм?

— Я не специалист по Китаю.

— Но вы работали в Азии, — не сдавалась Клэр. — Вы видели Фань Куаня?

— Нет, лично не видел, — соврал Иоанн.

— Я думаю, он должен получить Нобелевскую премию мира.

— Да что вы говорите?

— Он её заслуживает. Знаете, его критикуют в Китае все подряд!

— Честно говоря, я не интересовался в последнее время…

— А когда вы работали?

— Всех политиков критикуют.

— Но не так сильно!

— Реформы Фань Куаня масштабны, — аккуратно сказал Иоанн. — Было бы удивительно, если бы они не вызывали критики.

— Я читаю китайских блогеров! — фыркнула Клэр. — «Председатель Фань сдал Китайскую империю Западу, империю, которая процветала, когда на Западе ещё не умели мыться!»

— Интересная позиция…

— Но я-то читала эти тексты по-английски! — заявила Клэр.

— Да… — протянул Иоанн. — Знаете, я вспомнил, я видел однажды председателя Фаня.

— Рассказывайте!

— Сейчас… — Морепродукты закончились, и Иоанн выбрал меньшее из зол: лучше рассказывать, чем вести дискуссию. — В Шанхае проходил саммит… помните, где он сделал заявление по поводу Тайваня?

— Ещё бы!

— Мы сидели с ним за столом, вот так же, как сейчас, — Иоанн указал на Дэвида Гривза, который сидел напротив.

— Вы разговаривали с ним?

— Сам я — нет, — ответил Иоанн. — Я был в составе делегации. У него великолепный английский, почти без акцента. Для китайца это особенно трудно — особенности языка…

— Потому его и называют завербованным агентом ЦРУ.

— Я слышал, «китайским Горбачёвым».

— Какое он впечатление производит? Лично?

— С ним не чувствуется напряжения. Вы приходите в комнату переговоров, и он открыто говорит: «Интересы моей страны — это то-то и то-то, в обмен могу предложить следующее». Точка.

— Потрясающе!

— Никакой двусмысленности. То, что нас всегда пугало в китайских партнёрах, по крайней мере пока я работал… Фань Куань абсолютно открыт к сотрудничеству.

— Хм-м, — протянула Клэр. — Его мягкость его погубит.

— Он ни разу не свернул со своего курса, — ответил Иоанн. — Я бы не называл его мягким.

— Надеюсь, его не ждёт судьба Горбачёва! — сказала Клэр. В этот момент подошёл официант и подлил им в бокалы вина.

— Ваш отец… — сказала Клэр. — Вы знаете, когда Мэри мне сказала, что начала встречаться с писателем по фамилии Касидроу, я подумала, уж не родственник ли вы лорда Чарльза Касидроу. Того самого Чарльза…

— Залезли в «Википедию» и посмотрели?

— Тут же! — ответила Клэр. — Мой муж очень уважает вашего отца.

— Они знакомы?

— Честно говоря, не уверена, — Клэр задумалась. — Но когда мы обсуждали военную и школьную реформы ЕС, то муж говорил: «Это всё сделал Чарльз Касидроу». Я не вру!

— Я передам отцу.

— Скажите, Иоанн, каково это?

— Что?

— Быть сыном великого человека, который перевернул с ног на голову представление об образовании!

Иоанн молча смотрел на Клэр. У неё были карие глаза и короткие тёмные волосы. Возраст выдавали крохотные морщинки у глаз.

— Я росла в мире, где быть умным и иметь знания считалось одним и тем же. Я стала заниматься спортом в знак протеста против этой системы. А вы ведь учились в Аббертоне, который придумал ваш отец!

— Нет, — сказал Иоанн. — Аббертон — это проект правительства Евросоюза, и…

— Но его курировал ваш отец! — прервала его Клэр. — И именно Чарльз Касидроу, хоть это и не стало достоянием прессы, был автором проекта «новой школы» для Европы. Я часто бываю в Африке, и там перенимают ваш опыт. И я говорю не о ЮАР или Северной Африке, я говорю о Конго и Чаде, о Кении и Сомали.

— Школы, организованные там, не приходится защищать танками? — пошутил Иоанн, но Клэр проигнорировала его иронию.

— Мир развивается быстро, — сказала эта женщина. — И я рада, что благодаря вашему отцу моих детей научат думать, а не гуглить на скорость. Им привьют любовь к науке, объяснят, как велик мир, как эфемерны границы и как блаженны вольнодумцы…

— Знаете, Клэр, — сказал Иоанн, — в двухтысячные и десятые годы, когда я рос и учился, а я учился в Швейцарии… Говорили, что Европе приходит конец. Многие политики и слушать не желали такие разговоры, они говорили, мол, это глупости, но мой отец — нет. Наверное, ему помогло то, что он не занимался публичной политикой, и его мало волновало, что напишут о нём журналисты… Отец говорил: «У нас есть десять лет, чтобы изменить Европу, иначе её изменят без нас».

— Он изменил Европу.

— Когда Аббертон только открыли, многие сомневались, выживет ли Евросоюз. Экономический кризис, Греция, сепаратизм Англии, кризис с мигрантами, конец «европейской идентичности»… Но вот прошло десять лет, и у Европы есть свой кабинет министров, свой президент, свой парламент и своя армия. Европа остаётся маяком прогресса, а дети приехавших к нам мусульман приходят домой и непонимающе смотрят на матерей, закутанных в паранджи. Слухи о похищении Европы оказались сильно преувеличены.

— Или эта новая система образования, — сказала Клэр, — спасла её.

— Всё новое… — ухмыльнулся Иоанн. — Как выяснилось, важно не столько придумывать новое, сколько держаться за старое. Оставаться честными, оставаться открытыми…

— И частный капитал? То, как ваш отец убедил Европарламент пересмотреть стандарты и ограничить государственное участие установкой правил и субсидиями… Он ведь заново создал рынок, наполнил конкурентной борьбой. Получается, это была настоящая правая реформа?

— Выходит, раз большинство «новых школ» — частные, — подтвердил Иоанн. — Но это идеи и мистера Гейтса, и Маска, и сэра Робинсона…

— Только великий молчаливый лоббист Чарльз Касидроу мог пробить такое! Выпьем за это, дорогой Иоанн!

— С радостью, милая Клэр!

— Да вы настоящий льстец, мистер писатель!

Дэвид интересовался мнением Иоанна о съёмках «Императора Михаила» и его будущими книгами. Иоанн с удовольствием рассказал про «Катона Старшего». Наоми смеялась без остановки и твердила об их с Дэвидом дочери, которой недавно исполнилось полтора года. Мэри смеялась вместе с ней, и Иоанн представил, что она так же рассказывает об их ребёнке.

Скоро, вероятно, так и будет. Прислонив ухо к растущему животу любимой, он почувствует толчки ребёнка; потом это маленькое создание принесут ему, замотанное в полотенце, и дадут подержать на руках. Он увидит усталую, но довольную Мэри, на которую ребёнок будет так сильно похож, и поцелует её в лоб, а она засмеётся. Их ребёнок, сын или дочь, будет из того самого «нового поколения», о котором только что рассуждала Клэр. Из поколения, родившегося после объединения Европы; из поколения, которому предстоит увидеть объединение всего мира. Поколения счастья, единства.

…Когда стрелки на часах приблизились к двенадцати, Мэри поднялась. Как она потом объяснила, «я испугалась, что они тебя слишком измотали», но Иоанн уверял, что её друзья — очень приятные люди.

Клэр, Дэвид и Наоми отправлялись на ночную гулянку на Манхэттен-Бич, но Иоанн с Мэри отказались от приглашения. Красный «порш» ждал их у выхода. Сев на водительское место, Мэри со скорбью услышала от машины претензии насчёт алкогольных паров и была вынуждена отдать управление автопилоту.

Робот предпочитал не разгоняться выше ста километров в час, и Мэри было не интересно даже смотреть в окно. От выпивки она похорошела, на щеках появился румянец, оттенивший бледность её кожи.

— Всё сидел и шушукался с Клэр, ага?

— Она довольно умна, — ответил Иоанн.

— Её мужа ждёт политический Олимп, она не может иначе.

— Ты завидуешь? — улыбнулся Иоанн.

— Да! — сказала Мэри. — Я с ума схожу от зависти! Надо было брать Дэвоса, пока он был свободен!

— Ну-ну!

— Да ты бездельник!

— Это ложь! — заявил Иоанн. Мэри легонько ударила его плечом, и Иоанн обнял её, притянул к себе и ощутил её горячее дыхание.

Она потянулась и поцеловала его. Перебралась к нему на колени и, оторвавшись на секунду, откинула водительское сиденье, открывая проход на задний диван. Они переползли туда: она легла на сиденье, а он лёг на неё. Он запустил руки в её волосы, целовал лоб, глаза, нос и губы, спустился ниже, к шее и ключицам. Она расстегнула пуговицы на его рубашке, забралась под неё и стала гладить его грудь и живот, спину, а потом расстегнула брюки.

— Ну же! — улыбнулась она, целуя в очередной раз Иоанна и помогая отдёрнуть подол платья.

— Развратница… — прошептал Иоанн. Она стянула трусики и охнула, когда он вошёл в неё; «порш» резко повернул, они чуть не упали, и у Мэри вырвался стон.

— Да… — протянула она. — Я же, чёрт, актриса!

Она положила руки ему на плечи, и он дважды испытал оргазм к моменту, когда машина въехала сквозь ворота их дома и мужским голосом с укоризной сообщила:

— Мы прибыли.

— Ох… — застонала Мэри, и Иоанн, закрыв глаза, упал в море её волос.

…Перед самым рассветом Иоанн проснулся; у него онемела правая рука, на которую всем весом давила Мэри, лежавшая подбородком на его груди. Глаза у Иоанна слипались, в комнате было темно, но зрачки Мэри словно светились в темноте. Она не спала и пристально на него смотрела.

— Что… — сонно сказал Иоанн. — Что такое?

— Ничего, — прошептала Мэри. — Спи дальше.

Иоанн высвободил руку и положил её на непокрытые голые плечи девушки. Они оказались холодными, и она вздрогнула.

— Как? — спросил Иоанн, приподнимаясь на подушке.

— Лежи, — Мэри надавила на него, не давая подняться, — сейчас четыре утра.

— Ух, — вздохнул Иоанн.

— Я вспоминала, как мы познакомились, — сказала Мэри.

Иоанн покачал головой. Ему очень хотелось спать.

— На площадке? — спросил он.

— Раньше, — качнула головой Мэри. — Ещё раньше. Когда мне предложили роль, я сказала Крису, что обязательно должна с тобой познакомиться. Крис сказал, ты увлечён идеей и будешь на съёмках от первого дубля по последнего.

— Крис — хороший режиссёр.

— Вы сразу нашли общий язык, да?

— Точно.

— Мне он тоже нравится.

— Кажется, — пытался сообразить Иоанн, — он приглашал нас с тобой в гости.

— Когда он привёл тебя на площадку, — продолжала Мэри, — и представил нас друг другу, он как будто уже знал.

— Режиссёры…

— Я очень хотела с тобой познакомиться.

— Ты тоже уже знала?

— Нет, мне просто было интересно.

— Тебе понравилась?

— Что?

— Книжка. — Иоанн терял нить беседы. Электронные часы показывали четыре ноль восемь.

— Фильм получился гораздо лучше.

— Оставь это для Криса.

— Почему ты не додумался сделать героиню рыжеволосой?

— Как тебе сказать… — Иоанн зевнул. — На бумаге это не сильно важно.

— Правда?

— Правда.

Мэри замолчала, но продолжала смотреть на него. Иоанн закрыл глаза, но, чувствуя, как дышит Мэри, как вздымается её грудь, спросил:

— Ты часто вспоминаешь?

— Что?

— Как мы познакомились.

— Нет. — Она погладила Иоанна по волосам, и тот заключил, что поспать пока не удастся. — Но сейчас вот вспомнила. Когда мы увиделись в следующий раз?

— На следующий день.

Иоанн помнил. Кристофер Эплауд, молодой режиссёр со светлыми волосами, всегда носивший костюм-тройку (но без галстука), с полуслова схватывал, о чём говорил Иоанн. Они писали сценарий вместе, перезваниваясь каждый час и посылая по сотне сообщений в день. Многое переделали, но Иоанну нравилось, что «Император Михаил» на большом экране будет отличаться от того, что читатели видели в книге. Крису дали бюджет на батальные сцены, и Иоанн добавил несколько крупных битв, о которых в книге упоминал мимоходом.

Ещё они добавили мистики: средневекового монаха и современного журналиста играли разные актёры, а вот девушек — роковых красавиц, сбивающих героев со следа во все времена — играла одна Мэри. Её рыжие волосы смотрелись слишком ярко для XIII века, но Крис вывел её из сферы «реального», нагнав мистицизма и сделав ключом к происходящему.

В этой версии момент, когда журналист читает исповедь монаха и понимает, насколько похожи заговоры в XXI и XIII веках, осознавая что на пути у них стоит одна и та же женщина, превратился в настоящее откровение. Крис хотел ещё больше ужесточить сюжет и убить в итоге героиню Мэри, но Иоанн настоял на её «исчезновении». Большой экран любит страдание, заявил ему Крис, на что Иоанн возразил, что неопределённость оставит лучшее впечатление.

Крис снял оба варианта, и сейчас, пока Иоанн нежничал с Мэри, вместе с продюсерами и студийными боссами размышлял, какое решение оставить на финальном монтаже. Иоанн ему не завидовал.

— О чём ты думаешь?

— О Крисе.

— Стоит принять его приглашение?

— Думаю, да.

— Как благодарность за знакомство.

— Нет, — ответил Иоанн. — Ведь осенью мы встретились с тобой в Нью-Йорке сами, и никакой Крис нам был не нужен.

— Да, — согласилась Мэри. — Ты позвонил мне.

— Сперва ты мне написала.

— Я не имела в виду ничего такого.

— А я тем более.

— Но ты затащил меня в постель.

— Постель была в твоей квартире.

— Джентльмен должен был отказаться.

— Может, неудачник?

Мэри улыбнулась, Иоанн открыл глаза. Она погладила его по щеке.

— Я тебя люблю, — сказала она.

— Я тебя тоже, — ответил он. — Может, немного поспим?

— Так говоришь, будто опоздать на работу боишься.

— Боюсь, — подтвердил он.

— Помирись с отцом, — сказала Мэри. — Пожалуйста, Иоанн.

— Хорошо, дорогая.

— Помирись.

— Я же сказал.

— Обещай.

— Обещаю.

— Вот, — восторжествовала она. — Теперь можешь спать.

— Спасибо, — сказал Иоанн.

4 июня 2028 года. Лос-Анджелес

— Когда мы увидимся в следующий раз? — спросила Мэри, стоя в центре терминала LAX и держа Иоанна за руку. Только что объявили посадку на его рейс.

— Я приеду на премьеру в Токио.

— Дату, пожалуйста!

Иоанн напряг память. Они расставались. Он летел в Лондон — презентовать «Катона Старшего» и новое издание «Императора Михаила», разбираться с предложениями издательств и — что особо важно — достичь взаимопонимания с отцом. Тот ещё не знал, что задумал Иоанн. В самом начале августа должна была состояться мировая премьера фильма — «Уорнер Бразерс» решили начать с Нью-Йорка и Лос-Анджелеса, а потом пойти дальше по глобусу и через Токио, Пекин и Москву достичь Европы.

Азиатский рынок был для них очень важен, и Иоанн планировал, обделив и так хорошо знавшую его Америку, воссоединиться со съёмочной группой в Токио.

— Девятого августа, — сказал Иоанн. — Премьера в Токио девятого августа, и мы с тобой пройдём по красной дорожке.

— Никогда не ходил по красной дорожке, бедненький?

— С рыжими — никогда, — улыбнулся он, — только с блондинками.

— Куда тебе, — сказала Мэри.

К разочарованию студии, премьера в Нью-Йорке получалась скромная. Мэри тоже не могла посетить её из-за съёмок в «Лисистрате».

Японцам же, китайцам и европейцам удача улыбнулась: они смогут лицезреть всю команду в сборе. В конце августа Иоанн и Мэри прибудут в Лондон, где Иоанн представит невесту родителям и женится на ней. Они разыграли на игральных костях, где праздновать сначала, и выпала Англия. Потом они улетят в Калифорнию и продолжат там. Иоанн не видел никаких препятствий и твёрдо знал, что даже возражения отца ничего не изменят. Всё-таки, что бы там ни думал великий Чарльз Касидроу, его сын хорошо усвоил кое-что из разговора в парке на набережной Виктории.

Иоанн уже видел Мэри в подвенечном платье и себя в серебристом смокинге, стоящих напротив священника и повторявших: «Да, да на всё, со всем согласны, да!»

Иногда только это и нужно — сказать «да» и поцеловать невесту. Иоанн поцеловал свою невесту. Они стояли так несколько минут.

— Я тебя люблю, — сказал Иоанн, уходя на посадку.

Мэри послала ему воздушный поцелуй, нежно улыбнулась и скрылась в толпе. Иоанн подождал, пока огненно-рыжие волосы не исчезли за чужими спинами, и пошёл в самолёт.

— Сообщение от Мэри, — вдруг услышал он женский голос через коммуникатор. — Уже соскучилась, сэр!

Иоанн рассмеялся.

9 августа 2028 года. Токио

«Да тут буря!»

Самолёт Мэри летел над Тихим океаном, с каждой секундой приближаясь к Токио.

«Требую фото!»

Иоанн потянулся и скинул простыню. Шторы автоматически раскрылись, солнце било в глаза, отражаясь от солнечных батарей и стёкол небоскрёбов. Иоанн протёр глаза и поднялся. Девять утра по местному. Скоро ехать на пресс-конференцию. Коммуникатор завибрировал. Мэри прислала фотографию — чёрные, густые и пухлые тучи.

«Да у тебя талант! Не думала стать оператором?» — «Смотря что будем снимать». — «Я иду в душ». — «Эй!»

Иоанн бросил коммуникатор на постель и пошёл в ванную. Умывшись, он надел светлую рубашку и светлые брюки, взял коммуникатор и отправился завтракать. Пятнадцать минут спустя, сидя за столом с Крисом Эплаудом и цепляя палочками тофу, он написал:

«Вкушаем с режиссёром». — «Сырая рыба и всякая дрянь?» — «Лучшая еда на свете!» — «Какая мерзость!»

— Как она? — спросил Крис, запихивая в рот тост с беконом. Так по́шло — есть в Японии на завтрак то же самое, что дома, но кто он такой, указывать «лучшему режиссёру со времён Кубрика», чем ему питаться?

— Она летит, — сказал Иоанн.

— Привет ей.

«Крис передаёт привет». — «У меня к нему серьёзный разговор, пусть вечером не надирается».

— Хочет пожаловаться на тебя? — поинтересовался Крис.

— Ты приедешь к нам на свадьбу?

— В Лондоне? Вероятно.

— И жену возьми.

— Сверюсь с её графиком…

— Ты запиши, а то забудешь.

— Дорогой мой сэр, — Крис посмотрел на него снисходительно, и Иоанн подумал, что Крису ещё предстоит прославиться как актёру, — это вы, британцы, постоянно всё записываете. Куда ни плюнь — записи, раскадровки, опять записи… Вы как коллективный Хичкок, право слово. У нас, американских режиссёров, для этого есть голова.

Иоанн пожелал американскому режиссёру побриться к пресс-конференции; Крис опустошил стакан с апельсиновым соком и ушёл, а Иоанн вернулся к коммуникатору.

«Завтракаешь?» — «Следишь за мной, рыжая?»

Иоанн закончил завтрак и поднялся к себе в номер. Ровно в половине второго он вернулся в холл отеля, поклонился доброжелательным японцам и сел в лимузин вместе с Крисом.

«Еду на пресс-конференцию. Крис не побрился». — «Не буду отвлекать, сэр». — «Скоро увидимся, мэм?» — «Лечу на крыльях любви». — «А что так медленно?» — «Любовь быстра, но не быстрее света!» — «В школе я физику прогуливал, рыжая». — «Получишь от меня пару бесплатных уроков». — «Люблю, до встречи!»

Мэри вышла из сети и не получила последнее сообщение. Иоанн выключил коммуникатор. Они приехали в конференц-центр и два часа отвечали на вопросы журналистов. У Иоанна спрашивали: каково было работать в Голливуде? какие комментарии он может дать по поводу новой книги? будет ли экранизация? когда следующая книга? и что у них с Мэри Эр, в конце концов? Иоанн отвечал честно: в Голливуде ему понравилось, комментарии лучше дают критики, предложений об экранизации пока не поступало (посмотрел на Криса, чем вызывал смех), о следующей книге не скажет, а с Мэри у них скоро свадьба.

— Вечером на красной дорожке мы увидим жаркий поцелуй? — спросил репортёр из «Variety Japan», на что Иоанн загадочно улыбнулся:

— Следующий вопрос, пожалуйста… Но что касается меня, то я всегда готов подарить вам красивый снимок.

Вновь засмеялись. Иоанн извинился и вышел из зала, где кондиционер нагнал холода. В Токио стояла жара, пару лет назад Иоанн бы сошёл от неё с ума, но теперь, пожив в Калифорнии, научился любить солнце. Он видел Мэри рядом с собой, видел её, загорающую топлес или лежащую на шезлонге с коктейлем в руке, в красном мокром бикини, только что из бассейна. Вспоминал тёплые ночи на побережье, в шумной компании и наедине, ночные вечеринки в центре города и долгие объятия перед камерами папарацци.

Иоанн включил коммуникатор. Одиннадцать непрочитанных сообщений, но от Мэри пока ни одного. Она не была онлайн с тех пор, как он сел в лимузин. Иоанн посмотрел на часы и подумал, что самолёт должен приземлиться с минуты на минуту. В аэропорт он всё равно не успеет, остаётся вернуться в конференц-зал и остроумничать дальше, чтобы поскорее вернуться в гостиницу и встретить там Мэри. Они не виделись два месяца, разлука заканчивалась. Иоанну было чуточку страшно, но это был приятный страх.

«Этот страх, — думал он, — лучшее из испытанных мной чувств. Надо запомнить это ощущение… Его мог бы испытывать учёный перед открытием, на которое положил всю жизнь… Когда он точно знает, что эксперимент даст ему ответ, вероятность провала близка к нулю, все отклонения вычислены, и остаётся только ждать… Это надо использовать».

Иоанн вернулся в конференц-зал. А поздним вечером, когда все разошлись по своим номерам, он пришёл в бар и сел за одинокий столик у окна — как тогда, с Дэвидом, Наоми и Клэр. Ночной Токио очень напомнил Лос-Анджелес. Там сейчас утро, вспомнил Иоанн, раннее утро, и садовник подстригает газон на лужайке перед трёхэтажным домом на Малхолланд Драйв. День, который закончился в Японии, в стране восходящего солнца, только начинается в Калифорнии, на западном побережье Америки, в земле ангелов. Солнце совершило оборот вокруг планеты и скоро снова осветит Токио. Будет новый день, и Земля будет вертеться дальше.

Иоанн не был на премьере «Императора Михаила», не прошёлся по красной дорожке. Красной дорожки, вспышек фото и рёва толпы не было. Была печальная тишина. Перед показом фильма объявили минуту молчания. Самолёт, на котором Мэри летела к нему, рухнул на подлёте к японским островам. Он снижался сквозь грозовой фронт, в него ударила молния, двигатель загорелся; самолёт вошёл в пике и упал, развалился от удара об воду, как будто палец Бога опустился с неба и коснулся крошечной собранной людишками мошки. Придавил к земле и разорвал на части. Иоанн заказал себе выпить и смотрел на безжизненные небоскрёбы Токио, подсвеченные улицы и мерцающие бледными огоньками парки.

Самолёты давно не падают от ударов молний, на них установлена защита от электрических разрядов, они могут летать в любую погоду. Почему в этот раз палец Бога не промахнулся? Почему в этот раз не сработали системы безопасности, и самолёт не приводнился, послав на берег сигнал о помощи, а спикировал, как подстреленный орёл, и со всей силы врезался в ожесточившуюся поверхность океана?

Вероятность — меньше процента, и всё же это случилось. Именно в этот раз, на рейсе Лос-Анджелес — Токио, 9 августа 2028 года. Бортовая электроника не вышла из строя и продолжала докладывать обо всём происходящем. Судя по записи, пассажиры не успели понять, что произошло: их бросило в сторону, самолёт накренился и ринулся вниз, набирая скорость.

По предварительным данным, выживших не было. На борту находилась актриса Мэри Эр — об этом узнали сразу. Спасательную группу отправили, как только рассчитали вектор падения, и в эти самые минуты, когда Лос-Анджелес просыпался, Токио засыпал, а Иоанн глотал виски в баре, начинались работы по поиску тел погибших и извлечению бортовых самописцев. Опыт этой трагедии поможет избежать следующей — мы определим, где случилась неполадка, и исправим её так, чтобы больше никто никогда не погиб. От этого легче? Хоть чуть-чуть?

Иоанн представлял, что Мэри сидит рядом с ним. На ней синее платье, она держит его за руку, и её лицо совсем близко. Он чувствует её дыхание, она дышит медленно и томно, высовывает язычок и касается его шеи. Он поворачивает голову и видит её зелёные глаза, она улыбается и дотрагивается языком до его губ. Он обнимает её, поглаживая по открытой спине, они целуются. Она перебирается к нему на колени, и они застывают в поцелуе на целую вечность, а её рыжие волосы поднимаются, словно живые, и скрывают его голову со всех сторон, он исчезает.

Иоанн пьёт ещё, виски обжигает горло. Он ставит пустой стакан, официант молча наполняет его снова. Сердце Иоанна колотится, пока этот человек находится рядом; он отходит, и Иоанн глубоко вздыхает. Он оставил коммуникатор в номере — его разрывают звонки. Звонят и пишут друзья, сестра, но он не отвечает. Родители не позвонили. Пока не позвонили, возможно, они ещё не знают или решили позвонить попозже. Лучше бы они не звонили ему никогда.

«Не буду отвлекать, сэр. Любовь быстра, но не быстрее света!» — вспоминает Иоанн. Их диалог, помеченный как «важный», остаётся вверху экрана, и каждый раз, когда Иоанн берёт в руки коммуникатор, надпись напоминает: «Мэри — была в сети в 13:34 (часовой пояс: Токио)». Он написал ей — «Люблю, до встречи!» Получила ли она сообщение? Прочитала ли она его? Почему именно эти слова? Иоанн ведь не пытался вложить в них какой-то смысл… Дежурное признание.

Когда приближается смерть, думал Иоанн, что мы чувствуем? Слышим ли мы её походку, доносится ли до нас ржание её коней? Я мог написать что угодно, но написал «люблю тебя». Без издевательского «мэм», без вечного «рыжая»… Они не так уж часто писали друг другу «люблю», так почему же за пару часов до ожидаемой встречи ему вдруг захотелось напомнить ей об этом? Как будто она могла забыть. Как будто теперь он когда-нибудь сможет забыть.

Иоанн увидел, как полицейская машина, сияя проблесковыми маячками, проносится по правой стороне улицы, обгоняя затор. Он смотрел на улицу через стекло и видел в отражении себя. Он сидел прямо, держал осанку, как научили его в раннем детстве. Слёз на глазах не было, они просто покраснели. Иоанн не понимал, почему бы ему сейчас не взять и не броситься со всей силы на это окно. Разбить его, вместе с осколками вылететь вниз, расшибиться насмерть. Как самолёт, на котором летела Мэри. Можно запереться в номере и начать резать вены: на руках, на ногах, на шее, в паху, везде, куда сможет дотянуться, пока силы его не покинут. Они откроют дверь, они спасут его, куда от них деваться… Лекарства? Устроить передоз, сожрать всё, что найдёт в аптечке? Его вырвет, он выживет, а японская медицина за два дня поставит его на ноги… Нет, прыгнуть — надёжнее всего, и этаж подходящий, но в номере окна не открываются (по этой самой причине), а стекло слишком прочное, он не сможет его разбить…

«Не буду отвлекать, сэр. Любовь быстра, но не быстрее света!»

Он больше никогда не получит такого сообщения. Больше она не напишет ему, они не будут ссориться из-за его родителей по ночам, и она не расплачется на глазах друзей специально для него, она не возьмёт его за руку, и они не займутся сексом на заднем сиденье её красного «порша». Она осталась на экране, её фото остались в Интернете, их диалог остался в его коммуникаторе, но что в этом толку, он и так помнит его наизусть. Нет, выход один — заснуть, и тогда она придёт к нему во сне, поцелует и подарит несколько минут счастья, и будет приходить так к нему каждую ночь, решил он, каждую ночь — конечно, если он сможет заснуть, если бессонница не убьёт его.

«Я тоже умер, — подумал Иоанн. — Я сидел рядом с ней в самолёте, мы смеялись и держались за руки, целовались и пили шампанское… Мы делали селфи и присылали их Крису, писали ему смешные сообщения. Мы умерли вместе. Я погиб рядом с ней».

В тот день жизнь Иоанна оборвалась.

Люблю тебя, до встречи.

Часть II

1 июля 2045 года. Москва

Ночной клуб «Zиновьев» на Красной площади, прямо под стенами Кремля. Звёзды на башнях светятся золотым, на багряные кирпичные стены проецируются рекламные объявления, идёт видеоэкскурсия по заповедным уголкам России и прямая трансляция из клуба: зажигает модная рок-группа, сотрясая танцпол разрядами электронной музыки.

Снаружи пирамидообразное здание клуба выглядело маленьким. Чёрный гранит напоминал, что его построили ещё при коммунистах, и красные буквы над входом: «ЛЕНИН». Сам вождь мирового пролетариата, вернее его полноразмерная голограмма, приветствовал гостей в холле и призывал спуститься по лестнице вниз: клубу нужны помещения, и одного удачного расположения мало. Под площадью вырыли пятиэтажный подземный комплекс, который, поговаривали, залезал на территорию Кремля и был связан с правительственной системой секретных ходов и убежищ.

— Когда нам отдали это помещение… — рассказывал гостям генеральный директор клуба Люций Лихвостов, — сразу после того, как отсюда выкинули труп этого маньяка, мы думали назвать его «Мавзолей».

— И что же вам помешало? — спросила Элизабет, устраиваясь поудобнее на диване цвета торжества октябрьской революции.

— Ассоциации и историческая справедливость! — ответил Лихвостов. — Я просто не мог бы руководить местом, названном в честь этого упыря…

— Надпись на входе… — ухмыльнулась Саманта, гостившая у Элизабет и её мужа последние две недели. — Или это тоже маркетинговый ход?..

— Это требование Росохранкультуры, — пожаловался Лихвостов. — Название нашего клуба — Зиновьев — отсылает ко всем несчастным, которых замучил и уничтожил ленинский и сталинский террор…

— Я бы не сказала, — огляделась вокруг Элизабет, — что у вас тут царит атмосфера памяти и печали.

— Коммунисты запрещали людям радоваться, — объяснил Лихвостов, — теперь мы им мстим.

— Пляска на костях — хорошая месть, — заявила Саманта, — с другой стороны, наверное, это худший кошмар Ленина. Поздравляю, в конечном итоге вы его победили.

— Ещё улиток? — спросил Лихвостов. — Для нас большая честь принимать таких гостей…

Элизабет выпила ещё шампанского.

«Что я тут делаю? — подумала она. — Развлекаю Саманту, вот что».

Саманта, её давняя благодетельница, и правда чувствовала себя в своей тарелке. Она поглощала улитки, пила «Кристалл» и наслаждалась обществом директора клуба, пары пахнущих черешней лесбиянок в кричащих нарядах и широкоплечего красавца в розовой тунике — любовника Саманты, который (по слухам) принимал экстракт из лошадиных гормонов для потенции.

«Какая смехотворная чушь! — думала Элизабет. — Лошадиные гормоны. И я должна сидеть здесь и выслушивать всё это, пока мой муж строит термоядерные электростанции, нейробиологическое программирование захватывает мир, сам принцип взаимодействия человека с глобальной сетью изменяется, а моя “UNet” так и не вышла на мировой рынок и нуждается в перепрофилировании, чтобы выдержать конкуренцию… Нам Туен ведёт переговоры по созданию Азиатского союза, “Голд Корпорейшн” показывает рекордный рост, ООН дебатирует конвенцию о защите генной информации, а я сижу здесь и слушаю про лошадиные гормоны для потенции!»

Но что поделать? Саманта помогла ей в Пхеньяне: отозвалась на просьбу нищей эмигрантки, с которой случайно познакомилась в Сети и никогда не видела. Обратилась к своему мужу, познакомила с инвесторами, нашла деньги и дала несколько ценнейших советов — Элизабет не могла отказать ей, когда та захотела приехать в Россию повидаться с подругой.

«Это всего на несколько дней, — успокаивала себя Элизабет, — через четыре дня она улетит, и эти гастрономические турне по ресторанам столицы прекратятся. Не будет ни Большого театра по пятницам и субботам, ни “уик-эндов” в северной Пальмире, этих тусовок в белые ночи и балетов Мариинского под открытым небом. И нет, Алексей, дражайший супруг, я не буду по этому скучать, когда Саманта уедет, даже не надейся».

Она так и слышала его голос:

— Ты слишком много работаешь, дорогая, — и этот снисходительный взгляд, — съезди куда-нибудь с подругами, отдохни, развейся…

— У меня нет подруг, — отвечала она, не отрываясь от виртуального совещания, — и, чтобы ты знал, друг у меня тоже один — ты.

— Не думаю, что это жизнь, которую должна вести молодая девушка…

— А ты много знаешь о жизни молодых девушек? — интересовалась она. — По крайней мере, женился ты на этой, так что теперь терпи.

— Я тебя обожаю, — целовал он её.

«Не та жизнь, которую должна вести молодая девушка… — вспомнила Элизабет. — Да, молодая девушка должна тихо слепнуть и глохнуть от музыки, а не думать о монетизации хранилищ ДНК-информации, полном секвенировании генома стоимостью семьдесят долларов, включённом теперь в обязательное медицинское страхование, диверсификации услуг НБ-программирования и вспышках таинственной Болезни, сопровождающей процедуры, несмотря на все заверения господина Голда и его служащих в обратном…»

— Лиззи, не грусти, — накинулась на неё Саманта. — Я вижу там моих старых друзей — пойдём, поздороваемся!..

Элизабет встала и покорно пошла за подругой. Мимо танцующих разноцветных голограмм, мимо истеричной пляски светового шоу и орущей из динамиков — на полу и потолке, на стенах, на креслах и столах, даже на некоторых бокалах — музыки. Люди танцевали, путаясь с голограммами, натыкались друг на друга в полутьме танцпола, опьянённые наркотиками и алкоголем, целовались и обнимались, падали на столы и срывали с них скатерти, громко смеялись и кричали. У Элизабет болела от них голова. Замкнутый зал ночного клуба напоминал ей что-то до боли знакомое и неприятное, вот только Элизабет не могла и не желала вспоминать, что.

Они добрались до закрытой ложи на втором этаже клуба: Саманта расцеловала своих знакомых и заставила Элизабет сесть рядом с ними.

— Секс — это тоже наркотик, — читала лекцию какая-то женщина с натянутой на костлявое лицо кожей аристократической белизны, выкуривая одну за другой настоящие, а не электронные сигареты. — Сперва этим людям вокруг, этим глупым закомплексованным скотам, примитивным дикарям, недорослям, неудачникам, всем им не нравилось, что я могу вызвать у себя рак лёгких, что мне грозит субарахноидальное кровоизлияние в мозг, а теперь им не нравится дым от моей сигареты, якобы они вынуждены им дышать, якобы я хочу отравить их нерождённых детей… Сначала они распоряжались моим здоровьем, а скоро будут распоряжаться и моей целомудренностью… Им не нравится, что я могу подхватить СПИД, они недовольны, что я потеряла девственность не под их присмотром, а потом им не понравится, что я вообще могу получить удовольствие… Они и секс запретят, поверьте мне, они запретят секс… Там, где запрещают табак, рано или поздно вам придётся заниматься любовью с холодной электродрыгалкой, помяните моё слово, с резиной будете трахаться, с резиной!

— Как вы правы! — вставил кто-то. — Мы живём в новом Вавилоне!

— Посмотрите вокруг… Мы уже говорим на разных языках, строим башню до небес… но избавьте меня от этих аллюзий! К Библии они апеллировали, к Библии, когда рассуждали, есть ли у женщины душа!

— Библией запрещён гомосексуализм!

— И теперь все они, эти напыщенные павианы, грязные, валяющиеся в грязи свиньи, извращенцы, они все будут цитировать Библию, когда запретят нам секс! Они могут называть себя атеистами, агностиками, верующими в науку, нейрокреационистами, перфекционистами, кем угодно, но когда они говорят, что вы не можете распоряжаться своим телом, что вы не имеете право на наркотики, на удовольствие, на самоубийство — рано или поздно запретят секс, а потом запретят и жизнь! Так вырастает фашизм!

— Вы так правы!

— Фашизм вырастает из Библии, дорогие!..

— Но если детей может иметь кто угодно…

— Действительно, если можно запрограммировать ребёнка и получить гения от идеальной пары родителей, зачем нам секс, если это не воспроизводство…

— Об это я и говорю, дорогие, это же евгеника, вы понимаете? Я носом чую фашизм, и он наступает, поверьте мне! Все эти «новые люди», все эти совершенные личности, прошедшие НБп, они запретят нам секс, они жить нам запретят, вот увидите…

«Какая же ты глупая, — подумала сквозь дым и гам клуба Элизабет, — какая же ты мерзкая тварь, сидишь здесь и треплешь языком… да ты понятия не имеешь, что такое фашизм, ты даже представить себе не можешь, каково это — жить в государстве, которое хочет от тебя только труда по двенадцать часов в сутки и твоих детей, чтобы забрать их на войну, убить, а потом заключить мир. Ты и представить себе не можешь, что такое НБ-программирование и сколько генная инженерия может дать миру, ты никогда не видела детей-инвалидов или сирот, тебе важно одно — позвякивать украшениями и пить дорогущее вино; а сколько детей можно обучить на деньги, которые ты потратила на пластическую хирургию, сколько семей можно спасти из долговых тюрем?.. Пересадить жертвам автокатастроф новые сердца, дать путёвку в жизнь глухому и слепому ребёнку?.. Интересно, сколько твоё чёрное платье с кружевами стоит там, где я родилась… На окраинах Пакистана, в горных ущельях, там до сих пор не понимают разницы между долларом и юанем, а самая надёжная валюта — скот или заряженный автомат, купленный по дешёвке на ближайшей базе миротворцев ООН…»

— Лиззи! — закричала в ухо Элизабет Саманта. — Не хмурься! Ты сидишь с видом Жанны д’Арк!

— Кто эта женщина? — спросила Элизабет.

— Я знаю, тебе она не нравится, — засмеялась Саманта, — но это очень известная писательница, одна из виднейших русских интеллектуалов, постарайся проявить к ней хоть каплю уважения…

— Сэмми, — сказала Элизабет, — ради тебя я на многое готова, но…

— Пойдём отсюда. — Та вновь утянула Элизабет за собой, подальше от столика «виднейшего русского интеллектуала». — Хочешь потанцевать?

— Нет, честно говоря…

— Это приказ! — заявила Саманта. Они выбрались на танцпол, и Элизабет нехотя принялась подражать движениям Саманты. Музыка разрывала её барабанные перепонки, а дым отливал фиолетовыми всполохами. Чьи-то руки оказались у неё на талии, кто-то прижался к ней, а кто-то потянулся губами к её лицу. Элизабет увернулась, у неё закружилась голова. Лицо Саманты расплывалось в яростных вспышках света.

— Отдайся музыке! — кричала та. — Отдайся танцу, расслабься!

Элизабет пришло в голову, что спрос на виртуальную реальность в режиме полного погружения чрезвычайно мал среди так называемых «новых людей», прошедших полный курс НБп, улучшивших свой интеллект и получивших полный контроль над своим телом и эмоциями. «С чем это связано? — подумала он. — “Новым людям” не нужны развлечения? Но ведь есть и те, кто охотно платит за наши услуги и радуются, в числе прочих, воображаемым восхождениям на Эльбрус и космическим путешествиям…»

Агрессивная музыка мешала сосредоточиться: она стала ещё громче, и люди повскакивали на столы и принялись танцевать на них. Кто-то упал перед Элизабет и попытался в театральном жесте обхватить её ноги, но Элизабет выскочила из захвата, и незадачливый партнер рухнул на пол.

«Все вы выросли здесь, в богатом северном полушарии, у вас были родители, вас пестовали и вам давали карманные деньги… Я умирала с голоду, пока вы обсуждали свои любимые рок-группы, ходили на концерты, робко целовались с одноклассниками, меня… Ох, вот поэтому я не хотела сюда приходить! Вот поэтому я ненавижу эти места!.. Никто из них, даже Саманта, не понимает, что это для меня значит…»

Она вернулась за столик к лесбиянкам и любовнику Саманты, «другу лошадей». Девушки смачно целовались, а «друг лошадей» призывно глядел на Элизабет, словно совершенно не понимал, кто она такая. Элизабет села на край дивана и выпила шампанского. Директор клуба Лихвостов мигом наполнил её бокал.

— А где ваш муж? — спросил он. — Он не развлекается с вами?

— Нет, он с нами не развлекается, — ответила Элизабет. «А Алекс? — пришло ей на ум. — Он один, пожалуй… Мне с ним повезло. Если я и рожу когда-нибудь детей, если я решусь принести новую жизнь сюда, не знаю, с НБп или без, то только с ним… Только с таким, как он…»

— Сложно, наверное, в таком браке, — посочувствовал Лихвостов, — где супруги не разделяют увлечений друг друга…

«Да пошёл ты, придурок!»

Элизабет выплеснула шампанское ему в лицо и тут же спохватилась, схватила салфетку и попыталась вытереть ему шею.

— Простите, — сказала она, — не знаю, как так вышло…

— Что… что… — не понял Лихвостов.

— Простите меня, я, наверное, вас неправильно поняла, — повторила Элизабет. — Что вы сказали?

— Отдыхайте, — покачал головой Лихвостов, поднялся с дивана и скрылся, ругаясь, в толпе.

— Так ему и надо! — закричала над ухом Элизабет Саманта. — Сам напросился, наглец! Тоже мне, сложно ему в браке, старый гомик!

— Сэмми, тебе тут не нравится? — спросила с надеждой Элизабет.

— Ты что, Лиззи, здесь так весело! Пошли, я покажу тебе одну классную штуку…

— С тобой — куда скажешь…

Они поднялись на третий ярус клуба и зашли в туалет. Здесь работала звукоизоляция: слышались только журчание воды из открытых кранов и стоны любовников, закрывшихся в кабинках. Несколько девушек и парень лежали с закатанными рукавами возле зеркал на полу, рядом валялись пустые шприцы.

— Смотри, — сказала Саманта, извлекая из сумочки небольшой картридж, — что у меня есть!

— Что это, Сэмми? — спросила Элизабет. «Электронаркотик. Чёрт, она обидится, если я откажусь…»

— Попробуй эту штуку, — предложила Саманта. Она нажала кнопку, и картридж засветился жёлтым светом. У него был один небольшой отросток, и он приподнялся, навострился и стал плыть по воздуху, как будто качаясь на морских волнах. — Не бойся, это совершенно безвредно.

— Сэмми, ты же знаешь, я этим не интересуюсь…

— Ты не понимаешь! — настаивала Саманта. — Посмотри вот сюда.

Элизабет внимательно посмотрела на картридж. На нём была крошечная эмблема: цепочка ДНК внутри земного шара, взмывающего ввысь на золотых крыльях.

— Производство «Голд Корпорейшн», — гордо заявила Саманта. — Да брось, Лиззи, тебе это нужно для дела.

— «Голд Корпорейшн» не производит электронаркотики, — неуверенно сказала Элизабет.

— Уже производит. Это опытный образец, в Корее таких всего пятьдесят штук, через пару месяцев начнётся массовое производство. Слушай, это революция, Лиззи, и тебе просто необходимо это попробовать.

— Вряд ли я…

— Ты меня благодарить будешь. Ты даже не представляешь, какой от неё эффект…

— Я пробовала электронаркотики, — сказала Элизабет, — я знаю, что это такое.

— Пока не попробовала это — не знаешь, — покачала головой Саманта. — Давай, повернись. Ну же, это абсолютно безвредно…

— Ладно, — сдалась Элизабет. «Голд Корпорейшн» она доверяла.

— Повернись.

— Жжётся, — сказала Элизабет, когда Саманта подключала картридж к её коммуникатору. Отросток сам нашёл себе укромное место в волосах Элизабет и присосался к коже.

— Разреши доступ.

— Если что, — предупредила Элизабет, — мой муж знает, где я, подруга…

— Разреши доступ, садись и наслаждайся, — промурлыкала Саманта. За своим ухом она закрепила такой же картридж и села у стены, откинув голову назад и согнув ноги в коленях.

Элизабет последовала её примеру. «Неопознанное устройство» запрашивало доступ, и Элизабет не без колебаний разрешила ему загрузить программу. Она закрыла глаза. «Очевидно, — подумала она, — это как-то связано с технологией нейробиологического программирования». Жгутик картриджа будет воздействовать на её мозг напрямую и позволит получить полноту ощущений без вживлённого в мозг чипа, на который Элизабет так и не решилась — ей была противна сама мысль о том, что кто-то опять вторгнется внутрь её тела.

Как тогда… как он… Ей вспомнился тёмный подземный переход, где она много лет назад лежала, прижатая к холодному грязному полу его тяжёлой тушей. Она чувствовала его слюну у себя на лице и шее, её тело ритмично содрогалась каждый раз, когда он входил в неё, вновь, спустя столько лет, разрывая девственную плеву, оставляя в ней сперму, полную кислотно-зловонных сперматозоидов с острыми зубами, прогрызающих её плоть по пути к матке, сворачиваясь в гадкий, червеобразный эмбрион, обрекая на три года страха, на смерть Капилы, на бесконечную боль, о которой она так давно не вспомнила, но которая всегда была где-то рядом, боль пурпурного цвета — она проникала в её тело сквозь промежность, добиралась через живот и грудь до головы, и Элизабет оставалась одна в темноте Вселенной и в этом холоде. Толчки прекратились, пришло болезненное облегчение — мучение закончилось, её освободили, полицейские ворвались в подвал и выносили оттуда детей на руках, а они плакали и рвались обратно, звали на помощь своего хозяина… стерильный скальпель проникает внутрь, выскабливает стенки матки, разрывает червеобразный эмбрион, но гниль всё равно попадает в кровь, и её кровь осталась заражённой навсегда, и ЕГО глаза горят перед ней, и каждый раз, засыпая и просыпаясь, она неизбежно будет встречаться с этой темнотой, с глазами чудовища, отнявшего у неё мать, вернувшегося, чтобы предъявить на неё свои права, отнять её у Алексея, у Саманты, отнять всю её жизнь, запрятать в подвал, посадить на колени и гладить, по одному убивая всех людей, которых она когда-либо знала…

Облегчение? Его приносят струи чистой, прозрачной воды: она, нагая, входит в водопад, и освещённые солнечными лучами струи окатывают её с головы до ног, она открывает рот, и вода заливается внутрь её, вымывая из неё гниль, очищая внутренности; она становится прозрачной и невесомой, сбрасывает с себя кожу, растворяется, но не падает вниз, а поднимается вверх — водопад уносит её в небо, к плывущим облакам; она сливается с потоками ветров и летит вперёд, летит назад, летит в стороны — быстро, уверенно, оставляя на земле несчастное изуродованное тело изнасилованной девочки, гниющей в пурпурном подвале. Она облетает с ветром Землю, она видит моря и горы, леса и мегаполисы, маленькие сёла и безводные пустыни, каньоны и ледяные просторы, зыбучие пески и гейзеры; опускается на дно океана, где растут коралловые джунгли и охотятся глубоководные монстры; поднимается выше, в стратосферу — проплывает по долинам из облачной пены, танцует с грозовыми вихрями и ураганами, едет верхом на молниях и живых стенах цунами.

Она становится каплей воды в океане, она становится всем океаном — от волн, накатывающих на берег, до скользящих в подводной мгле моллюсков и акул; она становится всем и теряет себя; она видит своё тело со стороны — никчёмное, несовершенное, ущербное тело, нелепый продукт аберраций слепой эволюции, безволосая обезьяна без смысла и без будущего… распростёртое в нелепой позе на полу, неровно дышащее, издающее охающее звуки… Она отворачивается от этого постыдного зрелища и устремляется прочь: она становится миром вокруг, она становится Космосом, она видит зарождение Вселенной — в Большом взрыве из ничего возникает всё, и материя ширится и искривляется, и каждый атом обретает уникальную судьбу, каждый электрон получает свою траекторию, каждый квант двоится, частицы распадаются на волны и собираются обратно, а солнечный свет разносится по миру, но не успевает покрыть и сотой доли; звёзды разрастаются, поглощают планеты и затухают, фотоны разгоняются и связывают галактики между собой, и Элизабет плывёт мимо чёрных дыр, манящих завихрений света, мимо кротовых нор, режущих пространство…

Она становится соучастницей Творения; её выворачивает наизнанку, но без боли: в чистом мире она познаёт необратимость и неразрывность времени, становится Богом. Она — рождение сверхновой, она — пылинка на обочине пространства, она — расширение Вселенной, она — эритроцит, она — тайна тёмной материи, она — альфа и омега.

Её странствие продолжается вечность.

Она открыла глаза и почувствовала щемящую безысходность. Свет в туалете переливался всеми цветами радуги, из которых ей в глаза бросился один — фиолетовый, почти пурпурный. Картридж за ухом тихонько зашипел, и коммуникатор сообщил, что его требуется заменить. Элизабет потёрла виски. Она потеряла счёт времени. Компьютер сообщил, что прошло пятьдесят четыре минуты.

Элизабет приложила ощутимое усилие, чтобы отцепить картридж. Он нагрелся и дымился, а отросток болтался, как мужской орган после соития. Элизабет бросила картридж прямо по пол и осмотрелась. Саманта лежала рядом, закатив глаза. Картридж за её ухом всё ещё светился жёлтым, но уже дымился… Жёлтым ли?.. Элизабет отвела взгляд и попыталась встать. Из незапертой кабинки раздавались вздохи, и девушка увидела сквозь раскрытую дверь мужчину-альбиноса, засунувшего голову под полупрозрачную юбку женщины… которую Элизабет где-то видела, но не могла вспомнить, где именно. Спина беловолосого мужчины двигалась медленно и профессионально, женщина громко вздыхала.

Элизабет поднялась и, пошатываясь, вышла в зал. Музыка звучала та же, но теперь гораздо тише; люди вокруг передвигались, как во сне.

«“Голд Корпорейшн”, — попыталась связно подумать Элизабет, — что вы подсунули мне… что вы со мной сделали…»

Голограммы на танцполе меняли цвет — красный, зелёный, розовый, пурпурный, жёлтый, оранжевый, пурпурный, голубой, пурпурный, красный, пурпурный, коричневый, фиолетовый, пурпурный, пурпурный, пурпурный, пурпурный, пурпурный…

«Нет, нет, нет… — повторяла про себя Элизабет, — мне это кажется, это последствия… электронаркотика, чёрт, зачем я на это согласилась, может быть, я ещё под кайфом, это не может быть правдой…»

Голограммы прекратили танцевать и посмотрели на Элизабет.

Она ринулась, штурмуя пляшущую толпу, к выходу. Её никто не задержал. На улице она споткнулась о брусчатку площади, упала и содрала кожу с ладоней и открытых колен. Она ударилась челюстью, сплюнула кровь. Кто-то попытался помочь ей встать, но его (её?) прикосновение обожгло Элизабет, она вскочила на ноги и кинулась к парковке…

— Мисс? — услышала она чей-то голос. — Вам помочь? Что вы ищете?

— Тут где-то… — невнятно пробормотала она, — тут должна быть моя машина…

— Вы её вызвали, мисс?

«Чёрт! Её надо вызвать, она сама приедет, конечно, сейчас я это и сделаю… Спасибо, спасибо, но не надо смотреть на меня, только не надо глазеть, и я тоже не буду смотреть в твоё лицо, надеюсь, ты красив, но сейчас не подходящее время, совсем не подходящее…»

— Автомобиль… ко мне, — сказала она в коммуникатор, и тот отозвался согласием.

— Мисс? — всё не унимался тот человек.

— Уйди, — тихо сказала Элизабет, — исчезни, пожалуйста…

Голос пропал, и Элизабет сосредоточилась на поиске машины. Белый «бентли», подарок мужа, сам её нашёл; она забралась на заднее сиденье и даже не смогла захлопнуть за собой дверь. Автомобиль сделал это за неё.

— Домой… — сказала она так тихо, что компьютер её не расслышал. — Едем домой.

— Бережсковская набережная, двадцать два? — переспросил компьютер.

— Да, конечно…

Автопилот помчал Элизабет по ночной Москве домой. Мелькание огней за окном немного её отрезвило. Наваждение рассеивалось, а утомлённый мозг начал выхватывать фрагменты окружающего мира, надписи на рекламных экранах:

«НБ-ПРОГРАММИРОВАНИЕ! ЭВОЛЮЦИЯ СЕГОДНЯ! Присоединяйтесь к нашему сообществу в Сети и узнайте больше», «Желаете оформить ДНК-карту? Скидка 25% на хранение данных на защищённом сервере!», «ИМБ — Интернациональная Медицинская База данных: объединяя планету, исцеляя людей», «UNET: ваши фантазии — наша работа»…

«Я всегда была против этой рекламы на улицах… — подумала Элизабет, проводя дыхательную гимнастику, — но это Саманта настояла… Стоп, Саманта! Она осталась там, надо за ней вернуться, это неприлично…»

Тут Элизабет вспомнила голограммы, которые окрасились в пурпурный и посмотрели на неё.

«Последствия электронаркотика? Не знаю, что создали люди Голда, но эта штука сносит крышу… Абсолютное сумасшествие. То, что я испытала… — Она попыталась вспомнить ощущения, но лишь видела неясные картинки. — С этим не сравнится никакая виртуальная реальность… Саманта, чёрт, ты была права, что дала мне это попробовать… Я и не думала, что такое возможно… Надо узнать об этой штуке побольше, как можно больше, займусь завтра…»

Она сверилась с коммуникатором. Два двадцать ночи. Четыре непринятых сообщения от мужа. Элизабет улыбалась, читая их. Милый Алексей докладывал, что вернулся домой, и просил не беспокоиться о нём и отрываться на полную катушку. В предпоследнем он упомянул, что у него есть к Элизабет разговор, но он может подождать до отъезда Саманты… «Да уж, — подумала Элизабет, — до её отъезда ещё надо дожить…»

Доехав домой, девушка приказала автомобилю высадить её у подъезда и вернуться на Красную площадь за Самантой. Поднимаясь в квартиру, Элизабет уже не шаталась и чувствовала себя превосходно; она даже надиктовала Саманте голосовое сообщение с извинениями и просьбой не уезжать рано и развлекаться без неё.

Элизабет решила не будить мужа и открыла дверь id-картой, но в квартире горел свет, а регулятор прозрачности стеклянной стены замер на отметке в 80%, и Элизабет видела блестящую в прожекторах крышу стадиона «Лужники», тёмные гущи Воробьёвых гор и расплывающуюся в тумане подсвеченную высотку МГУ. По реке шли прогулочные кораблики. Жужжала вентиляция.

— Милый? — позвала Элизабет. Ей никто не ответил. Не снимая туфель, она кинулась в спальню: кровать расправлена, простыня откинута, дверь в ванную открыта; еле слышно пищит датчик здоровья, а где-то внизу, возле подъезда, вой сирен «скорой помощи». — Алексей!

Она вбежала в ванную комнату: её муж лежал лицом вниз на полу, выложенном плитками цвета морской тины. На них алели кровавые разводы. Одна его рука была закинута на раковину, из крана била прозрачная вода. Элизабет перевернула его на спину и увидела, что его глаза закрыты, изо рта и носа течёт кровь… но сердце бьётся, хоть и редко. Его посиневшее лицо на её глазах вдруг приобрело цвет пурпура, она вспомнила голограммы, которые разом посмотрели на неё в клубе, и поняла, насколько это душное помещение под мавзолеем напоминало подвал с клейкой прослойкой из мочи и грязи на полу. «Нет, нет, — закричала она про себя, замирая в ужасе, — о нет, пожалуйста, только не его, кого угодно, но не его, Алекс, ты здесь, прошу, не уходи, они сейчас придут, они уже бегут по лестнице, пожалуйста, живи, я не смогу одна без тебя, это всё он, он…»

В ответ она услышала голос.

— Я никуда не уходил, — повторял, смеясь, Пурпурный Человек в её голове, — я всегда был здесь, с тобой, я никогда тебя не брошу, никогда.

11 мая 2020 года. Пекин

Нам Туена обыскали и провели по парадной лестнице на второй этаж, в просторный, заставленный вдоль стены коричневыми креслами зал.

— Подождите здесь, пожалуйста, — сказал ему заместитель министра внутренних дел Китая, человек, привёзший его из тюрьмы на островах Блонд в резиденцию председателя КНР Фань Куаня; человек, спасший его от ежедневной гибели.

— Хорошо. — Нам Туен сел в одно из кресел. В зале было пустынно — на другом краю, у самых дверей, приёма ждали несколько, судя по костюмам, важных чиновников.

Нам Туен прислонил трость к подлокотнику и вытянул левую ногу. Нога болела. Он расправил плечи, поправил галстук и очки на переносице, щуря глаза. К тяжёлым, стесняющим движения головы очкам он не успел привыкнуть, они ему не нравились. Но он видел. Впервые за последние годы окружающий мир приобрёл чёткость, и Нам Туен часто останавливался, рассматривая что-нибудь, раньше казавшееся ему таким незначительным: мусорный бак, птицу, сорняки из-под асфальта.

Его привезли в Пекин два дня назад. Он стоял на тротуаре, на перекрёстке Ванфуцзин, и смотрел по сторонам. Красивые машины несутся с элегантной быстротой, ныряя в подземные туннели и поднимаясь на магистрали; хорошо одетые люди на улицах разговаривают по телефонам, в ушах — наушники, в руках — коммуникаторы. Группы велосипедистов и мотоциклистов соперничают между собой за дорогу на боковой полосе; неоновые рекламные щиты представляют новые марки дорогих часов, иностранные машины, премьеры западных и отечественных фильмов.

Очки, купленные в Даляне, помогали разглядеть лица людей, морщины на их лбах и трещинки на губах; он смотрел на щели для бензобаков на обтекаемых корпусах автомобилей, на спицы в колёсах велосипедов; на догорающую на тротуаре сигарету и на выброшенный разбитый монитор компьютера.

Нам Туен скучал по этому миру. Он стоял на тротуаре и клялся, что они больше никогда не заберут у него этот простор: лучше умереть, думал он, чем снова отдать себя на растерзание садистам на крохотном островке суши посреди безжалостного моря; лучше погибнуть, чем каждый вечер, истёртыми в кровь ногами ступая по камням, смотреть на далёкие огни в тумане и понимать, что тебе никогда не добраться до них…

В приёмной председателя КНР Фань Куаня стоял аквариум, где плавали от стенки к стенке, упираясь друг в друга носами и разворачиваясь обратно, золотые рыбки. Нам Туен смотрел на них, вглядываясь в их жабры, в красно-золотистые чешуйки, в стеклянные большие глаза с чёрными зрачками и крохотные пузырьки, в искусственную гальку и трепещущие зелёные водоросли, коралловые арки и белоснежный жемчуг, валяющийся на дне, пока тяжёлые двери кабинета не открылись и его не пригласили внутрь.

— Председатель Фань, — поклонился Нам Туен, входя в кабинет.

— Нам Туен, — поклонился ему в ответ Фань Куань.

Заместитель министра внутренних дел ускользнул, и двери бесшумно затворились за ним. Председатель Фань Куань пригласил Нам Туена сесть в мягкое кресло возле его рабочего стола — массивного, заваленного папками и заставленного телефонами. Оба были невысокие, но Фань Куаня отличала прямая осанка и широкие плечи, глубоко посаженные глаза, выдающийся лоб и чёрная, зачёсанная назад шевелюра на голове. Он был в костюме без галстука, шею его закрывал малинового цвета шёлковый платок.

— На островах Блонд было плохо? — спросил он, опускаясь в кресло напротив Нам Туена.

— Мы умирали там заживо, — ответил Нам Туен.

Фань Куань кивнул.

— Это лагерь для террористов, — сказал он.

— Я знаю. — Нам Туен положил руки на колени и старался не прятать глаза. — Поэтому я и оказался там.

— Была мысль его закрыть, — сказал Фань Куань. — Но на прошлой неделе на границе с Таджикистаном взорвали автобус. Там были дети.

— Это ваше право, председатель.

— Вы нужны нам, — сказал Фань Куань.

— Мне об этом сказали.

— Что вы думаете?

— Пока я не думаю ничего.

— Объясните.

— Десять дней назад я был погребён заживо. — Нам Туен терпел боль, но не распрямлял больную ногу. — Меня освободили, мне купили костюм, мне сказали, вы хотите разрешить корейский вопрос, и вам нужен мой опыт.

— Это так.

— Я не смогу вернуть свои десять лет жизни, председатель.

— Это не в моих силах, Туен. Однако я могу дать вам десять лет взамен утраченных.

— Можете? — Нам Туен осёкся. — Председатель, мне нет смысла вам лгать.

— Говорите честно.

— Я и не могу иначе. Мне ведь нечего терять.

— Кроме вашего будущего.

— Я десять лет провёл на островах Блонд. Я потерял счёт дням и ночам, я потерял там ощущение жизни.

— Десять лет назад я не мог этому воспрепятствовать, — сказал председатель. — Вас судили заочно, потому что вы представляли большую опасность.

— Меня и вправду боялись?

— Не знаю, — покачал головой Фань Куань. — Думаю, да. Но ваши принципы меня восхищают.

— Рад это слышать.

— Спустя десять лет, — спросил председатель, — вы готовы вспомнить? То, ради чего шли на убийство. То, из-за чего вас отправили на острова. Помните, чего вы добивались?

— Такие вещи не забываются.

— Вы продолжали думать об этом?

— Будет неправдой сказать, что я думал об этом каждую ночь, — ответил Нам Туен. — Но я вспоминал.

— Я хочу объединить Корею.

— Да. — Нам Туен поправил очки. Они натирали переносицу. — Этого я хотел.

— Что изменилось?

— Меня посадили в тюрьму.

— Значит, мир несправедлив. Потому что я должен был бы стать вашим соседом по камере.

Нам Туен промолчал.

— Но сейчас вы передо мной. Я исправляю несправедливость мира. — Фань Куань помолчал. — Туен, я тоже буду с вами честен. Китай плохо обошёлся с вами, но время идёт, и времена меняются. Я не буду обещать вам, что те, кто осудил вас, ответят за это. Те, кто сломал вашу жизнь, спокойно доживут свои дни на пенсии, и никто их пальцем не тронет. Но я не из них.

Он сделал паузу.

— Десять лет назад вы хотели объединить Корею. Я спрашиваю вас: что же изменилось?

— Мир, председатель, как вы сказали.

— Нет. Мир остался тем же. И вы остались тем же.

— У меня не было выбора.

— Выбор есть у нас всех.

— Вам не ломали кости на допросах, председатель.

— Вы так в этом уверены?

Нам Туен замолчал.

— Вы хотите меня использовать, председатель.

— Я хочу объединить Корею. И хочу чтобы вы, Туен, мне помогли.

— Мне нелегко поверить вам на слово, председатель. Простите. Я не знаю, что происходит в мире.

— В мире всё то же самое.

— Почему я?

— Потому что вам ломали кости на допросах, — ответил Фань Куань. — И я знаю, что вы не отступите. В это я верю, господин Нам.

— Простите, председатель, — сказал Нам Туен. — Я немного запутался, и сейчас мне хочется просто немного пожить… Увидеть своих родных…

— Уже звонили жене?

— Да.

— Как она?

— Она не узнала мой голос.

— А ваши дети?

— Они плохо говорят по-китайски.

— Хотите поехать к ним?

— Да.

— Или пригласить их сюда?

— Боюсь, они не смогут. Они выросли там, там их жизнь. Я не хочу вновь рушить её.

— Возможно, вы создадите её заново для них. Лучшую.

— Председатель, — вдруг сказал Нам Туен. — Спасибо вам.

— За то, что освободил вас?

— Вы спасли меня.

— Иными словами, вы у меня в долгу.

— Вы серьёзно?

— Совершенно. — Председатель улыбнулся. Он другой, подумал Нам Туен, совсем не похож на старых китайских политиков. Фань Куаню было за пятьдесят, виски у него чуть поседели, но говорил он бодро и отвечал быстро. От него не исходила аура величия, от него исходила доброжелательность и уверенность. Перед встречей Нам Туен дрожал от страха, но войдя в кабинет и сев напротив, даже пытался завладеть инициативой разговора. Он настолько осмелел, что посмел возразить одному из самых могущественных людей мира, своему спасителю…

«Меня обратили в рабство, — подумал Нам Туен. — Но потом мне протянули руку, а в моей душе не осталось даже места для благодарности, столь тщательно выжигали её эти сукины дети… Возьму и соглашусь. Возьму и соглашусь, назло им, и пусть мне ничего не дадут сделать. Пусть меня опять используют, как разменную монету, а я соглашусь — и сделаю по-своему! Десять лет я и мечтать не мог о таком. Архипелаг Блонд хорошо лечит от мечтаний. Но они не победили. Эти уроды изувечили моё тело, но они не победили. Если я выйду из этой комнаты и улечу к жене, то они победят. Если я не ухвачусь за этот шанс, то я не буду тем Нам Туеном, которого они схватили и пытали. Но я всё тот же. Я не изменился. Смогу ли я жить, если выберу лёгкий путь? А если соглашусь, стоят ли того новые мучения? Моя семья опять потеряет меня, но ей не привыкать, в этот раз ей будет легче… Сто́ю ли я чего-нибудь, кроме пары разбитых костей и синяков на немощном теле?»

— Вы говорите, Северная Корея… — спросил Нам Туен. — Она не изменилась?

— Ни капли, — ответил Фань Куань. — Только сорвалась с поводка.

— Я полагал, слова председателя КПК достаточно…

— Многие так полагали. Это оказалось ошибочным.

— Они сами по себе?

— Нищая страна, управляемая горсткой безумцев, — сказал Фань Куань. — Мне говорят: товарищ председатель, вы что же, хотите, чтобы Сеул стал управлять и севером? Вы хотите получить союзное США государство с прямым выходом к нашим границам? Но посмотрите, Нам Туен, вот сюда. Узнаёте?

Председатель указал на стену своего кабинета. На ней, рядом с фотографиями председателя с Ху Цзиньтао и Си Цзиньпином, висела большая мозаика, изображающая план дворцового комплекса: крыши, покрытые императорской жёлтой черепицей, красные стены, широкие серо-голубые рвы и ровные зелёные насаждения вдоль извивающихся дорог и рек, обузданных мостами.

— Я так и не побывал там, — ответил Нам Туен, — и за эти десять лет многое забыл, но как я могу не узнать Пурпурный запретный город, председатель?

Он напряг зрение, вглядываясь в детали. Вот через эти ворота, внизу картины, императоры династий Мин и Цин входили в город; через них на приём к Сыну Неба тянулись процессии чиновников, выстраиваясь на площадях перед залом Золотого трона, охраняемого львами и драконами; оттуда в своей тысячелетней мудрости императоры управляли необъятной империей, и там, пребывая в высшей гармонии, были недосягаемы для ураганов времени до тех пор, пока на сломе XIX и XX веков Альянс восьми держав не взял Пекин штурмом и не разграбил Запретный город.

— За его стенами история останавливается, — словно читая мысли, заметил председатель. — Когда гуляешь там, хорошо понимаешь цену всему, что видишь каждый день. Всем амбициям сегодняшних политиков.

— Я знаю этому цену, — ответил Нам Туен.

— К сожалению, она может оказаться слишком высока, — согласился Фань Куань. — Именно поэтому я считаю, что продвижение американской империи к нашим границам — лучший вариант, чем семейство вырождающихся маразматиков, получивших в своё распоряжение ядерное оружие.

— Они всё-таки его получили? Как давно?

— Не по моей вине, — вздохнул Фань Куань. — Я не знаю, о чём думали мои предшественники, когда закрывали на это глаза. Их вооружили пакистанцы, а мы молчали. Не знаю почему, но мы были уверены в собственной неуязвимости. Но Китай, как вы хорошо знаете, господин Нам, тысячи лет превосходил все существующие на планете империи. Не мог справиться только с ордами варваров-кочевников у самых границ. Корейцы — это непредсказуемые варвары, а американцы — такие же, как мы, и мы знаем, как с ними бороться.

— Вы знаете?

— Временем и Конфуцием, я полагаю.

— Председатель Фань, я правильно понимаю, что вы хотите объединить Корею, но не силой оружия? Отдать север югу?

— Я думаю о благе моей страны, — сказал Фань Куань, — и о благе китайской нации. И я вижу, что для нашего блага Северная Корея в сегодняшнем её виде должна прекратить своё существование.

— Вы и правда должны были бы стать моим сокамерником, — пошутил Нам Туен.

— Я предоставлю вам доступ ко всем данным, которыми располагает наше правительство, в том числе и секретным. Внимательно изучите их и подготовьте ваши предложения.

— Вы имеете в виду?..

— Что нужно сделать, чтобы наконец объединить Корею.

— У меня будет свобода действий?

— Полная. Отчитываетесь лично передо мной. Ничего не бойтесь.

— И что потом?

— После, я полагаю, если всё будет удачно… Вы поедете в Пхеньян.

— Туда?

— Будете действовать от моего имени, — сказал Фань Куань. — Но подробности обсудим позже.

— Какие ещё ресурсы будут в моём распоряжении?

— За вами будут стоять тысячелетия Китайской империи и весь её опыт. Много это или мало, решайте сами.

Нам Туен рассудил, что на первое время хватит.

26 декабря 2020 года. Пекин

— С рождеством! — сказал Нам Туен. Девочка на экране улыбнулась, обнажив белые зубы, стянутые брекетами, и убежала. Вместо неё появилось лицо его жены.

— Как ты? — спросила она.

— Всё в порядке, — ответил он. — Как вы?

Он услышал откуда-то сзади шум хлопушек и звуки трубы, сопровождаемые детским смехом.

— Мы празднуем.

— А Нам Ен?

— В школе на концерте. К девяти придёт, и мы сядем за стол.

— У вас снег?

— Утром был. Совсем чуть-чуть, и сразу растаял.

— У нас тут была метель, но сейчас всё успокоилось.

— Когда ты последний раз видел снег?

— Я не помню, — сказал он.

— Как твои глаза?

— Позавчера сделали операцию. Немного слезятся, но вижу лучше, смотри, уже без очков. В январе будут ещё две, заключительная в феврале.

— Когда ты сможешь приехать, Туен?

— Я не знаю, — признался он.

— Я точно прилечу к тебе, — сказала она. — Обязательно.

— Нужно немного подождать.

— Нет, я прилечу к тебе. Довольно ждать, Туен. Я уже заждалась.

— Я безумно хочу тебя увидеть, любимая. Прости, что не мог быть с тобой рядом. И что сейчас…

— Прекрати.

— Я виноват перед тобой.

— Прекрати, я сказала.

Нам Туен почувствовал, что сейчас заплачет. У него слегка задрожала губа. Его жена отвернулась от камеры и всхлипнула.

— Я не уверен, — сказал он, — что сейчас подходящее время.

— Я ждала тебя слишком долго, — ответила она. — Но я не смогу взять с собой детей.

— Не надо. Я сам приеду к вам.

— Когда?!

— Я не знаю.

— Туен, скажи мне, что происходит?

— Я уже всё тебе рассказал.

— Ты не можешь всё рассказать как есть, правда? Тебе запрещено, ты не можешь этого говорить, потому что наши разговоры записываются, да? Так ведь?

Конечно, так. «Надеюсь, вы понимаете, — сказал Нам Туену сотрудник службы безопасности, — что мы обязаны соблюдать повышенный уровень секретности. И это не потому, что мы вам не доверяем, господин Нам, председатель дал чёткие распоряжения, но рисковать нельзя. Вы имеете доступ к информации, из-за которой каждое слово, произнесённое вами для жены, будут анализировать сотрудники АНБ США. Надеюсь, вы понимаете».

— Я люблю тебя, — сказал он жене.

— Я тебя люблю! — ответила она. Он приложил раскрытую ладонь к дисплею, к её щеке, но почувствовал лишь безжизненное колебание на поверхности жидкокристаллического монитора.

— Я… — Нам Туен погладил экран. Она не увидела этого, потому что камера была сфокусирована на его лице, и он прикрыл глаза, представляя, что сейчас рядом с ней.

— Туен?..

— Да. Прости меня за всё, любимая.

— Позвони завтра, — попросила она. — И пиши мне. В любое время. Как можно чаще.

— Хорошо.

— Мы должны вернуть те годы, Туен. Я люблю тебя.

— Так же, как раньше?

— Сильнее! Гораздо сильнее, Туен, любимый мой.

— Спасибо. — Нам Туен отключил связь.

Она постарела. Возраст или горе — но юная дева с огнём в глазах, фурия, поклонница пламенеющей романтики революции постарела, и Нам Туен разговаривал с американкой средних лет, отличавшейся от своих соседей в пригороде Сан-Франциско лишь разрезом глаз, цветом кожи и необычным прошлым. И тем, что десять лет считала мужа мёртвым, но так и не вышла замуж снова.

«Острова Блонд убили какую-то часть моей души, — размышлял Нам Туен. — Способность к состраданию, веру в светлое будущее, вообще в какое-либо будущее — всё это отрезали от меня. Она заслужила большего. Она не заслужила меня, принёсшего ей только разочарование и страх, боль и скорбь… Они не должны потерять меня второй раз. Им слишком много пришлось вынести. Как и мне, но я смог, я справился, а им не стоит даже думать об этом».

Фань Куань знал, что делает. Он знал, что Нам Туен согласится. Да и какой у него был выбор? Председатель вытащил его из тюрьмы и предложил взяться за дело всей жизни. Спустя десять лет, смирившись с превращением мечты в руины, Нам Туен получил шанс вернуться и восстановить её по крупицам.

Ему предоставили квартиру в Пекине и личного помощника. Никакого официального назначения — Фань Куань выжидал. По правде говоря, Нам Туен предполагал: никто вокруг не понимает, чего от него ждать. Вся эта затея от начала и до конца была авантюрой. С точки зрения многих высокопоставленных членов партии и правительства, как объяснил Фань Куань, идея объединения Кореи была чистейшей воды утопией. Никто не верил, что председатель всерьёз озабочен этой проблемой. Никто не верил, что он сможет этого добиться.

Поэтому ему и потребовался надёжный человек с нулевым опытом работы в органах власти, десять лет находившийся в забвении, тем более что для Нам Туена это был вопрос личный.

Фань Куань, новый председатель КНР, бывший университетский преподаватель, профессор истории и специалист по Сыма Цяню. В отличие от Нам Туена, он никогда не участвовал в уличных демонстрациях и не находился в оппозиции к власти, он прокладывая свой путь из низов КПК. Он обладал дипломатическим опытом, в конце десятых годов занимал посты министра культуры и министра иностранных дел.

Его приход к власти пока не ознаменовался переменами; он прочно держался выбранного Китаем пути — по крайней мере, так считали политические эксперты. Но Нам Туен знал, что они просчитались. Ветер крепчал, планета вращалась. Освобождение политзаключённых стало первым шагом.

Постепенно Нам Туен входил в курс дел: он знал, что председатель готовит сенсационный разворот. В обстановке строжайшей секретности, в том числе и от партийцев, он вёл консультации о начале переговоров с Тайванем и об отказе от претензий на архипелаг Дяоюйдао (Сенкаку).

Нам Туен, проводивший дни и ночи в кабинете у себя дома, считался его ручной зверушкой; ему Фань Куань рассказал лично.

— Вас будут называть Ганди и сумасшедшим, — предупредил Нам Туен. — Вас назовут Горбачёвым.

— Я не собираюсь рисковать Китайской империей из-за двух камней, — последовал ответ. — Я не буду жить вечно, Туен, и не собираюсь идти в ночь за гаснущим светильником.

Нам Туен подумал, что спустя две с половиной тысячи лет сбылась мечта Платона — государством стал управлять настоящий философ. Ибо только настоящему философу могла прийти в голову кощунственная для поколений китайских правителей идея о добровольном отказе от территорий, о добровольной сдаче врагу дружественного государства. Но Фань Куань мало думал о геополитике — зато много рассуждал о ходе истории. Благо людей, повторял он, и процветание страны — вот мерила для государственных деятелей.

И Нам Туен его понимал. Но эйфория всегда проходит, и наступившее отрезвление тем горше, чем больше были надежды: Фань Куань остался мечтателем, каковым в своё время был и Нам Туен, и Нам Туен помнил, где оборвались его мечтания — на полу камеры для допросов.

Где оборвутся мечты Фань Куаня? Станет ли он вторым Дэн Сяопином, реформатором и гением для потомков, или последует по пути отца Нам Туена, поплатившегося за недальновидность и милосердие? Или, может быть, это всё обман, и на самом деле Фань Куань такой же, как остальные, а Нам Туен — марионетка в его руках?..

Он посмотрел в окно. Снег, покрывавший крыши припаркованных на улице машин, таял, но с неба продолжали тихо падать мокрые белые хлопья. Лежавший на столе телефон завибрировал.

— Привет, — услышал он женский голос. — Это ты? Нам Туен?

— Да, это я. Кто говорит?

— Не узнаешь?

— Простите, нет.

— Хоу У. Жена Инга. Помнишь?

— Хоу У… — повторил он. Жена Хоу Инга. Жена его лучшего друга и предводителя их команды, которого в двадцать семь хватил удар, после чего Нам Туен занял его место. Он вспомнил её — она была на пару лет старше Инга, чем-то напоминала его жену. Она не была в курсе всех их дел, но продолжала ходить на собрания… Нам Туен не помнил, схватили ли её в тот же день, что и его, спрашивали ли о ней на допросе… — Конечно, помню. Прости, что не узнал.

— Я не ждала, что ты узнаешь.

— Откуда у тебя мой номер?

— Один друг мне сообщил. Не хочу по телефону называть имя.

Нам Туен промолчал.

— Я не поверила, когда узнала, что ты вернулся. Мы все думали, ты мёртв.

— Жена сказала мне то же самое, — ответил Нам Туен.

— Я так рада тебя слышать! Неужели ты жив, и мы разговариваем… Как… Где ты? Ты в Пекине?

— Да.

— Давно… как давно?

— С мая.

— Где ты живёшь? Как твоя жена?

— Она в Сан-Франциско.

— Ах, да… Я помню, они уехали после твоего ареста. От тебя не было известий, и их убедили, хотя они хотели остаться…

— Они всё правильно сделали.

— Тебя правда держали в тюрьме? Всё это время?..

— Да.

— Туен, я не знаю, что сказать…

— Всё нормально. Главное, я жив, и всё хорошо.

— Мы можем увидеться?

— Я… думаю, да.

— Когда? и где?

— Ты знаешь, я… я тебе перезвоню, хорошо?

— Сегодня.

— Я постараюсь.

— Если ты не позвонишь, позвоню я.

— Спасибо, У.

27 декабря 2020 года. Пекин

К вечеру опять пошёл снег, и пока Нам Туен шёл от машины до дверей кафе, плечи и спина его пальто побелели. Она ждала его за столиком в центре зала. Отопления в кафе не было, и она сидела, завернувшись в плед, из её чашки поднимался пар.

Нам Туен сел напротив неё.

— Привет.

— Не могу поверить, — сказала она. — Невозможно.

— Я не так уж плохо выгляжу.

— Нет. Прости, прости.

— Что ты пьёшь?

— Имбирный чай.

— Я тоже буду имбирный чай.

— Ты работаешь на правительство? — спросила она.

— Тебя это правда интересует?

— Увидела, на какой машине тебя привезли.

— Это не было условием моего освобождения, У, если ты об этом.

— Нет, я не об этом.

— Как ты жила всё это время?

— Ну, — она натянула плед повыше, — к нам пришли домой и продержали в изоляторе пару дней. Детей мне хватило ума оставить у родителей… Потом был суд… Мне дали год в исправительном лагере и ещё пять условно. Легко отделалась. Честно сказать, кроме тебя и тех, кто брал деньги, никого серьёзно не упекли.

— Многие уехали?

— Да. Но убежать тогда никто не успел… Ты первый, о ком я услышала. Из тех, за кого взялись всерьёз.

— Чжоу? Ли Куо? Чженг?

— Нет и нет. Никаких вестей, совсем никаких.

— Если их отправили туда же, куда и меня… Я их не видел там.

— Туен, не факт, что они в заключении или мертвы, — предположила она. — Может, их освободили раньше, и они уехали. Может, сидят сейчас с детьми где-нибудь в глубинке.

— Будем надеяться.

— В конце концов, ты был главным, — напомнила У. — Я и не думала, что когда-то тебя снова увижу.

— Я тоже не думал, что когда-нибудь увижу… кого-нибудь.

— Мы были террористами, — сказала она. — Тогда мы этого не понимали, но мы ведь и правда хотели свергнуть режим. Планировали эти покушения, да?

— Я очень хорошо помню.

— А вон там, через дорогу, — У показала рукой в окно, — была школа, в спортзале которой мы собирались.

— Да, помню. Инг произносил там речи.

— Ты говорил лучше Инга.

— Раньше — да… — Нам Туен непроизвольно потрогал себя за подбородок. — Пока мне не сломали челюсть и не выбили зубы.

— А твоя нога? — спросила У.

— Так заметно?

— Ты сильно хромаешь.

— Обычно я хожу с тростью, — сказал он.

— Это тоже? В тюрьме?

— На допросе.

— Ох, Туен… Они же всё и так знали…

— Возможно.

— Они точно знали. Зачем они тебя мучили, зачем?

— Не знаю. Дело прошлое, У.

— Ты прав. — Она стала пить чай, и Нам Туен последовал её примеру. Горячий напиток обжёг язык, горло и пищевод. — Но несправедливо, что из нас всех… Мы ведь были молоды и ничего не понимали, и так поплатился только ты.

— Вы не понимали. — Он посмотрел в окно.

— Ещё чаю, пожалуйста, — обратилась У к официанту. — Как тебе здесь? Вон там, — У указала на противоположную сторону улицы, где сейчас припарковался снегоуборщик, — мы целовались с Ингом, и я сказала ему, что беременна нашим первым.

— После собрания?

— Да.

— А я сделал своей жене предложение на одном из собраний.

— Мы все были так рады за вас, — улыбнулась У. Официант вернулся с полным чайником.

— Чем сейчас занимаешься?

— Воспитываю детей.

— Вышла замуж?

— Нет… Но у меня есть поклонник.

— Собираешься?

— Думаю, стоит…

— Его возбуждают истории о твоём прошлом?

— Гораздо больше, чем моё дряблое тело, точно.

— Извини, У.

— О чём ты, — она протянула руку и накрыла его ладонь. У неё была миниатюрная, тоненькая ручка, и Нам Туену она показалась очень холодной. — Так ты, значит, теперь с правительством?

— Лучше скажи, что за друг дал тебе мой номер.

— Один друг из секретариата партии. Ты вряд ли его знаешь, но там только и говорят о тебе. Он, услышав твоё имя, сразу рассказал мне.

— Я почти никого не знаю, — покачал он головой, — я в этом городе как привидение.

— Перестань.

— Еду по городу и вспоминаю… — Он потёр переносицу. — Здесь я гулял с женой… Тут прощался с друзьями, тут праздновали чей-то день рождения, здесь я стоял с транспарантом, там проходили полицейские отряды…

— Со мной тоже такое бывает. — У достала из сумочки электронную сигарету. — Тебе дать?

— Нет, спасибо.

Она затянулась, и лампочка на кончике сигареты загорелась, имитируя огонёк.

— Со мной тоже такое бывает, но я все эти годы была здесь. Так что не думай, дело не в тебе, Туен, дело во времени.

— Наверное, — сказал он.

— Тебя правда освободил лично председатель?

— Да.

— И привёл к себе в кабинет?

— Кто тебе рассказал?

— Почитай Интернет, — ответила она. — Там все очень обеспокоены твоей судьбой.

— Где же они все были раньше, — сказал он, — где были они все год назад?

— Если тебя и правда освободил председатель, значит, кое-кто о тебе помнил.

Он промолчал.

— Ты сейчас работаешь на них? — спросила она. — Лично на председателя? Или… Если не хочешь, не отвечай, если это секрет.

— Я не думаю, что такой уж секрет. Но я мало в чём уверен.

— Помню, — она выпустила дым через ноздри, — в своё время ты был во всём уверен… Кажется, в те дни прошла вся моя жизнь. Настоящая жизнь, я имею в виду. Она закончилась, когда у Инга разорвалось сердце, а вас всех схватил….

— Скажи, У, — спросил он, — ты помнишь, мы мечтали, как объединим Корею?

— Мечтали.

— Как ты думаешь, мы сделали хоть первый шаг?

— Первый шаг?

— Хоть что-то мы изменили?

— Думаю, да, — ответила она, минуту подумав. — Но только свои жизни.

— Возможно, — сказал он. — А возможно, и не только.

— О чём ты?

— Я так…

— Хочешь сказать, нужно вернуться к подрывной деятельности? — улыбнулась она. — Пароли и явки те же?

— Те же, — согласился он. — Люди другие.

— В этот раз выдалась холодная зима. — Она завернулась плотнее в свой плед. — Не холодно тебе?

— Нет, — сказал он. — Со временем потеплеет.

14 февраля 2021 года. Пекин

Фань Куань победил. Прошёл год с избрания его председателем КНР, и эту годовщину профессор истории, получивший на ближайшие пять лет в управление ядерную сверхдержаву, решил отметить разрешением на свободное создание и регистрацию политических партий.

Консервативная пресса писала, что он уничтожает страну и подрывает основы государства; либеральная пресса заявляла, что это «широкий жест» в сторону среднего класса, проявление популизма, в действительности никак не влияющее на государственное устройство и никак не демократизирующее систему управления.

Фань Куань делал вид, что его не волновали эти крики, хотя, как знал Нам Туен, помощники регулярно приносили ему данные интернет-мониторингов. Рост социального недовольства, наблюдавшийся в последние десять лет (преимущественно в крупных городах), замедлился. Кредит доверия, выданный новому правительству, постепенно уменьшался, и Фань Куань решил начать по нему выплаты.

Результат оказался посредственным. Действительно, на правящую партию продолжала работать вся государственная машина, никакой поддержки новым политическим объединениям не предоставлялось, их ждали лишь препоны — оппоненты, как внутри, так и вне страны, продолжали атаковать Фань Куаня. А он хранил молчание и собирался преподнести им кое-что новое.

— Порадуйте меня. — Он пригласил Нам Туена в свой кабинет после внеочередного заседания Государственного совета. За продолговатым столом сидел сам председатель и полный высокий человек с узкими плечами и проплешинами у висков. Это был министр иностранных дел Китая Ван Шэнли. Нам Туен впервые встретился с ним лично.

— Я доработал программу сообразно вашим пожеланиям, — сказал Нам Туен. Он аккуратно раскрыл портфель, доставая оттуда документы.

— Министр Ван ещё не успел ознакомиться с вашими предложениями, — сказал Фань Куань. — Проведите для него краткий брифинг, пожалуйста.

— Да. — Нам Туен перевёл взгляд на министра. В отличие от Фань Куаня, его вид не располагал к дружеской беседе: жёсткий, стесняющий движения костюм и туго затянутый галстук, непроницаемое выражение лица.

— Исходя из поставленной передо мной задачи, — начал Нам Туен, — я разработал план, реализация которого в конечной перспективе должна привести к объединению Северной Кореи с Южной на федеративной основе…

— Но под управлением Сеула? — уточнил Ван Шэнли.

— Да. Это можно воспринять как уступку Соединённым Штатам, а можно — как ликвидацию потенциального государства-террориста.

— Господин Нам резок в своих формулировках, — заметил Фань Куань, — сказываются его корейское корни.

— Продолжайте, — сказал министр Ван.

— Поспешные действия, я полагаю, могут привести к обострению отношений и потере всякого контроля. С другой стороны, медлить нельзя ни в коем случае. Мой план включает три направления, которые надо развивать параллельно: во-первых, предпринять шаги по изменению социальной и экономической структуры КНДР; во-вторых — оказать давление на международные организации, ООН, АТЭС и Шанхайскую организацию сотрудничества, чтобы у Кореи появилась возможность открыться миру; в-третьих, необходима политическая реформа, без неё предшествующие шаги не будут ничего значить.

— Поясните второй пункт.

— Я полагаю, мы должны продолжать поддерживать Пхеньян на мировой арене, но вместе с тем поставить его в положение, вынуждающее идти на сотрудничество, в первую очередь с ООН и ВТО. Помочь получить средства для строительства инфраструктуры, создать рабочие места, начать модернизацию страны.

— С учётом политической реформы, — министр Ван переглянулся с Фань Куанем, — Ким даже не будет это обсуждать. Мы не имеем сегодня возможности диктовать им, что делать.

— И это главный вопрос. Правящий клан должен быть смещён.

— У них в руках оружие массового поражения, — сказал Ван Шэнли. — Поэтому ваш благородный план может обернуться локальной ядерной войной.

— К сожалению, — заявил Фань Куань, — это и является камнем преткновения. Я могу добиться личных гарантий от Москвы, Вашингтона, Брюсселя и Дели, но я не могу получить однозначного ответа из Пхеньяна.

— Это причина, — сказал Ван Шэнли, — по которой мы хотим ликвидировать КНДР. Слишком велика неопределённость.

— Я не настаиваю… на срочных действиях, — сказал Нам Туен. — Сегодня я предлагаю расширять контакты с Пхеньяном и постепенно возвращать его под наш контроль. Клан Кимов не пойдёт на наши условия по демонтажу своего режима, опасаясь за своё будущее, но мы сможем оказать влияние на новую политическую элиту и защитить её. Тех людей, кому клан Кимов передаст бразды правления, или тех, кто заберёт их силой.

— Каковы временные рамки? — спросил Ван Шэнли.

— Десять лет, — ответил Нам Туен.

— То есть вы полагаете, что через десять лет правящий клан будет смещён?

— Даже если мы не возьмём передачу власти под свой контроль, — подтвердил Нам Туен, — само время их погубит.

— Но вы сказали, — заметил министр, — что без политической реформы остальные изменения невозможны.

— Я предлагаю включить её в пакет соглашений, — кивнул Нам Туен. — Долгосрочная реформа: мы сохраняем, расширяем и переориентируем сотрудничество с КНДР, создаём рабочие места, привлекаем иностранные инвестиции и вместе с этим, неразрывно, проводим реформу образовательной системы — её деидеологизацию. Люди должны постепенно узнавать — и это главное, — что есть другой мир. Это придёт вместе с экономическим чудом, срок которого, как я предполагаю, — десять лет. Сегодня северный кореец работает в три раза больше, чем южный, однако их достаток несопоставим. Когда это соотношение начнёт меняться, крах Кимов станет неизбежен.

— А без него, — уточнил Фань Куань, — вы считаете, объединение невозможно.

— Мы дадим им миллиардные кредиты под нулевой процент без малейшей надежды получить деньги обратно, — министр Ван повернулся к председателю. — У нас есть что-нибудь, похожее на согласие Сеула?

— Да, — сказал тот. — Что-то похожее есть.

— Какие гарантии?

— Никаких. По данным опросов, меньше половины южных корейцев поддерживают это объединение. Сеул не станет рисковать гарантиями.

— Но они за?

Председатель промолчал.

— Вы ознакомились с досье на генерала Ким Джэн Гака? — спросил он Нам Туена.

— Да.

— Это закрытое досье, — заметил Ван Шэнли, — составленное департаментом нашего министерства совместно с разведкой.

— Скажите «спасибо» господину министру, — ответил Фань Куань. — Вы думаете, генерал согласится на открытую часть ваших предложений?

— Смотря от кого они будут исходить, председатель.

— Они будут исходить от вас.

— От вашего имени?

— От имени Китая, — сказал Фань Куань. — Мы хотим, чтобы вы стали советником генерала.

— Ваша программа нереализуема снаружи, — добавил министр. — Если вы хотите объединить Корею, то вам нужно отправиться в Пхеньян и действовать изнутри.

— При полной нашей поддержке.

— Вы согласны? — спросил министр.

— Да, — сказал Нам Туен. — Да, я согласен.

— Вы будете работать с Министерством иностранных дел, — сообщил Фань Куань. — Генерал Ким ещё не в курсе, кого мы пришлём к нему.

— Генерал Ким, — сказал Нам Туен, — это военный диктатор.

— «Солнце нации», — прервал его Ван Шэнли, — не забывайте. Его власть держится на культе личности.

— Он, — продолжил Нам Туен, — уверен, внимательно изучит мою биографию и…

— Конечно, — согласно кивнул Фань Куань. — Он будет знать, что вы провели десять лет в тюрьме и в прошлом хотели уничтожить руководителей КНДР…

— Этим вы будете заниматься и теперь, — заверил министр, — но другими средствами.

— В любом случае именно вы должны отправиться в Пхеньян, — продолжил Фань Куань, — и стать нашими глазами и ушами в ближайшем окружении генерала. Действовать надо очень осторожно, предложить экономические реформы в качестве наживки. Им и будет посвящён ваш первый визит.

— Он не будет доверять мне, — сказал Нам Туен.

— У него не будет выбора, — ответил Фань Куань. — А тем временем вы возьмёте реализацию своего плана под личный контроль. И встретите сопротивление генерала и его окружения.

— И что тогда? — помолчав, спросил Нам Туен.

— Вы сказали, десять лет, — ответил Фань Куань. — Вы спешите? Я — нет.

— Средства вы выделяете?

— Летите в Пхеньян и добейтесь согласия генерала на план-минимум. И деньги будут.

— Указания вы будете получать в том числе от меня, — сказал министр Ван, — возможно, через нашего посла в КНДР.

— Ваша миссия носит неофициальный характер, — сказал Фань Куань. — Однако поскольку ваша фигура, господин Нам, привлекает общественное внимание, то рано или поздно все узнают, кто в окружении генерала выражает мнение Китая.

— Но я не пойду против своих убеждений, — ответил Нам Туен. — Я бесконечно признателен вам, председатель, но я не буду льстить генералу.

— Всё зависит от угла зрения, — заметил дипломат. — Но, господин Нам, если бы мы нуждались в послушном исполнителе без собственной позиции, разве стали бы мы просить вас?

«Нет, — подумал Нам Туен, — в том-то и дело, что не стали бы… Вам нужен я, именно я — бывший террорист, отпущенный на свободу узник, любимец западных СМИ, жена и дети которого живут в Америке… В этом и кроется главный вопрос: почему я?..»

— Благодарю вас, — сказал Нам Туен. — Мне следует собрать вещи?

— Не торопитесь, — улыбнулся Фань Куань. — Господин министр проведёт для вас консультацию при участии департамента, занимающегося КНДР. После чего я хочу представить вас кабинету на ближайшем заседании Госсовета. Кроме того, не забывайте, необходимо подготовить и принять пакет соглашений, с которым вы поедете в Пхеньян.

— Мы ещё сможем обсудить это?

— Теперь мы будем видеться с вами гораздо чаще, — улыбнулся Фань Куань.

— Жду вас завтра у себя, — сказал Ван Шэнли, пожимая руку на прощание.

Нам Туен ехал домой, оставаясь в состоянии нервного напряжения. «Всё не так просто… Фань Куань хочет сделать широкий жест для Запада и вполне конкретный для генерала Кима, но насколько он продумал свою комбинацию, насколько уверен… Он отправляет меня в клетку к голодным тиграм, мне придётся работать с теми, кого я всю жизнь клялся убивать, с преступниками, с этими выродками… Это единственный путь, но это ОН так говорит, это ЕГО схема, и ОН не может не понимать, что генерал Ким сделает что угодно, только бы не менять свой тоталитарный строй, только бы страна продолжала деградировать, а его власти ничто не угрожало… Остановись. Время покажет, кто прав и что случится. У меня нет выбора, но мне нельзя терять бдительность!»

Когда Нам Туен вышел из кабинета, Фань Куань посмотрел на Ван Шэнли:

— Что думаешь?

— Я не уверен, — ответил тот.

— По крайней мере, он верит, что это возможно.

— Он просидел десять лет на островах Блонд, — возразил министр. — В этой жуткой каменоломне и не из таких выбивают мозги.

— Мы заменим его, если будут проблемы.

— Важно следить, чтобы он не зашёл слишком далеко… — покачал головой министр. — Он радикален. Он не понимает национальную психологию.

— Но я поставил перед ним радикальную задачу.

— Он — бывший террорист.

— Он отбыл наказание за свои взгляды.

— Разве только взгляды?

— И он кореец, — сказал Фань Куань.

— Он два раза в жизни был в Корее.

— Я посмотрю, что он скажет на Госсовете, — кивнул председатель, — но ты должен его контролировать.

— Он планирует на десять лет вперёд, — сказал Ван Шэнли, — пусть начнёт, и мы посмотрим, чего он достигнет за ближайшие годы. Годы, а не десятилетия.

8 июня 2021 года. Пхеньян — Пекин

Генерал Ким Джэн Гак, звёздный полководец и великий маршал КНДР, улыбнулся со всем превосходством своего неприступного лица, словно выдолбленного из гранита, и сжал ладонь Нам Туена в прощальном рукопожатии.

— Мы высоко ценим вашу поддержку и ваши усилия, — сказал он, поднимая глаза на Нам Туена. Как будто и не было очков на его лице: Нам Туен ясно видел карие глаза, никогда не отступающие первыми.

— Благодарю вас. — Нам Туен убрал руку и поклонился ему в ответ.

«Таких, как ты, — думал он, — я бы душил при рождении. Дикая тварь, тебе нужен поводок, тебя нельзя отпускать без присмотра, тебя надо держать в клетке, на хлебе и воде, пока ты не сдохнешь от дизентерии… тебя надо уморить, обращаться с тобой так же, как ты обращаешься с людьми, которые поют тебе оды на партийных собраниях, с теми, кто марширует на проспектах твоего города под красными знамёнами, кто желает тебе здравия и с радостью кричит приветствия… Ты преступник, твоё место — на виселице, это ты должен был гнить заживо на островах Блонд, ты, а не я! Это место для таких как ты, в самый раз, но в отличие от меня ты умрёшь там, ты не выдержишь там и года, ты попробуешь сбежать, зная, что это бесполезно, и предпочтёшь лёгкую смерть от пули, или разобьёшься о скалы, или захлебнёшься в холодной солёной воде… Ты не смог бы вынести и сотой доли тех мучений, того, через что прошёл я… Ты жалкое ничтожество, как и все твои предки, и я бы с радостью прикончил тебя… Десять лет назад я не смог, десять лет назад мы с друзьями не дотянулись ни до тебя, ни до твоих друзей, но я вернулся, и ты кланяешься мне, отродье, так погоди… Время ещё придёт, будь уверен… Улыбайся и жди, гнида, жди…»

— Как я уже сказал, — продолжил генерал, — мы обсудим и обдумаем ваши предложения. Народ Кореи признателен вам за заботу, и я уверен: расширение сотрудничества принесёт только благо нашим странам.

— Повернитесь сюда, пожалуйста! — услышали они голоса репортёров и повернулись к камерам. Генерал улыбался, и Нам Туен тоже выдавил из себя сдержанную улыбку. — Спасибо! Спасибо!

— Я думаю, — тихо сказал генерал Нам Туену, — это большая удача, что председатель Фань выбрал именно вас. Нам, корейцам, легче понять друг друга, не правда ли?..

— Согласен, — подтвердил Нам Туен. — Мы понимаем друг друга.

— Хорошей вам дороги. Возвращайтесь как можно скорее.

— Постараюсь. Спасибо, — снова поблагодарил его Нам Туен, идя прочь от Триумфальной арки и садясь в дожидавшуюся его машину. Генерал провожал его взглядом, стоя в жиденькой толпе журналистов на площади, где завершался визит Нам Туена в Северную Корею. Тот всеми силами пытался избежать этого, но министр Ван Шэнли настоял на его совместной фотографии с генералом Ким Джэн Гаком на фоне возведённого к юбилею Ким Ир Сена монумента.

Уезжая, Нам Туен окинул генерала взглядом. Тот стоял, прямо держа спину, в своей тёмно-зелёной форме с громадными орденами на груди и звездой поверх галстука, прикреплённой, подумал Нам Туен, на манер железного креста Третьего рейха. Дождя не было, но дул сильный ветер, трепал брюки и китель генерала. Тощий, поджарый человек с залысинами под фуражкой и седыми, топорщащимися возле ушей волосами.

Человек, которого боялся весь мир.

«Вот эта маленькая нелепая фигура с запахом изо рта, бахвальским рукопожатием и плохим зрением, желтоватой кожей и мешками под глазами… старый, больной… Эти глаза, которые смотрели на меня, — размышлял Нам Туен, пока машина везла его по набережной, и справа он видел нелепый осколок достроенного, но пустующего Рюгёна, а с другой — хмурую, в цвет неба, реку с парой-тройкой маленьких судёнышек у берега, — сколько людей они погубили? Скольких он пересажал по лагерям, скольких убил на своём пути к власти?»

Они переехали реку. Нам Туен пробыл в столице Северной Кореи две недели и теперь возвращался в Пекин — всего на пару-тройку дней, выступить с докладом перед Государственным советом и вернуться обратно, уже в качестве тайного советника генерала.

Нам Туен был здесь одиннадцать лет назад. Пхеньян остался прежним. Другим был он сам. Тогда он приезжал сюда как революционер — за ним неотступно следовали полицейские, а он смело разговаривал с жителями, прятавшимися от камер (так наивно: совершенно не задумывался, чего будет стоить им его внимание). На площади перед Триумфальной аркой он стоял с флагом, на котором был пацифик, и пытался крикнуть в мегафон: «Свободу Корее!»… А сегодня, на том самом месте, он предательски пожал руку генералу Ким Джэн Гаку.

Нам Туен вытянул перед собой правую руку и посмотрел на дрожащую раскрытую ладонь. На ней словно осталась кровь с руки генерала.

«Больше никогда, — подумал он, — я не пожму руку чудовищу… Он заплатит. Он заплатит за всё. Я так и скажу Фань Куаню, что иначе нельзя. Надо придумать, как потом, может быть, если удастся, осудить их… Они потребуют гарантий — дать им гарантии, но обмануть. Потому что они не заслужили гарантий, они даже суда не заслужили… Они издеваются над этой страной почти сто лет, они грызутся между собой, как глупые псы, пока страна умирает, пока люди умирают, так и не видя солнца, живя в этой беспросветной мгле… Вся эта страна — огромная тюрьма, сплошной остров архипелага Блонд. Ничего, ничего. Надо подождать. Придёт время, и он ответит, теперь я беру это на себя, они все ответят… С Фань Куанем или без него, те десять лет не прошли бесследно… И эта земля перенесла слишком много страданий. Мы похожи с ней».

— Мы одной крови с тобой, — сказал он, открывая окно машины и высовывая руку, широко расставляя пальцы, чтобы ветер проходил между них. — Я позабочусь о тебе.

Нам Туен слушал резкий шум города и свист ветра. Когда машина въехала на аэродром, он решил, что первый шаг сделан.

Пакет двусторонних соглашений, привезённых им в КНДР, вызвал жаркие споры в правительстве Китая. Его долго не хотели принимать; Фань Куань хранил продолжительное молчание и лишь в конце сказал пару слов о «нашей исторической ответственности» и «взгляде, которым нас удостоят потомки». Видимо, слово «ответственность» не было близко его коллегам, и требование о закрытии системы концентрационных лагерей и вывозе политзаключённых в Китай оказалось вычеркнуто.

Но экономическое ядро «программы Нам Туена» сохранилось — правительство выделило деньги на создание гражданской инфраструктуры и провело переговоры с корпорациями, которые на монопольных условиях хотели получить заказы от корейского правительства. Было положено начало и связям с российскими, европейскими и американскими инвесторами, обещавшими сделать вложения под гарантии КНР.

Однако ни о какой деидеологизации речи не шло. Прогнозируемый с принятием этих мер рост заработный платы вместе с заполнением рынка новыми товарами для массового потребителя должен был значительно повысить уровень жизни в стране — экономисты, с которыми работал Нам Туен при подготовке экономического блока, предрекали «взлёт» в течение семи лет. Люди станут зарабатывать больше, больше тратить и покупать, их будут лечить за государственный счёт (на деньги налогоплательщиков Китая), но они всё ещё будут ходить колоннами, распевая «сияет утро над Родиной», посещать партийные собрания и клеймить врагов народа, слушать пропаганду идей чучхе и не иметь доступа в Интернет.

«И вот тогда, — думал Нам Туен, — произойдёт то, о чём я мечтаю. Однажды утром генерал Ким окажется посреди полного ненавидящих его корейцев Пхеньяна, и у него останется надежда лишь на преданных телохранителей — они будут отстреливаться до последнего патрона, на броню своего лимузина и мужество водителя — он сможет прорваться сквозь кордоны на выезде из города и успеть на последний борт, который унесёт его из этой страны навсегда и который (а я приложу к этому все усилия) Китай не пропустит, а развернёт в воздухе, и трибунал вынесет этому подонку и его приспешникам смертный приговор!»

Нам Туен вышел из машины и поднялся в самолёт. Он сел в кресло у иллюминатора, выпил воды, откинул спинку и задремал. Вскоре они поднялись в воздух, и Нам Туен услышал, как напротив него кто-то кашлянул.

— Простите, что тревожу вас, — окликнул его человек по имени Тао Гофэн, сотрудник департамента политической безопасности Министерства общественной безопасности Китая. Он сопровождал его в Пхеньяне. — Мне поручили проинформировать вас немедленно.

Нам Туен открыл глаза.

— Это касается вашей семьи, — сказал Тао Гофэн, держа в руках мобильный телефон. Он не спешил продолжать.

— Что случилось? — тихо спросил Нам Туен.

— Ничего, — ответил Тао Гофэн, — но поступило поручение переправить их в Пекин.

— В каком смысле?

— Поручение министра, — уточнил Тао Гофэн.

— Министра общественной безопасности?

— Господина Цзи Киу, — кивнул тот.

— В связи с чем?

— Господин Нам, — сказал Тао Гофэн. — Вас включили в список лиц, подлежащих особой охране. Учитывая ваши прошлые и настоящие связи с американскими спецслужбами, министр решил, что нахождение вашей семьи за пределами досягаемости может представлять угрозу.

— Я не совсем понимаю, — ответил Нам Туен, — о какой угрозе идёт речь. Моя семья не имеет отношения к тому, что я делаю…

— Вероятно, так. — Тао посмотрел на экран своего телефона. — Но мы не можем рисковать.

— Подождите, пожалуйста, — вдруг похолодел Нам Туен, — что значит «настоящие» связи? Что вы имеете в виду?

— Женщина, с которой вы дважды встречались. Хоу У, вдова Хоу Инга.

— ?

— Уже четыре года имеет американское гражданство. — Тао выключил телефон и положил в карман пиджака. — Она вам этого не сказала?

— Нет, не сказала.

— Мы узнали об этом из базы данных ЦРУ, — сообщил Тао. — Информация закрытая, но предоставление гражданства было одним из условий, которое она им поставила.

— Четыре года, — повторил Нам Туен и нервно моргнул несколько раз. «Значит, она работала на ЦРУ и раньше… мы все были связаны с американцами ещё в нулевые, мы получали от них деньги, я бывал в Вашингтоне, но разведка… Они вели нас, конечно, но У… К ней обратились, потому что она осталась на свободе? Что она могла им дать? Зачем потребовались её услуги?.. Она ведь никто, она ничего из себя не… Или она мне соврала? И вовсе не отошла от дел?»

— Американцы знают, что вы на свободе, — сказал Тао. — Об этом они могли прочитать в Сети, как и о том, что вы посетили Пхеньян, что вы работаете на правительство… Они подослали к вам У, чтобы она прощупала вас.

— Узнала, искренен ли я?..

— Конечно. Американцы любят быть в курсе. Пока вы не столь важны для них, но они пристально наблюдают. Вы десять лет были в тюрьме, господин Нам, и в досье, которое заведено на вас в Лэнгли, написано: «потенциальный агент».

— Правда?

— Честно, — улыбнулся Тао. Как и Фань Куань, он часто улыбался.

— Вы хотите вернуть мою жену и детей обратно в Китай, чтобы я не сбежал к ним?

— Напротив, господин Нам, вам мы полностью доверяем. Мы боимся, что, когда это поймут американцы, то смогут использовать ваших детей как заложников.

— Нет, — покачал головой Нам Туен. — Не думаю, что они так поступят.

— Вам не нужно об этом думать. Этим вопросом занимаемся мы.

— Я не согласен, — возразил Нам Туен. — Я понимаю ваши опасения, но я не могу. Они слишком много пережили из-за меня, и дети меня с трудом узнали, когда я звонил им…

— Понимаю, — кивнул головой Тао.

— Я не хочу рушить их жизнь. Пока единственное, что я могу для них сделать, это не мешать их жизни… Пусть дети закончат там школу, и тогда я спрошу их, не хотят ли они приехать сюда и учиться дальше здесь, но не раньше. Там их жизнь, Тао, там их друзья.

— Понимаю.

— Я не дам согласия, — сказал Нам Туен. — Не сейчас. Возможно, потом.

— Но вы хотите быть с ними?

— Я боюсь, — признался Нам Туен. — Пусть время покажет.

— Вы любите их, — сказал Тао, — и это главное.

— Да, вы правы.

— И поэтому нельзя допустить, чтобы на вас оказывали давление через них. Подумайте об их безопасности. Вы же не хотите, чтобы они стали разменной монетой?

— Нет, конечно нет.

Тао продолжал кивать.

— Но я не даю согласия. Пока нет.

— Ваша жена и дети, — Тао достал телефон, включил его, посмотрел на экран и убрал обратно, — двадцать три минуты назад приземлились в Шоуду. Сейчас их везут в Миюнь, там для них приготовлен дом.

Нам Туен молчал.

— Они в полном порядке, — заверил Тао.

— Председатель знает? — спросил Нам Туен.

— Я получил указание сообщить вам, — пожал плечами Тао, — не более того. Поручение от министра. Не волнуйтесь, они в полном порядке.

— Их привезли насильно? Когда это случилось?

— Только что, как я и сказал.

— Тао, вы меня обманули, — сказал Нам Туен. — Вы не поставили меня в известность, вы действовали без моего согласия.

— Простите, но таков был приказ.

— Вы знали.

— Знал. Простите ещё раз.

— Значит, моя жена и дети сейчас в Пекине… — Нам Туен помолчал. — Что им сказали?

— Правду. Что они нужны вам здесь.

— И как… как они отреагировали?

— Я не знаю.

— Когда я смогу их увидеть?

— Когда пожелаете, — сказал Тао. — Хотите поехать к ним сразу после посадки?

— Нет, — ответил Нам Туен.

— Подумайте. — Тао встал и, поклонившись Нам Туену, ушёл в другой конец салона.

Нам Туен откинулся назад и с силой вжался в мягкое кресло. Он закрыл глаза и попытался представить лицо жены. Она была немного младше его, у неё были широкие выступающие скулы и длинная шея; в чёрных волосах, которые она когда-то отпускала почти до талии, в последний их разговор он заметил седые пряди. И ещё зелёные глаза, тёмно-зелёные, болотного цвета, которыми он когда-то любовался…

Что ей сказали? Это случилось сегодня же, сегодня утром, если они только приземлились… К ним пришли ночью, сказали собирать вещи, потому что «вашему мужу грозит опасность» или «ваш муж срочно просит вас приехать»? Она поверила этим людям и пошла за ними без всяких колебаний — а с чего бы? И как она объяснила эту спешку детям, что подумали они? Казалось ли им, что за ними гонятся? Отобрали ли у них телефоны, запретив даже позвонить ему? Испугали ли они детей, испугалась ли она сама за его жизнь и за свою тоже?

«Не о таком сотрудничестве у нас шла речь с вами, председатель Фань Куань, — подумал Нам Туен. — А вы-то сами знали или отстранились, отдав всё на откуп министра Цзи Киу? Почему они не сказали мне? Знали, точно знали, что я не соглашусь, буду медлить, попробую сам поговорить с ней, убедить приехать, если это так нужно, тем более если ЦРУ — попробуем поверить Тао — следит за мной… Конечно, здесь им будет безопаснее, но почему, почему я опять ломаю их жизнь?! Я должен поехать к ним, должен поехать к ним немедленно, извиниться — этого будет недостаточно, я знаю, — но хотя бы попытаться попросить прощения… Они никогда не будут меня любить — так любить, как любили раньше, — потому что эти десять лет оставили свой отпечаток, что и говорить, время нельзя обратить вспять, и я никогда не стану настоящим отцом для своих детей и никогда не стану настоящим мужем своей жены, но я и вправду ничего так никогда не желал, как желаю им сейчас счастья!»

Как только самолёт приземлился, Нам Туен сел в машину и попросил отвезти его в дом, где временно поселили его семью. Тао Гофэн поехал вместе с ним.

Нам Туен старался не встречаться с ним взглядом и, отвернувшись, смотрел в окно. В машине работал кондиционер, но Нам Туену всё равно было душно, и он открыл окно. Тао Гофэн неодобрительно пошевелился в этот момент, но Нам Туена это не волновало.

«Не стоит переживать, — твердил себе он, — надо взять себя в руки и поступить правильно. В конце концов, и этого хитроумного цербера можно понять, и Фань Куаня, который не собирался пачкать руки… Им нужен я, только я, с моей головой, моими идеями и моим корейским лицом рядом с лицом генерала Кима, и им нет никакого дела до судьбы моей семьи, и только я виноват в том, что им опять не повезло… Мне нужно искупить вину, нужно подобрать правильные слова, объяснить и заставить поверить мне…»

Вряд ли, подумал он, для детей этот шаг станет шагом в пропасть. Скорее, теперь, благодаря связи его отца с председателем Фань Куанем, это откроет им новые перспективы. «Они ещё скажут мне спасибо! — вдруг улыбнулся Нам Туен. — И ради этого я пойду на всё!»

Но подходящих слов он придумать так и не смог, и когда в гостиной небольшого домика, окружённого лесом и полями, с видом на простирающееся вдаль водохранилище Миюнь, он встретился — наконец, спустя одиннадцать лет разлуки — со своей женой и детьми, то не смог вымолвить и слова. Он просто стоял и смотрел в её зелёные глаза.

Потом женщина сделала шаг вперёд и обняла его. Его руки, прежде вытянутые по швам, неловко поднялись и дотронулись до её спины. Он услышал её запах и, наклонив голову, упёрся носом в её жёсткие волосы. Они остались такими же, как раньше, только одна седая прядь появилась у правого виска. Как будто и не прошло столько лет.

Он чувствовал, как бьётся её сердце и сотрясаются плечи. На диване, повернув к ним головы, сидели их дети — сын и дочь, они сидели рядом, и старший приобнимал сестру за плечи. Они смотрели на родителей с тревожным любопытством, но Нам Туену показалось, что они его боятся.

— Дорогая, — сказал он. — Прости, я…

— Не нужно, — ответила она и отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза, но не разорвала объятий. — Не нужно. Ты здесь, и я здесь. Остальное неважно. Я люблю тебя.

— И я тебя, — ответил Нам Туен. Всё оказалось так просто.

Спустя сорок минут Тао Гофэн прервал идиллию и сообщил Нам Туену, что его ждёт председатель Фань. Нам Туену показалось, что, уехав, он вновь потеряет своих любимых, но жена улыбнулась ему на прощание и попросила поскорее возвращаться вечером. Этим же вечером, потому что пока они никуда не уйдут, они даже не знают, где находится ближайший магазин, и приставленный к ним охранник съездит за продуктами к ужину.

Сидя в машине по дороге в Чжуннаньхай, Нам Туен вновь открыл окно и стал думать о людях, которых видел на улице. У каждого из них своя жизнь: у каждого из тех, кто сидит в машине и с нетерпением ждёт, пока загорится зелёный свет; у каждого, кто в деловом костюме едет на велосипеде с работы, по-спортивному наклонив вперёд корпус и пережав ремнём сумки пиджак; у каждого, кто выгуливает свою собаку или идёт под руку с женой.

«У меня никогда не было такой жизни, — подумал Нам Туен, — но сегодня я об этом совсем не жалею. К ночи я вернусь в дом на берегу водохранилища в Миюне и смогу поговорить со своим сыном и дочкой. Что они за люди? Я не знаю. Но я люблю их, люблю так же сильно, как в миг их рождения».

Председатель Фань принял его сразу.

— Как вам генерал Ким? — спросил он, когда они поздоровались и сели друг напротив друга.

— Он не уверен в себе, — сказал Нам Туен. — Скажите, господин Фань, это вы дали распоряжение о моей семье?

— Нет.

— Спасибо, я так и думал.

— Вы знаете, кто этим занимается, Туен.

— Да.

— Ваша жизнь теперь не принадлежит вам, — сказал Фань Куань. — И вам придётся с этим смириться. И отныне не будем упоминать о личном, пока не закончены дела, вам ясно?

— Да. Простите, председатель.

Фань Куань вздохнул и размотал шейный платок (сегодня он был бирюзовым), положил перед собой на стол и помассировал шею пальцами. Нам Туен увидел капли пота.

— Итак, все договоры подписаны?

— Все без исключения, — ответил Нам Туен. — Он сказал «да» на всё, как мы и предполагали.

— Расскажите, какое впечатление он на вас произвёл.

— Генерал Ким понимает неизбежность перемен.

— В этом мы с ним солидарны.

— Но он не собирается претворять их в жизнь.

— Это странное заявление, господин Нам, — заметил Фань Куань. — Генерал Ким только что подписал около сорока документов в области экономического сотрудничества. Разработанных, кстати, вами с учётом нашей долгосрочной стратегии на Корейском полуострове.

— Я имею в виду другое, председатель. Генерал Ким понимает неизбежность перемен, но не считает, что их исход предрешён. Пока я вёл с ним переговоры, политзаключённых в его лагерях продолжали морить голодом, а на улицах шли демонстрации, которые воспевали его как спасителя родины.

— Вы думаете, он потерял связь с реальностью?

— Наоборот, я думаю, он очень хорошо осознаёт своё положение.

— Допустим. — Фань Куань скрестил руки на груди. — Ваши предложения?

— Генерал понимает, что без экономического чуда его стране придёт конец, — сказал Нам Туен. — Но экономическое чудо было достигнуто и в СССР в эпоху Сталина.

— В другое время, в другой стране, — покачал головой Фань Куань. — Это неверное сравнение.

— Извините, председатель. Я хочу сказать, что генерал Ким собирается провести реформы. Но экономическое обновление приведёт к возникновению протеста, как только люди поймут, насколько реальный мир отличается от картинки, нарисованной пропагандой.

— И тогда вы как моё доверенное лицо в Пхеньяне выступите с инициативой о либерализации системы, — заключил Фань Куань.

— Генерал Ким её не поддержит.

— И будет свергнут.

— Нет, председатель, — покачал головой Нам Туен. — Сегодня корейское общество стоит на почитании вождя и страхе перед системой. Но когда его монумент пошатнётся, страх останется на месте. Вместо изменения госстроя, которое неизбежно приведёт к его падению, генерал Ким усилит репрессии, устроит настоящий террор.

— Штыками можно делать многое, — заметил Фань Куань, — но сидеть на них нельзя.

— Простите?

— Это цитата. Генерал Ким не сможет долго протянуть на одном лишь страхе.

— Согласен с вами, председатель. Его сметут.

— В таком случае в чём противоречие?

— Председатель… сперва страну искупают в крови.

— Иногда этого не избежать.

— Но у генерала в руках ядерное оружие, — напомнил Нам Туен.

— Которое он не сможет использовать, — ответил Фань Куань. — Вы же читали отчёты Министерства обороны, Туен. Если он решится, то все его ракеты собьют, а Совбез не будет медлить с вторжением.

— И вы не наложите вето на это решение? — спросил Нам Туен. — Пока мы — единственное окно генерала в мир, и мы можем его шантажировать.

— Мы этим и занимаемся, господин Нам.

— Но мы идём с ним на компромисс, которого допускать нельзя.

— Возражаю. Только компромисс и возможен.

— Но не с генералом Кимом.

— Это лишь ваша точка зрения, Туен, — возразил Фань Куань. — Министр Ван, например, считает генерала человеком гибким и готовым к самым различным формам…

— Это всё слова. Председатель, понимаете, пока мы с вами это обсуждаем, машина промывки мозгов продолжает свою работу! Людей продолжают превращать в рабов, а так называемых «врагов народа», все их семьи, всех их родственников — их просто вырезают! Вспомните доклады о беженцах, посмотрите…

— Тихо! — оборвал его Фань Куань и поднял руку. — Говорите тише!

— Председатель, — помолчав, продолжил Нам Туен, — я считаю необходимым срочно подготовить второй пакет соглашений, направленных на деидеологизацию, отмену террористических законов и изменение государственного строя. Если генерал Ким не пойдёт на это, то его надо сместить и…

— Не спеши, Туен.

— Каждая минута промедления…

— Стоит людям жизни, я знаю, но в любом случае пока необходимо остановиться.

— Вы против?

— Да. Второго пакета не будет.

— Но именно сейчас, когда он согласился…

— До поездки в Пхеньян вы говорили другое, — заметил Фань Куань. — И послушайте сами себя, Туен. Вы говорите, генерал Ким не пойдёт на реформы, и сразу же предлагаете надавить на него, чтобы он принял программу реформ.

— Сегодня или завтра, когда генералу Киму придёт конец…

— Но есть разница, будет ли это наше вмешательство или естественный процесс. Вспомните свои слова об эволюции, о том, что ваш план охватывает десятилетие.

— Я забыл тогда, — сказал Нам Туен, — я забыл важную вещь.

— Что вы забыли?

— Я забыл про людей.

— Мне нечего вам ответить. Своё мнение я высказал.

— Председатель, с вашим согласием или без него, я вернусь и Пхеньян и буду настаивать на немедленном проведении реформ, любыми средствами, я добьюсь того, что генерал пойдёт на попятную, ведь для этого вы меня вернули, и я…

— Послушайте, Туен, — остановил его Фань Куань. — Вы вернётесь в Пхеньян завтра вечером и будете курировать наши экономические проекты. Само их внедрение займёт время, как, скажем, перестройка системы государственного здравоохранения или реформа сельского хозяйства… Вы не предпримете ничего, вы будете только наблюдать.

— Нет, председатель, я не буду…

— Будете, — повторил Фань Куань. — И вы не произнесёте ни единого слова, не издадите ни звука без согласования со мной. Я подчёркиваю, лично со мной, не с министром Ваном или с кем-то ещё из правительства, только со мной. Если я узнаю, что вы проявляете инициативу, то остаток жизни вы проведёте вместе с семьёй под домашним арестом, любуясь водохранилищем Миюнь и дописывая мемуары в стол. Вы поняли меня?

Нам Туен медленно кивнул.

— Очень хорошо, — сказал Фань Куань. — Перед отлётом вам передадут от меня подарок для генерала Кима. Вы вручите его лично.

— Да. Спасибо. Да.

— Всего доброго, — попрощался Фань Куань, вставая для рукопожатия. — Мои наилучшие пожелания супруге и детям и поздравления с возращением на родину.

— Я передам, спасибо.

— До свидания.

Нам Туен вышел из кабинета, и тяжёлые двери закрылись за ним. Он вышел из здания и сел в машину.

— Едем в Миюнь? — спросил водитель.

— Нет, — растерянно ответил Нам Туен. — Нет, едем домой, как обычно.

Они тронулись. Нам Туен открыл окно.

— Как председатель? — спросил Тао, сидевший рядом.

— Он устал.

— Утром он принимал русского премьера, — объяснил Тао, — а потом был Госсовет по Тибету.

— Там что-то случилось?

— Взяли заложников в школе в Нагчу.

— Не читал об этом.

— Такова наша работа, — покачал головой Тао. — Завтра председатель встретится с далай-ламой по этому поводу.

Дома было стерильно и тихо. Нам Туен разогрел принесённый охранником из ресторана ужин и съел без аппетита. Ему пришло сообщение из секретариата Министерства иностранных дел, приглашающее его завтра к 11:00 в кабинет министра Ван Шэнли, а после — в департамент по связям с Кореей. Во второй половине дня, согласно распоряжению председателя, его уже будет ждать самолёт, и ему придётся вернуться в серый, полный разочарований Пхеньян.

А ещё ему написала жена, спрашивая, собирается ли он к ним на ужин. Но Нам Туен не мог отправиться к семье после такого разговора. Теперь же, судя по плотному графику, он не успеет увидеться с ними до вылета. «Ещё будет время, — пообещал он себе, — когда я отдам вам всего себя, я обещаю. Такое время настанет, но не сегодня и не завтра. К сожалению, не сегодня и не завтра».

В почте висела подборка новостных сообщений о его визите в Пхеньян, и Нам Туен бегло просмотрел их. В западной прессе его называли не иначе как «правозащитником» и «диссидентом», появление которого в Пхеньяне во время масштабных переговоров с участием высшего руководства КНДР, представителей корпораций и первых заместителей министров со стороны КНР называли знаком «давно назревшей оттепели». В «Шпигеле» статью озаглавили «Ледокол по имени Туен». Умереннее высказывались русские и китайские журналисты, не выводя его на первые позиции и большее внимание уделяя букве заключённых договоров. Но даже «Жэньминь жибао» не удержалась и написала: «роль Нам Туена в переговорах, скорее всего, носила чисто символический характер, однако само его появление там, появление человека, отбывшего десятилетнее наказание за попытку изменить строй в Северной Корее, означает начало крупных перемен».

Впрочем, «Таймс оф Индия» называла всё это «искусным спектаклем, умело срежессированным китайским правительством», а «возникновение на политической арене бывшего террориста Нам Туена» было, по её словам, не более, чем «напускающей туман клоунадой». Ту же линию поддержала и «Вашингтон Таймс», обвинившая Фань Куаня в «ловких манипуляциях общественным мнением» при отсутствии «реальных попыток повлиять на коммунистическое государство-изгой, каждой пограничной провокацией угрожающее начать Третью мировую». Присутствие Нам Туена не обмануло вашингтонцев, назвавших его «лишь марионеткой в руках председателя». Нам Туену показалось, в этом есть доля правды.

Фотографии с ним уже появились в Сети, и Нам Туен с неприязнью посмотрел на себя, пожимающего руку генералу Киму. Они позировали этим утром, ещё и дня не прошло, а казалось, это было сто лет назад. Нам Туен выглядел озадаченным и стеснённым, а его еле заметная улыбка — натянутой и фальшивой; генерал был похож на бронзовую статую, мертвеца из мавзолея.

Один из фотографов взял общий план: на фоне гигантской и уродливой Триумфальной арки фигура Нам Туена, в плохо сидящем костюме и с рвущимся наружу из-за ветра галстуком, казалась лишней. Наверное, она и была там лишней.

Нам Туен выключил компьютер, поставил будильник на 8:20 и лёг в кровать. Он долго лежал на спине, смотрел в тёмный потолок и слушал, как шумят машины за распахнутым окном квартиры. Через полтора часа он встал и вернулся за стол, открыл файл с досье на всё руководство КНДР и принялся читать их биографии, высказывания, аналитические записки разведки и прочее. Преимущественно это были члены семейства Ким, приватизировавшие государственную власть и считавшие страну своей собственностью.

Напоследок он оставил и без того до дыр зачитанное досье на генерала Ким Джэн Гака. Когда он дошёл до него, солнце уже встало за окном и протягивало лучи к его столу. Тогда Нам Туен вздохнул и пошёл спать — и два часа двадцать минут, оставшиеся до пробуждения, он провёл в забытьи без сновидений.

27 февраля 2025 года. Пекин

Сын Нам Туена, Нам Ен, вышел из здания общежития Пекинского университета. Они вместе с другом-японцем готовили проект по менеджменту НИОКР в космической отрасли и минимизации рисков и неплохо продвинулись за сегодня. Нам Ен прошёл по берегу озера Веиминг, помахал рукой друзьям, спешащим на языковые занятия, поклонился профессору-американцу, преподававшему у них теоретическую физику, и вышел с территории кампуса через восточные ворота. Там его дожидался чёрный «чери» с правительственными номерами.

Водитель отрыл дверь, и Нам Ен нырнул внутрь машины. Им предстояла долгая дорога в Миюнь, приставленный к нему отцом водитель и по совместительству охранник молчал, и Нам Ен достал из рюкзака наушники и включил произвольный плейлист. Заиграла песня из нового альбома Адель — плеер загрузил его буквально этим утром, даже не спросив у хозяина разрешения.

Нам Ену нравилась Адель и её печально-ироничный голос. Однажды в Сан-Франциско он даже побывал на её концерте. Благодаря мощному звуковому чипу наушника певица пообещала «припомнить всё, что ты мне обещал» прямо ему на ушко.

— Я собираюсь припомнить тебе всё, что ты мне обещал, — повторил он вслед за ней, — и я не отпущу тебя так просто, больше никогда не отпущу…

Вечерело. Нам Ен, глядя в окно, видел длинные тени от машин, пешеходов и велосипедистов, и высоток, и наружных вывесок.

В «Фейсбук» пришло несколько сообщений — он слышал, как звенят уведомления, но отвечать не хотел. Друзья наверняка планировали развлечения на выходные и интересовались, сумеет ли он убедить мать и отца в том, что вечерний поход в кино будет достаточно безопасен. О том, чтобы остаться у кого-то из друзей на ночь, и речи быть не могло. Пару раз он задерживался в общежитии допоздна, используя универсальную отговорку: «занимаемся». Но и тогда, сквозь громкий смех и циркулирующие сплетни, он знал, что у ворот в кампус его ждёт автомобиль с охранником, готовым выломать дверь, если Нам Ен не ответит на сообщение.

Что с этими выходными? Нам Ен думал поговорить с матерью, но планы изменились, как только он узнал, что сегодня прилетает отец. Папа никогда не сообщал о своём прибытии заранее, и они с мамой и сестрой узнавали об этом обычно за день или за два. Нам Ен подозревал, отец и сам узнаёт в последний момент, когда его вызывают на ковёр к начальству в Пекин.

Нам Ен не знал, чем именно занимается в Пхеньяне его отец, но, судя по строгому охраннику за рулём автомобиля, сопровождающему его уже четвёртый год, по размерам дома в Миюне, предоставленного их семье правительством КНР, и по спешке, с которой они в июне 2021 года улетали из Сан-Франциско, собрав лишь самое необходимое и не предупредив никого из тех, с кем они жили десять лет бок о бок, — похоже, чем-то важным.

Вещи им доставили потом, спустя неделю, вслед за сообщением, что они с сестрой остаются здесь навсегда. Их первый переезд Нам Ен помнил очень хорошо, хоть ему и было всего пять лет. Папа накануне ушёл из дома и не возвращался несколько дней, мамы тоже не было, а с ними сидела соседка, от которой вкусно пахло и которая очень забавно смеялась. Но она не смеялась, когда мама пришла домой, побросала вещи в сумку, взяла на руки его маленькую сестрёнку и приказала идти за ней. Соседка молча кивнула и пожелала им удачи, пожав Нам Ену руку и крепко поцеловав его в лоб.

Они бежали по ночному городу, они ехали куда-то на автобусе, потом на электричке, потом несколько дней ждали в аэропорту, уехали оттуда, но потом развернулись и сели в самолёт. Мама постоянно ругалась по мобильному телефону. Самолёт садился с грохотом, разбудившим пятилетнего Нам Ена. Он никогда раньше не летал и боялся, что они разобьются.

Их привезли домой к каким-то людям, и они с сестрой спали на одном узком диване, потому что мамы опять не было дома, но на этот раз не было и доброй толстой соседки, и люди выглядели по-другому, они были высокие, у них была светлая кожа и большие глаза, и все говорили на непонятном языке… Это всё было очень давно, и сестра Нам Ена вообще ничего не помнила.

Детали забыл и Нам Ен, но запомнил ощущение запутанности и потерянности: сквозь крики и слёзы мамы он понял, что с отцом случилось что-то плохое, но как ребёнок не понимал, какой смысл скрывался за её словами. Они поселились в Сан-Франциско, и он свыкся с мыслью, что отец исчез, — они с сестрой быстро овладели английским, пошли в школу, и жизнь постепенно наладилась.

До тех пор, пока Нам Ен не вернулся однажды домой и не увидел маму, сидящую в кресле и упорно буравившую взглядом стену. Он не решился заговорить с ней и пошёл в свою комнату, но она сама всё рассказала за ужином.

— Нам Туена… Вашего отца отпустили, — сказала она равнодушно, как будто речь шла о ком-то чужом.

Нам Ен кивнул, а сестра и вовсе рассмеялась. В отличие от него, помнившего бесстрастное лицо отца, когда он поднимал его на руки и целовал шершавыми губами, она не помнила совсем ничего, и никакого «отца» для неё не существовало. Да, несколько лет с ними жил дядя Грег, который целовался с мамой и который очень их любил, помогал с домашней работой, возил в школу и дарил подарки, но они никогда не называли его «папой», да и выглядел он иначе…

И зная, что их отец «вернулся», они всё равно не думали о нём. Он был где-то далеко, за пределами их уютного мирка, озарённого солнцем Западного побережья… Их разбудили ночью — и мама попросила не задавать вопросов. Хотя Нам Ен и вспомнил побег из Китая, на этот раз всё было по-другому — их сопровождали, их привезли в аэропорт и сразу посадили в самолёт. Когда он стал снижаться, Нам Ен увидел — сквозь тёмные тучи, пробиваемые солнечным прожектором — равнины, покрытые зданиями и испещрённые трассами, по которым текли реки машин.

Мама сказала, это ненадолго, но когда самолёт приземлился, Нам Ен почувствовал, что она соврала. Это было связано с отцом, она не рассказала ни ему, ни сестре, но мальчику показалось, что она счастлива. На её лице были слёзы радости, когда они ехали в Миюнь, и человек, сидевший за рулём, отвечал на вопросы мамы:

— Да, он сейчас летит сюда. Нет, я не знаю, когда вы сможете его увидеть, но он всё знает. Всё будет хорошо, не волнуйтесь. Это ради вашей безопасности.

Нам Ен услышал это слово, которое теперь будет сопровождать его везде: «безопасность». В Сан-Франциско никто не заботился о его безопасности, он был одним из многих, чуть-чуть другой внешне и не имевший отца эмигрант из Китая, но никто не придавал этому значения. Здесь, в Китае, на его родине, он сразу ощутил себя кем-то значимым. Значимым из-за отца, которого он еле помнил, первый раз за десять лет увидел вживую в гостиной их дома и которому не сказал ни слова. Нам Туен тогда не решился поцеловать сына, только вежливо пожал ему руку и представился, будто думал, что дети забыли, кто он такой.

Жизнь Нам Ена перевернулась — они остались в Пекине, но все его друзья были на расстоянии мобильного телефона и на каникулы иногда приезжали увидеться с ним. Китайская школа была строже американской, но и отношение к ученикам было другое, и ему тут нравилось. Очень скоро Нам Ен почувствовал себя дома, и лицо отца стало для него родным, настоящим, осязаемым. Лицом, до которого можно дотронуться. Лицом человека, который его любит.

Он не мог и предположить, что когда-нибудь будет скучать по отцу и с нетерпением ждать встречи с ним, но на исходе зимы 2025 года он ехал домой из Пекинского Университета, где учился последние два года, и не думал ни об экзаменах, ни о проекте, посвящённом его любимой «космической» теме (он даже прикидывал, не продолжить ли обучение в Институте астрономии и астрофизики имени Кавли); он думал о том, как вечером встретится с отцом.

Тот, конечно, не расскажет ничего о своей работе, его взгляд будет направлен внутрь, и он будет немного рассеян; но всё равно, думал Нам Ен, я обязательно спрошу ему о том, что нам говорили на лекции по политологии о сложившейся на Корейском полуострове ситуации. Некоторые верили, что там вот-вот начнётся война, но Нам Ен так не думал. В частности потому, что знал: этим занимается его отец, и председатель КПК КНР Фань ему полностью доверяет.

Той же уверенностью хотел бы обладать и сам Нам Туен, сидя в самолёте, скользившем поверх облаков над Западно-Корейским заливом. Обстоятельства, о которых в эту же минуту размышлял его сын по дороге домой, требовали его постоянно присутствия в Пхеньяне, но, воспользовавшись хитрой дипломатической формулой «вызван для особых консультаций», Нам Туен смог улизнуть на день в Пекин. На день, который, как он рассчитывал, решит очень многое.

— Есть новости, — сказал ему Тао Гофэн, садясь в кресло напротив. На том же самом месте он сидел, когда сообщил о возвращении в Пекин его семьи, подумал Нам Туен.

— Да? — отозвался он.

— Генерал Ким ответил на ультиматум Сеула.

— Что он сказал?

— Сказал, на карту поставлена независимость его родины.

— Понятно. — Нам Туен помассировал глаза. Последние двое суток он почти не спал. — Что ответил министр?

— Министр будет готов принять вас сегодня в десять тридцать вечера.

— Спасибо, Тао, — ответил Нам Туен. — Мы можем сделать так, чтобы…

— Да?

Нам Туен наклонился к нему.

— Можем поехать на твоей машине и без охраны?

— Мы всё равно встречаемся в здании министерства, — пожал плечами Тао Гофэн. — Фань Куань узнает об этой встрече в любом случае.

— Ничего нельзя сделать?

— Можно, — ответил Тао Гофэн. — Но об этом следует договориться с министром.

— Я попробую, — сказал Нам Туен.

— Вы приняли лекарство? — спросил Тао.

— Да, конечно. — Нам Туен помолчал. — Это входит в перечень твоих обязанностей? Следить, чтобы я не забывал глотать эти таблетки?

— Да, к сожалению, входит.

— Скажи, когда вы договаривались об этой встрече, вы говорили по защищённому каналу?

— Да, — ответил Тао. — Но это не важно. Если министр решит сохранить это в тайне от председателя, тот о ней не узнает. Не беспокойтесь, господин Нам.

— Я не могу, — ответил Нам Туен.

— Отдохните, — сказал Тао. — Вечером вам предстоит важный разговор.

Нам Туен закрыл глаза и попытался подремать те двадцать с лишним минут, что оставались до приземления. Сперва он слышал отголоски разговоров из хвоста самолёта, и бортпроводница прошла мимо него, неся на подносе что-то стеклянное и дребезжащее, затем усталость взяла верх, но вместо приятного сновидения Нам Туен услышал громкий, порой срывающийся на визг, но не истеричный, а спокойный, чуть шепелявый голос:

— От имени всего корейского народа я заявляю, что действия так называемой «Республики Южная Корея» являются вызывающими и оскорбительными! Мы не можем садиться за стол переговоров с теми, кто подло обманывает нас, и с теми, кто так самоуверенно рассчитывает на помощь Америки, вместо того чтобы нести ответственность за свои действия!

«Самоуверенно, — эхом пронеслось в голове Нам Туена. — Он говорит, “самоуверенно”!»

Два с половиной года назад, когда Нам Туену удалось добиться двустороннего соглашения между Сеулом и Пхеньяном по развитию экономических связей, расширению торговли и инвестициям в промышленный регион Кэсон, он считал это огромным успехом. Но грянул очередной мировой экономический кризис, и КНДР оказалась неспособна сдержать лавину рецессии. На Всемирный банк рассчитывать не приходилось, помощь от Китая запаздывала.

Генерал Ким не нашёл ничего умнее, чем объявить, что кризис инициирован Америкой и Европой с целью задушить начавшееся бурное возвышение Корейской Народно-Демократический Республики, отказал кредиторам в выплатах и в одностороннем порядке разорвал договор о неприкосновенности промышленного региона Кэсон, объявив фабрики, построенные на деньги южнокорейских компаний, национализированными.

Более того, несмотря на яростные протесты Нам Туена, генерал ввёл туда войска, что фактически означило введение войск в демилитаризованную зону; в воздухе запахло жареным. Сеул обратился в ООН, Совет Безопасности попытался предъявить Пхеньяну ультиматум, но Китай и Российская Федерация воспользовались правом вето.

Министр иностранных дел Ван Шэнли по телефону отчитал Нам Туена за резкость формулировок и попросил передать генералу Киму, что «Пекин остаётся союзником Пхеньяна». Видимо, Фань Куань испугался, что в ином случае генерал Ким ничего не заплатит и Китаю, и России, а деньгами председатель рисковать не любил. Конечно, это означало бы политический суицид Кима, но одновременно и смерть плана по бескровному воссоединению Кореи.

А это была линия, переступить которую Нам Туен не мог. Узнав, что председатель Фань находится с государственным визитом в Египте, а министра иностранных дел Вана Шэнли поглотило урегулирование кризиса в Таиланде, где Нгау устроил геноцид, Нам Туен срочно вылетел в Пекин. Пока всеобщее внимание было приковано к югу, его небольшой самолёт появился с востока. В отличие от диктатора Нгау, диктатор Ким обладал небольшим ядерным арсеналом, и — по сведениям, полученным Нам Туеном из первых рук, — старался (пока безуспешно) добыть бактериологическое оружие.

Несмотря на успехи, достигнутые в развитии экономики, стремительный рост уровня жизни и заработной платы, ни на какие политические реформы генерал так и не пошёл. Ввоз мобильных телефонов в страну до сих пор находился под строжайшим запретом, как и Интернет. Каждую неделю Нам Туен выезжал из Пхеньяна и смотрел, как строятся новые дороги, больницы и заводы, как проводят трубы с питьевой водой в самые отдалённые поселения, как поля начинают вспахивать импортные комбайны, а не мозолистые руки крестьян; но каждый раз он поднимал в присутствии генерала Кима тему демократизации страны — и каждый раз получал отказ.

Пекин тоже отказывал ему в поддержке: Фань Куань настоятельно требовал «подождать, пока придёт время». Усилия Нам Туена пропадали, просачивались, как песок сквозь пальцы, и каждый его проект политических реформ отвергался сначала в Пекине, а затем и в Пхеньяне. Это был замкнутый круг, но Нам Туен не собирался продолжать тратить отпущенное ему время жизни бесцельно.

Поэтому, как только из уст генерала Кима прозвучали слова «военное вмешательство», Нам Туен обратился к своему начальнику охраны и одновременно верному помощнику Тао Гофэну и попросил устроить встречу с министром общественной безопасности Китайской Народной Республики.

Министра звали Цзи Киу. Когда часы показали 23:14, Нам Туена пригласили в его кабинет. Тао Гофэн остался ждать снаружи. У Цзи Киу был средних размеров кабинет, бо́льшую часть которого занимал стол с погасшим монитором в углу. Министр был в чёрном костюме в тонкую белую полоску и при галстуке. В его ухе Нам Туен не заметил коммуникатора; три мобильных телефона лежали перед ним на столе, якобы сигнализируя об открытости к собеседнику. Сам Цзи Киу был непримечательным мужчиной средних лет, из тех, кто начинает испытывать проблемы с лишним весом и из-за этого вальяжно вползает в тренажёрный зал раза два в месяц. При этом министр был моложе, чем предполагал Нам Туен; значительно моложе.

Когда он заговорил, Нам Туен понял, в чём было дело: у Цзи Киу был старый голос, немного хрипловатый, как будто он много курил.

— Здравствуйте, господин Нам. Рад наконец-то с вами познакомиться.

— Мы с вами знакомы, — сказал Нам Туен, пожимая ему руку. — Виделись на Госсовете.

— Да, и правда, виделись, — ответил Цзи Киу. — Садитесь, пожалуйста. Простите, я только приехал, как и вы, поэтому заставил вас ждать.

— Да, конечно.

— Трудный день. — Цзи Киу поправил съехавший в сторону галстук. — Вы знали, что галстуки придумали наши с вами предки?

— Правда?

— Об этом свидетельствуют статуи в гробнице императора Шихуанди, — продолжил Цзи Киу. — Или это могли быть японцы. Но точно не европейцы.

— Вы так думаете?

— Посудите сами, — Цзи Киу поднял кончик своего галстука и повертел перед глазами, как бы изучая. — Галстук — это та же верёвка от виселицы, понимаете?

— Интересная мысль.

— Европейцы не признаю́т самоубийство, — ответил Цзи Киу, — они считают самоубийство смертным грехом.

— Я бы не сказал, что мы его одобряем, — ответил Нам Туен.

— Одобряем, — заверил его Цзи Киу. — На нас лежит ответственность за наши дела, и галстук на шее символизирует готовность умереть, если работа не будет выполнена.

— Интересная мысль, — повторил Нам Туен. Какой бы сложный день у министра ни выдался, подумал он, во рту у него отнюдь не пересохло, а было влажно, как в тропиках после ливня.

— Никогда не задумывались, почему председатель Фань Куань не любит галстуки и почти никогда их не носит? — спросил Цзи Киу, отпуская свой галстук. — В отличие от нас с вами.

— Честно говоря, — ответил Нам Туен, — нет.

Министр улыбнулся.

— Как обстоят дела в Пхеньяне?

— Довольно плохо. Думаю, вы и сами это знаете.

— Господин Нам, вы меня переоцениваете, — цокнул языком министр. — Вы опытный человек и должны понимать, в отличие от всех этих наивных людей, многие из которых странным образом добились высоких постов, что я не всеведущ.

— Я это понимаю.

— Мне и не нужно это, — сказал министр, — потому что у меня есть моё министерство. Мне каждый день готовят сотни отчётов по самым разным проблемам, но у меня нет времени их читать. Например, за сегодня я не услышал ни от кого ни слова о ситуации в Пхеньяне, хотя, я уверен, про это есть отчёт, и я могу его изучить… Но не хочу, потому что напротив меня сидит главный в Китае эксперт по Пхеньяну. Вам есть что мне сообщить?

— То есть вы хотите сказать, — уточнил Нам Туен, — что вам ещё не доложили про ответ генерала Кима на ультиматум?

— Нет, — пожал плечами министр.

— Про это передавали в новостях.

— Я не главный редактор «Центрального телевидения». Вы мне расскажете?

— Генерал Ким заявил, что его не интересует мнение международных организаций.

— И что же это означает?

Нам Туен выдержал паузу и около двадцати секунд вглядывался в лицо министра. Когда тот изобразил нетерпение, чуть дёрнув щекой, Нам Туен сказал:

— Что он не собирается выводить войска из демилитаризованной зоны и отменять своё решение о национализации предприятий.

— Выводить войска из демилитаризованной зоны, — повторил за ним министр. — Любопытная игра слов, не находите?

— Не думал об этом, — ответил Нам Туен.

— И в конечном итоге, — вновь задал вопрос министр, — что же это означает?

— Полный крах, — ответил Нам Туен.

— Всё рушится, — согласился министр. — Банки разоряются, бюджеты секвестрируют, людей увольняют, армии сокращают…

— Это полный крах нашей программы реформ в КНДР.

— Да, думаю, тут вы правы, — сказал министр. — Хотя, будем честны, вы уже многое успели там построить. Вопрос в том, кто заполнит опустевшие корпуса больниц, кто будет жить в новых городских кварталах и кто будет работать на заводах, где робототехника зачахнет от первой мантры про скорое и неизбежное торжество коммунизма.

— Можно выразиться и так, — согласился Нам Туен.

Похоже, министр общественной безопасности Китая в душе был поэтом.

— Подобный исход меня не устраивает, — продолжил Нам Туен, — и я не позволю генералу Киму разрушить всё, что мы сделали.

— Я уверен, у вас есть план, — вкрадчиво заметил министр.

— Отчасти.

— Судя по тому, что вы сейчас сидите в моём кабинете, — заметил министр, — вы собираетесь просить меня принять в нём участие.

— Вы правы.

— Чего же вы хотите?

— Убить генерала Кима, — сказал Нам Туен.

Цзи Киу несколько раз кивнул, поджав губы.

— Председатель думает, что держит ситуацию под контролем, — добавил Нам Туен, — он хочет добиться компромисса с генералом, но не понимает, что компромисс с ним невозможен.

— Хотите сказать, ваши точки зрения вошли в клинч? — заулыбался министр.

— Можно так сказать.

— Я не являюсь специалистом в вопросе Северной Кореи, — сказал Цзи Киу, — и я не стану вступать с вами в дискуссию, господин Нам. Что вам нужно от меня?

— Смерть генерала Кима, — повторил Нам Туен.

— И вы полагаете, это разом решит все проблемы?

— Нет.

— Иными словами?..

— Компромисс с генералом Кимом невозможен, что бы себе ни воображали председатель Фань или господин министр иностранных дел Ван Шэнли.

— «Воображали», — повторил Цзи Киу, — вы несдержанны в формулировках, господин Нам; вы не боитесь, что через уши, которые есть у стен, председатель узнает о нашей беседе? Ваши дни в Пхеньяне будут сочтены, и жизнь генерала Кима станет значительно проще.

— Господин министр, — ответил Нам Туен, — вы бывали на островах Блонд?

— Неприятное место, — сказал Цзи Киу.

— После десяти лет там я уже ничего не боюсь, — соврал Нам Туен.

— Ваша биография — это настоящий гимн жизни, — ответил Цзи Киу. — Знаете, чьи это слова?

— Нет.

— Председателя Фаня.

— Я не удивлён.

— Он восхищался вами, господин Нам. Про «гимн жизни» он сказал, когда сообщал нам о своей идее отправить вас в Пхеньян.

— Моя благодарность председателю не знает границ, — ответил Нам Туен, — но он не готов пойти до конца.

— А вы готовы?

— Когда за мной приехали, — сказал Нам Туен, — на островах Блонд, я не мог поверить, что это не сон. Председатель попросил меня помочь ему осуществить мечту — объединить Корею. Этим я и занимаюсь.

— Знаете, — протянул Цзи Киу, — убийство противоречит международному праву.

— Полагаю, тирания тоже противоречит международному праву.

— Вот тут вы заблуждаетесь, — покачал головой министр. — Скажите ещё раз, чего вы хотите?

— Я хочу, чтобы вы ликвидировали генерала Кима.

— Ликвидировали? Отстранили от власти?

— Убили, — повторил Нам Туен.

— Понимаете, в чём состоит проблема, — сказал министр, — председатель Фань никогда в жизни не даст разрешения на подобную операцию.

— Поэтому я обращаюсь напрямую к вам.

— На самом деле это вне моей юрисдикции, — пожал плечами Цзи Киу. — Вам следовало бы обратиться в военную разведку, вам так не кажется?

Нам Туен промолчал.

— Вы знаете, — сказал Цзи Киу, — вы ведь пренебрегли прямым приказом председателя, обратившись ко мне.

— Знаю, господин министр. Я отдаю себе в этом полный отчёт.

— Значит, мы понимаем друг друга, — кивнул министр. — Скажите, вы правда полагаете, что смерть генерала Кима может разрешить корейскую проблему?

— Да.

— А его окружение? Маршалы, у которых китель от фальшивых наград тяжелее их самих? Партийные функционеры, действительно верующие в богов Ким Ир Сена и Ким Чен Ира?

— Я не делал об этом докладов председателю, — сказал Нам Туен, — и впервые рассказываю это вам, господин министр, но в последние годы я тщательно прорабатывал варианты.

— Излагайте, господин Нам.

— У генерала Кима есть молодой племянник, Ким Кён Тхэк.

— Какие выразительные имена…

— Сейчас он руководит службой безопасности генерала Кима. После его смерти он станет первым претендентом на верховую власть.

— И сможет он её получить?

— Сможет, — сказал Нам Туен. — Из семьи Ким он один остался не в маразме, а корейцы падки на звучание этого «выразительного», как вы выразились, имени.

— И что, с ним будет легче вести дела?

— Нет, — покачал головой Нам Туен. — Все дела за него буду вести лично я.

— Иначе говоря, после смерти генерала Кима вы сами собираетесь захватить власть? Чужими руками, так сказать, править и направлять стадо послушных овец?

— Я стану главным советником Ким Кён Тхэка. В отличие от дяди, у него нет козлиной упёртости и силы воли. Я легко сломаю и подчиню его.

— Председатель, говорите, не знает о вашем плане?

— Нет. Никто не знает, кроме нас двоих, господин министр. И смерть генерала должна выглядеть несчастным случаем.

— За десять лет в тюрьме, господин Нам, вы не стали менее наивны, — сообщил министр. — Несчастные случаи только и случаются, что в разгар политического кризиса.

— Господин Цзи, вы поможете мне? — спросил Нам Туен.

— Если ваша прямота заденет кожу, — откликнулся министр, — то она вспорет её, и потечёт кровь.

— Главное, чтобы кровь не потекла вдоль тридцать восьмой параллели.

— Вы заинтересовали меня, господин Нам, но политика есть политика, — ответил Цзи Киу. — В этом кабинете давайте называть вещи своими именами. Если я помогу вам организовать убийство генерала Кима, то мы с вами войдём в заговор против председателя. Вы не хуже меня знаете, наверное, чем это нам будет грозить.

— Председатель не должен узнать…

— Он всё равно узнает. И довольно скоро.

— Вы правы, — кивнул Нам Туен.

— Но победителей не судят.

— Простите?

— Фань Куаня гложет одна мысль, — ответил Цзи Киу. — Ему так хочется войти в историю великим реформатором, что он собирается провести общенародные выборы председателя Китайской Народной Республики. Он рассчитывает получить подавляющую поддержку среди членов партии и горожан, несмотря на его, прямо скажем, спорные переговоры с Тайванем и американцами.

— Но американцы выступили против него в Таиланде.

— Что ещё раз доказывает ошибочность стратегии председателя.

— Вы против этих выборов?

— Нет, я за, — ответил Цзи Киу. — Но время Фань Куаня постепенно уходит, а он этого не понимает. За прошедшие пять лет он сделал для Китая очень многое, но его курс нуждается в коррекции.

Нам Туен понимал, куда он клонит. Строго говоря, именно слухи о назревающем расколе в правительстве и бунте ключевого министра Цзи Киу против «непоследовательности» председателя привели его в этот кабинет.

— Если генерал Ким умрёт и вы получите карт-бланш на свои реформы в Корее, — сказал Цзи Киу, — то, выставив свою кандидатуру на выборы председателя через четыре года, Фань Куань не должен получить вашей поддержки.

— Думаете, моя поддержка настолько важна для него?

— Вы себя недооцениваете, господин Нам. Вернее, вы недооцениваете то влияние, которое вы оказали на партию.

— Я понимаю о чём вы говорите, — кивнул Нам Туен. — Но вы знаете, что я никогда не был и никогда не буду частью публичной политики. Я всего лишь хочу сделать своё дело.

— Новая эра в жизни страны началась не тогда, когда съезд избрал Фань Куаня председателем. Новая эра началась, когда вас вернули в Пекин. И когда вы, в отличие от многих из нас, получили прямой доступ к председателю.

— Я не желаю участвовать в партийной борьбе, — сказал Нам Туен. — Вы знаете это.

— Но вы олицетворяете определённый курс, — ответил Цзи Киу. — И, приблизив вас к себе, Фань Куань дал партии очень важный знак. Конец репрессий, введение многопартийности и выборов. Уступки американцам, борьба за экономические позиции и полная политическая капитуляция. А теперь и семейство Ким, долгие годы наш верный союзник, станет жертвой его «прогресса».

— Вы не согласны с его программой реформ?

— Я считаю, стране нужно время, — ответил Цзи Киу. — Великий реформатор Дэн Сяопин не был мягок на Тяньаньмэне.

— Я знаю.

— Там был ваш отец, конечно, вы знаете.

— Господин министр, — сказал Нам Туен. — Помогите мне убить генерала Кима, и я обещаю вам, что не буду принимать никакого участия в выборах.

— Я верю вам. И, пожалуйста, не подумайте, что я против реформ. Просто я считаю, что у Фань Куаня недостаточно сил провести их без вреда для Китая. Экономический кризис показал, насколько мы увязли в связях с Западом и потеряли самостоятельность. Его приверженность свободной торговле стоит работы и зарплаты миллионам китайцев, продовольственная безопасность страны подорвана, мы стали уязвимы. В отличие от вас, Фань Куань только хочет казаться идейным борцом. Но вы — настоящий революционер, и вы пойдёте до конца. Ведь так?

— Да, — сказал Нам Туен.

— Я уважаю это в вас. — Цзи Киу встал, и Нам Туен инстинктивно поднялся вслед за ним. — Скажите, вы доверяете Тао Гофэну?

— Да.

— Прощу прощения, но уже, кажется, поздно, — вдруг заметил Цзи Киу. — Подскажите, сколько времени?

Нам Туен посмотрел на часы:

— Половина первого ночи.

— Что же, — сказал министр, — нас с вами ждут наши семьи. Моя жена, наверное, уже легла, а что насчёт вашей?

— Надеюсь, тоже.

— Завтра я отдам распоряжения, вы всё узнаете от Тао Гофэна.

— Простите, — спросил Нам Туен, — но могу я взять у него ваш прямой номер?

— Конечно. И не бойтесь говорить по телефону, — Цзи Киу показал пальцем на свои мобильники, всё это время тихо лежавшие на столе, — их прослушивают мои же сотрудники и расшифровки, если что, приносят мне. Это немного необычно, но со временем привыкаешь.

— Благодарю вас, — поклонился Нам Туен. — Мы договорились с вами? Генерал Ким умрёт?

— Вам доставляет удовольствие повторять эти слова? — спросил Цзи Киу. — Мы достигли соглашения, господин Нам. Скажем так — вы полностью убедили меня. Было приятно пообщаться!

Нам Туен покинул его кабинет.

В приёмной его встретил Тао Гофэн, и по дороге к выходу Нам Туен спросил, где здесь туалет. Здание почти опустело, и свет горел лишь в коридорах, вдоль запертых дверей. Нам Туен долго искал в темноте выключатель: он сразу захлопнул за собой дверь и трясущейся рукой стал шарить по стене. Наткнувшись на прохладный пластиковый прямоугольник, он резко включил его и зажмурился от света.

Подошёл к раковине, пустил ледяную воду и ополоснул лицо. Нагнулся над раковиной и постоял так несколько минут, изредка кашляя, пока не подавил приступ тошноты. Что-то подкатило к горлу, и он выплюнул коричнево-жёлтую жижу, которая долго не хотела смываться. Он опять умыл лицо и долго тёр руки, не щадя мыла. Глубоко выдохнув, выключил воду и посмотрел на себя в зеркало.

— Я победил, — сказал он сам себе и неожиданно оскалился: в зеркале отразился нестройный ряд жёлтых зубов и пара белых протезов. — Я победил. Сегодня я победил.

Он сделал десять глубоких вдохов и выдохов, успокаиваясь. Внутри всё бурлило, но Нам Туен взял себя в руки, подтянул галстук и, ударив себя пару раз по щекам, вышел из туалета.

Тао Гофэн подозрительно посмотрел на него, но Нам Туен улыбнулся и кивнул.

— Я победил, — тихо сказал он ему.

Ночью пробок не было, и Нам Туен добрался до дома в Миюне всего за тридцать минут. Родные и правда уже спали, когда он вошёл в дом, разделся и по дороге в свою спальню заглянул в комнату сына.

Он приоткрыл дверь и увидел, что мальчик лежит поверх одеяла, прямо под чуть шипящим кондиционером, закрыв глаза. К его ушам тянулись белые проводки наушников. «Спит или слушает музыку?» — подумал Нам Туен, но решил не тревожить сына. Он плотно закрыл дверь, уходя к себе. У него был тяжёлый день, и он заслужил отдых.

Но его сын, Нам Ен, не спал и не слушал музыку. Он выключил плеер, как только услышал, что в дом вошёл отец. Он просто лежал и слушал, как стучат тапочки Нам Туена по полу, как он приоткрыл дверь, постоял некоторое время, нарушая тишину в комнате своим неровным дыханием, а потом вышел. Тогда Нам Ен открыл глаза и вновь включил ту самую песню с нового альбома Адель:

— Я собираюсь припомнить тебе всё, что ты мне обещал, — твердила она, — и не надейся, что тебе удастся скрыться. Даже если сейчас ты исчезнешь во тьме, однажды я встречу тебя у порога небес, где звёзды сияют, как чистые капли воды. И там-то, там-то я всё тебе припомню, дорогой!

Мальчикам в этом возрасте, слушающим сентиментальные песни про звёзды и чистые капли воды, полагается думать о девочках, которые подарили им свои поцелуи и на которых — вопреки всему — они хотят жениться. Но Нам Ен думал об отце и о космических кораблях.

8 мая 2025 года. Пхеньян

Генерал Ким Джэн Гак, звёздный полководец и великий маршал КНДР, открыл глаза, лёжа в спальне своей резиденции в Рюнгсонге, и уже через минуту поднялся на ноги. В ванной он принял холодный душ, почистил зубы и, сполоснув рот, увидел в плевке небольшие алые прожилки. Дёсны опять кровоточили.

Генерал Ким вышел из ванной и надел приготовленный с вечера костюм. Та же, что и вчера, тёмно-зелёная гладко выглаженная форма, тёмный галстук на серую рубашку, звезда поверх галстука; ордена, намертво пришпиленные к кителю. Во внутреннем кармане — узкие очки в тонкой оправе, которые генерал водрузил себе на нос и, не посмотревшись в зеркало, вышагал из комнаты.

Он не любил эти минуты раннего утра, когда был вынужден преодолевать пятьдесят метров по коридору, затем четыре метра вниз по лестнице и ещё пятнадцать в зал, где ему накрывали завтрак, но ничего не мог с этим поделать. Генерал Ким ненавидел резиденцию Рюнгсонг — сплошное неоправданное излишество.

Озёра, пруды и ручейки, поля для гольфа и трассы для картинга, фонтаны и небольшой ипподром с конюшнями, несколько бассейнов, тренажёрные залы, тир; а его жирный предшественник, словно сочтя всё вышеперечисленное недостаточным, пристроил кинозал и баскетбольную площадку. Как будто тут жил король какой-то европейской страны, скажем Франции, размышлял Ким, пока его ботинки утопали в красном пушистом ковре, а не военный предводитель державы. Картины вдоль его пути, балюстрада лестницы и хрустальные люстры, отражающие утренний свет, льющийся из четырёхметровых окон, — всё утомляло его.

На белой скатерти длинного стола его, как всегда, ждал скромный завтрак.

— Доброе утро, — приветствовал его адъютант, стоявший у дальней двери. — Как вы спали?

— Как обычно, — ответил генерал Ким и сел за стол. Он недовольно посмотрел на аккуратно выложенные справа от блюда таблетки и стакан воды.

— Почему сегодня без… — генерал задумался, — красных пилюль?

— Сегодня восьмое число, — напомнил адъютант.

— Ах, да, — сказал генерал Ким. Память начинала серьёзно его подводить. — Значит, первым я буду принимать врача?

— Так точно.

Генерал проглотил таблетки и запил их водой; затем принялся за столь же безвкусный завтрак. Он пил простую воду, ел рис на воде. Ничего сладкого, ничего вызывающего аппетит. Приём пищи, ничего больше. Просто пункт в графике, думал генерал Ким, пока адъютант зачитывал ему список предстоящих дел.

Когда палочки стали царапать дно плошки, генерал выскреб последние рисинки, допил графин минеральной воды, поднялся, на автомате выпрямил спину и пошёл к выходу из резиденции. Адъютант последовал за ним.

Их ждал чёрный бронированный лимузин и две армейские машины сопровождения. Генерал сам открыл себе дверь и забрался на заднее сиденье — когда он наклонился, спина отозвалась резкой болью, и генерал скривился, но вида не подал. Адъютант продолжал излагать план мероприятий, пока они ехали в центр Пхеньяна.

Сегодня предстоял торжественный парад в честь восьмидесятилетия победы над гитлеровской Германией; в городе уже висели портреты героев войны — Ким Ир Сена, Мао Цзэдуна, Ленина, Сталина и русского генерала Жукова, Карла Маркса и, в соответствии с приказом, его самого.

Генерал Ким Джэн Гак в свои семьдесят четыре года страдал от многих болезней, но психические расстройства среди них не значились. Он мыслил трезво, и только бесконечный прагматизм мышления заставлял его мириться с окружавшей его многие годы несправедливостью. Конечно, он не участвовал во Второй мировой войне; конечно, он никогда не побеждал Гитлера; конечно, он не знал Ким Ир Сена. Но его портрет ДОЛЖЕН находиться там, в одном ряду с ним. И его ДОЛЖНЫ окружать портреты Ким Чен Ира и даже сорванца Ким Чен Ына, этого толстого баловня и разгильдяя, чуть не угробившего оставленную ему отцом страну.

Спина опять уколола болью, и генерал взвился на кресле. Адъютант замолчал, поднимая глаза от бумаг на генерала. Тот кивком дал знак продолжать.

Старость, подумал генерал. Старость, которая приходит вместе с болью, депрессией и ежедневным ожиданием смерти. Он понимал, почему большинство сдаётся, не выдерживает и уходит. История знает немало примеров, когда нации погибали из-за бессилия вождей, из-за того, что вожди — те, кто должны быть крепче стали, те, кто должны своим примером внушать уверенность, стойкость и веру, — уставали и решались… уйти. Оставить свой пост. Переложить свой груз на плечи других.

Генерал боролся с этим искушением изо всех сил. «Я не такой, как они», — повторял он бессонными ночами, мучаясь от мигрени, подагры или от болей в спине; он скрипел зубами от боли, но сжимал пальцами одеяло и зажмуривал глаза, он терпел, не собираясь звать врачей или принимать обезболивающее. «Я не такой, как они, — повторял он, — и я никогда не сдамся. Я никогда не сдамся, я никогда не оставлю свой пост, я никогда не переложу свой груз на плечи других, я не стану разочарованием для своих преемников, я не стану разочарованием для потомков. Я не подведу тех, кто на меня надеется».

— Посмотрите, — адъютант протянул ему план трибун на площади Ким Ир Сена. Места первых трёх рядов, где должен был принимать парад сам генерал Ким, были размечены. — Это план рассадки. Вас всё устраивает?

— Да. — Генерал пробежался по надписям. Его племянника Ким Кён Тхэка посадили во второй ряд, прямо за генералом. — Нет. Посадите Кёна рядом со мной.

— Есть, — ответил адъютант, забирая у генерала план и делая пометку в своём блокноте.

— А где он сейчас? — спросил генерал Ким.

— Кён… — отозвался адъютант, — поехал на осмотр гостиницы Рюгён. Его пригласил Нам Туен.

— Дай мне план рассадки обратно, — потребовал генерал.

Адъютант повиновался, и генерал поискал на плане иероглифы с именем этого китайского агента. Не нашёл.

— Нам Туен не будет присутствовать на параде?

— Нет, насколько мне известно, — ответил адъютант. — Он отказался.

Племянник осматривает Рюгён вместе с китайским шпионом Нам Туеном… Последнее время они слишком часто общаются, отметил про себя генерал Ким, но, впрочем, ничего плохого в этом нет. Генералу нравился Нам Туен, хотя он никогда этого не показывал. Нам Туен был умным и самоуверенным человеком. Он предпочитал держаться в тени и, подобно самому генералу, не любил показуху. Это был жёсткий и жестокий, под стать генералу, человек, который десять лет провёл на островах Блонд и выжил. Генерал Ким это ценил. Он уважал его стремление сделать мир лучше, стремление, следуя которому, Нам Туен чуть не погиб, но остался себе верен.

Его преданность воодушевляла генерала. Он знал, что Нам Туен его ненавидит, но в то же время видел, что Нам Туен верен обещаниям, которые дал. Таких чистых людей трудно сегодня найти, думал генерал Ким, и его племяннику общение с этим бескомпромиссным исполнителем воли Пекина должно пойти на пользу. Генерал знал, как часто расходились воззрения самого Нам Туена, воззрения, за которые он сидел в тюрьме, с приказами, которые ему давал председатель Фань. Нам Туен делал выбор в пользу приказов, и генерал уважал его за это.

«Когда-нибудь, возможно, — думал генерал Ким, — когда меня уже не станет, в Корее наступит время для таких, как он».

Они приехали. Спустя четыре минуты генерал Ким уже поднимался по лестнице на второй этаж здания Центрального комитета Трудовой партии Кореи. Площадь имени Ким Ир Сена уже заполняли люди и красные флаги; Монумент идей чучхе на противоположном берегу Тэдонгана окрашивал пламенем факела проплывающие над городом тучи, а колонны пехоты и танки с бэтээрами, системы залпового огня и пусковые установки с ядерными ракетами, которыми генерал Ким лично приказал завершить парад, уже заползли в город и стояли, ожидая приказа.

Секретарь сообщил генералу, что в приёмной ожидает доктор Онода.

— Доктор Онода? — переспросил генерал, глядя на застывшего посередине его небольшого кабинета секретаря. Тот, вытягиваясь и показывая военную выправку, резко кивнул.

— Пусть войдёт, — сказал генерал. Секретарь поклонился и пропустил сквозь тяжёлые дубовые двери японца в тёмном костюме и с металлическим кейсом. В ухе у японца торчал коммуникатор, и генерал скривился. Возможно, стоит приказать охране не только проверять, но и отбирать технику у посетителей.

— Сегодня вы прилетели ко мне лично? — спросил генерал, кланяясь Оноде.

— Да, — ответил доктор Онода, водружая свой кейс на диван и открывая его. — Как ваше самочувствие?

— Хорошо.

— Есть ли ухудшение?

— Нет.

— Как часто повторяются приступы?

— Как и раньше.

— Геморрой не вернулся?

— Нет.

— Вас понял, господин Ким.

В кейсе у Оноды лежали несколько ампул, два шприца, скальпель, перчатки, маска, жгут, пара бинтов и средство для дезинфекции.

— Я полностью здоров, — заявил генерал Ким, снимая китель и выходя из-за стола.

— Верю вам, — откликнулся японец, натягивая перчатки и маску на лицо. — Сегодня будет парад?

— Да.

— На моей памяти, — заметил Онода, — не было парадов восьмого числа.

— Это будет первый, — ответил генерал Ким. — Я хочу, чтобы мы праздновали этот великий день, как и весь мир.

— Хорошо, что ваши люди с вами солидарны, — проговорил в маску Онода. — Рукав?

Генерал Ким закатал рукав и сел на диван; Онода заполнил шприц, прислонил к предплечью генерала и ввёл лекарство. Миниатюрная игла впилась генералу в вену безболезненно, ампула мигом опустела, и Онода положил шприц обратно. На сгибе локтя не осталось даже маленькой ранки. «Если бы эти уколы оставляли следы, — подумал генерал Ким, — то я бы уже давно выглядел законченным наркоманом».

Эти безболезненные процедуры утомляли его только первый год — еженедельные уколы, еженедельные визиты врачей из частного медицинского центра в Токио, привозящих с собой дорогостоящее лекарство, продлевавшее генералу жизнь. Последние четыре года он перестал замечать, что каждую неделю частный самолёт вылетал из Токио в Пхеньян ровно на час, а затем возвращался обратно, и расходы покрывались из государственного бюджета КНДР.

— Спасибо, — поблагодарил японского специалиста генерал Ким, когда тот снял перчатки и маску, обнажив своё смуглое улыбающееся лицо.

— Пожалуйста.

— С доктором Акирой всё нормально? — спросил генерал Ким, расправляя рукав рубашки.

— Да, с ним всё хорошо. — Онода положил шприц в кейс и защёлкнул его. — С пациентом возникла проблема.

Генерал кивнул, разминая руку.

— Не перетруждайтесь сегодня, — сказал Онода. — Отдохните после парада.

— Спасибо за рекомендацию.

— Лекарство — это ещё не всё, — покачал головой Онода.

— Всего доброго, доктор, — всё ещё сидя на диване, кивнул ему генерал. — До встречи.

— До встречи, генерал, — ответил Онода, подходя к дверям. — Берегите себя.

Он вышел и плотно закрыл за собой двери.

— Генералу нужно некоторое время отдохнуть после процедуры, — сообщил он переписывающему свои записи из блокнота в коммуникатор адъютанту.

Тот оторвался от коммуникатора и кивнул врачу.

— Как обычно? Никаких проблем?

— Никаких проблем, — улыбаясь, ответил японец. — Всё хорошо. С праздником вас.

— Вас тоже.

Доктора Оноду вывели из здания и на правительственной машине отвезли в аэропорт. Вдоль улиц Пхеньяна стояли военные с оружием наперевес, не подпускавшие к ограждениям ликующие толпы. Они размахивали трепещущими на ветру флагами и нестройно пели — Онода не мог различить слов в их недружном гуле.

Спустя пятнадцать минут самолёт частной медицинской компании «Нацу» стартовал с аэродрома аэропорта Мирим и вскоре покинул воздушное пространство Северной Кореи. Борт принял сигнал японских авиадиспетчеров, и доктор Онода окончательно успокоился. Несмотря на накаляющуюся обстановку вокруг Пхеньяна, окончательно спятившего и пригрозившего в случае «провокаций» превратить Сеул «в радиоактивную пыль», японское правительство не могло, хоть всячески и стремилось, запретить «Нацу» лечить генерала Кима.

Несмотря на ультиматумы, кризисы и санкции, небольшой «фалкон» продолжал курсировать между Токио и Пхеньяном, не обращая внимания на отсутствие дипломатических отношений. Генерал Ким уже давно был клиентом компании, и, хотя его фамилия отсутствовала в документах, получал лекарственные препараты в соответствии с распоряжением Оноды, директора «Нацу».

Однако сегодня в ампулах, которые доктор Онода достал из кейса в кабинете генерала Кима и вколол ему, содержалось не дорогое американское лекарство, препятствующее разрушению костного мозга. Сегодня с собой в Корею Онода взял ампулы с нервно-паралитическим ядом. Паралич дыхательной системы и работы сердца одновременно; вкупе с диабетом, почечной недостаточностью и заболеванием костного мозга, без экстренной помощи в первые три минуты, генерал Ким безотлагательно встретится со своими кумирами Ким Ир Сеном и Ким Чен Иром.

За смерть генерала Ким Джэн Гака медицинскому центру «Нацу» заплатили десять миллионов долларов авансом и обещали перевести ещё двенадцать после — сумма в четыре с половиной раза превышала годовую плату генерала за лечение, и доктор Онода рассудил, что подобный исход выгоднее для его центра. Клиенты не знали об их связях с генералом, и репутационным ущербом его смерть не грозила; риск же потерять столь важного пациента и без того нависал над Онодой дамокловым мечом каждый раз, когда в новостях зачитывали угрозы генерала остальному миру.

Доктор не знал, с кем именно он имел дело, но подозревал, что в равной степени это могли быть как американцы, уставшие от бесконечной истерии, так и южные корейцы, справедливо опасающиеся за свою безопасность. Оноду мало интересовала международная политика, поэтому, наслаждаясь видом облаков из иллюминатора своего «фалкона», он не размышлял, стал ли мир лучше со смертью генерала Кима, а просто поздравил себя с удачной сделкой и стал прикидывать, открывать ли на полученные деньги филиал «Нацу» на Западном побережье США.

В то самое время, когда Онода сошёл с трапа самолёта и поехал играть в гольф с ожидавшим его канадским партнёром в Касумигасэки, у племянника убитого генерала Кима зазвонил телефон.

Он извинился и отошёл к окну — на уровне девяносто шестого этажа Рюгёна всё заволок серый туман, и Ким Кён Тхэк, отвечая на звонок, смотрел в густую пелену. Подтянутый немец в квадратных очках и тёмном свитере, проводивший экскурсию, продолжил рассказывать Нам Туену о ресторане «Девять черт», который вскоре откроется в этом зале. Безусловно, отмечал он, цены здесь будут на уровне японских.

— Даже если отменить пошлины? — спросил Нам Туен, поправляя надетый по случаю торжества красный галстук и косясь на Ким Кёна.

Немец покачал головой.

— Можем скинуть процентов десять-пятнадцать, — ответил он, — но не более. Рассчитываем в первую очередь на гостей…

— Постараюсь помочь, — сказал Нам Туен. — Простите меня.

Он подошёл к замершему у стекла Ким Кёну и в отражении увидел себя за его массивным плечом. Рядом с Ким Кёном он выглядел несуразно — маленький, щурящий глаза, с перекошенным галстуком и седеющими волосами; но высокий, широкоплечий и по-юношески высокомерный Ким Кён, любимый дядей за один только железобетонный вид, не заметил Нам Туена. Он напряжённо слушал, прислонив палец к коммуникатору в ухе.

— Хорошо, — повторял он, — хорошо, я сейчас буду. Да, выезжаю. Нет, задержите начало. Да, сейчас.

Он повернулся и увидел вопросительно глядевшего на него Нам Туена.

— Дядя приказал никого к себе не впускать и не выходит из кабинета уже третий час, — прогудел Ким Кён. — Они не знают, что делать.

— Пусть войдут.

— Они боятся, — ответил Ким Кён. — Мне надо ехать туда.

— Поеду с вами, — сказал Нам Туен.

Они спустились в лифте, где громко играла традиционная корейская музыка, и вышли в холл. Ким Кён нервничал, у него заложило уши от скоростного спуска. Нам Туен молчал. Охранники открыли им двери, и они сели в машины, каждый в свою. Путь до здания Центрального комитета на площади Ким Ир Сена составил меньше десяти минут; дважды охранникам пришлось выходить из машин и разводить по сторонам толпу, скандирующую приветствия машинам с правительственными номерами. Нам Туен помахал рукой в открытое окно празднующим корейцам.

Их лица вспыхнули ярче солнца, они восторженно завопили, размахивая красными флагами и портретами «великих вождей». Нам Туен знал: не пройдёт и дня, как эти трогательные люди будут рыдать, узнав о смерти генерала Кима; их наивные лица исказят судороги плача, они потускнеют, и по стране даже может прокатиться волна самоубийств. «И с этим ничего нельзя поделать, — с грустью подумал он, — как же мерзко, что вливаемую в них десятилетиями отраву нельзя выдавить, отсосать из раны… их изувечили, их изуродовали, и сделали это такие же корейцы, как они, точно такие же люди…»

— Аккуратнее, — предостерёг Тао Гофэн, как всегда, сидевший рядом.

— Они мне ничего не сделают, не беспокойся, — откликнулся Нам Туен.

— Министр повесит меня, если вас заденет камнем.

— С праздником, Тао, — ответил Нам Туен, продолжая улыбаться ревущей толпе. — С днём победы!

— Никогда его не праздновал, — ухмыльнулся Тао. — Что это взбрело в голову генералу…

На площади Ким Ир Сена людей было ещё больше. Машины подъехали к задней двери здания. Ким Кён пошёл первым, Нам Туен — сразу за ним. По лестнице Ким Кён бежал, перескакивая через ступеньку, и Нам Туен еле поспевал следом. Массивная борцовская шея Ким Кёна блестела от пота, правой рукой он хватался за перила, а левую судорожно сжимал в кулак.

В отличие от всего ближнего круга, сделал себе заметку Нам Туен, он и правда любил генерала. «Значит, мы сможем опереться на авторитет покойного, — подумал он, — главное доказать, что в душе генерал Ким хотел вовсе не того, что творил на деле… Ха, это даже забавно. Абсурдно. Мерзавец станет у меня рыцарем — я отомщу ему, вот как я ему отомщу… Я заставлю их думать, что он был совсем другим человеком, я извращу его убеждения, я изменю его с этой стороны могилы, я надругаюсь над его памятью!»

В приёмной собралось, кажется, всё правительство КНДР. Военные были в парадных мундирах, у всех на груди красовались значки с портретом генерала Кима или одного из его предков; среди министров и партийных чиновников Нам Туен не увидел только номинального руководителя страны — председателя Верховного народного собрания (но тот был слишком стар, чтобы подняться с кровати, и слишком болен, чтобы дышать без аппарата жизнеобеспечения).

Адъютант стоял у двустворчатых дверей с гербом Трудовой партии: серп, молот и кисть между ними, вертикальная, напоминающая свечу. Он хотел было ринуться к вошедшим, но Ким Кён опередил его и, пройдя сквозь расступившуюся толпу, оказался рядом.

— Мы не можем… — сказал адъютант, пряча взгляд. — Он приказал не беспокоить, и мы ждём, но время уже…

Ким Кён постучал своей лапищей в двери.

— Дядя! Дядя! — крикнул он, как будто не знал, что двери не пропускают ни малейшего шума.

Он близок к панике, подумал Нам Туен, прячась за спинами министров и чуя нарастающее напряжение. Старый генерал ненавидел электронику, у него в кабинете не было ни единого телефона, и все распоряжения он отдавал своим адъютантам лично; а ещё в последнее время он стал раздражителен и нередко срывался на своё окружение, подумал Нам Туен, так что легко мог наказать нарушителей его спокойствия.

— Мы хотели войти… — отчитывался адъютант. — Но если он просто задремал?

— Кто был у него последним? — спросил Ким Кён.

— Доктор Онода.

— Генерал лично приказал не беспокоить его?

— Да, да, лично, он приказал не беспокоить!

— Подождите, — возник секретарь. — Я не слышал этого распоряжения…

Адъютант генерала вдруг побледнел. Нам Туен поймал его взгляд и одобрительно моргнул.

— Нет, кажется… — Его голос задрожал. — Это сказал доктор Онода, он сказал, генералу нужен отдых, и он приказал его не беспокоить…

— Приказал не дядя? — ноздри Ким Кёна расширились от гнева, увидел Нам Туен, и мысленно поблагодарил китайских врачей, серией операций восстановивших ему зрение. — Не дядя, это были не его слова?

Адъютант продолжил бледнеть, но молчал. Ким Кён перевёл полный ярости взгляд на секретаря. Тот стоял, выжатый, как лимон, и тоже молчал. Ким Кён резким движением ухватился за тяжёлые двери и, с немым рыком раскрыв их, ввалился внутрь кабинета. Нам Туен опомнился первым и прошмыгнул за ним.

Они увидели генерала Кима полулежащим на диване; он застыл в той же позе, в которой его оставил доктор Онода. Голова откинута назад, на спинку дивана, спина искривилась, и ноги враскорячку на полу, оттянув брюки и обнажив волосатые икры. Рот раскрыт, губы посинели, глаза закатились, но тоже широко раскрыты: взгляд, полный ненависти, удовлетворённо заключил Нам Туен.

Из уголка рта стекала струйка слюны. Скрюченные одеревеневшие пальцы вонзились в кожу дивана с такой силой, что порвали её. На лице генерала Кима застыла дикая предсмертная гримаса.

— Дядя… — простонал Ким Кён, опустив руки.

Адъютант кинулся к телу генерала и стал проверять пульс.

— Отойдите! — крикнул Ким Кён. — Отойдите!

Адъютант отскочил и вжался в стену. Ким Кён подошёл к телу дяди поближе и стал внимательно смотреть на него. Все молчали.

— Последним у него был японец Онода, — тихо сказал кто-то. Ким Кён не ответил.

— Его убили, — последовал комментарий.

«Конечно, идиоты, конечно его убили! — разразился беззвучной тирадой Нам Туен. — А вы думали, он тихо и мирно сдохнет у себя в постели, продолжая до последней секунды истреблять свой народ, убивать людей, угрожать всему миру и провозить по центру Пхеньяна ядерные ракеты?! Тупые ублюдки, взорвать бы вас всех здесь, в этой комнате, чтоб вы могли продолжать лизать зад этой гниде в загробном мире, чтобы вы все последовали за ним…»

Ему были трудно сохранять бесстрастное лицо, но он держался.

«А знаете, кто его убил? — ему хотелось прокричать это вслух. — Это сделал я! Я добрался до него, до первого! Жаль только, он не знал, что это был я, что он не мучился, как я, в тюрьме, что ему не выбивали зубы и не ломали кости, что ему не пробили голову, что боль от гноящихся ран не свела его с ума! Я его благодетель, я его спаситель! Он умер быстро, страдал одну лишь секунду — это видно по лицу, — и это величайшая, величайшая из мировых несправедливостей, что его можно убить лишь один раз, а не раздирать на части за каждого ребёнка, каждую женщину и каждого мужчину, замученных в концлагерях, в Кэчхоне, в Ёдоке, в Пучкхане и в Хверёне.

В отличие от вас всех, трусливых мразей, обступивших труп мёртвого урода, я смотрел в глаза тех, кто сбежал оттуда. Я видел их лица, я знал их по именам… Меня самого охраняли ваши прислужники, корейские палачи, и били, и душили, и топили на островах Блонд, я знаю, знаю, что это такое! Погодите, не торопитесь, я доберусь до каждого из вас, я каждому из вас припомню расстрелянных “врагов народа”, их изнасилованных жён, забитых до смерти детей! Каждого из вас ждёт такая же смерть. Смотрите и представляйте, как хрипел перед смертью ваш богочеловек, как жалко он подох…»

Нам Туен вошёл в запретный круг, образовавшийся вокруг Ким Кёна, и встал рядом с ним.

— Кён, — сказал ему тихо Нам Туен. — Все ждут.

— Что? — спросил тот, растеряно поворачиваясь.

— Все ждут, что ВЫ скажете, — ответил Нам Туен.

— Да, — кивнул он. — Дядю убили японцы. Продажные скоты!

— Спокойно, — прервал его Нам Туен. — Пусть тело генерала осмотрит его личный врач, и повременим с этим, а пока — вас ждут.

Ким Кён непонимающе посмотрел на него.

— Вы что, забыли? — проговорил Нам Туен. — Люди ждут парада.

— Парада не будет.

— Почему?

Вопрос поставил Ким Кёна в тупик.

— Это не парад в честь его жизни, — Нам Туен кивнул головой в сторону мёртвого генерала. — Это парад в честь дня победы, парад, который ваш дядя хотел провести. В чём же дело?

— Он мёртв! — шёпотом крикнул Ким Кён.

— И что? — ответил ему Нам Туен. — Идите на трибуну и займите место вашего дяди! Пусть ваши враги, те, кто убили его, знают, что вас не сломить. Ведь именно этого они и добиваются.

— Вы правы, Туен, — кивнул Ким Кён. — Они специально выбрали этот день.

— Возможно, — согласился Нам Туен. «Какая глупость!.. Специально выбрали этот день!»

Ким Кён повернулся к перешёптывающимся чиновникам и немедленно, не выходя из кабинета убитого генерала, отдал распоряжения. Его послушались: колонны начали маршировать, приближаясь к площади. Ким Кён переговорил с адъютантом генерала, который рассказал о его последних приказах.

Тело генерала так и осталось на диване, когда последний человек покинул его кабинет и закрыл за собой двери.

— Вы не идёте? — спросил, обернувшись к Нам Туену, Ким Кён.

— Нет, — ответил Нам Туен, — наверное, нет.

— Вы сообщите председателю Фаню?

— Да, я должен.

— Повремените, пожалуйста, — сказал Ким Кён. — Пока парад не закончится, я не хочу, чтобы об этом кто-то узнал. Вы понимаете?

— Можете на меня положиться, — кивнул Нам Туен. — Могу я присутствовать на Госсовете этим вечером?

— На Госсовете? Его должен был проводить дядя?

— Нет. Но, — Нам Туен развёл руками, — вы же собираетесь собрать Госсовет, чтобы как можно быстрее разобраться со всем этим?

— Да. Да, это нужно сделать.

— Позволите мне присутствовать?

— Безусловно, Туен, — закивал Ким Кён. — Я бы и сам попросил вас прийти.

— В таком случае, — поклонился Нам Туен, — я хотел бы увидеть вас сразу после парада, чтобы обсудить ряд вопросов… Как вы понимаете, Пекин должен узнать одним из первых.

— Спасибо, господин Нам, — опять кивнул Ким Кён. — Не знаю, как я выстою этот парад…

— Представьте, что вы — это он, — Нам Туен указал рукой на закрытые двери кабинета. Ким Кён поклонился и ушёл, окружённый налетевшими на него коршунами.

«Клацайте своими клювами сколько хотите, — ухмыльнулся Нам Туен, — но он мой. Он уже давно мой, целиком и полностью».

Нам Туен вышел в коридор и подошёл к окну. Возле него, любуясь на толпу, похожую на трепещущее серо-красное море, стоял Тао Гофэн.

— Почему ты сегодня не в красном? — спросил он. — Хоть бы значок приколол на лацкан.

— Простите, — ответил Тао, — если меня из-за этого депортируют, я буду только рад.

— Не надейся.

— С праздником.

— И тебя, — улыбнулся Нам Туен. — Когда Ким Кён закончит махать рукой бронетехнике, приведи его, пожалуйста, ко мне.

— Хотите провести Госсовет здесь?

— Все они и так здесь, — пожал плечами Нам Туен, — зачем что-то придумывать?

— Согласен.

— Уже доложил министру?

В этот момент они услышали шум: он нарастал и мгновенно взорвался, и через окно они увидели, как вспенилась толпа, когда над ней промчались три реактивных истребителя, исполосовав багровыми цветами флага серое небо.

— Как только Ким Кёну позвонили, — ответил Тао.

— Пойдём-ка, — позвал Нам Туен Тао Гофэна. Они вернулись к кабинету генерала Кима, где адъютант командовал выносом тела. Генерал Ким лежал на носилках, умиротворённо сложив руки на груди. Его глаза закрыли, а очки теребил в руках адъютант.

— Я буду здесь, — сказал Нам Туен Тао. — Пусть никто не заходит ко мне. Как только освободится Кён — сразу тащи его ко мне, без промедления.

— Понял вас, — ответил Тао Гофэн. — Хотите поработать за генеральским столом?

— Об этом министру рассказывать не нужно, — улыбнулся Нам Туен и, похлопав по плечу шокированного секретаря генерала, зашёл к кабинет и плотно затворил за собой двери. Некоторое время постоял, осматриваясь в этом неудобном маленьком помещении, пестревшем портретами вождей на стенах и собранием их сочинений в шкафу.

Нам Туен сел за стол. Кресло, на его вкус, было жестковато, но спинка мягкая, а поскольку они с генералом были примерно одного роста, высота стола для Нам Туена была идеальной. Он положил локти на стол и осмотрел его. Помимо множества папок, лежавших в строгом порядке обложками вниз, на столе была стопка бумаги, бланки, ежедневник и подставка для ручек. Телефонов или компьютеров не было.

Нам Туен положил на зелёное сукно стола свой телефон и сверил часы. Тикавшие в тишине настенные старинные часы отставали на четыре минуты двадцать секунд. Неудивительно.

Нам Туен взял чистый бланк и одну из ручек, позолоченный «паркер» с тёмно-синими чернилами. Нам Туен расписал ручку на обратной стороне бланка, а затем написал:

1. Немедленно связаться с Сеулом. Вывести войска из Кэсона.

2. Отменить систему лагерей. Осуждённых по полит. мотивам освободить (амнистия).

3. Охрану распустить (пенсия по выслуге лет).

4. Свободный выезд/въезд в страну.

5. Освободить заключённых в спец. тюрьмах.

6. Ликвидировать статус "враг народа".

7. Кабинет министров:

ин. дел — оставить;

народной безопасности — сместить;

армии — сместить;

образования — сместить;

медицины — ?

промышленности — ?

ЦБ/фин. — провести консульт.

8. Подготовить обращение в ООН и МАГАТЭ. Программу заморозить. Данные рассекретить.

9. После вышеперечисл. созвать съезд партии.

Нам Туен выдохнул и откинулся на мягкую спинку кресла, положил удобно лежавший в руке «паркер» на листок ровно посередине. Часы всё ещё тикали, отставая на четыре минуты двадцать секунд. «Так он и умер, — подумал Нам Туен, — отставая во времени от остального мира на четыре минуты двадцать секунд».

Вдруг он спохватился, взял ручку и добавил последний штрих — внизу списка, написанного по-английски, поставил иероглиф «», означавший фамилию «Ким», и добавил: «Джэн Гак».

— Какая смелая программа реформ, генерал Ким! — воскликнул Нам Туен. — Вы не боитесь? Слишком резко, слишком быстро… Время — наш союзник, нужно всё продумать, а вы вот так сразу… Как смело! Как резко!

И залился истеричным хохотом, колотя рукой по столу.

Тем же вечером, сидя на неудобном раскладном стуле у стены в комнате, где проходило экстренное заседание Госсовета КНДР, поглядывая на широкую спину Ким Кёна и ловя на себе пристальные взгляды остальных участников совещания, Нам Туен скучал и даже несколько раз зевнул, аккуратно прикрывая рот рукой.

Когда выступал сам Ким Кён — медленно, внушительно, артикулируя каждое слово ровным, громким голосом, — Нам Туен встрепенулся и с интересом прислушался, чуть приподнявшись со своего места. Во-первых, он откровенно завидовал бархатному басу нового руководителя Северной Кореи; во-вторых, он всегда подозревал, что приятно слушать зачитываемый таким голосом текст, написанный им самим, совсем без изменений.

3 ноября 2030 года. Лондон

Дождь моросил над столицей Соединённого Королевства. Банкиры из Сити вновь били в колокола, встревоженные ростом безработицы в Соединённых Штатах и падением цен на сланцы. Доллар лежал на больничной койке, и президент США запросил у Конгресса дополнительных средств на дефибрилляцию его сердца, но демократы отказали ему в поддержке, и тогда пришлось направить обращение в МВФ. Юань и евро, вместо того чтобы радоваться коматозному состоянию конкурента, видимо, решили составить ему компанию и разгоняли свою инфляцию.

Правительство консерваторов сумело устоять, несмотря на рецессию, и вновь выиграло выборы, хоть и с минимальным перевесом. Становилось ясно, что, несмотря на декларируемую независимость, казначейство Великобритании становится не более чем одним из департаментов минфина Евросоюза, возглавляемого экономным немцем. При полной поддержке кабинета Его Величества он продолжал резать бюджет социального сектора…

Потоки мигрантов из недавно включённой в состав ЕС Турции привели к новым вспышкам насилия на Балканах и в Восточной Европе. Немцы отказались выдавать деньги на введение адаптационных программ, успешно применяемых на Западе, и в Европарламенте вновь заговорили о создании «границ внутри зоны без границ», что означало очередной кризис Европейского союза.

Государственный секретарь Форин-офиса поплатился за свои неосторожные высказывания в адрес мусульман Британии, и парламентское лобби вежливо попросило его на выход. Премьер-министру срочно потребовалась замена. Министр иностранных дел ЕС, формально не имевший права вмешиваться в перестановки внутри кабинета, направил премьеру список достойных, по его мнению, кандидатов.

Среди прочих молодых и старых политиков, чьи имена никогда не были на слуху у широкой публики, в самом низу, вопреки порядку алфавита, виднелась фамилия Касидроу. Напротив неё стояла жирная галочка. Премьер-министр, увидев её, удивлённо раскрыл глаза и нервно поставил два знака вопроса.

— Ему же под восемьдесят! — сказал он своей помощнице, которую любил не только за то, что она была среди первых выпускниц Политической академии Аббертона.

— Кому? — спросила девушка.

— Чарльзу Касидроу, — ответил тот. — Мне голову оторвут, если увидят этого засыпающего склеротика в Палате…

— Здесь инициалы «И. Н.», — уточнила помощница, разворачивая к себе листок.

— Что? — премьер-министр устало зевнул и посмотрел в окно. У ворот Даунинг-стрит опять собирались репортёры. — И. Н.?

— Наверное, речь о его сыне.

— Сыне Чарльза? — удивился премьер и крикнул секретарше, что хочет чая.

— Да. Иоанн Николас Касидроу.

— Я не помню такого, — покачал головой премьер.

— Писатель.

— Ах! Писатель! — премьер хлопнул на столу. — Писатель в Форин-офисе! Это кастрация страны! Кастрация!

— Раньше министр его очень ценил, — заметила девушка, кладя ему руки на плечи. — Не волнуйся так.

— Раньше, позже, — фыркнул премьер. — Он хочет сделать из Форин-офиса посмешище. Попробовал бы он прислать такое Тэтчер!

— Но ты не Тэтчер, — улыбнулась девушка, целуя его в макушку, — к моей радости.

Премьер взял ручку и подчеркнул несколько фамилий сверху и в центре листа. Фамилии Касидроу среди них не было.

— Вызови ко мне вот этих, — сказал он, наклоняя голову к плечу и целуя её руку. — Давай, дорогая, и поторопи мою жену. Нам пора ехать. И где, чёрт возьми, мой чай?

Девушка взяла со стола список.

— Значит, Иоанна не трогать?

— Кого?

— Иоанна Касидроу.

— Нет, о боже, нет, конечно.

— Министр поставил галочку…

— Да плевал я. Писателя в Форин-офис, художника в казначейство, поэта в адмиралтейство…

Секретарём Форин-офиса назначили одного герцога из палаты лордов; как и прочие кандидаты, предложенные министром, он отвечал главному требованию — был зависим, малоизвестен и исполнителен. Премьер-министр скрежетал зубами, но проблема строительства вакуумного пассажирского поезда Лондон — Кардифф и налоги на вывоз биоматериала из страны волновали его и его избирателей гораздо больше.

Его помощница, однако, всё же позвонила своему однокурснику Иоанну Касидроу и предложила встретиться в ближайшее время.

В дождливый день третьего ноября, спустя два с лишним года после трагической гибели Мэри Эр в авиакатастрофе, серебристый «ягуар», сверкая фарами, миновал Вестминстерское аббатство и подъехал к белому зданию Форин-офиса со стороны Уайтхолл-стрит.

На встречу Иоанн надел строгий чёрный костюм и чёрный галстук. Пока он шёл по улице к дверям Форин-офиса, дождь успел намочить его плечи и каштановые, отросшие чуть длиннее, чем следует, волосы. Войдя в здание, он предъявил id-карту и прошёл сквозь анфиладу комнат, своим убранством напоминавших музей, к дверям кабинета госсекретаря. В коридоре он встретил делегацию дипломатов из Таиланда, но никто его не узнал.

Они встретились прямо в кабинете; Иоанн поцеловал бывшую однокурсницу в щёку, и она, крепко обняв его, извинилась, что сам госсекретарь присоединится к ним только через полчаса.

— Но, — добавила она, — он разрешил нам пользоваться услугами своей секретарши, так что…

— Ты спросишь меня, — улыбнулся Иоанн, — кофе или чай?

— Только чай, — сказала она, протягивая ему чашку на блюдце. Они сели друг напротив друга в красных креслах перед столом госсекретаря и оба положили ногу на ногу.

— Ну, как ты? — спросила она.

— Хорошо, Эсти, спасибо, — кивнул Иоанн.

— Эсти, — хмыкнула Эстелла. — Пишешь что-нибудь?

— Честно говоря… Ты читала мои книги?

— А как же иначе?

— Иначе ты могла не читать.

— Ты даже подписал одну для меня.

— Это ничего не значит, — улыбнулся он.

— Я и правда не дочитала, — согласилась она. — Но зато я посмотрела фильм.

— Он получился, — сказал Иоанн.

— Тебя было не слышно последние года два.

— И правда.

— Нужно было… время?

— Такими фразами разговаривают мои герои, — заметил он, — в романах.

— Твоя жизнь похожа на роман, — сказала она.

— Спасибо, — усмехнулся он. — Только какой-то неудачный.

— Брось, — покачала головой она. — Миллионы людей отдадут всё за возможность прожить хотя бы один день так, как ты…

— А ты посвежела и похорошела, — сменил он тему.

— Хочешь сказать, в Аббертоне я была плоха?

— Хочу сказать, запах власти идёт тебе на пользу.

— Скажи это моему стилисту.

— Скорее стоит сказать это твоему мужу, — улыбнулся он. Эстелла вытянула руку и блеснула кольцом.

— Прости, что не позвала тебя на свадьбу, но…

— Я видел фото в «Фейсбуке».

— Я бы пригласила тебя, честно, но ты же был где-то далеко…

— Скорее всего, — кивнул он. — Но мы же никогда и не были особо близкими друзьями, так что не бери в голову.

— Перейдём к делу. — Эстелла поставила опустевшую чашку на поднос. — Ты был в списке кандидатов в Форин-офис.

Иоанн замолчал.

— Ты был в списке, который нам прислал министр ЕС.

— Теперь так происходят назначения?

— Здесь — да, — кивнула она. — Министерство охраны окружающей среды никого не волнует.

— Это печально, — усмехнулся он.

— У министра ЕС на твой счёт серьёзные намерения, — сообщила Эстелла. — Ты говорил с ним?

— Нет, — ответил Иоанн. — Я написал прошение.

— Ему? В министерство?

— Да, в Брюссель. — Иоанн помолчал. — Где-то полгода назад.

— Ты хочешь вернуться на работу в министерство?

— А ты не догадываешься?

— Министр позвонил госсекретарю и попросил обратить на тебя внимание. Так что догадываюсь. И я тебе этого не говорила. Как и про кандидатуру…

— …в списке. Понятно. — Он оглядел кабинет госсекретаря: красные гардины, отделанный светлым деревом стол, тёмно-зелёные с золотом стены, нависшие люстры и бюсты Цезаря и Пальмерстона у окна. — Значит, всё-таки Форин-офис…

— О чём ты?

— Боялся, что министр опять отправит меня за пять океанов…

— Была идея направить тебя в Министерство международного развития…

— Оно ещё существует?

— Никто не знает, — улыбнулась она. — Сейчас все жалуются, что важные дела забрал себе министр, а Форин-офису осталось только мелкое дерьмецо… В правительстве недовольно смотрят на тебя. Ты даже не член партии. Как вообще министру пришло в голову включить тебя в список?

— Он не обязан разбираться в наших хитросплетениях, — сказал Иоанн. — Давай начистоту, как просил отвечать на экзамене профессор Бишоп, помнишь?

— Я не буду отрабатывать зарплату госсекретаря за него самого. Это его работа, пусть он тебе и рассказывает.

— Тогда зачем же ты здесь, Эсти?

— Развлечь тебя, пока он не придёт, — отшутилась девушка. — Рада тебя видеть, Иоанн.

— И я тебя. Вспоминаешь Аббертон?

— Нет на это времени, совсем нет времени со всеми этими кризисами и…

Её прервал государственный секретарь, который, не останавливаясь, пожал Иоанну руку, тронул девушку за плечо и сразу сел за стол, знаком запретив гостям приподниматься. Герцог дежурно поинтересовался здоровьем отца Иоанна, посетовал, что ещё не успел освоиться на новом месте, и произнёс наконец то, что Иоанн ожидал услышать с первых минут пребывания в этом здании:

— Иоанн, вы хорошо зарекомендовали на службе в прошлые годы, и я бы хотел, чтобы вы стали моим специальным представителем… Я оговорился — не моим специальным представителем, а специальным представителем Форин-офиса, конечно же. Это не секрет, что мы находимся в состоянии позиционной борьбы с Министерством иностранных дел Европейского союза, но, как бы мы не возмущались друг другом, интересы у нас общие, на что резонно указывает министр, ваш хороший знакомый.

Иоанн кивнул.

— В январе следующего года в Каире должна состояться международная конференция по какому-то там религиозному вопросу. Приглашены деятели разных конфессий: христиане, иудеи, мусульмане. Вы, Иоанн, уж простите за прямоту, в сознании большинства являетесь в первую очередь писателем, и нам тут пришло в голову, что ваше появление на этой конференции было бы вполне логично, если бы вы выступили, дали интервью, что-нибудь вроде…

— Я должен стать представителем по культурному сотрудничеству?

— Официально — да, — ответил госсекретарь, — а неофициально у меня будет для вас поручение. Вот, возьмите. — Он достал из стола папку и, с трудом перегнувшись через стол, протянул Иоанну. — Можете забрать с собой. Здесь нет ничего сверхсекретного, но, думаю, вы понимаете, что неразглашение и всё такое?

— Да, я вижу, — сказал Иоанн, бегло листая папку.

— «Исламское возрождение», — кивнул госсекретарь. — Слышали такое?

— Я смотрю новости.

— Многие в Брюсселе, в Вашингтоне и даже в этом здании скажут вам, что это миф, придуманный в Тель-Авиве. Большинство моих коллег считает, что с уничтожением ДАИШ радикального ислама больше не существует. — Герцог помолчал. — Они скажут, панику нагнетает Израиль, озабоченный своими арабами. Но я их уверенности не разделяю.

— «Исламское возрождение» считается террористической организацией, — ответил Иоанн. — Они будут представлены на этой конференции?

— Вы ошибаетесь, — поправил госсекретарь. — Ни Штаты, ни Европа не признают их террористами, потому что «возрожденцы» не являются организацией. Их рассматривают как ветвь радикального ислама, но не часть ваххабизма, а новое течение.

— Неоислам? — предположила Эстелла.

— Обойдёмся без дикой терминологии, — махнул рукой герцог. — Иоанн, у меня есть подозрение, что «Исламское возрождение» — нечто более серьёзное, чем вольная трактовка джихада парой популярных имамов.

— Контрнаступление терроризма?

— Я могу ошибаться, Иоанн. Вашей задачей будет поехать на эту конференцию и на месте определить, обоснованы ли мои сомнения. В этой папке — всё, что вам необходимо знать о «Возрождении», вплоть до имён влиятельных фигур, которые его поддерживают. В Каире вы должны будете встретиться с нашими людьми из Египта, Израиля, Ирана и Саудовской Аравии. Я буду ждать от вас подробного доклада о религиозной угрозе на Ближнем Востоке — и особенно о «Возрождении». Мне необходима свежая и беспристрастная точка зрения, — вздохнул он, — а то разведка, кажется, воспринимает всерьёз только запросы Брюсселя.

— Простите, госсекретарь, — спросил Иоанн, — но конференция ведь только в январе?

— Да, правильно.

— Значит, моё поручение не носит срочного характера?

— Нет, не носит, — кивнул госсекретарь. — Арабы с евреями убивают друг друга в Палестине уже сотню лет, что решит пара месяцев?..

— За такую фразу, брошенную на публике, — сказал Иоанн Эстелле, когда они покинули здание Форин-офиса, — он мог бы последовать за своим предшественником. Он поставил бы рекорд, продержавшись на посту всего неделю.

— Тебя бы всё равно не назначили, — ответила девушка, обнимая Иоанна на прощание. Она раскрыла зонт и направилась, стуча каблуками по мокрой мостовой, вниз по Уайтхолл-стрит; Иоанн сел в свой «ягуар» и, позвонив отцу, приказал машине отвезти его в Фарнборо.

Он давно не видел родителей, и, несмотря на всё понимание, царившее между ними последние два года, не рассказал отцу, что отправил министру ЕС прошение о возвращении на службу. Он и сам не был уверен, что министр ему ответит; и уж последнее, что он мог вообразить, так это свою кандидатуру в списке претендентов на ключевой пост британского правительства. Видимо, министр всё ещё доверял ему, а госсекретарь, хоть и видел его впервые в жизни, всё же был готов положиться на него, несмотря на обширное «белое пятно» в карьере.

«Кто бы мог знать, — думал Иоанн, читая по дороге содержимое папки, — что такую удачу мне принесёт глупость и тупой национализм одного южноазиатского диктатора по фамилии Нгау… Никакой Аббертон и никакие связи не обеспечили мне лучших рекомендаций, чем всего-то пара слов, сказанных одному китайцу пять лет назад, сплошная импровизация… Должен поблагодарить вас, диктатор, право, не стоило…»

Иоанн вернулся в Форин-офис.

10 января 2031. Каир

Президент Ирана объявил о своей решительной и безоговорочной поддержке «Исламского возрождения» и обратился с соответствующим призывом к Лиге арабских государств. В Тегеране становилось жарко: светская оппозиция грозила вывести людей на улицы и ждала лишь пары слов от специального представителя британского Форин-офиса, господина Иоанна Н. Касидроу.

Цены на нефть — последний довод шейхов Ближнего Востока — опустились на рекордно низкие отметки, и энергетический шантаж не удался: республиканцы в Белом Доме заявили однозначный протест ЛАГ и остались с Израилем; новоизбранный президент КНР Цзи Киу призвал к мирному урегулированию и предложил свои услуги в качестве посредника.

Генеральный секретарь ООН, который обещал лично «помирить» Израиль с Ираном, публично расписался в собственном бессилии, когда в телефонном разговоре с премьер-министром Израиля попросил «проявить понимание» в отношении захваченного спецназом руководства ХАМАС-2. Премьер-министр Израиля, верный заветам Бен-Гуриона и Голды Меир, молча повесил трубку.

МВФ сумел реанимировать доллар, но опубликованный на днях доклад Киотской группы о скором истощении шельфовых месторождений и усилении парникового эффекта привёл к сильнейшему с 2023 года падению котировок компаний реального сектора; «Большая двадцатка» в будущем месяце собиралась расширять фронт борьбы против таяния льдов, но новостные таблоиды пока оставляли это без внимания. Гораздо больше их занимало событие, которое новый госсекретарь Форин-офиса окрестил «международной конференцией по какому-то там религиозному вопросу».

Папа Римский Иннокентий XIV, прибыв этим утром на торжественное открытие «I Всемирного религиозного конгресса», вряд ли согласился бы с подобной формулировкой. На площади Тахрир, со всех сторон оцепленной полицией, он выпустил в расчищенное от туч небо голубей мира, и они принялись испуганно шарахаться от круживших над площадью беспилотников.

— Этот конгресс, эта братская встреча служителей Господа станет началом новой эпохи для всего человечества! — сказал Иннокентий XIV, благословляя из-за пуленепробиваемого стекла христиан, иудеев и мусульман, наводнивших площадь. — От нас, возлюбленные друзья мои, зависит, назовут ли потомки двадцать первый век временем смуты или временем нового возрождения, нового вознесения, приближения к Богу. Сегодня — я верю и молюсь — настало время отбросить разногласия, примириться с противоречиями и раскрыть наши объятия друг для друга. Благой вестью я считаю наше собрание здесь, на площади Свободы, когда мы в радости от познания Господа хотим поделиться нашим Откровением друг с другом. Мы тысячелетиями пытались найти Господа где-то далеко, в то время как он всегда, друзья мои, был здесь, рядом. Помочь друг другу обрести Господа, поговорить на языке подлинной веры — вот что станет первым шагом на пути к изменению мира, поворота его к божественному свету!

«Какие мудрые слова, святой отец, — думал Иоанн, стоя в ВИП-секторе рядом с приветливыми агентами ЦРУ. — В анонсе Конгресса сказано, что вы собираетесь установить место религии в современном мире, подискутировать с учёными — эволюционными биологами, физиками и историками, — чтобы свести науку и веру к одному знаменателю… Прекратить и пресечь саму идею религиозного насилия, а значит — изменить доктринальную основу, возможно, породить новый раскол, но разве вы этого боитесь?..

Святой отец Иннокентий, скажите, готовясь обновить мир, собираетесь ли вы обновить свою церковь? Готовы ли вы отказаться от абсолютной уверенности в своей правоте, покаяться за свои ошибки, как когда-то это сделал Иоанн Павел II? Вы — новоявленный святой или очередной интриган, заполучивший престол Святого Петра в результате подкупа и гарантий “голубого” лобби? Будет ли чистка среди рядов Римско-католической церкви, и как вы поступите с новыми скандалами о священниках-педофилах, святой отец?

Ваш далёкий предшественник на этом престоле, папа Иннокентий III, когда-то похоронил последние надежды униатов, отдав крестоносцам Константинополь на разграбление и став самым могущественным папой в истории… Очистите ли вы имя, отдадите ли вы власть, завоёванную тогда, ради туманной перспективы нового ренессанса религии, или будете, как ваши коллеги-кардиналы, мелочным торгашом, указывающим другим, как жить, за высокими словами скрывающим свою никчёмность и потерянность, свою подлость?..»

Иоанн вдруг подумал, что работа писателя отразилась на процессе его мышления. Ведь всего каких-то пять с лишним лет назад, когда он написал «Императора Михаила» и «Катона Старшего», когда начинал писать книгу воспоминаний о Таиланде и был влюблён, всё было так легко и просто, слова сами ложились на бумагу, и ему оставалось лишь поспевать за своими пальцами, словно ему диктовал кто-то свыше.

Он не писал уже полтора года. Нет, по-настоящему Иоанн не писал ровно два с половиной года, он помнил дату, 9 августа 2028 года. С тех пор он не написал ни строчки. Он пил, пробовал наркотики, сидел взаперти неделями, разбил телефон, закрыл шторы от солнечного света… так прошёл месяц или два, пока Мелисса не вернулась из африканского сафари, не вломилась к нему и не привела его в чувство.

Ещё год он прожил в полусне, каждый день вспоминая проведённые с Мэри минуты — по одному дню за день, и снова, и снова, и бил себя по щекам, когда забывал какие-то детали, и опять начинал пить, и всё повторялось снова… Спал по ночам не больше одного-двух часов, и каждое утро, еле шевеля губами, повторял вслух слова из переписки, которую постоянно перечитывал. «Любовь быстра, но не быстрее света, — повторял он, захлёбываясь в слезах, — да откуда ты знаешь, рыжая, кто тебе это сказал…»

Антидепрессанты не помогали. Когда начинало отпускать, Иоанн вновь утягивал себя в пропасть — он боялся забыть те дни и те ночи, он не хотел её отпускать. Мелисса схватила его за шкирку и посадила в самолёт: он стал мотаться по миру с ней и с её чокнутым мужем. Иоанн поверг её в шок, когда в австралийской глуши, где они охотились на крокодилов, разговорил какого-то местного скотовода, увёл его в бар и в хлам нажрался с ним…

Но, как ни удерживал Иоанн осколки прошлого, оно постепенно тускнело и отдалялось. Вот он уже начал отвечать на звонки, дал интервью и согласился на фотосессию в честь переиздания романов, и даже сел перед экраном, открыл файл своей недописанной книги о Таиланде. И ничего не написал. Вернее, написал несколько абзацев, стёр, написал снова, переписал, глотнул таблеток, стёр и переписал снова, выпил бутылку виски и ушёл спать… Утром всё повторилось. Не получилось.

Только вот письмо министру иностранных дел ЕС, любителю гребли, который ни капли не изменился за прошедшие годы — лишь прибрал к рукам ещё больше власти от остальных внешнеполитических ведомств стран Евросоюза, — Иоанн написал с первого раза.

Ответа ждать пришлось долго. В итоге пришёл официальный текст с пространной вежливой формулировкой и обещанием «подумать» и «рассмотреть все варианты». Иоанн не разозлился — он помнил, как подвёл министра два года назад, и едва ли рассчитывал на восстановление отношений. Ему было чем заняться: он отслеживал судьбы своих двух книг, проводил встречи с читателями, пытался работать над воспоминаниями… Но беспощадная бессмысленность стояла за его плечом. Променяв свою прошлую жизнь на Мэри и её любовь, Иоанн потерял и то, и другое.

Звонок от Эстеллы стал для него спасением. Похвала отца и дружеская поддержка Мелиссы помогали, но в жизнь Иоанна вернулось то, чего ему так недоставало последние годы. У него появилось дело. Дело, которое напоминало ему о минутах на борту китайского авианосца «Чжэн Хэ», когда он поверил, что в его руках сила, способная изменить мир, когда не его герои, а он сам творил историю.

На помпезном «I Всемирном религиозном конгрессе», впрочем, историей не пахло — собрание шиитов и суннитов, католиков, протестантов, православных, иудеев, учёных-теистов и приглашённых для галочки учёных-атеистов обошлось без единого индуиста или буддиста, без единого китайца или японца. Истинной целью Конгресса было не «определить место религии в современном мире» и не «найти согласие с наукой»; первым вопросом на повестке дня стояли отношения ислама и христианства, вторым — мир на Ближнем Востоке.

В успех Конгресса никто не верил, но нечто странное витало в воздухе. На пресс-конференции, устроенной накануне, Иоанна (как сопровождающего делегацию англикан) спросили:

— Мистер Касидроу, а вы сами верите в Бога, и если да — то в какого?

«В какого бога… — повторил про себя Иоанн, — люди публичные, не желающие сознаваться в своей узколобости, обычно ссылаются на “интимность” темы, однако меня, наверное, сочтут совсем идиотом, если я отвечу так ЗДЕСЬ…»

— Сейчас я пишу новую книгу, — сказал Иоанн. — И там, в частности, я отвечу на ваш вопрос.

— И всё-таки? — настаивала журналистка.

Иоанн театрально оглянулся, посмотрел на вывеску с названием Конгресса и почесал затылок.

— А сами-то как думаете? — сыронизировал он. — Следующий вопрос.

Микрофон вырвал корреспондент из «Аль-Джазиры». Он хотел прояснять позицию главы Англиканской церкви по поводу гипотетического примирения мусульман с христианами, ведь Его Величество король Соединённого Королевства в бытность принцем служил военным лётчиком в Афганистане и убивал талибов.

Иоанн расслабился, предоставив право оправдываться архиепископу Йоркскому.

Вернувшись поздно вечером в номер, Иоанн, несмотря на усталость, даже не пытался лечь в постель. Он включил компьютер и попробовал поработать. «Пишу новую книгу, — вспомнил он своей ответ журналистке, — да ни хрена я не пишу, я тупо сижу и пялюсь в монитор… Так, мистер Касидроу, соберитесь — если вы заявили на пресс-конференции, что пишете новую книгу, то обязаны хотя бы попробовать…»

Писать воспоминания непросто; из банального описания произошедших с тобой давным-давно событий ничего путного не выйдет. Нужно возвращаться назад: почувствовать тот воздух, воскресить эмоции и обратить время вспять, дотронуться до людей, окружавших тебя, ощутить тепло их тел и их прикосновений, сладость их поцелуев…

Иоанн вспомнил ветер, который теребил зелёные кроны деревьев вокруг подстриженной лужайки; прямо на неё выходили окна дома, где он начинал писать эту книгу, дома Мэри на Малхолланд Драйв.

Иоанн выключил компьютер. Он не мог написать ни слова, он опять ничего не мог.

«В этом мире всё неправильно и всё наперекосяк… Я больше не смогу писать, потому что каждый раз, когда я начинаю, я вспоминаю её и понимаю, что она этого никогда не прочтёт… Какой смысл работать ради этих людей, этих глупых людей вокруг, которые только и могут, что трепаться, рассуждая, был ли Иисус истинным сыном Божьим или всего лишь одним из Его пророков, сколько внутри него было Бога, а сколько Человека, упражняться в болтовне, пока миллионы несчастных идиотов по всему миру продолжают умирать из-за них… Та единственная, ради кого стоило писать, та единственная, которой я был готов доверить себя, свою душу… уже не сможет, уже никогда не прочитает моих книг, так какой в них смысл? Зачем мне их писать?»

Продолжая задаваться этим вопросом, Иоанн стоял на площади Тахрир и слушал приветственную речь Папы Римского, когда его окликнули:

— Иоанн! Иоанн Касидроу, твою мать!

Иоанн обернулся и увидел высокого толстого человека в очках и светлом костюме. Он улыбался и протягивал Иоанну руку.

— Стив! — удивился Иоанн, когда гигант стиснул его в объятиях. — Какого чёрта ты тут делаешь?

— Тот же вопрос хочу задать тебе! — парировал Стивен Голд, профессор Массачусетского технологического института. — Не иначе, королевское правительство хочет вернуть Египет в состав империи?

— Я рассчитываю, — ответил Иоанн, — получить генерал-губернаторство.

— Твою мать, Иоанн Касидроу! — воскликнул Стивен. — Ты похудел, у тебя мешки под глазами. Не думал заниматься спортом?

— Твою мать, Стивен Голд, лишний вес сокращает жизнь на десять лет.

— Никакого лишнего веса, только мускулы.

— Поделишься рецептом?

— Всё отсюда, — Стивен постучал себя по широкому лбу. — Всё отсюда, парень.

— Увиделись первый раз за два года, — сказал Иоанн, — а ты меня уже достал!

— Ты потерял форму, дружок, и сомневаюсь, что на этом Конгрессе сможешь связать хоть пару слов!

— А ты-то, конечно, сейчас пойдёшь туда, — Иоанн указал на подиум, где Папа Римский под песнопение хора пожимал руку аятолле, высшему руководителю Ирана, — и заведёшь толпу!

— Великий аятолла Юсеф Ширази, — прокомментировал Стивен, — прибывший сюда искать теологическое оправдание клонированию эмбрионов ради стволовых клеток.

— Как будто это ему поможет, — отозвался Иоанн.

— Не поможет, — согласился Стивен, — им всем скоро крышка.

— Так что ты здесь делаешь?

— Меня пригласили рассказать о новейших достижениях в исследовании мозга, — улыбнулся Стивен, — людей всегда интересует то, чем они обделены.

— Когда?

— Послезавтра утром. Хочешь послушать?

— Я рад тебя видеть, Стив, — признался Иоанн, — почему мы так давно не виделись?

— Все боялись тебя трогать, — пожал он плечами. — Говорили, тебе нужно время и всё такое…

— Да пошли вы в жопу со своим временем, — огрызнулся Иоанн. — Уж ты-то мог бы!

— Я хотел, слушай, я хотел с тобой встретиться, но ты почему-то был в Австралии, и я решил, что ты тронулся умом…

— Пошёл ты, говорю!

— Ладно-ладно, — ответил Стивен. — Пообедаем сегодня?

— У меня ланч с вице-президентом.

— Вице-президентом Египта?

— Нет, вице-президентом стрелковой ассоциации Оксфордшира!

Стивен сделал скучающее лицо. Он хотел что-то сказать, но его прервал шквал аплодисментов, топота и свиста, когда главный раввин Израиля появился на сцене и поздоровался с Папой Римским, но проигнорировал великого аятоллу.

— Значит, вернулся в Форин-офис? — спросил Стивен, когда гул утих. — И давно?

— Нет, — ответил Иоанн. — Поужинаем вечером? В какой ты гостинице?

— В «Новотеле»… Сразу через мост! — Стивен указал рукой на запад, вдоль улицы, в направлении места через Нил.

— Я в «Интерконтинентале», — сказал Иоанн.

— Напротив?

— Кому-то из нас придётся перейти мост, — рассмеялся Иоанн. — Я позвоню тебе.

— Не забудь, Гладстон! — крикнул Стивен и, похлопав друга по плечу, затерялся в толпе.

С торжественного открытия Конгресса на площади Тахрир Иоанн поехал на обед в резиденцию вице-президента Египта, а после вернулся на форум и в кулуарах провёл три встречи: с правозащитниками из ЛАГ, иранскими оппозиционерами и помощником премьер-министра Израиля. То, что он услышал, его не обрадовало. «Исламское возрождение» призывало к объединению всех мусульман мира, но не под флагом одного государства, а под знаменем обновлённого ислама с единой догмой: непримиримая священная война против Запада, «проникающего в наши дома и ворующего наших детей». Смерть государству Израиль, смерть светским режимам в арабских странах, назад к заветам Мухаммеда. В Париже и в Лондоне мусульмане пока не выходили на улице с чёрно-зелёными флагами «Возрождения», но Марокко, Ливия, Сирия, Египет, Пакистан и Аравийский полуостров уже страдали от этой чумы.

Все, с кем успел пообщаться Иоанн, сходились в том, что «Возрождение» — реакция ислама на открытие в регионе «новых школ» и активное проникновение секулярных ценностей в политическую и социальную культуру традиционно исламских стран. Когда отец Иоанна, «великий молчаливый лоббист» Чарльз Касидроу, десять лет назад пробил в Европарламенте пересмотр общеобразовательных стандартов (или «программу новых школ»), мировое сообщество быстро признало их эффективность. Идея заключалась в том, чтобы всех детей — и коренных европейцев, и детей эмигрантов — учить по одной естественнонаучной программе: им не разрешали отвечать, что «мир сотворил Бог», а стремились выпестовать в них свободное, научное мышление. Остатки традиционного воспитания вымывались из детей, несмотря на гнев и жалобы родителей: спустя пять-семь лет в такой школе дети из религиозных семей превращались в убеждённых индивидуалистов. Большинство не отказывалось от веры родителей, но воспринимало её как красивый и необязательный ритуал.

«Программа новых школ» делала упор на универсальном образовании, при этом отказываясь от «прусской системы» с возрастными классами, «звонками» на урок и воспитанием дисциплины. Если «старые школы» ставили на поток производство солдат и гражданских служащих, то «новые» отдавали приоритет желаниям и наклонностям каждого отдельного ученика. На одну только подготовку преподавательского состава в первые «новые школы» ушло три года, но результат не заставил себя долго ждать. Первые прошедшие сквозь «новые школы» дети без труда поступали в лучшие университеты Старого Света и показывали очень высокие результаты в выбранных дисциплинах. Евросоюз постепенно отказывался от субсидирования школ старого образца, и детей просто перестали туда отправлять: традиционное обучение становилось слишком затратно для родителей даже из среднего класса, а богатые люди держали нос по ветру и понимали, где их детям будет лучше.

Помимо прочего, программа «новых школ» включала курс «гражданской ответственности и солидарности»: детям объясняли принципы и преимущества либерального общества и демократии, так что — как полагал Чарльз Касидроу — при полном переходе на систему «новых школ» и общество, и демократическая система станут лучше.

«Новые школы» начали открывать и в других регионах мира: страны Северной Африки и Ближнего Востока, где светские режимы удерживали власть, постепенно позволяли открывать по одной-две «новых школы» на частные инвестиции в столицах. Мусульмане протестовали, митинговали у школ и пытались похищать из них детей, так что родители боялись за своих чад, а полиция несла у заборов круглосуточную вахту; но начало было положено. Европейское образование одерживало верх — это знали как Иоанн со своим отцом, так и духовные лидеры исламского мира, — и власть религии слабела, освобождая из-под их пяты сотни миллионов человек. Уже и в Иране, где президент поддерживал «Возрождение» и вооружал ХАМАС-2 против Израиля, слышались призывы к открытию «новых школ», а аятолла Ширази, который видел будущее страны в выходе на рынок высоких технологий, нуждался в квалифицированных специалистах.

Светские оппозиционеры, с которыми встречался Иоанн, возлагали на Ширази большие надежды: они считали, что, если начнутся беспорядки, аятолла примет их сторону и сместит правительство. Иоанн не знал, насколько реалистичны их надежды, но бесспорным представлялось одно: радикальный ислам умирал, но перед смертью готовился напомнить о себе ещё раз… который мог оказаться страшнее, чем 11 сентября 2001 года.

«Бушует гроза, — размышлял Иоанн, — и на этом фоне священники собрались, чтобы договориться о том, на каком языке вообще стоит разговаривать друг с другом…»

Вечером, на первом же заседании Конгресса, Иоанн услышал подтверждение своим мыслям.

Главный раввин отказался сесть рядом с великим аятоллой; Иннокентий XIV предоставил слово гаитянскому кардиналу, приверженцу «теологии освобождения». Его доклад был посвящён бедности в Латинской Америке и в Африке южнее Сахары. Всё шло хорошо до тех пор, пока кардинал не сказал, что для христианина священна любая жизнь, и все имеют право на счастье. Кто-то из сидевших в первом ряду (вероятно, православный) тут же задал вопрос: а что насчёт жизней гомосексуалов и преступников? Те тоже имеют право на счастье с точки зрения Рима?

Кардинал ответил, что в данном случае говорит не как представитель Ватикана, однако, повторяя слова предшественника нынешнего Папы, «кто я такой, чтобы судить несчастных?»

Аятолла Ширази заметил, что католическая церковь совершает ошибку, пренебрегая судом земным, потому что «есть преступники, приговор которым уже вынесен на небесах, как свидетельствует Книга». Вопрос о Содоме и Гоморре повис в воздухе, но его успели предотвратить, и к микрофонам поднялся имам из Нью-Йорка. Он начал с набивших оскомину фраз о деградации духовной жизни, однако подчеркнул, что именно «духовный поиск» сегодня приводит к исламу всё больше людей.

— …Духовный голод, особенно остро ощущаемый в странах Европы и Америки, стал следствием исключения Бога из повседневной жизни и политики в этих странах…

Имам призвал христианскую церковь к стойкости перед лицом ежедневных унижений и насмешек. Он заявил, что мусульманская община готова поддерживать христианство, «вместе сражаясь против греха, искореняя варварство и современное язычество».

Крики из зала раздались незамедлительно: «Кто ответит за теракты? — кричала делегация иудеев. — Кто бы говорил про варварство!»

Тогда, вопреки знакам Папы Римского, главный раввин Израиля встал и смерил аятоллу и побледневшего имама презрительным взглядом:

— Вы неверно трактуете слово «варварство». Для вас варварство — это наука, современная медицина и равенство людей перед законом. Для вас варварство — это суд, основанный на гражданском праве, а не на шариате. На самом деле варварство — это угнетение женщин, варварство — это обещать молодым ребятам райские кущи, если они взорвут полный евреев автобус. Лучше мы будем с варварами, как вы их себе представляете, чем с вами!

Аятолла Ширази не мог это проигнорировать: он поднялся с места и напомнил раввину об операциях Моссада, о неприкрытом фашизме «еврейского государства», о «спекуляциях на теме Холокоста» и обстрелах сектора Газа, после которых сотни детей стали сиротами и инвалидами.

В отличие от премьера своей страны, элегантно повесившего трубку после просьбы генсека ООН «понять» ХАМАС-2, раввин не стал завершать диспут. Он уже начал отвечать, когда Иннокентий XIV встал и объявил, что «ссоры ни к чему не приведут», призвал «слушать голос разума», на что тут же получил ехидные комментарии из зала о тысячелетнем изнасиловании разума верой.

Продолжались крики на иврите и на арабском; Иннокентий XIV призвал всех к смирению и заявил, что главный принцип, «объединяющий нас всех, находящий отклик в наших сердцах и благословение Господа», — это принцип ненасилия, и в жёсткой форме потребовал от всех участников собрания немедленно это признать.

Все нехотя согласились, и Иоанну стало за них стыдно. Идея, которая могла стать великой, — собрать все авраамические религии и покончить со спорами, заключить соглашение об общих принципах веры, о роли веры в Бога в XXI веке, вдохнуть в увядающее религиозное мировоззрение новую жизнь, упёрлась, как это обычно и бывает, в ослиное упрямство горстки самопровозглашённых «наместников Господа».

«Как будто они чем-то лучше нас, — думал Иоанн, сидя в зале и слушая очередную перебранку, — ведут себя так, будто им доступна некая сокрытая от других истина, как будто они-то знают правду и потому имеют право поучать всех остальных… Никакие они не “особенные”, избравшие “иной”, “возвышенный” путь… такие же дураки, как остальные политики, только ещё хуже, потому что те хотя бы пытаются что-то изменить, а не только встают в позу и надувают щёки, пока детей запугивают, девочек уродуют женскими обрезаниями, а радикалы пользуются доверчивостью необразованных несчастных людей и заставляют поверить, что могут спасти их души и воскресить их любимых людей…»

Иоанн вдруг закрыл глаза и постарался сосредоточиться. Крики и громкая бессвязная речь ораторов отвлекали, но поплавок задрожал, леска натянулась — как тогда, в озёрах Карелии, где они с Мелиссой ловили щук… тихо, тихо, важно не дёргать и не рвать леску, тянуть на себя медленно, вести её, не упустить улов…

«Есть, — медленно, словно боясь сглазить, подумал Иоанн. — Кажется, я поймал свою рыбу».

Конгресс провалился — это было ясно с самого начала; но при всей своей дремучести, при всей наглости и глупости священники отлично знали и понимали то, что все остальные предпочитали не замечать… Один историк по фамилии Фергюсон, чьи книги Иоанн читал и реферировал ещё в школе-интернате Смайли, завершил своё исследование западной цивилизации следующими словами: «…сегодня мы забыли, кто мы есть. И от того, сумеем ли мы вспомнить о нашем наследии, вспомнить о нашей истории, зависит, останемся ли мы собой завтра».

«Остались ли мы собой? Вспомнили ли мы, кто мы есть?.. Слова и идеи — говорю я, писатель, — вот то, что нас определяет… Вся эта религиозная борьба занимала нас тысячелетиями, и она кое-что значит, потому что европейский мир — плоть от плоти мир христианский, мы все вышли из этой колыбели, и с этим ничего не поделаешь… Это наш крест, наш врождённый порок… Но сейчас, сегодня религии умирают, однако человечество сумело вынести из них крупицы мудрости, пронести сквозь тёмные века и сохранить… выпестовать в гуманизм… а для гуманизма так мало значит вероисповедание и так много — вера и ценность… святость человеческой жизни и свобода, альтруизм, любовь к ближним, прощение и надежда на спасение… Неужели этим светлым порывам, всей христианской культуре суждено сгинуть? Неужели тысячелетиями мученики страдали и умирали… чтобы сегодня о них судили по этим горлопанам?.. Христианские демократы пытались сочетать политику с нравственным императивом, но у них это не получилось, слишком шатким был фундамент… Этика новой эпохи должна быть другой. Это должен был свод универсальных ценностей и нашей общей, глубоко традиционной веры в светлое будущее…»

Иоанн больше не слушал выступления пастырей рода людского; после заседания он мигом вернулся в отель, проигнорировал сообщения от Стивена и своего начальства из Лондона, включил компьютер и создал новый файл:

«ХРИСТИАНСКАЯ ЭТИКА ЕВРОПЕЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ».

Нет, это не то, совсем не то.

«НРАВСТВЕННЫЕ ОСНОВАНИЯ ЕВРОПЕЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ».

Да. Уже ближе.

«МОРАЛЬНАЯ ОСНОВА ЕВРОПЕЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ».

Нет… Иоанн стёр слово «европейской», заменил на «западной»… Нет, не подходит.

«Западная цивилизация, — подумал он, — это не только США и Европа, это и Россия, и Израиль, и Япония, и частично Китай, и Южная Корея, и Австралия, и даже Индия… Западная цивилизация — за последние пятьсот лет она стала синонимом прогресса, путевой звездой гуманизма, что бы там ни воображали себе собравшиеся на этом конгрессе “мудрецы”…»

Иоанн стёр слово «западной» и написал заново:

«МОРАЛЬНАЯ ОСНОВА ЦИВИЛИЗАЦИИ».

«Это игра терминами, конечно… но я не собираюсь врать, наоборот, я хочу заставить их посмотреть в глаза правде… Европа — западная цивилизация — вот что есть человеческая цивилизация, самое главное и важное в ней… Она поставила во главу угла человека и его свободу, она открыла миру космос и потаённые уголки человеческого организма, расшифровала двойную спираль ДНК, обнаружила квантовое взаимодействие и парадоксы относительности, она спустилась на дно океанов и она создала ядерное оружие… Всё, что нас окружает, — это западная цивилизация, и я приравниваю её к цивилизации вообще. Византийцы называли себя “ромеи” независимо от этнической принадлежности, им было всё равно, лаконец ты или иллириец — все мы римляне, если мы часть цивилизации, а все вокруг — варвары, и ни слова больше…»

— Ха! — усмехнулся Иоанн. — Кажется, меня опять уносит к моим любимым грекам! Да без всяких генетических открытий они понимали, что люди делятся не по цвету кожи, а по уровню культуры… Уж они-то были посерьёзнее вас, жлобов, уж они-то понимали, какое наследие нужно сохранять, а какое выбрасывать…

Идея, пришедшая Иоанну в голову, была проста. Написать новую Конституцию для новой Европы — этический кодекс XXI века.

Он начал работать.

17 января 2031 года. Каир

Конгресс завершил работу и выпустил постановление, которое все участники одобрили, но никто не подписал, оставив время на обсуждение и уточнение до следующей встречи через пять лет — «во имя укрепления связей и приближения Царствия Божьего на земле».

Во-первых, они утверждали, что Бог един, но многолик (что перекликалось с учением о Троице), и потому разговаривает с нами на разных языках.

Во-вторых, заключили, что научный прогресс позволяет полнее раскрыть замысел Творца и «научиться говорить на Его языке»: возражения относительно преподавания в школах теории эволюции, основ генетики и квантовой физики снимались.

В-третьих, чтобы человек распоряжался плодами науки верно, конфессии обещали содействовать установлению всеобщего мира на планете, мирному урегулированию всех возможных конфликтов, просвещению народов и концу любой дискриминации. Они обязались проповедовать идеи ненасилия и любви, осуждать гнев и безрассудство.

«Интересно, — думал Иоанн, — а делить между собой народы, которые собрались “просвещать”, они будут как — по жребию или на основании честной конкуренции? И кто будет определять, какие плоды науки являются злом, уж не они ли, наследники мучителей, инквизиторов и детоубийц? Столько милых пожеланий, но их животная ненависть друг к другу и к настоящему просвещению, которое не оставит от них и следа, никуда не делась — Израиль, кстати, даже не объявил прекращение огня на время Конгресса, а Тегеран не прекратит спонсировать ХАМАС-2, пока я не смогу убедить Лондон и Вашингтон поддержать революцию…»

Последние дни он почти не выходил из гостиницы — его личная миссия в Египте была выполнена, необходимые консультации он провёл в первые же три дня, рапорт об угрозе «Исламского возрождения» уже был надиктован и ожидал презентации в кабинете на Уайтхолл-стрит. Он мог позволить себе запереться в номере, которую, к его недовольству, убирали целых два раза в день, и писать.

Теперь его рукопись называлась «КОНСТИТУЦИЯ МОРАЛИ» и состояла из двадцати тысяч слов. В них последовательно излагались нравственные принципы, которые, согласно автору, являлись неотъемлемыми частями нашей цивилизации и на которые ей необходимо было опираться в будущем. Скелет текста уже был готов, но над ним предстояло ещё много работать. На данный момент рукопись состояла из семи частей:

1. О святости человеческой жизни.

2. О правах личности.

3. О любви к ближним.

4. О рациональном познании.

5. О вере в Бога-спасителя.

6. О защите демократии.

7. О вере в светлое будущее.

Иоанн размышлял, стоит ли добавить части, посвящённые критике религиозных и некоторых других общественных институтов, например армии. Религией он за последние дни был сыт по горло, а вот так называемая «военная этика», исходя из которой люди могут беспрепятственно убивать друг друга за клочок земли и любое злодеяние оправдывать «приказом командования», вызывала у него смешанные чувства. Не написать об этом — бесчестно; с другой стороны, такие параграфы сразу превратят текст в провокацию, а этого Иоанн хотел меньше всего.

Этим утром он отправил черновик вице-канцлеру Политической академии Аббертона, его старому наставнику, профессору Бишопу. «Посмотрим, что скажет старик, — подумал Иоанн, — наверняка скажет, что это утопия, замечательное размышление без какого-либо практического применения…. Что политики столетиями клянутся на Библии, а что толку?.. Но не будет ли опасен безудержный прогресс, не пришла ли пора нам остановиться и оглянуться, посмотреть на то, что осталось за спиной… Беда либеральных демократий — в том, что они слишком мягки к своим врагам, слишком пугливы и легко поддаются на уговоры, слишком быстро предают самих себя… Этический кодекс для государственных деятелей в глобальном мире — это не блажь, а жизненная необходимость… Чтобы управлять обществом, они обязаны уважать свободу слова, забыть термин “нация” и конфликты решать переговорами, а не военными мускулами, на которые тратят столько денег, что можно накормить всех голодающих мира… Это всё так просто, всё так очевидно и витает в воздухе, вот только никто почему-то этого не говорит, они все боятся что их осудят, назовут фашистами или хуже… Но если мы не будем проявлять жёсткость сейчас, если мы не будем защищать завоевания прогресса и наши главные ценности, нашу веру — не показную, с церковной мишурой, а глубоко внутреннюю, согревающую нас в самые трудные моменты жизни, — к власти придут настоящие фашисты… Исламисты, националисты… опасность есть, она никуда не ушла, и “Возрождение” это только подтверждает… Нужно показать отцу, обязательно показать ему, но это я сделаю лично, когда вернусь…»

Иоанн не собирался публиковать «Конституцию» в Сети и устраивать публичное обсуждение; он решил, что этот этический кодекс должен стать для Европейского союза ориентиром во внешней и внутренней политике. «Сначала для Евросоюза, а потом для всего мира…»

Это была идея, ради которой стоило жить. Жить, вопреки тому, что погибла Мэри.

По ночам, когда его будили крики протестовавших против Конгресса демонстрантов, Иоанн возвращался к своим «воспоминаниям». Он прекратил пока писать о Таиланде, о диктаторе Нгау, о военной операции и об интригах в представительстве Евросоюза. С новой страницы он начал писать о Мэри — он старался запечатлеть её во всех подробностях, такой, какой помнил. Он с болью чувствовал, что его страсть уходит и превращается в тихую грусть: она становилась лишь смутной рыжеволосой улыбкой из прошлого, а не осязаемой, дышащей и желанной женщиной. Она оставляла его в покое, но он возвращался к ней каждую ночь. Новую часть его книги открывали слова: «То была с ней наша бесконечная весна…»

«Бесконечная весна, бесконечная пора, что всегда со мной… Не в памяти, не в душе, а здесь, рядом, в этом мире… Прошлое не умирает и не растворяется, прошлое не проходит, случившееся не исчезает, оно остаётся здесь… И каждый раз, закрывая глаза, я могу вернуться туда, в Лос-Анджелес, на Малхолланд Драйв, в нашу с Мэри бесконечную весну…»

Иоанн обрёл второе дыхание. Когда за пять часов до отлёта он всё-таки встретился со Стивеном в лобби-баре «Интерконтиненталя», тот удивлённо воскликнул:

— Что-то ты слишком хорошо выглядишь для пещерного затворника!

— Ну, ты же не знаешь, чем я там занимался, — подмигнул ему Иоанн и попросил себе чая.

— Всего-то? — удивился Стивен. — И давно ты завязал?

— Никогда не пил, — покачал головой Иоанн.

Стивен рассмеялся.

— Я тебя приглашал на своё выступление, — сказал он, допивая свой мартини. — И ты вновь, как в старые добрые время в Шадау, не появился…

— Простите, профессор. Надеюсь, вы повторите свои основные тезисы для меня приватно…

— Вас отчислят за непристойное поведение, студент Касидроу, как только выяснят, чем это таким вы занимались в свой комнате последние дни.

— Профессор, я готовил домашнее задание!

— По какому предмету, студент?

— Астрофизика, профессор…

— Студент Касидроу, вы не отличите модель Вселенной Штейхардта — Турока от модели Баума — Фрэмптона!

— Это всё устарело, профессор Голд, вы не знали?

— Геродот тоже устарел, студент Касидроу.

— Геродот не устаревает, — усмехнулся Иоанн. — Так о чем вы докладывали, профессор?

— О том, что пока вы у себя на острове занимаетесь ерундой, мы меняем мир.

— «У себя на острове», — передразнил его Иоанн. — Давно ты получил орлиное гражданство?

— Я космополит!

— Скажи это мистеру Голду-старшему, — посоветовал ему Иоанн.

— Изыди, — сказал Стивен.

— И это так вы меняете мир? Пассы? Секретная магия вуду?

— Нет. — Стивен поправил сползшие на бок очки. — Приготовься, мой дорогой… Моя группа в МТИ занимается разработкой методики нейробиологического программирования мозга.

— Нейробиологического программирования? — Иоанн покачал головой. — Это звучит круто.

— Не только звучит, — сказал Стивен. — Мы взяли самку лабрадора и путём направленных электромагнитных импульсов превратили её в бульдога.

— Вас не засудили?

— Не всё же время на крысах тренироваться, — развёл он руками. — Она стала настоящей машиной для убийства, кусалась, потеряла чувство страха…

— Вы её усыпили?

— Зачем? — Он противно заулыбался. — Ты так и не понял… Мы перенастроили её обратно. А гормональные изменения, которым подвергся её организм, излечили вирус иммунодефицита.

— Вы вылечили ВИЧ?

— Да, и без нанотерапии. Если говорить примитивно, то мы перепрограммировали её мозг. Мы дали ему команду: победи ВИЧ, устрани его — и он это сделал… Мы подчинили его, Иоанн. Мы обрели полный контроль.

Иоанн кивнул.

— Ждём зелёного света на эксперименты с людьми. Это и был предмет моего выступления.

— Этика?

— Что-то вроде того. У нас две тысячи добровольцев, но пока нет разрешения высокой комиссии… Хотя нами интересуется ДАРПА. — Стивен закатил глаза. — Отделение биотехнологий… Надеюсь, они-то нам выбьют разрешение.

— И ты мне этого не говорил?

— Да брось, шпион. Играйте в секретность у себя в Форин-офисе.

— Что тебе сказали господа священники?

— Заявили, что принцип свободной воли человека нельзя нарушать, бла-бла-бла, всё такое…

— Как будто ты ждал чего-то другого.

— На редкость бессмысленное собрание, — засмеялся Стивен. — По крайней мере, я получил удовольствие от всех этих перебранок.

— Это было здорово.

— Откуда тебе-то знать? Ты сидел в башне из слоновой кости и не отвечал даже мне… Или только мне? — подмигнул он.

— Скажи, доживу ли я до твоей свадьбы?

— Только в том случае, если мы запрограммируем твой мозг на долгожительство. Не хочешь принять участие в эксперименте? Ещё не поздно послать заявку…

— А свой ты запрограммируешь на эрекцию до преклонных лет?

— Не завидуй, — сказал Стивен. — Я всегда был лучше тебя во всём.

Иоанн подумал, что они со Стивеном до сих пор остались лучшими друзьями — ему так хотелось его ударить.

— Ты мне не отвечаешь, — попрощался Стивен с ним через полтора часа, — так что пиши сам, если будешь в Штатах!

— И ты, если на Рождество решишь навестить мистера Голда-старшего «у нас на острове», — рассмеялся Иоанн, и Стивен уехал к себе, а Иоанн пошёл наверх собирать вещи. Профессор Бишоп пока не ответил, и Иоанн подумал отправить «Конституцию» ещё нескольким людям, чьё мнение было для него важно. «Займусь этим в самолёте, — решил он, — если мне позволят горячие англикане».

1 марта 2031 года. Брюссель

— Мы давно об этом думали, — сказал Клаас де Смет, лидер фракции «Альянса за прогресс» в Европарламенте, одержавшего на недавних выборах победу везде, кроме Англии, Польши, Сербии и Турции. — Я внимательно прочитал ваш… манифест, мистер Касидроу, и хочу сказать: у него есть будущее. Он — великолепная основа для того, чтобы наконец-то выработать этическую хартию для Европы, так необходимую нам. Свод правил, которыми политики должны были бы руководствоваться в спорных ситуациях, например связанных с наукой — новейшие биотехнологии, эксперименты на людях, клонирование, — а кроме того, выстраивание межгосударственных отношений на принципах не эгоистичной выгоды, а справедливости…

Иоанн ухмыльнулся. Клаас де Смет оказался вовсе не застёгнутым на все пуговицы функционером, каковым он его представлял, а живым человеком.

— Я понимаю интерес госсекретаря… — продолжал де Смет. — Хотя, не обижайтесь, Иоанн, мы с вами союзники, так что скажу прямо: он хочет упрочить свои позиции против «Треугольного дома» за счёт того, что автором законопроекта будет англичанин…

И без откровений этого пятидесятилетнего светловолосого голландца Иоанн всё понимал. Чарльзу Касидроу впервые в жизни понравилась идея сына. Он лично позвонил в Форин-офис, но уважаемый герцог уже и сам ознакомился с выдержкой из манифеста Иоанна и горел желанием за его счёт обхитрить Брюссель и перетянуть одеяло на себя.

— Но это, в сущности, не важно, — говорил де Смет. — У нас есть его поддержка, и это значительно облегчит работу с президентом… Подозреваю, что его реакция может оказаться сложной, но главной проблемой будет парламент. Вы и сами понимаете, что документ, в названии которого будут слова «этика», «мораль» или «нравственность», мгновенно провалится на слушаниях… Особенно учитывая то, что там у вас речь идёт о вере в Бога… Вы что же, хотите сказать, политик обязан верить?..

— Нет, — ответил Иоанн, — конечно, сегодня он может быть атеистом или агностиком. Но действовать только на основании рационального познания… Да, дискуссии об абортах должны вести учёные, а не верующие, и научные проблемы стоит обсуждать в лабораториях, а не в парламентах… Но что-то в нас есть, что-то, чего не измерить линейками и не засечь на МРТ.

— Этот момент нужно либо нивелировать, либо переписать, — отметил де Смет. — Возможно, окончательный документ вообще придётся разделить на несколько частей — этим мы обезопасим себя и от социалистов, которые обвинят нас в консервативной реакции, и от консерваторов, которые непременно будут кричать, что мы пришли из худших кошмаров Оруэлла и вообще тайные коммунисты… Как думаете, мистер Касидроу, когда мы перестанем бояться коммунистов?

— А вы их боитесь? — спросил Иоанн.

— Я и сам тайный коммунист, — признался де Смет. — Вам нужно вступить в партию. Надеюсь, не случится семейного скандала, когда Чарльз Касидроу узнает, что вы выбрали вигов?

— Тори вообще против Европарламента, — сказал Иоанн. — Если они узнают, что я хочу, чтобы премьер-министр Великобритании заботился о благе каких-нибудь эстонцев так же, как о благе подданных Его Величества, в своём чае я найду цианистый калий.

— Они могут, — закивал де Смет. — Я позвоню в Лондон, как только они включат вас в свои ряды, я сразу же дам вам членство в «Альянсе», и мы приступим к работе над декларацией. Команда будет смешанная, я так понимаю, от нас, вашего отца и от Уайтхолла?

— Так я планирую, — ответил Иоанн. — Юристы уже выкатили мне список замечаний, и он в шесть раз больше исходного текста…

— Да, — ответил де Смет, — юридический статус тоже нужно хитро определить…

— Это не может быть законом, — сказал Иоанн. — Но форма рекомендацией должна быть обязывающей, иначе это просто благие пожелания.

— Все законы, мистер Касидроу, это и есть просто благие пожелания, — рассмеялся де Смет. — Я считаю, нужно ориентироваться на Декларацию прав человека. Общие положения в политике, которым мы обязуемся следовать… То есть мы и так им следуем, но вы правы, их необходимо публично огласить, чтобы защитить будущее. Святость человеческой жизни, отрицание национализма и стремление к общему благу, поддержка демократии и прав человека во всём мире, ответственность политиков… Как много споров мы предотвратим, если признаем эти ценности традиционными и закрепим их преемственность, подытожим достижения нашей интеграции… Но не торопитесь, мистер Касидроу, не торопитесь, — прервал полёт своей мысли де Смет. — Нам предстоит долгая и тяжёлая работа. Это дело не года и даже не двух. Нам нужно подготовить почву, обойти острые углы…

Они обсуждали «Конституцию морали», которую отныне было решено называть «Акт Касидроу», ещё несколько часов. Иоанну показалось, что де Смета эта идея завела не меньше, чем его самого: он сыпал предложениями, сетовал на оппозицию и называл документ «новой Декларацией независимости». После плодотворного рабочего дня де Смет пригласил Иоанна в новый корейский ресторан на Артвельде и, запирая дверь кабинета на ключ, заметил:

— Старое здание, но не хочется тут всё переделывать под электронику; знаете ли, в ключах и замках есть свой шарм, уверен, как англичанин вы меня понимаете.

— Безусловно, — согласился Иоанн. — Безусловно!

17 мая 2033 года. Тун

За прошедшие годы аэропорт в Берне не изменился — здания отремонтировали, водрузили на крыши солнечные батареи и покрыли светоотражающими стёклами, но они так и остались недомерками, не выше трёх этажей. Семиэтажная диспетчерская вышка казалась на их фоне Гулливером среди лилипутов.

После дождя выглянуло солнце, отражаясь в лужах посадочной полосы; с гор опускался туман, обволакивая и погружая в альпийский транс. Стоя на верхней ступеньке трапа, Иоанн замер на какую-то секунду, и пассажиры за его спиной недовольно закряхтели.

Его ждал старый, потрёпанный «мерседес», возле которого стоял человек в бейсболке с надписью «Школа-интернат Смайли» и держал в руках табличку: «Иоанн Н. Касидроу». «Старый Смайли так и не удосужился обновить автопарк», — усмехнулся Иоанн, садясь на заднее сиденье машины — обитое потрескавшейся от времени коричневой кожей и без удобного подголовника. Стекло чистое, но без регулятора прозрачности — эту функцию в модели десятилетней давности выполняла обыкновенная шторка. По тому, как водитель вёл машину, Иоанн понял, что она не оборудована автопилотом.

«Как будто вернулся на пятнадцать лет назад», — благостно подумал Иоанн, глядя в окно. Леса, всполошённые ветром, петляющие автотрассы, поля и монолиты окружённых дымкой гор, бело-серая небесная мантия, уходящая вдаль, куда по свободной дороге неслась машина. Здесь ничего не изменилось, здесь всё осталось как раньше. В самом центре Европы, на распутье между Францией, Германией и Италией, энергичных и вечно спорящих, вечно молодых — Швейцария оставалась неколебима, спокойна и мягка, как снег в предгорьях.

Приглашение на тридцатилетнюю годовщину основания школы с трудом добралось до адресата. Электронный секретарь модели «Фукуро-Z» — новое приобретение Иоанна, недешёвый, но необычайно полезный в делах искусственный интеллект, справляющийся с прямолинейными организационными задачами лучше любого человека (разве что с заваркой чая наблюдались проблемы), — счёл, зная загруженность хозяина в работе над «Конституцией», что тот поехать не сможет, и даже составил текст письма с извинениям для м-ра Смайли.

Но, на беду виртуального ассистента, Иоанну позвонил Стивен и спросил, не желает ли «серый кардинал европейской политики и современный Марло» увидеться с ним в Швейцарии с 15 по 19 мая, на торжествах в школе-интернате, где они оба похоронили лучшие годы своей юности. Или, может быть, «господин Касидроу столь поглощён спасением мира от бюджетного дефицита», что и в этом году проигнорирует своего «американского» друга?

Чарльзу Касидроу исполнилось семьдесят семь, и теперь он жил в Фарнборо, ухаживая за своей умирающей женой, матерью Иоанна, жизнь которой поддерживали еженедельные переливания крови и нанотерапия широкого спектра, убивающая постоянно возникающие раковые клетки. Он посоветовал сыну включить в список консультативного совета «Конституции» Смайли и не приглашать того в Брюссель или Лондон, а самому прибыть в его швейцарские владения.

— Старики это ценят, — улыбался отец, глядя сквозь очки и поворачивая голову немного вправо, прикрывая миниатюрный слуховой аппарат. — Когда мы работали над «новыми школами», то прислушивались к предложениям Смайли. Он умный человек, кстати, его пример вдохновил нас создать Аббертон, и Европейский совет нас поддержал потому, что дети многих влиятельных людей учились у него вместе с тобой… Так что езжай, если не случится войны. Лишним не будет.

Иоанн уехал, оставив на помощников перепроверку соответствия части «О защите демократии» со Второй редакцией Лиссабонского соглашения и конституциями стран — членов Евросоюза. Разбор юридических тонкостей его утомлял: когда он замысливал свои «Семь заповедей» (так их прозвали в кулуарах Брюсселя), он и не представлял, какой титанический объём работы придётся проделать, чтобы ввести нравственную оценку в правовое русло. Официально документ, работа над которым по мере приближения слушаний в начале следующего года давалась всё сложнее и сложнее, назывался «Положение о нравственных ориентирах в истории Европейского союза», но чаще о нём говорили как о «Конституции сердца» Европы.

Эти слова придавали Иоанну сил каждую ночь, когда он, устав от работы в офисе, приезжал домой, но не ложился спать, а переносился в иную реальность, в свою «Бесконечную весну». Кажется, этой книге не было конца, и она оставляла Иоанну всего два-три часа на сон, но он продолжал её писать, порой возвращаясь к началу — «посвящается Мэри».

Он не знал, когда закончит и закончит ли вообще. Публиковать «Бесконечную весну» Иоанн не собирался: он писал её для себя, только для себя, и не хотел делить её ни с кем — это было бы предательством по отношению к духу Мэри, который, Иоанн верил, обретался у него за плечом и тихонько шелестел крыльями, проверяя его на искренность. Это будет самая честная книга из всех, когда-либо написанных человеком, думал Иоанн, и жаль только, что её никто никогда не прочтёт. Не в этой жизни.

Иоанн вернулся в Тун, где гулял с друзьями, развлекался и смеялся, влюбляясь в белокурых однокурсниц и переживая по поводу фотографий с «Фейсбука», не зная, что на далёком берегу его ждёт та, кто навсегда затмит собой всё остальное. Иоанн поселился в отеле на Ратхауцплац, где в небольшом, но уютном, пахнущим стариной номере его ждал конверт с швейцарским шоколадом и приветствием от м-ра Смайли.

На гербовой бумаге, чёрными чернилами с готической стилизацией, «основатель школы-интерната Смайли» господин Смайли (кто бы мог подумать?) приветствовал «одного из выдающихся выпускников Школы», господина Касидроу, и приглашал его завтра к себе в гости. «Надеюсь увидеть Вас сегодня вечером и повторить приглашение лично», — завершал письмо изящной и длинной подписью Смайли.

Иоанн усмехнулся — старик всегда был пижоном; разобрав вещи и приняв душ, он решил погулять. Мужественно преодолев соблазн сесть за компьютер и подключиться к работе над «Конституцией», Иоанн накинул лёгкую куртку и пошёл бродить.

Он прошёлся по старому городу, заглянул в высящийся на холме средневековый замок, побродил по зелёной набережной и вышел к озеру, с противоположного берега оглядев английский парк и замок Шадау, где ему предстояло провести сегодняшний вечер. Вокруг замка суетились рабочие, натягивая навесы, выставляя столы, готовя у кромки воды фейерверк и устанавливая освещение.

Иоанн то и дело встречал знакомые пейзажи. Он помнил всё: фасады, вывески кафе, указатели на дорогах, стоянки для велосипедов, магазины, маршруты автобусов… Кажется, помнил даже лица людей — они не изменились, и не изменилась их речь, немецкая и французская. Не было слышно ни английского, ни китайского, за что Иоанн был сердечно признателен этому глухому швейцарскому городку. От восточной кухни и восточных языков в столицах Европы стало невозможно спастись — а здесь всё та же застывшая во времени безмятежность, неторопливая походка местных жителей и слегка презрительный взгляд на приезжих: неискажённая, исконная, ханжеская и полная снобов родная Европа!

Вслед за медленно уходящим солнцем поднимался над Туном тёплый и мягкий вечер. Иоанн привёз с собой два галстука, чёрный классический и чёрный с серебряными львами — недавний подарок Мелиссы. Планировал надеть чёрный вместе с вечерним костюмом, отдавая дань уважения заведению м-ра Смайли, но теперь, увидев снова эти трогательные старенькие здания и небольшой симпатичный Шадау, передумал. В конце концов, это праздник, решил Иоанн, и вместо строгого чёрного костюма надел синий пиджак с золотыми пуговицами, светлые брюки и коричневые ботинки.

Серебряные львы прекрасно смотрелись на его груди. Иоанн небрежно причесался, стоя перед зеркалом. Стоит подстричься, отметил он, волосы начинают спадать на уши и мешают дотрагиваться до наушного коммуникатора. Иоанн постоял у зеркала ещё немного, представляя рядом Мэри в серебристом платье, синем шейном платке и с рыжей косой, сползающей по плечу.

«Этим вечером наши наряды не больно-то сочетаются, — с безмятежной улыбкой подумал Иоанн. — Дорогая, возможно тебе стоит надеть белое платье? Как это нет? С тем ожерельем из жемчуга, которое на свадьбу подарил Дэвид Гривз. Нет? То есть не спорить с тобой, мой домашний деспот? О, мадам, тебя не пустят туда одну, ведь ты там не училась… Да и актриса ты неважная, кто тебя здесь знает, это же Европа, тут предпочитают авторское кино, а не… Больно! Ай, мне больно, прекрати! да что ты делаешь, как будто тебе десять лет… Не пойдём? Не выпустишь меня, будешь лежать на мне, как лев с моего галстука? Ты потяжелее, чем галстук, это точно, может, тебе бегать по утром? За мной например, а? Как тебе идея, рыжеволосый мой дракон, мой демон, истязающий меня утром и вечером, суккуб с перепончатыми крыльями, мой любимый враг и чудовищный друг, моё всё и моё ничего, моя вселенная и моя звёздная пыль?..»

В глазах защипало. Иоанн приставил к глазу палец, вытер слезинку, размазал её между пальцами. Коммуникатор напомнил, что пора ехать.

Смайли всё-таки был педант: хоть идти до школы-интерната было от силы минут пятнадцать, он прислал водителя. «Как важному гостю», — смеялся Иоанн, садясь в тот же потрёпанный жизнью «мерседес». Иоанн не возражал, когда его возили в бронированном лимузине со спецсигналами и с мотоциклетным кортежем во время деловых визитов (а в некоторых странах, где на улице танковые колонны были обычным делом, он просто требовал себе этот вид транспорта), но в этом тихом, отгороженном от большого мира маленьком мирочке такое внимание вызывало скорее улыбку.

Его перевезли через реку, ещё пару минут они ехали по набережной Зеештрассе. Иоанн смотрел на реку, по которой двигались белые паромы, собирающиеся выйти в озеро и идти до Унтерзена и Интерлакена, и на другую сторону Туна, где располагался роскошный гольф-клуб, куда их однажды приглашал отец одногруппника (Иоанн забыл его имя) и где они со Стивеном шли нос к носу, но Иоанн занервничал на предпоследней лунке, и победа досталась другу.

Перед въездом на территорию английского парка собралась небольшая пробка: в распахнутые ворота тянулась длинная вереница машин, а параллельно ей пешком двигались парочки в вечерних костюмах. Огни на деревьях и вдоль дорожек уже горели. Спустя пять минут машина с Иоанном въехала в парк и остановилась возле парадного входа, где журчал фонтан и небольшой оркестр в смокингах играл джаз.

Встречал лично мистер Смайли. Он опирался на трость с серебряным набалдашником в форме собачей морды; в левом глазу у него золотился круг монокля, который крепко держался благодаря незаметной присоске, однако, отдавая дань традиции, Смайли всё равно морщил щёку и опускал седую бровь.

Иоанну он и раньше казался невысоким; сейчас же бывший ученик свысока смотрел на владельца школы, «барона», как они его звали когда-то. Смайли крепко пожал Иоанну руку, задал пару дежурных вопросов и призвал наслаждаться вечером; Иоанн намекнул на предстоящие им дела, в ответ Смайли погрозил тростью и приказал забыть об этом до утра, извинился и поприветствовал следующего гостя.

Иоанн зашёл внутрь замка, кивнул уступившим ему дорогу официантам и увидел тот самый небольшой холл и широкую лестницу, у перил которой стояли и беседовали несколько смутно знакомых людей. Одна из женщин сразу заприметила его и окликнула — Иоанн подошёл к ним, они обнялись и расхохотались. Действительно, много лет назад Иоанн общался с этими ребятами, и однажды они даже вместе напились, и вот этого загорелого мускулистого красавца с часами «ролекс», дающего сейчас по телефону консультацию об обеспечении международной транзакции, мертвецки пьяного, Иоанн вместе со Стивеном тащили по этой самой лестнице в комнату и жутко боялись, что кто-нибудь из преподавателей засиделся допоздна и, выйдя, заметит их…

Когда бывший пьяница, а ныне финансовый аналитик закончил давать распоряжения, Иоанн вышел из замка и направился к озеру. Он видел много знакомых лиц, хотя не помнил всех по именам, кивал и отвечал на кивки, жал руки и заключал в объятия. Несмотря на вечер, вода в озере не потемнела, а осталась светлой и прозрачной, как будто сама подсвечивала небо.

— Шампанского, сэр? — вдруг раздался голос Стивена за спиной Иоанна; он обернулся и взял протянутый ему бокал.

— Сэр англичанин, — поклонился ему Стивен, снимая воображаемый цилиндр, — вы всё же почтили нас, материковых крыс, своим присутствием?

— Я осчастливил вас! — чокнулся с ним Иоанн, и они выпили. Стивен был под руку с какой-то странно выглядевшей леди: она всё время охала и ахала, от неё разило духами; тени вокруг глаз слишком яркие, а лицо напудрено и оттого бледновато, как будто леди прибыла из XIX века, облачившись в современный наряд.

Иоанну она не понравилась, но на официальной части сесть всё равно пришлось рядом. Погода была хорошая, гости заполнили лужайку. Кроме них было много студентов, рассматривавших гостей с недоверием, долей восхищения и щепоткой разочарования. Перечислять регалии и должности выпускников не имело смысла — за одну прогулку от кресел до стола за новым бокалом Иоанн встретил минимум пять евродепутатов, двух членов палаты общин, несколько известных артистов, выдающегося учёного (Стивена Голда, конечно же) и популярного в Сети эксперта по изменению климата.

Смайли сказал вступительное слово, поблагодарил всех за приезд, вкратце поведал об истории школы, её наградах и заслугах, упоминал «связывающее нас всех чувство причастности к общему делу» и передал слово мистеру Линду. Из куратора и руководителя по учебной работе Линд, некогда встречавший Стивена и Иоанна в аэропорту, превратился в директора. Он рассказал о новостях в жизни школы и вспомнил несколько эпизодов из своей практики — в частности, как он курировал их курс; венцом стало появление на сцене выпускников первой волны, успевших отдать на попечение Смайли своих детей.

Эти ребята были лет на десять старше Иоанна.

Затем Смайли вернулся на сцену и, кратко поблагодарив спонсоров школы, пообещал чуть позже дать слово каждому, кто пожелает, а сейчас пригласил всех к столам.

— Слушай, — сказал Стивен Иоанну, — а Барон-то не растерял хватку, смотри!

— Да, — согласился Иоанн, — всё так же краток.

— Хоть и еле ходит.

— Старость, Стив, — подмигнул ему Иоанн, — сам будешь из трубочки есть.

— Сперва тебя покормлю, — ответил друг. — Пойдём посмотрим наши комнаты?

— Там же сейчас кто-то живёт.

— Ну и что?

— Может, там спят.

— Не валяй дурака! Что ты несёшь! Какое «спят»!

— Они наверняка заперты.

— На месте разберёмся, пошли, — поторопил его Стивен и, схватив за руку, вывел из толпы. Они вошли в замок, поднялись на второй этаж и некоторое время петляли по коридору, пока не разыскали двери своих комнат. Естественно, они оказались заперты, и друзья пошли разыскивать смотрителя.

Смотритель сидел в небольшой коморке в конце коридора и скучающим взглядом смотрел через окно на собравшихся внизу гостей, на оркестр, на вечерние платья и выступление никому не известного евродепутата. Иоанн и Стивен громко посмеялись над ним из открытого окна, а потом без труда убедили смотрителя дать им ключи от комнат. Конечно, там сейчас живут какие-то школьники, но они, скорее всего, внизу, наслаждаются праздником, и вряд ли будут против; Стивен и Иоанн не собирались ничего у них воровать или устраивать погром.

Странно, но комната, казавшаяся Иоанну когда-то совсем маленькой, сегодня выглядела иначе. Нет, изменений никаких, подтвердил смотритель, лишь косметический ремонт, ничего больше. Всё осталось как раньше. Иоанн сел на кровать и попробовал пружины. Жестковаты. На столе лежал ноутбук, планшет и записи, недопитая банка газировки. Обычный школьный беспорядок. Окно занавешено; отдёрнув штору, Иоанн посмотрел на озеро. Уже совсем стемнело, и вдоль тёмной воды светились ряды огней по берегам. Их было ровно столько же, сколько пятнадцать лет назад, и Иоанн часто засыпал, любуясь именно этим видом.

У Стивена эмоции были поживее: он ухнул от радости, чуть не проломив своим весом узкую кровать, где когда-то спал, пожурил нынешнего обитателя «этой норы» за неопрятность и мятую рубашку, небрежно брошенную на спинку стула, и вышел обратно в коридор, даже не подумав взглянуть в окно.

— Они всё поменяли, — поделился впечатлениями Стивен. — У меня стол был выше.

— Просто ты сам был ниже, — ответил Иоанн.

— Нет, я вырос только вширь, — не согласился Стивен.

Они спустились обратно в холл, где их встретил мистер Линд.

— Иоанн, — заявил он, — Смайли хочет, чтобы вы произнесли речь.

— Господин Голд сделает это в тысячу раз лучше, — попытался отшутиться Иоанн, но, взятый с одной стороны под руку Стивеном, а с другой — Линдом, понял, что обречён. Его отволокли обратно на лужайку, провели сквозь толпу к микрофону, как кинозвезду, и Линд представил его:

— Дамы и господа! Господин Иоанн Касидроу, писатель и сценарист, а также специальный представитель госсекретаря Соединённого Королевства Великобритании и Северной Ирландии!

Раздались негромкие аплодисменты. Иоанн, поправив микрофон, заложил руки за спину.

— Добрый вечер. — Он помолчал, ища глазами окна своей комнаты. — Обернитесь, пожалуйста, и посмотрите на это здание, на Шадау. Скажите, многие ли из ваших друзей имели честь учиться и жить в стенах замка девятнадцатого века, смотреть — он обвёл рукой пейзаж озера — на такую красоту каждый день? Дышать этим воздухом? — Иоанн театрально вздохнул. — Порой мне хочется поступить сюда снова, — добавил он под смех слушателей. — Моя работа сегодня так или иначе связана с рядом проектов в области культуры и образования. А когда-то, когда я учился здесь, мой отец, Чарльз Касидроу, был одним из авторов идеи «новой школы». Я абсолютно убеждён, что образование — самое важное, что случается в жизни человека. Образование строит нашу жизнь. Мы — это наши учителя. Достоинства «новых школ» трудно переоценить, и я просто могу их критиковать, хотя бы потому, что мой отец этого не одобрит. Но школа, в которой учились мы с вами, друзья, отнюдь не «новая». Самим этим пейзажем, этой острой башней она подчёркивают свою старомодность, свою верность традициям. — Он сделал паузу. — Мы, англичане, верны традициям. Поэтому у нас есть Итон, Оксфорд и Кембридж, а у французов — только Сорбонна. Здесь, в этом маленьком английском парке, затерянном у подножья Альп, мистер Смайли сумел создать мир, полный настоящего консерватизма, но при этом живой. Он впитал в себя всё лучшее со всей Европы, со всего мира, и я никогда не забуду… как однажды мистер Смайли встал на сторону школьницы, одной из его воспитанниц, даже вопреки воле её родителей. Школа Смайли дала нам не только знания, друзья, школа Смайли воспитала в нас людей. В силу служебного положения я (признаюсь, без особого наслаждения) часто посещаю официальные собрания, светские рауты и прочие сборища бездельников. Они все богаты, успешны и думают, что мир вертится вокруг них… Но их лица… угрюмы, высокомерны, несчастны. Я не хочу их осуждать, жизнь складывается по-разному, но когда я сегодня приехал сюда, в этот парк, где прошло моё детство, и опять смотрю на замок, на втором этаже которого мы с моим другом Стивеном Голдом — вот он стоит — жили… Ваши лица, друзья, чисты и приятны. Даже не зная всех вас, я вижу по вашим лицам, что вы все — замечательные люди. Возможно, это главная заслуга нашего любимого мистера Смайли. Думаю, за это он достоин тоста.

Иоанн поднял свой бокал, кивнул Смайли и выпил шампанского. Пузырьки пощекотали его горло. Раздались продолжительные аплодисменты. Иоанн поклонился и вернулся в толпу.

— Исократ! — похлопал его по плечу Стивен. — Исократ! Демосфен!

— Рад слышать, дорогой Птолемей, — поклонился ему Иоанн. — Или, позвольте, мозгом занимался Аристотель?

— Не смей! — вскричал Стивен. — Мне больно! Аристотель считал мозг охладительной камерой! Я умираю!

Они рассмеялись. К Иоанну подошёл Линд с компанией знакомых, они принялись расспрашивать Иоанна про его фильм. Стивен куда-то растворился, видимо, его похитила та дурно одетая леди, а Иоанн остался рассуждать о политике. В какой-то момент — возможно, когда речь зашла о Второй редакции Лиссабонского соглашения и реформе европейского законодательства, чем Иоанн был сыт по горло, — он извинился и отошёл поближе к воде.

Вечеринка подходила к концу, и скоро должен был начаться фейерверк, «наверняка со всякими голографическими и лазерными прибамбасами», — подумал Иоанн. Оркестр стих, и никто не мешал гостям вспоминать прошлое и болтать о настоящем.

Иоанн отпил шампанского и посмотрел на несколько идущих по тёмному озеру подсвеченных яхт — на фоне дальнего берега они казались белыми лебедями. Подул приветливый ветер, отбрасывая галстук за спину; и Мэри стояла рядом с ним, и Иоанн обнимал её. Она прижимается к нему крепче, её плечи подрагивают, и Иоанн целует её в макушку, и она смеётся.

— Иоанн? — услышал он женский голос, и на секунду показалось, что это голос Мэри доносится до него из глубины фантазии.

К нему подошла высокая женщина с пышной гривой светлых волос. Она улыбнулась Иоанну и протянула ему руку — крупную ладонь с длинными пальцами.

Иоанн легонько пожал её ладонь; она грациозно присела и поднялась, став выше Иоанна благодаря высоким каблукам.

— Привет, — сказал Иоанн, — давно не виделись, Лора.

— О-о, — протянула она, — да целую вечность!

Иоанн кивнул.

— Ты давно приехал? — спросила она.

— Вчера.

— А здесь?..

— С самого начала.

— Странно, — подняла она взгляд куда-то к небу, — но я тебя не видела! Но вот сейчас слушала твою речь, Иоанн, ты — чудо, о, как ты говорил!

— Чудо — это ты, — засмеялся он. — А это моя работа.

— Ты хорошо делаешь свою работу, — со знанием дела заметила она и похлопала своими большими зелёными глазами.

— Ну спасибо. — Иоанн чокнулся с ней. — Как тебе вечер?

— Скучно, — протянула Лора. — Безумно скучно.

— Я рад видеть эти места и этих людей…

— Ты не помнишь и половины имён!

— Но я сказал правду. Мне приятны их лица.

— Я рада за тебя, — вздохнула Лора. — А мне ужасно скучно, и я хочу спать.

«Она совсем не изменилась, — подумал Иоанн, — я видел её последний раз… семнадцать лет назад, а она говорит мне, что ей скучно, и она хочет спать, как будто мы расстались на неделю. Наверное, она права, да и что значит время, если она здесь, и я здесь, и семнадцать лет то же самое, что восемнадцать или десять, или пять… или три дня?»

— Ты не изменилась, — усмехнулся Иоанн.

— В отличие от тебя, — ответила Лора. — Ты повзрослел.

— Стоило дожить до четвёртого десятка, чтобы это услышать.

— Я к твоим услугам, — сказала Лора. — Зачем ты приехал?

— В смысле?

— В прямом, Иоанн, зачем ты сюда приехал?

— Меня пригласили, — пожал он плечами.

— А-а, ясно, — закатила она глаза, — тебя затащил сюда твой толстый друг.

— Стивен, — напомнил Иоанн. Ему не хотелось с ней ссориться. Когда-то он был в неё влюблён.

— Точно! — улыбнулась она. — Ты с ним в паре здесь!

— У него есть спутница, — подчеркнул Иоанн и вдруг спросил:

— А ты замужем?

— Да! — кивнула Лора, и Иоанн понял, что она врёт, и вовсе не потому, что на её пальце не было кольца.

— А ты? — спросила Лора.

— Нет, — ответил Иоанн.

В этот момент к ним подошёл высокий, выше Лоры, широкоплечий бородатый брюнет и, приобняв девушку сзади, свободную руку протянул Иоанну.

— Это Элио, — представила Лора. — Мой муж.

— Очень приятно, — Иоанн пожал руку Элио. — Иоанн Касидроу.

— Лора говорила о вас, — добродушно откликнулся он. — Я читал ваши книги.

— И как? — Иоанн никак не мог понять, с каких пор фраза «я читал ваши книги» вместо самодовольства и тщеславия стала будить раздражение.

— Читал запоем, — поделился здоровяк.

— А ты? — спросил Иоанн Лору.

— О нет, — покачала она головой, — мне не доводилось и мне не понравилось.

— Она читала, — сказал её муж, — я видел, не придуривайся.

— Ты ничего не видел, — сказала Лора.

— Мне и фильм очень понравился, — не унимался знаток искусства. — Эплауд же снимал?

— Да, Крис, — подтвердил Иоанн.

— Умный режиссёр! Там, мне показалось… отголоски «Имени розы» Эко, не так ли?

— Что-то есть, — согласился Иоанн. «Эврика!» — Крис — весёлый парень. И при этом очень тонкий человек. Очень умный.

— Вы видели его новый фильм?

— Он приглашал меня на премьеру, но я не смог.

— Там есть многое от «Михаила»… Даже визуально он повторяет многие образы… Скажите, Иоанн, а нет ли в планах экранизации «Катона»? Вашей второй книги?

— Нет, — покачал головой Иоанн. — Крис хочет отдохнуть от меня, наверное.

На самом деле Крис предлагал, конечно же, на волне успеха экранизировать и эту книгу. «Уорнер» уже приготовились выделить деньги и выкатили Иоанну гонорар в два раза больше, чем в предыдущий раз, плюс процент со сборов… но Иоанн не дал согласия. И не поддался на истошные уговоры Эплауда по телефону. Слишком много горя принесло ему это кино, пролегла граница между «до» и «после».

— Ты и правда не женат? — вдруг спросила Лора.

— Нет.

— Простите, если я повторяю слухи, — опять затараторил её неутомимый муж, — но вы и та актриса, которая разбилась, вы же были?..

— Да, я в неё влюблён, — подтвердил Иоанн.

— Очень сочувствую, — сказал тот. — Я следил за новостями об этой премьере, и такое сообщение… Я не представляю, честно, как такое можно пережить. Преклоняюсь перед вами.

— Иногда у нас просто нет выхода, — улыбнулся ему Иоанн.

— Дорогой, — встрепенулась под его лапой Лора. — Ты не принесёшь нам с Иоанном выпить?

— Одну секунду!

Он взял пустой бокал у Лоры и полупустой у Иоанна и отправился к столам. Лора молча посмотрела ему вслед, а потом спросила:

— Чем ты занимаешься?

— Стою на свежем воздухе и жду фейерверка.

Она состроила ему рожицу.

— Форин-офис. А ты?

— Ничем. Скучаю-скучаю, скучаю везде. — Она помолчала. — Ты сейчас ничего не пишешь?

— Нет времени, — привычно соврал он. — А где вы живёте?

— Родители переехали на Сицилию, — сказала она, — а мы с Элио живём в Риме. Иногда в Амальфи и в Милане.

— Давно там не был.

— Если соберёшься, — пригласила Лора, — то мы, кажется, до сих друзья в «Фейсбуке»?

— Не заходил туда сорок лет, — рассмеялся Иоанн. — Посмотри, там должна быть ссылка на мой электронный офис.

— Мой номер не изменился, — сказала Лора. — Пиши или звони, если соберёшься съездить.

— Хорошо, — пообещал он. Разумеется, он туда не поедет и тем более не напишет и не позвонит ей.

Кто-то похлопал по микрофону, и донёсся голос Линда:

— Дамы и господа, дорогие гости, внимание на озеро, пожалуйста!

Все спустились к перилам у кромки воды. Лора куда-то исчезла, и её место рядом с Иоанном занял захмелевший Стивен. Светопреставление началось беззвучно: в воздух взмыли несколько комет, разорвались высоко над землёй, их составные части стали взвиваться ещё выше и вновь разрываться — и, уже почти упав в воду, они вдруг заплясали в воздухе и сплелись между собой, превращаясь в несколько гигантских драконов, высунувших из воды свои могучие шеи и головы. Раскрыв пасти, драконы молча закричали, и из их пламенеющих ртов вырвался настоящий огонь, раскинувшийся по озёрной глади, а драконы продолжали появляться из воды, и вода стекала с чешуйчатых крыльев и лап; они взмахнули крыльями и поднялись в воздух, тяжело покачиваясь на ветру, стали приближаться к небу, всё набирая и набирая скорость, кружиться…

А из воды вырастали новые создания: змеи с собачьими мордами, сплетаясь в столп, медленно поднимались к небу; драконы разлетелись в разные стороны, и один рванул прямо на зрителей. Он раскрыл пасть, и зрители задержали дыхание, увидев ряды его острых зубов и бездонное чрево, из которого вырвался огонь; дракон прокричал в последний раз и испарился прямо над толпой, рассыпался, превратившись в золотую пыль. Она медленно осыпалась с неба, падая в подставленные ладони…

Вокруг столпа начали кружить ширококрылые орлы с сияющими глазами; раздались аплодисменты, и несколько орлов, словно реагируя, подлетели к зрителям и, перекувырнувшись в воздухе несколько раз, чуть не налетев друг на друга, отправились обратно, к выросшему уже до неба столпу: он разрастался и набухал, змеи пульсировали всеми цветами радуги, и в глазах уже рябило, когда столп вдруг почернел и на секунду пропал из виду, а потом наклонился вперёд, приобрёл очертания человека и отнял руки от лица, раскрыв их в знак приветствия.

Это был м-р Смайли. Все вновь зааплодировали, и тогда гигантский Смайли достал из воды озера трость, поддел ей свою шляпу и поклонился зрителям; опять аплодисменты. Смайли отбросил трость, простёр руки вперёд и превратился в поток энергии, блестящий гейзер из центра озера, устремившийся в замок Шадау. Зрители перевели взгляды на замок и увидели, что он исчез, а на его месте из воды и энергии гигантского Смайли появляется нечто новое, приобретающее очертания сначала зиккурата, потом храма, средневекового собора и наконец — знакомого всем замка, над которым последним аккордом вспыхнули серебристые огни.

Всё исчезло. Зрители аплодировали и восторженно перешёптывались, сперва тихо, боясь нарушить хрупкую тишину, потом всё громче и громче. Иоанн нашёл взглядом в толпе мистера Смайли — тот якобы был недоволен и что-то бурчал, но горящий задором сквозь монокль глаз выдавал его.

«Радуемся этому шоу, — подумал Иоанн, — прямо как эти школьники…»

Иоанн вернулся к поручням и посмотрел на затихшую, уже совсем пропавшую в ночи поверхность озера. Его сердце отчаянно билось, выскакивая из груди.

«А всего-то увидел пару эффектов… дорогих, не дешёвых, а ведь это всё обман зрения, и этот дракон, жутко на нас пикировавший… Но разве эти дети, которые стояли и кричали от радости вон там, этого не понимают? Понимают, что бы там ни твердили взрослые, я прекрасно помню себя в их возрасте, они всё понимают, порой циничнее и взрослее взрослых… Чувства, испытанные за этими стенами и под этими деревьями, были острее всего, что я испытал во “взрослом мире”… Да и в конце концов, — вдруг рассмеялся он, — если я ещё могу так искренне радоваться фейерверку и голограммам, после смерти Мэри и войны в Таиланде, после всего, что я видел… Может, ещё рано хоронить себя заживо? Мне всего тридцать четыре года, и мой отец в моём возрасте был никому не известным клерком, проходившим стажировку на Уолл-стрит… А я готовлю к представлению в Европарламент документ, который должен изменить мир, я ещё молод и… Всё ещё впереди. Всё у меня ещё впереди, и… Мэри, дорогая, ты же здесь, со мной?»

Она стояла рядом и держала его за руку.

23 июня 2033 года. Лондон

Иоанн прилетел из Будапешта, где по поручению Форин-офиса следил за ходом переговоров с иранцами: Ширази уступил, испугавшись не столько оппозиции, сколько объявивших его отступником радикалов. Закрытым порядком, в обмен на новый юридический статус Палестины и прекращение финансовой поддержки внутренним врагам, аятолла предварительно согласился признать государство Израиль и принять совместные меры против «Исламского возрождения».

Довольный успехом Иоанн сошёл с трапа самолёта, сел в свой «ягуар» и направился прямиком в лондонское отделение «Альянса за прогресс». Рапорт он написал ещё в самолёте и отправил госсекретарю по защищённому каналу; сейчас его мысли вернулись к «Конституции сердца». Он планировал завершить правку документа к осени, чтобы зимой — как они договорились с Клаасом де Сметом и президентом ЕС — провести консультации с правительством и начать слушания в Европарламенте. По дороге ему позвонил Стивен.

— Ты не собираешься в Штаты?

— Нет, извини, нет времени.

— У нас здесь… — Стивен помолчал. — Помнишь, я рассказывал тебе про наши исследования?

— Помню, да.

— У нас прорыв.

— Об этом можно говорить по телефону? — спросил Иоанн.

— А почему нет? — ответил Стивен. — Патент всё равно у нас, так что все, кто нас слушает, могут это себе в жопу засунуть! Мы запрограммировали человека, Иоанн, понимаешь?

— Вам дали разрешение?

— Мы добились успеха! Ты понимаешь, что это значит? Мы вылечили гепатит C! Без нанотерапии, понимаешь?

— Мои поздравления, мистер Голд.

— Ты увидишь в новостях, — пообещал Стивен. — Сеть пока молчит, но пресс-релизы уже разослали: когда у тебя наступит вечер, об этом будет говорить всё человечество!

— Поздравляю, — повторил Иоанн.

— Ты не понимаешь, — покачал головой Стивен. Его усталое, но возбуждённое лицо Иоанн видел спроецированным на оконном стекле машины. — Мы сделали величайшее открытие в истории человечества, и это сделал я!

— Величайшее, да? — улыбнувшись, переспросил Иоанн.

— Неизлечимых болезней больше не будет. Появится способ обмениваться мыслями с компьютером. Мы запрограммируем талант и способности. Исчезнут аутисты, не будет инвалидов…

Иоанн боролся с желанием сказать другу, сколько раз он уже слышал такое; уверенный и преисполненный достоинства голос Стивена пресекал возражения. «Возможно, — подумал Иоанн, — у него действительно получилось что-то стоящее, если, как он говорил, ими интересовалось ДАРПА…»

— Прости, что тебя дёрнул, — сказал Стивен. — У меня, по правде говоря, всего пара минут, и я не удержался. В мемуарах потом напишешь, что Стиви Голд позвонил тебе первому!

— Я тебе верю, Стив, — покачал головой Иоанн. — Я всегда тебе верю.

— Ты где сейчас?

— Прилетел из Венгрии, еду работать…

— Всё занимаешься той фигнёй? — Стивен засмеялся. — Не обижайся, дружище, но я здесь меняю мир, знаешь ли…

Он приставил указательный и средний пальцы к виску, как пистолет.

— Мы открыли прямой доступ к мозгу. Мы раскрыли главный секрет, и теперь нет ничего невозможного. Изменить характер, поменять сексуальную ориентацию, пол… Воспоминания, наши чувства, способности и таланты… Всё это там, в голове.

— Послушай, — сказал Иоанн, — а ты не забегаешь немного вперёд? Говоришь, вы вылечили гепатит?

— Будешь читать сегодня новости — обрати внимание на раздел «о науке», — посоветовал Стивен. — Вся ваша политическая суета не стоит и пенса против наших исследований, против того, каким мы сделаем завтрашний день…

— Семьсот человек, убитых в Палестине в прошлом месяце, с тобой поспорят, — возразил Иоанн. — Те, чьи жилища уничтожены ракетными ударами, поспорят с тобой, и дети тех, кто погиб и кто ютится в лачугах в Пакистане и Афганистане, кого убивают радикалы «Возрождения» и…

— Успокойся, — прервал его Стивен. — Ты играешь в игры, Иоанн, а я делаю историю.

— Я делаю свою работу, — ответил Иоанн. — Спасаю людей не от болезней, а от них самих.

— Так ты в Лондоне?

— Да, я же сказал.

— Значит, я угадал…

— Ты о чём?

— Мне тут звонила… — Он сделал загадочное лицо. — Угадай, кто?

— Ну кто?

— Лора.

— Лора…

— Спрашивала, где ты, и я сказал, что после двадцатого, наверное, уже будешь в Лондоне.

— Она что-то он меня хотела?

— Понятия не имею, — ответил Стивен. — Но если хотела, не отсылай её сразу, хорошо? И не делай такое лицо, Иоанн, если она тебе позвонит, и не игнорируй её, ссылаясь на дела.

— Я что, часто так делаю?

— Ты говоришь что ты «очень занят», — сказал Стивен, — а сам сидишь дома и сходишь с ума.

— Я вообще не понимаю, — сказал Иоанн, — чего она хотела? Мы не общаемся с ней.

— Просто пообещай мне.

— Что?

— Что не будешь посылать её на хер.

— Я обещаю.

— А если пошлёшь, то только на свой.

— Ты говоришь, у тебя всего пара свободных минут?

— Спасибо, что напомнил! — Стивен помахал рукой. — Побежал менять мир, пока ты там играешь в солдатиков с евреями и арабами!

«Евреями и арабами, — повторил про себя Иоанн, — и это говорит человек, которого зовут Стивен Голд, и если бы его предки не сбежали в своё время на Альбион, хрен бы он пережил Холокост и сейчас ставил свои опыты в Бостоне…»

Лора позвонила ближе к вечеру и пригласила Иоанна на ужин. Работа шла плохо, Иоанн был весь разбит после раннего перелёта и к тому же взбудоражен утренним звонком Стивена. Никак не удавалось сконцентрироваться на лежавших перед ним замечаниях, полученных из разнообразных комитетов Европарламента и Еврокомиссии. Он выслушал соображения своих советников, просмотрел рабочую версию документа — всё те же семь частей, но разросшиеся до неполных 177 страниц и 254 статей, каждую из которых нужно было ещё раз переработать.

Если бы Стивен не предупредил его с утра, он бы никогда не узнал её голос.

— Я в Лондоне, — сказала Лора. — Ты поужинаешь со мной?

— Поужинать с тобой? — переспросил он.

— У тебя что, есть планы на вечер? — спросила она.

Иоанн подумал, что у него с лёгкостью могли бы оказаться планы на вечер, особенно учитывая то, что вечер уже начался. Но планов не было («Какая новость!» — пошутил бы Стив) — возможно, поработать, но не над «Конституцией сердца», а над другим текстом, о котором он никому не говорил… «Но я пообещал Стивену, и, наверное, мне и правда стоит развеяться…»

Он поехал в Белгрейвию, где в ресторане на Лаундес-стрит в восемь тридцать ждала его Лора. Столик заказала она сама, Иоанну осталось только заехать домой — он жил в Мэрилебоне — и всё-таки вынуть из машины чемодан и поменять костюм. Однако он добрался до дома около восьми часов и понял, что уже не успеет.

Тогда Иоанн поехал прямиком в Белгрейвию — но автопилот решил повести его через Парк-лейн, и, естественно, на пересечении с Пикадилли, у арки Веллингтона, они попали в пробку. Накрапывал лёгкий летний дождик; Иоанн читал новости в Интернете и всё никак не мог найти сообщений об открытии Стивена. Стоило ли это внимания, думал Иоанн, или Стивен всё преувеличил, или хитрые американцы пока запретили разглашать информацию об изобретении, которое потенциально может перевернуть весь мировой баланс сил?..

Он повернул на Найтсбридж, когда время на часах подошло к половине девятого. Телефон молчал, Лора ничего не написала, и Иоанн тоже не предупреждал её, что опаздывает, но когда спустя ещё девять минут «ягуар», зажатый посередине дороги, так и не тронулся с места, Иоанн решил проявить обещанную Стивену галантность и взять дело в свои руки.

Зонта у него с собой не было, поэтому, выскочив из машины, он бросился под нависающие над тротуаром балконы и перебежками добрался до ресторана.

Лора его ждала — в заполненном зале она сидела за столиком одна и, держа в руках телефон, смотрела в запотевшее окно.

— Прости, пожалуйста. — Иоанн сел напротив неё. — Пробки.

— Прощаю, — сказала Лора, поворачиваясь к нему.

Она была одета во всё чёрное, перед ней стоял бокал белого вина — под цвет её волос.

— Пробки, — повторил Иоанн, утыкаясь носом в меню. Когда он поднял взгляд, Лора всё так же пристально на него смотрела.

Они сделали заказ, и девушка сказала:

— Я прилетела утром. Решила, может, встретимся, раз тебя всё никак не занесёт к нам на юг.

— С удовольствием, — ответил Иоанн.

— Ты не пьёшь? — спросила Лора.

— Нет, — покачал головой Иоанн. «Теперь нет».

— А наркотики? — прямо спросила она.

— Издеваешься? — спросил Иоанн.

— Не пробовал?

— А ты?

— Психоактивки и пара безвредных аддиктивов, — пожала она плечами. — Но мне быстро надоело.

— Сейчас не употребляешь?

— О нет, сейчас нет… Перебаловалась этим в двадцать с небольшим. Некоторым сносит крышу на всю жизнь, но, ты знаешь, первый раз наступает эйфория, как будто душа вырвалась из тела и тебя ничто на земле не держит… А потом картинки другие, а впечатление то же, и к этому привыкаешь… Если бы мы были птицами, то мы бы не романтизировали так полёт.

— Согласен, — кивнул Иоанн.

— А тебе, — спросила она, склоняя голову на плечо, — знакомо это чувство?

— Какое?

— Полёта.

— Да, — ответил Иоанн. — Пожалуй, да.

— Странно… — протянула Лора. — Ты не колешь себе ничего и не пьёшь, а электронаркотики такого эффекта не дают, я пробовала, но они все сырые, никаких ощущений, кроме головной боли.

— У каждого, — заметил Иоанн, — свои способы.

Им принесли еду, и Лора задумчиво стала ковырять своё карпаччо вилкой.

— Ты же, — вспомнил Иоанн, — была веганом.

— Правда? — Её глаза округлились. — Когда?

— Когда мы учились.

— Я не помню.

— Да брось.

— Нет, я серьёзно не помню. Я всё ем, но мне всё надоедает, Иоанн. Иногда я веган, иногда — вегетарианец, иногда мясоед, иногда ем только рыбу… — Она вздохнула. — Расскажи, какие у тебя способы.

— Чего?

— Взлетать! — Лора взмахнула руками. — Парить в небе, как ангел.

— Ну, — ответил Иоанн, медленно пережёвывая морские гребешки. — Я всё-таки писатель.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Зайди в «Хэтчардс» и убедись.

— Куда?

— Книжный магазин на Пикадилли. Мои книги на втором этаже, лежат обычно на выкладках.

— Я не пойду туда, — помотала головой Лора. — Скажи, можно я у тебя переночую?

— Что?..

— Переночую у тебя. Завтра вечером уже улетаю, всего одну ночь.

— Тебе негде ночевать?

— Нет.

— Ты не сняла номер в отеле?

— Не-а. — Она откинулась на спинку стула. — Я могла бы это сделать, но тогда придётся пользоваться папиной карточкой, а я не хочу этого делать.

— Почему?

— Мы немного в ссоре.

— Лора, — сказал Иоанн, — это не моё дело, но в крайнем случае я сам могу…

— Нет, прекрати, — оборвала Лора. — Ты не женат и живёшь один, я переночую у тебя. Я не буду к тебе приставать, не бойся.

«Сука Стивен, — подумал Иоанн, — сука!»

— Твой муж знает, где ты собралась ночевать?

— Я не замужем, — сказала Лора.

— Нет, ты замужем.

— Мне, наверное, лучше знать?

— А Элио? — Иоанн сам поразился, что запомнил его имя.

— Он бесполезен, — скривилась Лора. — Он мне надоел, и я его отослала. И отец с мамой были этим активно недовольны, и поэтому мы немного в ссоре, так что мне придётся переночевать у тебя. — Она помолчала. — Может быть, это выглядит с твоей точки зрения странно, что мы не общались семнадцать лет, и вдруг мне нужно у тебя переночевать, но мы виделись на юбилее школы, и это было всего месяц назад, к тому же мы переписывались иногда, так что не думаю, что это очень уж странно. Немного, но не очень уж, не преувеличивай!

«Да, переписывались, — подумал Иоанн. — По сообщению “с днём рождения!” раз в пять лет, и то благодаря автоматическим напоминаниям».

— Ладно, хорошо, — капитулировал он. — Этой ночью ты можешь спать у меня.

— Браво, кавалер, — сказала она. — Спасибо, что разрешили самой лучшей девушке, которую когда-либо встречали или встретите в своей жизни, переночевать у вас! Это был сложный выбор!

Иоанн моргнул, и ему показалось, что темнота завладела его сознанием как минимум на год. «Самой лучшей девушке, самой лучшей девушке, самой лучшей… — повторил он несколько раз, — жизнь самой лучшей оборвалась в холодной воде Тихого океана, Лора, и не дай бог тебе когда-либо повторить её судьбу или испытать то, что испытал я. Самой лучшей девушке…»

Лора заметила, как напрягся Иоанн, и молчала, допивая вино.

— Моя жизнь скучна, — наконец проговорила она. — Расскажи что-нибудь о себе, Иоанн, о чём-нибудь интересном, что случилось за все эти годы.

— Лучше ты, — попросил Иоанн.

Лора сидела перед ним в чёрном пуловере, скрестив под столом ноги и положив на стол локти, и фиолетовым ногтем указательного пальца царапала ножку бокала. С этой девушкой всё ясно, подумал Иоанн, она и двадцать лет назад отличалась от сверстниц, но и тогда, разбивая сердца молодых ребят (таких как Иоанн), держалась безразлично и устало, словно уже пресытившись жизнью. Она не обращала ни на кого внимания, сама для себя оставалась центром притяжения, и, естественно, окончив школу, продолжала развлекаться и гулять. Элио ведь далеко не первый из тех, кого она «попробовала и отвергла», размышлял Иоанн, таких наверняка было много. Она не врала про наркотики — пыталась ими разбавить свою жизнь, но и это не помогло, и теперь она мается, не зная, как быть. Перегорела, как лампочка, не знает, куда идти и что делать дальше.

«Как мне тебя жалко, — вдруг подумал Иоанн, слушая, как Лора грудным голосом повествовала про безрадостное обучение банковскому делу в Германии, практику в фирме отца и нудные цифры, на которые ей приходилось смотреть. — Ты так и не увидела в толпе свою Мэри, никогда не занималась тем, что интересно тебе самой. Ты запуталась ещё тогда, в школе, и до сих пор не выбралась из лабиринта развлечений и пустоты — не той, с которой борюсь я, с пустотой жизни без Мэри… а другой, пустоты жизни, в которой НИКОГДА НЕ БЫЛО Мэри… Это ведь как прожить всю жизнь в пещере и никогда не видеть света, не знать, как горит огонь, никогда не общаться с другими людьми… Всю жизнь смотреть спектакль без импровизаций, не видеть настоящих лиц, только маски… Бедная, бедная Лора, я не понимал… Тогда, двадцать лет назад, я должен был понять, увидеть, куда ведёт тебя эта дорога и… и что бы я сделал? указал бы тебе путь? дал бы руку, попросил следовать за мной? стал бы твоим маяком? А ведь моё сердце уже принадлежало (и всегда будет принадлежать) той, кого я встречу на съёмочной площадке в Голливуде много лет спустя… Так нужно было, что ты, бедняжка, отвергла меня тогда и сохранила для другой — для той, кому я был обещан. Прости, Лора, прости меня…»

Он улыбнулся, и Лора, оборвав речь на полуслове, тоже улыбнулась:

— Ты что?

— Ничего, — сказал Иоанн. — Рад тебя видеть, Лора.

— О, так приятно, что ты это сказал!

— Да неужели?

— Чистая правда!

На часах было около двенадцати, когда они вышли из ресторана и сели в машину. Дождь давно прекратился. У Лоры с собой была небольшая сумка; чемоданы Иоанна занимали полбагажника, и Лора удивлённо вытаращила на них глаза.

Домой доехали быстро. Иоанн жил в двухъярусной квартире на верхних этажах дома постройки начала XX века, отреставрированного и отремонтированного. Иоанн заметил, как подняла бровь Лора, когда они подъехали к старинной двери подъезда, отгороженной от улицы старомодной железной калиткой; но портье открыл им дверь и помог внести вещи, и Лора сразу переместилась в хорошо знакомый ей мир зеркальных стен, аквариума в холле и беззвучного лифта.

Они поднялись на этаж. Дверь квартиры опознала владельца и раскрылась, в прихожей вспыхнул свет.

— Прошу, — пригласил Иоанн.

Они зашли. Лора сняла туфли и небрежно кинула их к стенке. Иоанн провёл её в гостевую спальню. По дороге она остановилась и указала на портрет, висевший в коридоре. Грозными глазами человек в синей форме и чёрной флотской фуражке с золотой цепью и серебряным якорем, сложив руки в белых перчатках на эфесе шпаги, глядел на светловолосую итальянку Лору.

— Прадедушка, — пояснил Иоанн, — сэр Роберт Виллард, барон Фулоу.

— Вау, — удивилась Лора. — Совсем не похож на тебя.

— Это копия его прижизненного портрета, который висит у нас в Фарнборо.

— У вас где?

— Семейный особняк в Фарнборо.

— Никогда не была в семейных английских особняках. — Она задумалась. — Там, наверное, дико холодно, мертвецки тихо, дом стоит на болоте и рядом охотничьи угодья?

— Рядом ежегодно проходит авиасалон, так что тишины там не дождаться.

— А сквозняки? А привидения? Там есть привидения?

— Разве что, — Иоанн кивнул на Роберта Вилларда, — его неприкаянный дух гремит цепями.

Лора устроилась в гостевой комнате и пошла в ванную. Иоанн поднялся на второй ярус и разобрал чемоданы — оба, впрочем, оставил наготове: скоро опять предстояло улетать, на север, в Рейкьявик. На этот раз термоядерная энергетика.

Иоанн включил коммуникатор и пролистал полученные сообщения: на деловые поставил маркер «напомнить завтра», новостей об открытии Стивена не поступило. Иоанн пошёл в душ.

Пока прохладная вода, льющаяся струями с потолка кабины, очищала его тело — размякшее, уже без рельефа мышц, но всё ещё не раздавшееся, до сих пор его не подводившее, — Иоанн думал о девушке, которая принимала душ этажом ниже. Ему было четырнадцать, ей пятнадцать, и она даже не знала, что он был в неё влюблён, — да ладно, бросьте, всё она знала и всё понимала, девочки (а особенно такие, как она, породистые) всегда знают; но всё равно…

Голова в этом возрасте отказывается работать, и спустя много лет не сдержать улыбки и неловкости при встрече, но Иоанн видел: Лора никакой неловкости не испытывала. Наоборот, смотрела и слушала Иоанна с чрезмерной серьёзностью. То, что он называл игрой, театральщиной, постоянным лукавством — может, там никогда не было двойного дна? Может, она и вправду была такой и никогда не хотела казаться никем другим? А он не разглядел, не понял?..

«Кажется, — вспоминал он, — мы даже ни разу не целовались… Да и не дружили даже особо — я вроде чего-то хотел, но Стивен мне рассказал, что видел её в парке с каким-то парнем, и она… они занимались сексом? Да, и Стивен сказал, она отсасывала ему, и меня это потрясло, как это так… Стоп! Стоп, Иоанн, а вот сейчас действительно важный вопрос: какого хрена ты это держишь в памяти?»

— Ха! — не удержался Иоанн и легонько ударил по стенке душевой. Он выключил воду, вытерся и, надев халат, вышел из ванной.

Как и следовало ожидать, Лора лежала в его спальне, на его двуспальной кровати. Задрав ноги к потолку, опершись ими на стену у изголовья, она что-то читала.

— Ты обещала, что не будешь приставать, — напомнил Иоанн, заходя в комнату.

Лора подняла голову и посмотрела на него снизу вверх.

— Подумай сам, — сказала она. — Если бы я хотела тебя совратить, я бы разделась.

И правда — на ней была тот самый чёрный пуловер и свободные брюки.

— Нашла у тебя на столике, — она похлопала по увесистой книжке, которую держала в руках. — Почему Шекспир?

— Потому что Шекспир — это Англия, — ответил Иоанн, садясь на кровать рядом с ней, а затем ложась и вытягиваясь, опуская голову на мягкий матрас. — А Англия — это Европа. А Европа — это весь мир.

— Какая чушь! — сказала Лора. — «Пришёл рассвет, и мир печальный с ним. От горести и солнце не явилось; пойдём отсель, ещё поговорим о бедствии, что в эту ночь случилось — Джульетта и Ромео юный с ней, что может быть их участи грустней?»

— «Наследники двух царственных домов, — откликнулся, смотря в потолок, Иоанн, — соединятся божьим изволеньем. А если Бог благословит, их дети вернут на землю нежноликий мир, и благоденствие, и изобилье. Спокойствие настало. Злоба, сгинь! Да будет мир! Господь изрёк: аминь!»

— Обожаю Шекспира, — призналась Лора и, совершив кульбит, вытянулась рядом с Иоанном. Их лица оказались рядом, и Лора медленно, словно чего-то опасаясь, приблизилась к нему и остановилась за миллиметр у его губ. Они ощущали будоражащее присутствие друг друга.

«Я же всё делаю правильно, Мэри? — подумал Иоанн. — Ты же не имеешь ничего против, любимая? Ты же здесь? Конечно, сэр, я не имею ничего против, но только при одном условии! Слушаю вас, мэм? Ты всегда, всегда будешь представлять моё лицо и мои волосы, и, трогая эту красотку, трогать меня, и любить меня, как раньше. Это не я, но для тебя это я, ты согласен? Мэри, рыжая, любимая… Я никогда, никогда, никогда не смогу тебя забыть, и не хочу, и вижу тебя сейчас, и ты здесь…»

Лора заметила, что в глазах Иоанна появился блеск, и уже думала подняться и уйти, но он заключил её в объятия и поцеловал. У неё были влажные губы; он запустил руки под её пуловер сзади, и добрался до лопаток, и слегка укусил её за губу; она была его.

«И даже если правда, — на секунду подумал Иоанн, — правда то, что рассказал про неё Стивен тогда, она же мыла рот с тех пор?..»

5 февраля 2034 года. Фарнборо

«Конституцию сердца» не приняли. Слушания шли всю зиму, и президент ЕС с Европейским советом дали добро, но социалисты в Европарламенте блокировались с консерваторами и евроскептиками, а в решающий момент Клаас де Смет, испугавшись потерять поддержку своей партии, нанёс предательский удар в спину, и всё пропало.

В тот день, когда лидер фракции «Альянс за прогресс» произносил речь с трибуны, Иоанна не было в Брюсселе. Голландец де Смет кричал с трибуны своим дребезжащим голосом, с теми же самыми интонациями, которыми недавно превозносил проект Иоанна, сулил ему великое будущее и расхваливал перед однопартийцами:

— Да, мы позволили этому документу появиться здесь и выставили его на обсуждение, но лишь потому, что у Европы есть только одна безусловная ценность — плюрализм мнений! Мы готовы выслушать каждого, даже сторонников либерального фашизма, нового тоталитаризма, но у Европы нет и никогда не будет «единственно верной» идеологии, и мы никогда не примем какой-либо свод моральных норм как «неоспоримый». Мы научены горьким опытом прошлого, когда Гитлер и его сподвижники пришли к власти путём демократических выборов, и мы не допустим, чтобы подобное повторилось!..

«Забавно… — думал позже Иоанн, пересматривая его речь в записи. — Это ведь мой аргумент, это ведь я сказал ему, что нацисты победили на выборах, и именно поэтому нашу демократию нужно защищать, и именно поэтому нам нужен этический кодекс, который будет отсеивать тех, кто не разделяет наши ценности, но использует свободу слова против нас самих…»

Иоанну Касидроу в лицо бросали те же обвинения, когда он в конце января стоял на той же трибуне и спорил с евродепутатами (многие из них были выпускниками школы-интерната Смайли и Политической академии Аббертона):

— Скажите, мистер Касидроу, — спрашивал его социалист, знаменитый своим памфлетом о скорой гибели капитализма, — а что, неужели в истории есть прецеденты, когда демократические государства принимали идеологические декларации в качестве закона, то есть делали то, что вы предлагаете? Чьим примером вы руководствуетесь?..

— Господин евродепутат, — отвечал Иоанн, — а что вы скажете насчёт Библии?

— Вы хотите сказать, что написали для нас новое Евангелие?

— Нет, я думаю, вы забыли старое.

— Вопросов больше нет, — качал головой социалист, всем Евангелиям мира предпочитавший «Капитал» Карла Маркса. Пыточная эстафета переходила к евроскептику из Болоньи, готовому обличить злодейский план Иоанна по ущемлению базового права итальянцев (и почему, собственно, только итальянцев?) избирать и быть избранными.

«Они все говорят не о том, — думал Иоанн, обливаясь потом в свете софитов, — их посыл ошибочен, они не понимают, что у любой юридической правовой системы должна быть основа, любой закон на что-то опирается, и если мы не признаём смертную казнь и отправляем убийц на пожизненное, то сперва нужно объяснить, исходя из каких принципов мы считаем убийство преступлением… Они привыкли мыслить узко, формально, они не видят горизонта, не понимают, насколько значима наша мораль, её прогресс — от каннибализма палеолита до современного гуманизма… Мораль — универсальный язык, на базе которого мы строим международное право и внутреннее законодательство, признаём капитализм нравственным, но платим пособия по безработице, запрещаем эксперименты на людях без их ведома, создаём комиссии по этике…

Я говорил им, но они не хотят слушать, они так напуганы прошлым, видят там лишь мрак и жестокость, не понимают, что мы пришли из этого мрака и серости, что современная наука и гуманизм родились из него… Они думают о следующих выборах, они озабочены религиозным электоратом, они страшатся, что я хочу залезть людям в головы и указывать, как и о чём им думать… Но разве не этим должны заниматься настоящие политики?.. Думать о новых поколениях, как говорил Черчилль, направлять их… Даже Клаас де Смет, друг отца, выглядел таким разумным, а оказался обыкновенным популистом… История расставит всё по местам, Клаас, и моя “Конституция сердца”, или, как ты называл её, “Акт Касидроу”, станет одной из величайших, но погребённых попыток… Как изобретения “Новой Атлантиды” Бэкона, как сожжённые на кострах инквизиции идеи…»

Когда «Конституцию сердца» прилюдно убивали в зале имени Альтиеро Спинелли, отрекаясь от 224 статей, последовательно твердящих о святости прав личности, защите демократического строя и сохранении морального консерватизма, Иоанн был в Фарнборо, где хоронили его мать.

Последние годы она стала совсем плоха — врачи, воюя на истощение с раком, ничего не смогли сделать с пожиравшим её Альцгеймером: мозг разрушался, и ближе к концу она потеряла способность дышать самостоятельно. Датчики, подключённые к её голове, перестали фиксировать слабеющие импульсы мозга — тело лишилось сознания, и Чарльз с сыном приняли решение об эвтаназии.

Её хоронили на семейном кладбище, возле небольшой каменной часовни на пригорке, откуда сквозь редкий лесок был хорошо виден их трёхэтажный особняк; от его дверей до часовни они ехали на машинах — на фоне стресса у отца разболелись ноги. Они ехали по дороге, кружа меж холмов, и Иоанн вспоминал, что по этой самой дороге они с сестрой когда-то мчались навстречу отцу — то была ранняя осень, и светлые волосы Мелиссы развевались, когда она пускала свою любимую Грейс галопом.

Сейчас на дороге лежал мокрый снег, и хлопья продолжали падать с бледно-серого неба, тая на подлёте к земле. Оголённые стволы деревьев вокруг часовни изогнулись, нависая над процессий. Мелисса тихо плакала, прижимаясь к плечу мужа. Тот держал за руку семилетнего мальчика, племянника Иоанна, и чёрный костюм с широким галстуком смотрелся на нём комично; ребёнок всё понимал и изучал окружающих с любопытством. Его братику было всего четыре года, и он откровенно скучал, ловя ртом тающие снежинки.

Чарльз Касидроу молчал, ковыляя впереди процессии на костылях (от коляски он отказался, да она бы и не проехала по такой грязи). Его лицо оставалось непроницаемым всю церемонию. Иоанн не знал, может, отец и плакал, узнав о смерти жены, но с момента эвтаназии тот был мрачен, хоть и добродушен, и вёл себя как обычно. Он вообще никогда не плакал, вспомнил Иоанн, — но понимающе смотрел на сына, когда тот однажды разрыдался перед ним. Первый раз за много лет — почему? Из-за Мэри, конечно же.

Прямо за Иоанном, несколько чураясь окружающих, шла в чёрном шерстяном пальто и высоких сапогах Лора. Её длинные волосы свободно спадали на лицо и плечи, как будто она вообще не обращала на них внимания.

Иоанн знал, что она влюблена в него — и получил последнее подтверждение, когда она прилетела на похороны его матери. Она не уточняла, не будет ли он против, просто спросила «когда?» и взяла билет на первый же рейс. Лора…

После встречи на юбилее школы Смайли они открыли друг друга заново. И хотя Иоанн продолжал вспоминать Мэри каждый день и каждую ночь, и каждый раз, занимаясь с Лорой любовью, продолжал думать о ней — он знал, Мэри была не против; Лора сама однажды попросила рассказать о Мэри, и Иоанн не сдержался.

До этого никто не обращался к нему с такой просьбой. Все его знакомые жалели его, сочувствовали ему, переживали за него, но никто ни разу не попросил рассказать о Мэри. Ни Стивен, ни родители, ни Мелисса — никто из них, им просто не приходило в голову. Но Лора попросила, и Иоанн рассказал ей. Рассказал, какой она была, рассказал, как думал о самоубийстве, когда она погибла, и рассказал, что до сих пор думает о ней постоянно, и она ему снится, и он советуется с ней и представляет, что она здесь, рядом…

Он рассказал Лоре, что долго не мог писать после её смерти, и теперь единственная вещь, которую он хочет закончить, — это «Бесконечная весна», про их с Мэри бесконечную весну. Лора не делала вид, что она сопереживает. Она слушала и понимала. Однажды, когда Иоанн, по обыкновению, мучился от бессонницы, на этот раз в Москве, где шли консультации по открытию «новых школ» на Северном Кавказе, он получил от неё сообщение.

Лора прислала ему свои стихи. Иоанн проверил даты — некоторые из них она написала ещё в школе. Он отвратительно знал итальянский, пришлось воспользоваться словарём. У него получился примерный прозаический перевод:

Призрачным утром я прощаюсь с тобой;

и я не плачу, вспоминая прошедшие дни, ведь ты не умер, а ушёл на остров.

Там берега из молчаливого камня, и свистом ветра сплетены

причудливые арки,

где ты гуляешь среди туманов и дождей.

Небо, земля и вода — всё для тебя одно,

и ты стоишь близко к столпам, что подпирают Вселенную.

Я не могу плыть за тобой:

тот путь стерегут чудовища, поют сирены, завлекая странников,

и облака горят огнём,

мне нет прохода тут, прости, я не приду.

Шумит гроза, и я слышу твой далёкий голос — ты молишься своим богам,

не знаешь, где я.

Ты там один.

Ты всё узнал, и свет и тьма открыли тебе, что значат ложь и правда.

Ты знаешь мой вопрос?

Сквозь кладбища тебе подобных, сквозь склепы, полные твоих друзей, я кричу:

ответь мне, любовь, ответь мне!

Ты не знаешь, что я хочу узнать.

Ты слишком далеко, когда шумит гроза, и молнии идут вслед за апостолами.

Ты меня не слышишь.

Я не могу плыть за тобой.

Но остаётся мой вопрос: ответь мне, я молюсь тебе, ответь мне!

Ты не ответишь.

Я не закричу.

Я тебя слышу.

Ты знаешь мой вопрос?

Звёзды не сгорают в вакууме, они падают на землю и умирают там,

у твоих ног.

«Куда идёшь ты, Господи?» — спросил рыбак Пётр и стал скалой,

ловцом бездомных душ.

Его скала — одна из тех, что держат мир; я вижу тебя возле неё,

и я хочу кричать,

но я не закричу.

Ты знаешь мой вопрос, любовь моя?

Ты не слышишь.

Но я не отступлю.

Я закричу.

И я не отступлю.

Я повторю: и я не отступлю!

Оказалось, она даже опубликовала несколько поэтических сборников во второй половине 2020-х годов, но увлечение дочери не нравилось её отцу. Иоанн подумал, что они с ней в чём-то похожи. Он нашёл Мэри и потерял, и так же кричал, так же спрашивал о ней пустоту; Лора стучалась в запертую дверь, и Иоанн решил открыть ей.

Она искала — и, идя за гробом матери, Иоанн решил, что любит её.

10 мая 2034 года. Фарнборо

Консерваторы потерпели сокрушительное поражение, показав, как выразился лидер парламентской оппозиции, «полное непонимание вызовов, стоящих перед страной в XXI веке». Их обвинили во всех смертных грехах, от экономического кризиса до непомерного роста налогов, от подстрекательств к распаду ЕС (тут своё слово сказал владевший Европарламентом «Альянс за прогресс») до неспособности разрешить кризис «Исламского возрождения» и отстаивать интересы Европы, не становясь второй скрипкой США. Отсутствие внятного и понятного избирателю стратегического взгляда на европейские проблемы забило последний гвоздь в крышку их гроба.

Либералы заполонили Вестминстерский дворец, и Его Величество король обратился к лидеру партии с просьбой сформировать правительство. Кабинет в Форин-офисе освободился, и на Даунинг-стрит раздался звонок из Брюсселя; премьер-министру назвали только одну фамилию. Старый любитель гребли, уже десять лет сидевший в «Треугольном доме», своего добился.

Иоанну позвонили, когда он заканчивал «Бесконечную весну». Светило яркое солнце, на улице потеплело; он сидел в своей детской комнате, переоборудованной в рабочий кабинет, и смотрел, как белое поле на мониторе заполняется цепочками букв, образующих слова и предложения. Он подошёл к концу. Он мог писать эту книгу всю жизнь, но — четыре года спустя — понял, что пора поставить точку.

Ему помешали.

Он согласился на предложение, а когда связь оборвалась, в раздражении бросил коммуникатор на стол и обхватил голову руками. Он потерял мысль. Оставалась всего пара абзацев, а он потерял мысль. «Повседневная суета опять отняла у меня тебя, рыжая, — подумал он, — твой ускользающий образ… Будьте вы все прокляты!»

Он засмеялся. Мемуары о войне в Таиланде превратились в полуфантастические воспоминания, счастливую сказку об их жизни с Мэри, слегка сдобренной сверху — для интереса — военными приключениями и рассуждениями о добре и зле; Иоанн пролистал текст и увидел, что многие фразы почти целиком позаимствованы из «Конституции сердца». Видимо, «Бесконечная весна» — это его собственная Конституция, Конституция его сердца.

Так и следует закончить? В таком случае, почему он переживает, как будто слова не сами перебегут на экран прямиком из его головы?

«Это было лучшее из всех времён, это было худшее из всех времён; это был век мудрости, это был век глупости; это была эпоха веры, это была эпоха безверия, это были годы света, это были годы мрака; это была весна надежд, это была зима отчаяния, у нас было всё впереди, у нас не было ничего впереди; все мы стремительно мчались в Рай, все мы стремительно мчались в Ад», — написал Иоанн по памяти и не поставил кавычек. Будут придираться, подумал он, ну и плевать, какое до них дело?!

«Диккенс сказал хорошо, — написал он. — Но я попытаюсь лучше. Это действительно было лучшее из всех времён — и я хотел, чтобы вы ощутили, какие чувства бурлили в нас, когда Великая Коалиция вторглась в Таиланд и взяла в плен диктатора Нгау, навсегда разрушив представление о том, что правитель может делать со своими поданными всё, что ему вздумается. Это была эпоха веры — вдохновлённые многонациональным войском, выступившим против порождения чистого зла, мы узнали, что несправедливости в этом мире пришёл конец: злу наконец-то объявлен беспощадный бой.

Это были годы света — когда я жил с Мэри на Малхолланд Драйв и радовался каждой секунде, и это была весна надежды, потому что я верил, что всё ещё впереди и наша с ней история только начинается; но мы, не замечая, как крутится планета, мчались прочь — Мэри мчалась в Рай, на уготованный ей рядом с Беатриче ангельский престол, а я — в Ад, потому что жизнь без неё стала сплошным адом, и я боялся подниматься на небоскрёбы или оставаться один в комнате, где лежал нож или опасная бритва.

Но это не было худшее изо всех времён, это не был век глупости, это не была эпоха безверия, это не были годы мрака и это не была зима отчаяния. Это была наша с Мэри Бесконечная весна, и каждый раз, закрывая глаза, я снова переношусь туда, в наш дом на Малхолланд Драйв, — я слышу, как ветер щекочет деревья, как лужайка пахнет свежескошенной травой.

Погибшие на подступах к Бангкоку, бессмертные воины Великой Коалиции, — они умерли не напрасно, их имена не забудут».

Иоанн поставил себе напоминалку: достать поимённый список и вставить посвящение.

«Той Бесконечной весной мы открыли дверь в новый светлый мир, и только от нас сегодня зависит, сделает ли человечество решающий шаг через порог перемен, в прекрасную утопию будущего, где не геополитические интересы, а глубокое, объединяющее чувство морали станет руководить нами. Несправедливых войн больше не будет — мы истребим зло во младенчестве. Как только оно издаст свой мерзкий крик, сулящий несчастия, Великая Коалиция встанет и выжжет его всей своей мощью.

А Бесконечная весна — она всегда с нами, стоит только закрыть глаза. С вами и со мной.

АМИНЬ.

Иоанн Н. Касидроу, 2028–2034».

«И почему аминь? — тут же подумал Иоанн. — Написал бы по-человечески: “КОНЕЦ”…»

Иоанн сохранил файл и вышел из кабинета. Приближалось время обеда, и он вдруг понял, что совсем забыл о звонке премьер-министра. Прошёл по галерее с портретами членов семьи прямиком к лестнице (отдельно подмигнул сэру Роберту Вилларду, барону Фулоу), сбежал по ней вниз, перескакивая через ступеньку, и в холле наткнулся на горничную, чистившую ботинки отца.

— Они в конюшне, — сказала она.

Иоанн поблагодарил её, надел кроссовки и вышел из дома. Становилось жарко, и он расстегнул пару пуговиц на рубашке, пока шёл по дорожке к конюшням. Мелисса почти не бывала в Фарнборо (после смерти матери она забрала детей и укатила куда-то в Бразилию), Грейс давно умерла, а остальных лошадей продали.

Теперь в конюшнях жили отцовские собаки, два здоровенных немецких дога: один белый, в чёрных пятнах, другой — боевого тёмно-коричневого окраса. Ещё у входа Иоанн услышал громкий отцовский смех и увидел, что старик сидит в своей автоматический коляске и добродушно улыбается, глядя, как Лора, ворочаясь в сене, обнимается с догами.

Когда вошёл Иоанн, пятнистый дог встрепенулся и с радостным лаем бросился встречать его, чуть не повалив Иоанна на соломенный настил. Лора и сама встрепенулась, как собачка, приподняв голову с растрёпанными волосами, в которых виднелись соломинки; коричневый дог насторожился и прекратил вылизывать ей лицо.

— Иоанн? — спросил отец.

— Привет, — сказал Иоанн и повернулся к Лоре. У неё был смешной вид. — Лора, у меня к тебе вопрос.

— Эм-м? — Она откинула прядь с лица, вызывав недовольство собаки, и та попыталась легонько стукнуть её лапой.

— Ты согласишься стать женой государственного секретаря Форин-офиса? — спросил Иоанн.

Отец хлопнул в ладоши, а Лора очаровательно улыбнулась. Эта бездушная стерва могла и «нет» сказать, с неё бы сталось.

5 июля 2035 года. Пхеньян

К чёрному костюму Нам Туен надел жёлтый галстук, золотые запонки и туфли с золотыми пряжками.

Он подошёл к зеркалу и внимательно посмотрел на себя. Кожа на лице разгладилась, а оставшиеся морщины подчёркивали его умудрённость и возраст. Глаза словно посветлели, заметил Нам Туен; возможно, это возрастное или эффект, достигнутый в результате коррекции зрения и пластических операций.

Последние годы камеры не спускали с него глаз, и Нам Туен по настоянию советников подверг свою внешность значительными изменениям. С его лица и тела убрали почти все следы пребывания на островах Блонд: инъекциями укрепили кости, пересадкой суставов исправили хромоту, а корсет, который он почти всегда носил под костюмом, выпрямил осанку и придал ему уверенный и слегка надменный вид.

Каждую неделю Нам Туен один день отдавал лечению: нанотерапия омолаживала и внешность, и внутренние органы. Печень, правда, спасти не удалось — и врачи решили, что проще будет частично заменить её на искусственную. Годом позже, когда сердце стало барахлить, врачи пересадили Нам Туену и сердечные клапаны.

Но, хотя времени на приём лекарств и профилактические процедуры уходило всё больше, Нам Туен чувствовал себя всё лучше и лучше. Как будто часы изменили ход, и вместо того, чтобы стареть, он с каждым днём становился моложе, наполнялся силами.

Он не мог без боли смотреть на себя десятилетней давности: неказистого, зажатого, болезненного, хромого, вечно прищуренного и державшего на лице непроницаемую гримасу, за которой легко угадывалось недоверие, ощущение опасности, страх или невысказанная злоба, приводящая к бесконечным неврозам.

Теперь всё позади.

Нам Туен улыбнулся своему отражению в зеркале — блеснули безупречно белые импланты зубов.

Нам Туен посмотрел на часы. Пора.

Он вышел из кабинета. У двери его ждал Тао Гофэн. Он кивнул ему.

Тао прижал палец к наушному коммуникатору:

— Мы идём.

Первые камеры встретили Нам Туена уже на крыльце резиденции. Он по привычке улыбнулся и помахал рукой, садясь в машину. Тао Гофэн устроился рядом, и кортеж помчался по перекрытым дорогам в центр Пхеньяна.

— Президент Син Да Ун задержится на двадцать минут, — доложил Тао Гофэн, просматривая поступающие на коммуникатор сообщения. — Приедем позже?

— Нет, — ответил Нам Туен. — Я сегодня хозяин, Тао, мне нельзя опаздывать.

Город, казалось, находился на военном положении: вдоль дорог стояли кордоны полиции, спецназовцы и даже тяжёлая техника; в небе, над крышами зданий, курсировали беспилотники, а самолёты на посадку сопровождали истребители ВВС. Но тротуары были полны зевак — корейцы стояли вдоль ограждений, с любопытством взирая на проносящие мимо машины с развевающимися над капотами дипломатическими флажками.

Сквозь раскрытое окно Нам Туен увидел, что к торчащему посреди города айсбергу Рюгёна, окружённому теперь комплексом недостроенных деловых и развлекательных центров, прошелестел воздушный конвой из четырёх вертолётов.

— Американцы, — сказал Тао Гофэн.

— Вертолёты наши?

— Нет, привезли с собой, пижоны, — рассмеялся Тао Гофэн.

— Они ведь с юга?

— Да, летят из Сеула.

— Потом отправятся в Пекин?

— Неизвестно.

— Выясни, пожалуйста, — сказал Нам Туен.

— Ваша жена и дети на месте.

— Позаботься, чтобы вечером они сидели рядом со мной.

— Будет исполнено.

— Спасибо, Тао, — сказал Нам Туен.

— Ещё одно, господин Нам…

— Да?

Они уже подъехали к самому входу в Рюгён, и взоры всех — охраны, журналистов и толпы чиновников — устремились в раскрытое окно машины, где сидел Нам Туен, повернув голову к помощнику.

— Звонил Фань Куань.

Нам Туен медленно кивнул.

— Передавал поздравления.

— Напомни мне позвонить ему вечером, пожалуйста.

Они вышли из машины. Нам Туен бодро зашёл внутрь Рюгёна сквозь распахнутые двери, и поджидавшей его стае и верному Тао Гофэну пришлось ускорить шаг, чтобы не отстать.

Церемония проходила в громадном полукруглом холле гостиницы: солнечный свет заполнял помещение со всех сторон, проходя сквозь прозрачные стены, преломляясь и отражаясь, словно в царстве кривых зеркал. Зал был до отказа забит людьми, а впереди, за многочисленными рядами сидячих мест, располагался обращённый к толпе президиум, где на возвышении стояли два пустующих кресла.

Нам Туена встретили аплодисментами. Он помнил, что президент Южной Кореи опаздывает, и потому шёл медленно, улыбаясь каждому лично, кланяясь или пожимая руку. Он видел много знакомых лиц — китайцев, американцев, немцев и англичан, русских, индийцев, арабов, французов и японцев.

Камеры следовали за ним неотступно.

Новый вице-президент Соединённых Штатов, только что прибывший на вертолёте, скромно стоял в углу зала, дожидаясь, пока Нам Туен сам подойдёт к нему. Тао Гофэн с телохранителями выбежали вперёд, организовывая проход, и Нам Туен подошёл и пожал ему руку.

— Рад знакомству, господин Нам, — сказал вице-президент. — Поздравляю вас.

— Спасибо, мистер Дэвос, — ответил Нам Туен. — Надеюсь на нашу встречу сегодня вечером.

— Конечно, — кивнул техасец.

Подошёл Тао Гофэн и тихо доложил, что президент Син Да Ун прибыл. Нам Туен увидел его, идущего через зал. Поклонившись вице-президенту, отправился навстречу. Син Да Ун был человеком приятной наружности, ярким и заметным, выше и крупнее Нам Туена, и потому их редко фотографировали рядом. «Что же, — подумал Нам Туен, — сегодня моему пресс-секретарю придётся сделать исключение…»

Они встретились посередине зала, под новый всплеск аплодисментов. Замерев на расстоянии метра, поклонились друг другу, пожали руки и двинулись к президиуму плечом к плечу.

Когда они встали за своими креслами, заиграли государственные гимны: сперва гимн Республики Кореи, и Нам Туен подпевал, не издавая ни звука, а только шевеля губами и повторяя текст про себя.

— Пока не высохнут воды Восточного моря, пока с лица земли не сотрётся Пэктусан, бережёт Господь народ наш! Три тысячи ли прекрасных рек и гор, покрытых цветущим гибискусом! Великий корейский народ, не сворачивай со своего корейского пути!

Вслед за лиричными и пронзительными строками этого гимна зазвучала «Эгукка». Этому гимну Нам Туен не подпевал, хотя лично распорядился, чтобы он прозвучал на церемонии. Нам Туен надеялся, что последний раз в жизни слышит эти бойкие боевые слова, этот радостный хор, уверяющий, что Корея идёт к великой славе, а в груди у них живёт дух правды, и они идут вперёд, сплочённые, как монолит.

Минуты, пока гимн звучал, Нам Туен напряжённо вслушивался в его слова, стараясь навсегда запомнить момент. Какая прекрасная ирония заключалась в том, что своим триумфальным хоралом «Эгукка» не поднимала храбрых корейских коммунистов на войну, не призывала сражаться, принять последний бой за свои безумные идеи; нет, она звучала в здании Рюгёна, построенном капиталистами на деньги западных инвесторов, перед церемонией подписания документа об объединении Северной Кореи с Южной, образования единой Республики Корея и ликвидации КНДР.

«Да, — думал Нам Туен, — это повод для гордости. Я заставил патриотический гимн звучать на похоронах патриотизма. Где вы, Ким Ир Сен, Ким Чен Ир, Ким Чен Ын и генерал Ким Джэн Гак? Где ваши верные сторонники, где ваша “старая гвардия”, где ваши танки, где ядерные боеголовки, которыми вы угрожали превратить Капитолий в радиоактивную пыль? Где вы, гомункулусы, призраки истории? Где вся ваша вчерашняя спесь? Под мерзкий шум “Эгукки” я убиваю ваш режим, освобождаю ваших рабов, зажигаю факел свободы! Где вы? Куда пропали? Всё, во что вы верили, сгинуло! Ваших портретов нет на стенах, вас забудут; вы вычеркнули из истории этой страны почти сто лет, ну а я вычеркну из истории ВАС. От вас не останется праха, я разрушу ваши памятники, я вымараю ваши лица из учебников, я расскажу о вас всю правду… Вы проиграли, вы проиграли с самого начала, у вас не было ни единого шанса, отродья. Я победил. Я победил!»

Нам Туен сел. Перед ним лежал документ, напечатанный на плотной бумаге. Он назывался «СОГЛАШЕНИЕ О ДОБРОВОЛЬНОМ ВХОЖДЕНИИ КОРЕЙСКОЙ НАРОДНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РЕСПУБЛИКИ В СОСТАВ РЕСПУБЛИКИ КОРЕЯ».

Напротив графы «Председатель Государственного совета КНДР» Нам Туен поставил свою подпись и передвинул документ к президенту Син Да Уну. Тот расписался.

Они встали, поклонились друг другу и пожали руки. Очередная волна аплодисментов стоя и огоньки камер со всех сторон.

После подписания договора, когда гости разъехались — каждый по особому, составленному лично Нам Туеном маршруту осмотра Пхеньяна и окрестностей, — в ожидании вечернего торжественного приёма кабинет министров объединённой ныне Республики Корея собрался на заседание за закрытыми дверями. Оно проходило в бывшем здании ЦК Трудовой партии.

Там Нам Туен, первым делом официально назначенный специальным министром по развитию территорий севера, представил правительству краткий доклад о текущем положении дел и планах на будущее.

За последние десять лет, рассказал он, удалось добиться значительного прогресса. Умолчав о том, как именно племянник умершего генерала Кима, принявший бразды правления из рук дяди, отдал все властные полномочия в руки Нам Туена и безвозвратно покинул страну, чтобы жить «обычной жизнью», Нам Туен сообщил об успехе проведённых им политических реформ. Эпоха гласности для северных корейцев наступила мгновенно — и их, как и следовало ожидать, настиг шок. В один момент достоянием общественности сделалась долгие годы тщательно скрываемая картина богатства Южной Кореи и всего западного мира в пику ужасающий нищете севера.

— Меня многие критиковали за это решение, — сказал Нам Туен, отрывая глаза от бумажки с записанными от руки тезисами. — И я хорошо понимал, чем это может обернуться, вплоть до страшного восстания и гражданской войны; мы рассматривали этот вариант. Но, вы знаете, я не могу заставить себя стыдиться того, что открыл людям правду. С самого начала моей позицией было отсутствие компромиссов. Никаких политзаключённых. Никаких концентрационных лагерей и спецтюрем. Никаких маршей и восхваления вождей. Никакой сонгун. Права человека превыше всего. Благосостояние общества превыше всего.

Он перевёл дыхание.

— Я верю в это. И я считаю, что это правильно. У нас были случаи… людей привозили в больницы в состоянии глубокой депрессии или эмоционального шока, а ни одного дееспособного врача не могли найти, потому что те не вышли на работу… Таких вещей в Корее быть не должно. Все годы, пока я руководил страной, я никогда не шёл на компромиссы. Результаты у вас перед глазами.

Он указал на инфографику за своей спиной. Там в цифрах был показан рост ВВП на душу населения, размеры иностранных инвестиций, средства, потраченные на покупку патентов и ввоз оборудования для больниц и промышленных предприятий. Согласно этим показателям разрыв в уровне жизни между югом и севером сократился вдвое.

— А что вы скажете про «Армию красных самураев»? — спросил министр национальной безопасности.

— Террористическая группировка, — ответил Нам Туен, — мы связываем её появление с шоком «открытия» страны миру. Все, верившие в «чучхе» и сонгун, сочли наш новый курс предательством. Но численность организации за последние десять лет сократилась до нескольких тысяч. Сейчас они все известны поимённо и угрозы не представляют.

— Они пытались вас убить.

— Дважды, — кивнул Нам Туен. — Первое покушение и подвигло меня объявить их организацию вне закона.

— До этого, вы полагали, протест ограничится мирными выступлениями?

— Я не хотел об этом вспоминать, — улыбнулся Нам Туен, — но я и сам когда-то был террористом и боролся за изменение этой страны.

— Тогда в чём же разница между вами и «красными самураями»? — из любопытства спросил президент Син Да Ун. После подписания секретных договоров в Пханмунджоме две недели назад в их с Нам Туеном отношениях не осталось дистанции.

— В том, — ответил Нам Туен, — что мои принципы изменили Корею, а их принципы ничего никогда не изменят.

Он продолжил доклад. Он рассказал о том, как сказалось снятие запретов на Сеть и радио, объявление свободы СМИ и полное переустройство страны, совершённое пакетом законов буквально в несколько дней, на экономике. Сперва всё словно замерло, начался страшный кризис, но подоспела помощь от Всемирного банка, ООН, США, Китая и России — как только он передал контроль над ядерным арсеналом в руки МАГАТЭ и отдал распоряжение о его утилизации.

Грянуло новое «азиатское экономическое чудо», и уже через четыре года Нам Туен отменил карточную систему, а котировки компаний, ведущих дела в Корее, вышли в устойчивый рост. С китайской помощью Нам Туен создал благоприятный инвестиционный климат, и результат — Нам Туен показал рукой в окно — говорит сам за себя. Пхеньян перестраивается, и это только начало, на очереди провинция.

В завершение доклада Нам Туен рассказал о запланированной им миграционной программе. С разрешением свободного выезда за границу север потерял значительную часть населения — причём наиболее молодых, экономически активных и способных людей, которые предпочли бежать в Китай, Индию, Юго-Восточную Азию, Японию или за океан. Нам Туен не собирался их сдерживать, но назревала демографическая яма: старики, несмотря на громадные вложения в здравоохранение, умирали, а молодёжь стремилась эмигрировать любой ценой.

Восполнить нехватку человеческого потенциала Нам Туен решил «европейским путём» — создать беспрецедентные условия всем, кто пожелает переехать в Северную Корею для жизни и работы. Озвученные Нам Туеном данные ясно давали понять, что ресурсов у страны на принятие сотен тысяч новых жителей вполне достаточно. Тем более, согласно плану Нам Туена, созданному на основе социальных исследований западных учёных, иммигрантам лишь на первых порах потребуется серьёзная государственная поддержка.

Пройдёт всего пара лет — и север Кореи станет Новым Светом по-азиатски, где общество будут строить лучшие, отобранные естественной социальной эволюцией люди. Нам Туен говорил уверенно, но лучшим подтверждением его слов служило не то, что он обещал, а то, что он уже сделал.

Его стратегию развития северных территорий страны приняли единогласно.

Нам Туен отправился к себе в резиденцию — немного передохнуть. Ехать было минут пятнадцать, так что спустя полчаса он уже лёг на кровать и закрыл глаза. Снотворных не потребовалось — он заснул сразу и глубоко, и через несколько часов Тао Гофэну пришлось трясти его за плечо, чтобы разбудить. День ещё не закончился.

Иоанн Н. Касидроу, государственный секретарь Форин-офиса, также присутствовал на торжественном приёме в честь Объединения в переоборудованном под торжества холле Рюгёна. Он с помощниками жил на сороковом этаже гостиницы и просто спустился вниз на лифте.

Одним из первых он заметил окружённого доброжелателями вице-президента Соединённых Штатов, сидящего за круглым столом в самом центре холла. Иоанн подошёл к нему:

— Добрый вечер, господин вице-президент! Как поживает ваша жена? Как Клэр?

— Просто прекрасно, особенно когда меня нет рядом! — ответил Уильям Дэвос, не поднимаясь с места. — Клэр просила при случае передать вам привет.

— Она всё ещё живёт в Лос-Анджелесе?

— Нет, к её возмущению, пришлось переехать в Вашингтон, — ответил Уильям. — А как ваш отец, мистер Касидроу? С ним всё хорошо?

— Да, всё хорошо, — кивнул Иоанн. — Направляетесь в Пекин?

— Ну, пока направляюсь вон к той бутылке, — пошутил вице-президент.

— У меня есть к вам просьба, мистер Дэвос.

Уильям Дэвос поднял руку.

— К вице-президенту или к мужу Клэр?

— А разве это не один и тот же человек? — спросил Иоанн.

— Честно говоря, — сказал Уильям, — нет.

— В таком случае я обращаюсь к лучшей половине. — Иоанн опёрся о стол и наклонился к вице-президенту поближе. — Если вы приведёте «возрожденцев» к власти в Тегеране, это станет катастрофой для нас всех.

— Боже мой, Иоанн, — ответил Уильям. — «Исламское возрождение» — это утка, которую израильтяне…

— Скажите это сожжённым заживо профессорам Багдадского университета. Оставьте Иран в покое, и я обещаю вам мир на Ближнем Востоке в течение пяти лет.

— Вы?

— Европа. Которая имеет на три голоса больше в Совете Безопасности. — Иоанн похлопал вице-президента по плечу. — Приятного вечера.

— Два голоса, Иоанн, — мотнул головой Уильям Дэвос. — У Европы два голоса.

Иоанн выставил три пальца и стал загибать их по одному:

— Великобритания, Франция, Россия. Три голоса.

Он отошёл в сторону. Несколько журналистов, зафиксировавшие на камеры беседу Иоанна и Уильяма и расслышавшие пару слов, окрашенных недовольными интонациями, уже настукивали сообщения для своих блогов. Спустя десять минут весь мир будет знать о «перепалке госсекретаря Форин-офиса Касидроу с вице-президентом США», в которой «ясно были слышны слова “Иран”, “Исламское возрождение”, “Израиль” и “Россия”».

«Пускай, — думал Иоанн, — мне это только на руку. И без того все знают, кто даёт деньги радикалам в Тегеране. И без того всем понятно, к чему это приведёт, как будто последние сорок лет на Ближнем Востоке что-то меняется и одна война не перетекает в другую из-за нашего попустительства и нашей — вашей, господин вице-президент! — глупости. Только мы достигли прогресса, только мы склонили Ширази на свою сторону в Будапеште, как вы опять пришли и всё растоптали! Вы интересовались, как поживает мой отец; что же, я вам отвечу: мой отец верит в меня, и я не подведу его. Я остановлю нарастающий хаос, прекращу это бесконечное насилие, разорву этот круг, помирю Израиль и Иран, сделаю их своими союзниками и остановлю “Возрождение”, даже если ради этого мне придётся лично реформировать ООН и шантажировать Вашингтон, я сделаю это. Земля обетованная заслужила покой, и ни мне, ни китайцам, ни вам, американцам, не позволено превращать жизни людей в разменную монету геополитики. Они высмеяли мою “Конституцию сердца” — насмехаться проще простого, когда сам ничего не представляешь, когда сам не больше муравья, — но я не забуду ни слова из написанного мною, не забуду и не отрекусь ни от единого слова».

Иоанн обошёл стол, и его познакомили с членами семьи Нам Туена. У него оказалась милая маленькая жена, выглядевшая чуть старше своих лет, но улыбчивая и искренняя на вид. Её сопровождала очень похожая на неё приветливая дочь, судя по мелодичному голосу увлекавшаяся вокалом. Нам Ен, сын Нам Туена, низко поклонился Иоанну. На лацкане его пиджака Иоанн заметил китайский флаг и взмывающую ракету, что демонстрировало его принадлежность к компании «Шугуан», полугосударственной космической корпорации.

Вскоре появился и сам Нам Туен: Иоанн, который вёл в это время светскую беседу с его женой о повседневной жизни в Калифорнии, заметил, как все вокруг поворачивают головы и стараются говорить тише.

Нам Туен, улыбаясь, прошёл зал насквозь, повторно со всеми здороваясь. Поклонившись вице-президенту, он обошёл стол и встал рядом со своей женой. Та мгновенно взяла его под руку — они оказались одного роста.

— Иоанн Касидроу, — представился Иоанн, пожимая руку Нам Туену.

— Господин государственный секретарь, — ответил Нам Туен, выуживая его должность из памяти и соотнося лицо с должностью. — Рад, что вы здесь.

— Примите мои искренние поздравления, — сказал Иоанн. — Я понимаю, сколько труда вам пришлось приложить, чтобы это всё стало реальностью.

— Вы правы, — улыбнулся Нам Туен. — Господин Касидроу, вы знаете, я внимательно следил за дискуссиями в Европарламенте в прошлом году.

— Нашли там что-то интересное?

— «Акт Касидроу», — ответил Нам Туен. — «Конституция сердца». Мне кажется, они совершили ошибку, не прислушавшись к вам.

— Правда?

— Меня вы заинтересовали, — сказал Нам Туен. — Я бы отдал свой голос за вас.

— Вы проголосовали за меня своим примером. То, о чём я лишь говорил с трибуны, вы показали миру: принципы и идеи важнее, чем политика и экономика.

— Согласен с вами, Иоанн. — Нам Туен переглянулся с женой. — Ещё меня очень интересует программа «новых школ».

— Хотите открыть здесь несколько?

— Прошу вашего содействия в этом вопросе.

— Одну или две?

— Для начала — около сорока.

Иоанн моргнул пять раз, прежде чем ответить.

— Это серьёзный шаг.

— Корея готова платить за своё будущее, — заявил Нам Туен. — Мы сможем в ближайшее время провести с вами официальные переговоры по этому вопросу?

— Да, — ответил Иоанн. — Вы не собираетесь посетить Генассамблею ООН в этом году?

— Мне нечего им рассказать, — пожал плечами Нам Туен. — Но, если будет время, я приеду.

— В таком случае, — пожал ему руку Иоанн, — до встречи.

— До встречи, господин Касидроу, — сказал Нам Туен, уже увлекаемый за стол. — Я очень рад нашему знакомству.

— Взаимно! — откликнулся Иоанн.

Так они познакомились лично, хотя переговоры между их секретарями шли довольно давно. Им никак не удавалось согласовать время и место встречи, поэтому Иоанн решил, что необходимо взять дело в свои руки и, вероятно, пригласить Нам Туена в Европу.

«Это не простой человек, — думал Иоанн, садясь за стол и слушая приветственную речь Нам Туена. — В нём есть нечто большее, на него можно опереться… Он не из тех, кто появляется на политической арене на день, он пускает в историю корни… Ха, Иоанн, сказывается твоё историческое образование… Тебе везде хочется найти высший смысл, даже там, где его и в помине нет. Но этот парень просидел десять лет в спецтюрьме, а потом организовал — если, конечно, отчёты ЦРУ не врут — убийство генерала Кима и дворцовый переворот, а через десять лет правления объединил страну… Он уже вошёл в историю. В этом плане он, конечно, меня опередил…»

Иоанн достал коммуникатор и написал сообщение Лоре. Она лежала в больнице и со дня на день должна была родить ему дочь, так что полностью сфокусировать внимание на делах у него не получалось.

Уже ночью, когда самолёт Иоанна поднялся в воздух и взял курс на Токио, а борт вице-президента Соединённых Штатов направился в Пекин, где его ожидал президент Цзи Киу, собиравшийся с помощью американцев или без неё покончить с ближневосточным кризисом, снаряды от которого уже начинали рваться у западных границ его страны, Тао Гофэн сел в машину рядом с Нам Туеном:

— Вы просили напомнить о звонке Фань Куаню.

— Точно, — откликнулся Нам Туен, — точно.

Они ехали сквозь ночной Пхеньян, и глаза Нам Туена закрывались. В салоне было душно, и он дышал, повернувшись к раскрытому окну, слыша отголоски сирен машин сопровождения.

— Нам Ен уже улетел? — спросил он Тао Гофэна.

— Да.

— Позвони ему завтра утром, — попросил Нам Туен, — скажи, я договорился с русскими, они хотят встретится с ним в Астане.

— Будет исполнено, — ответил Тао. — Будете разговаривать с Фань Куанем?

— Буду, — кивнул Нам Туен. Он закрепил на ухе коммуникатор и сделал несколько глубоких вдохов, пока связующий сигнал нёсся из Пхеньяна через орбитальный спутник в Гонконг, где последние четыре года проживал бывший председатель КНР, некогда всесильный, «переломивший ход истории» Фань Куань.

Он сразу ответил, и Нам Туен отчётливо услышал его мягкий, не изменившийся с годами голос. Он словно долетел до него из той поры, когда Нам Туена освободили, и он вошёл в кабинет председателя, весь превратившись в клубок нервов.

— Поздравляю, Туен, — сказал Фань Куань. — Всё-таки ты их дожал. Ты победил.

— Простите, что не пригласил вас.

— Я не переживаю по этому поводу. — Молчание. — Ты сделал великое дело, Туен, и сам это понимаешь. Сколько раз тебе говорили сегодня эти слова?

— Несколько раз.

— Все это понимают. Ты сделал невозможное, Туен, и всё, чего ты достиг, по праву твоё.

— Без вас, — ответил Нам Туен, — у меня бы ничего не вышло.

— Ты всё сделал сам.

— Вы спасли меня пятнадцать лет назад. Вы отправили меня в Пхеньян.

— Это была игра, частично пиар, частично жест для американцев. Ты и сам понимаешь…

— Обманывайте других, председатель.

— Какой я тебе председатель? — Нам Туен услышал кашель. — Я гражданин Китая, не больше и не меньше.

— Считаю, это звание должно быть закреплено за вами пожизненно, — сказал Нам Туен, улыбаясь шумящему ветру сквозь открытое окно.

— Что за шум? Ты меня слышишь?

— Это ветер.

— Я понял, — сказал Фань Куань. — Ты, наверное, устал.

— Устал.

— А что этот, — вдруг встрепенулся тот, — президент Цзи так и не приехал?

— Он не смог, — ответил Нам Туен.

— Не смог, — повторил Фань Куань. — С женой своей он не смог.

Нам Туен промолчал.

— Удачи, Туен, — сказал Фань Куань. — Я всегда в тебя верил.

— Спасибо, председатель. Спасибо вам за всё.

— Увидимся, если пригласишь.

— Приезжайте, когда вам удобно, — сразу сказал Нам Туен. — Я жду вас в любое время.

— Подумаю над этим, — ответил Фань Куань. — Береги себя.

— До свидания, — сигнал оборвался, и коммуникатор затих.

«Ему не нужно приезжать, — подумал Нам Туен, — хорошо, что он это понимает. Объяснять потом ещё президенту Цзи, почему я принимаю опального председателя, скрывающегося в Гонконге… За все ваши реформы, председатель Фань Куань, за всю вашу мудрость и дальновидность, за вашу доброту и принципиальность — вот как Китай отплатил вам, выкинув на помойку и отдав власть реакционерам. Им не под силу развернуть историю вспять, им не под силу затоптать ваши достижения. Вы и вправду переломили ход истории, вы, а не я, останетесь в истории победителем. Ваши победы будут жить и после вашей смерти, и Корея — лишь одна из них. Спасибо вам, председатель Фань!»

— Как вы себя чувствуете? — спросил Тао Гофэн.

— Завтра я хочу получить протокол разговора американца с президентом Цзи, — вместо ответа сказал Нам Туен. — Организуешь?

— Сделаю.

— Спасибо, Тао.

— Пришло сообщение, что послезавтра будет заседание правительства в Сеуле. Полетите?

— Нет, — покачал головой Нам Туен, — поеду. Продумайте маршрут с посещением памятных мест Корейской войны.

— Камеры?

— Не больше, чем обычно.

— Понял вас.

— Спасибо. — Нам Туен улыбнулся. — Поздравляю тебя, Тао.

— И я вас.

— Хороший день. — Нам Туен опять выглянул в окно. Воздух был чистым и свежим.

12 января 2047 года. Москва

— Элизабет Арлетт, — сказал мальчик-корреспондент сетевого канала «XXII», и дрон-беспилотник завис у него над плечом, направляя на девушку микрофон, — президент «Arlett Foundation» и основатель группы компаний «UNet». Здравствуйте, Элизабет!

— Добрый день, — откликнулась Элизабет, стоя на пороге российского отделения компании «Золотое руно» — белой высотки в подмосковной эко-долине Сколково. Корреспонденты постарались очистить парадную лестницу, чтобы заснять интервью прямо на ней, однако люди всё равно продолжали входить и выходить из светонепроницаемых дверей здания. — В Москве десять часов утра и идёт снег, это вы хотели сказать?

— Минус три градуса, слабый снег, — улыбнулся мальчик-корреспондент. — Погода хорошая. Элизабет, первый вопрос: почему «Золотое руно»?

— «Золотое руно» — дочерняя компания «Голд Корпорейшн», — ответила Элизабет, — «Голд Корпорейшн» обладает патентами на все методики нейробиологического программирования и сохраняет монополию на его использование. Я, возможно, открою вашим зрителям тайну, но не существует никакой разницы, проходить ли НБ-программирование в компании «Золотое руно» или, например, в немецком «Seele». Технология одна и та же — запатентованная и неразглашаемая, принадлежащая «Голд Корпорейшн».

— Ваш муж — Алексей Туров, прошу прощения, если ошибаюсь…

— Нет, всё правильно.

— Ваш муж скончался от синдрома Холиншеда-Краснова, который иначе называют «генной чумой» или просто Болезнью. Это произошло в прошлом году…

— Осенью прошлого года, — уточнила Элизабет. — Да, это так. Мой муж, Алексей Туров, который прошёл курс НБ-программирования три года назад с целью излечиться от острого миелоидного лейкоза, скончался прошлой осенью от Болезни. Синдром Холиншеда-Краснова был диагностирован у него летом две тысячи сорок пятого года, полтора года назад. Прожив с Болезнью шестнадцать месяцев, мой муж показал средний результат выживаемости. На данный момент, согласно статистике Всемирной организации здравоохранения, тридцать процентов заболевших умирают в первый год, ещё сорок пять — во второй и третий.

— А что касается оставшихся двадцати пяти процентов?

— Они пока, слава богу, живы, — сказала Элизабет. — Впервые Болезнь была диагностирована три-четыре года назад. Вы должны понимать, что синдром Холиншеда-Краснова — совершенно новая угроза человеческой жизни, очень плохо изученная и ставящая в тупик специалистов по всему миру.

— Для того, чтобы выявить причины Болезни, исследовать её и найти лекарство, вы и создали «Фонд Арлетт»?

— Совершенно верно, — кивнула Элизабет. — После того как у моего мужа диагностировали Болезнь, я продала свой пакет акций компании «UNet» и основана этот некоммерческий фонд, целью которого является изучение и излечение Болезни. После смерти моего мужа его деньги также перешли в этот фонд.

— Добились ли вы прогресса?

— Фонд сегодня спонсирует около тридцати независимых групп учёных по всему миру, — разъяснила Элизабет. — Это специалисты из США, Канады, Японии, России, Германии и Израиля, одна группа из Ирана и одна из Китая. Ключевая проблема в попытке найти лечение заключается в том, что сто процентов известных нам случаев Болезни приходится на людей, прошедших НБ-программирование.

— Полный курс?

— Не имеет значения, — покачала Элизабет головой. — Мой муж проходил лечебный курс, а умершая позавчера Лионелла Могерини, гражданка Италии, пятьдесят четыре года, — полный. Ключевая проблема, как я уже сказала, кроется в том, что монополией на технологию НБп обладает «Голд Корпорейшн», которая отрицает связь между Болезнью и НБп. Вспомните хотя бы знаменитое интервью президента корпорации Стивена Голда, данное им BBC в августе прошлого года…

Мальчик-репортёр послушно кивал, а красный огонёк на камере небольшого дрона за его плечом свидетельствовал, что каждое слово Элизабет транслируется в прямом эфире во Всемирную сеть: ей обещали десять миллионов зрителей на трансляции и ещё сто — в первую неделю после опубликования записи, но Элизабет сомневалась, что и с такими ресурсами ей удастся выиграть информационную войну против мастодонта «Голд Корпорейшн». Разросшаяся, как спрут, корпорация Стивена Голда давно стала первой в мире по капитализации, и данные о корреляции между Болезнью и НБп нисколько не отражались на стоимости её акцией.

Несмотря на прямую зависимость и стопроцентное совпадение, Голд и его подчинённые продолжали стоять на своём и утверждать: эти сведения являются статистическим совпадением. В интервью BBC, которое упомянула Элизабет, Стивен Голд — толстый, как и махина основанной им корпорации, — заявлял:

— Нет ни единого доказательства связи между Болезнью и НБ-программированием. Тот факт, что все заболевшие прошли процедуру НБп, доказывает лишь одно: у них у всех были средства заплатить за эту процедуру и они все были достаточно благополучны, чтобы обратиться за квалифицированной медицинской помощью. Нам неизвестно, сколько случаев смерти от Болезни не удаётся установить из-за того, что заболевшие проживают за чертой достатка, не имея возможности получить помощь у специалистов… ВОЗ, прежде чем делать громкие заявления, стоило бы провести тщательное расследование, и я уверен, что у нас вскоре будут свидетельства вспышек Болезни в Южной Африке, в Латинской Америке, в Юго-Восточной Азии, где до сих пор не существует качественной медицинской инфраструктуры. «Голд Корпорейшн», со своей стороны, готова оказать полное содействие… как в изучении Болезни, так и в создании в бедных странах юга полноценной системы медицинской помощи… Но я призываю не поддаваться панике и не поддаваться на уловки спекулянтов, занимающихся огульными обвинениями. Чтобы найти настоящую причину Болезни и излечить её, необходимо использовать научный подход…

«Не поддаваться панике, — думала Элизабет, слушая его выступление, пока её муж страдал от невыносимых болей в позвоночнике и отказа пересаженной ему недавно новой печени, — как будто кто-то здесь паникует, кроме тебя, чьё обещание накормить тремя хлебами весь мир оказалось бомбой замедленного действия…»

Лекарства не существовало. Синдром Холиншеда-Краснова появлялся из ниоткуда, сокращал цепочки теломер в генах, ответственные за нормальный процесс деления клеток, препятствовал нормальному процессу передачи информации из ДНК в РНК, запускал хаотичную обратную транскриптазу и поражал все органы тела человека, один за другим, вплоть до смерти. Ни секвенирование генома, ни полное сканирование не могли ответить, отчего в организме происходит сбой такого масштаба; якобы помогала нанотерапия, но врачи, лечившие Алексея, честно признались Элизабет, что доподлинно неизвестно, отсрочивает она конец или действует как плацебо.

Первые случае Болезни были зафиксированы в первой половине 40-х годов, сразу после того как применение НБп стало повсеместным, а полный курс стал доступен каждому, у кого были деньги. Чудеса случались: немые обретали речь, глухие — слух; наследственные заболевания исчезали, как будто их и не было, а дети и взрослые с синдромом Дауна становились вундеркиндами. «Полный курс» превращал людей со средними способностями в выдающихся учёных, а выдающихся учёных — в гениев; дарил способности к абстрактному мышлению, позволял считать, как суперкомпьютер, полностью контролировать свои эмоции и тело; вплоть до того, что у прошедших процедуру женщин исчезала потребность использовать контрацептивы — зачатие могла предотвратить или, наоборот, стимулировать команда, посланная из мозга.

В Университете Осло, знала Элизабет, с прошлого года процедура НБп по усилению активности нейронных соединений и улучшению памяти стала одним из обязательных условий поступления.

— Это было непростое решение, — рассказывал ректор в той же передаче на BBC, — но мы идём на это потому, что нельзя закрывать глаза на очевидные вещи. Способности студентов, прошедших НБ-программирование, гораздо выше, чем у обычных студентов. Ни в точных, ни в гуманитарных науках они не могут конкурировать — это разные, если позволите, весовые категории. Мы не можем разделять университет на тех, кто добивается реальных успехов, и тех, кто учится ради галочки по устаревшим схемам. Да, действительно, процедура НБп далеко не дешёвая, но результат оправдывает вложения, и университет специально выделяет средства для тех студентов, у кого нет денег на самостоятельное прохождение процедуры. Это около двадцати процентов, и мы настроены привлекать спонсоров, чтобы в дальнейшем увеличить квоту…

— Отдаёт ли господин ректор себе отчёт, — визжала одна из противников НБп, — к чему ведёт подобная политика?! К разделению общества, к страшному расколу, более страшному, чем во времена рабов и рабовладельцев!

— Осознают ли люди, — причитал какой-то академик, — насколько небезопасна процедура НБп и как сложно предсказать её эффект? Вполне возможно, половина этих несчастных студентов, которых насильно заставят улучшить свой мозг, умрёт от «генной чумы». Признает ли университет свою ответственность за их гибель?..

Прошедших НБп называли «новыми людьми», они основывали собственные сообщества, и самым известным из них стал «Облик Грядущего»: на его ежегодные сессии «обычных людей», будь они президенты мировых держав или главы крупнейших транснациональных корпораций, просто не приглашали. НБп делало мир лучше не по дням, а по часам — и даже Элизабет, которую известие о смертельной болезни мужа повергло в глубочайшую депрессию, отдавала себе в этом отчёт.

«Если бы не Стивен Голд, — думала она, ворочаясь по ночам одна в их широкой постели, пока Алексей спал под снотворными и болеутоляющими в своей больничной палате, — он бы умер ещё раньше от рака крови, и, может, мы бы даже не успели познакомиться, и я бы никогда его не узнала, а он бы не подарил мне эти несколько лет радости…»

Однако под утро, когда солнце начинало проникать сквозь становящиеся прозрачными стены их квартиры и Элизабет садилась в машину, чтобы ехать в больницу, где умирал её муж, другая мысль возвращалась к ней снова и снова. «Голд дал, — со страхом повторяла она про себя, — Голд взял…»

Но, хотя Болезнь и стала опасностью для «новых людей», количество прошедших процедуру с каждым годом росло в геометрической прогрессии. От синдрома умерло всего несколько тысяч человек, а «новых людей» уже насчитывались сотни тысяч. ВОЗ не спешила бить тревогу: согласно её мнению, пока причин для беспокойства не существовало. Крики про «генную чуму XXI века» или, для особых эстетов, «кару Господню» разбивались о цифры: количество смертей от Болезни оставалось ничтожным в сравнении с количеством смертей от сердечно-сосудистых заболеваний, хронических болезней внутренних органов, раковых опухолей, резистентных вирусов и бактерий, против которых уже были созданы высокоэффективные средства профилактики и лечения. Средства на изучение Болезни поступали исключительно из частных фондов, однако данные о прогрессе были широкой публике недоступны: «Голд Корпорейшн» придерживалась строгой политики неразглашения, а «Облик Грядущего» и другие сообщества «новых людей» в принципе предпочитали не распространяться о своих проектах.

Решив создать собственный фонд и вложив в него бо́льшую часть своих средств, Элизабет столкнулась с неожиданным противодействием: «Голд Корпорейшн» отказалась от предложения о сотрудничестве, а «Облик Грядущего» предложил Элизабет сперва самой пройти процедуру НБп и вступить в их ряды, а уже после озаботиться поиском лекарства от Болезни. К их удивлению — или, быть может, они так и планировали? — Элизабет согласилась.

«Это будет честно, — решила она, объявляя о своём решении на собрании правления фонда, — и по отношению к тебе, Алексей, мой возлюбленный муж, и по отношению ко всем остальным, кто умер от Болезни или только ожидает своей печальной судьбы… Если НБп и вправду поможет мне увидеть мир в новом свете, откроет закрытые прежде двери… Но останусь ли я собой?.. Меня уверяют, что такой опасности не существует, но я всё равно боюсь, да и как не бояться… Все, кого я когда-либо любила, мертвы: моя мать, погибшая, как я узнала недавно, от заражения крови вскоре после ареста и депортации, Алекс, единственный, кто был добр ко мне и пожелал выслушать, даже маленький мальчик Капила, на удивление стойкий и храбрый, который помог мне выжить… пробудил меня от вечной ночи в том аду и поплатился за этой жизнью…»

Она объявила, что идёт на НБп с целью самой подвергнуть свою жизнь риску Болезни и засвидетельствовать искренность своих намерений. Она заявила, что в скором времени случаев Болезни станет гораздо больше, и действовать надо сейчас, если мы не хотим столкнуться с настоящей эпидемией. И если «Облик Грядущего» и «Голд Корпорейшн» хотят сотрудничать лишь с прошедшими полный курс «новыми людьми», то Элизабет готова стать одной из них… Но она промолчала о том, что на самом деле стояло за её решением. О надежде, которую она втайне лелеяла, входя в здание «Золотого руна», устраиваясь в кресле-капсуле и произнося обязательную формулу:

— Я отказываюсь от всех претензий к проводящим процедуру специалистам, компании «Золотое руно», патентодержателю технологии «Голд Корпорейшн» и мистеру Стивену Голду в случае возникновения осложнений, не предусмотренных Актом номер пятьдесят девять Комитета по контролю ООН.

Врач улыбнулся и кивнул, давая понять, что компьютер опознал голос и задокументировал её согласие. Он знал, что за пациентка находится перед ним, и делал всё возможное, чтобы её «переход в новое состояние» оказался комфортным.

— Лежите спокойно, — инструктировал он, опуская фиксаторы на её голову, — думайте о чём-нибудь приятном… Просто расслабьтесь и не двигайтесь, представьте себе что-нибудь… Вам не будет больно, вы не заснёте, но можете испытать набор чувств… У каждого разный спектр: от горя до радости, от страха до голода или жажды… Не пугайтесь, если нахлынет эмоциональная буря, это будет длиться не дольше пары секунд… В вашей медкарте сказано, вы пробовали электронаркотик «Мистик» от «Голд Корпорейшн» — в таком случае ощущения не покажутся вам чем-то новым… Если устали, можете поспать…

Его руки в перчатках зарылись в её волосы, обнажая кожу и проверяя, правильно ли закреплены датчики.

— Ну, вот и всё, — сказал он, — когда я вернусь в эту комнату, вы окажетесь в другом мире…

— Я искренне надеюсь на это, — ответила Элизабет.

— Всё за ваш счёт, — засмеялся врач, — удачи!

Он вышел, и Элизабет стала считать удары сердца. Она осталась в крохотной комнате, в неудобном кресле, которое сдавливало её в районе поясницы и в плечах, а фиксаторы не давали и подумать о том, чтобы пошевелить головой. Больно не было, но кожа головы не привыкла к стальному холоду датчиков, и Элизабет очень хотелось их отцепить.

Она знала, что была одна.

Она знала, что в комнате больше никого не было, но она видела ЕГО, ОН был здесь.

Пурпурный Человек.

— Что, хочешь сбежать от меня? — кричал он на неё, широко раскрыв безумные глаза, откинув с лица пряди грязных волос и брызжа ядовитой слюной. — Хочешь убежать?! Хочешь, чтобы тебя нашли? Да кому ты нужна, кому ты нужна, девочка, кроме меня!..

«Его здесь нет, — повторяла про себя Элизабет, стараясь его не замечать и не задерживать на нём свой взгляд. — Это даже не галлюцинация, это игра воображения, он нереален, и его здесь нет…»

— Кто, кроме меня, любит тебя? — продолжал заходиться тот. — Я нашёл тебя, когда все тебя бросили! Я тебя вырастил, я дал тебе убежище! И как ты отплатила мне! Запомни, кроме меня ты никому не нужна! Только я знаю, как глубока твоя тёмная душа, я знаю, что кроется за этим лицом… — Он рвался, он бил стёкла, ошмётки его слюны падали на её лицо. — За этой «любовью» к твоему мужу-трупу, за этими глупыми попытками сделать мир лучше… Ты никогда не любила его! И он тебя не любил, потому что не знал тебя, а я тебя знаю, ты — часть меня, и тебе никуда от этого не деться!.. Думаешь, НБп тебе поможет, Стивен Голд тебя спасёт?.. Но я всегда буду рядом, я — часть тебя…

С того самого дня, как Элизабет попробовала электронаркотик в клубе «Zиновьев» и заболел Алексей, она видела его постоянно. Иногда Пурпурный Человек приходил к ней в снах, иногда начинал что-то шептать на ухо, и она чувствовала его дыхание, его прикосновения — такие мягкие и нежные, что хотелось взять нож и срезать участки кожи, до которых он дотрагивался… Элизабет была в отчаянии: пока Алексей умирал, стараясь не падать духом, смеялся и шутил, как раньше, его жена находилась на грани безумия.

— Я убью его! — кричал ей ОН, окрашивая окружающий мир в пурпур, перенося её в подвал своего дома и наставляя на неё десятки, сотни ГЛАЗЕЮЩИХ вылупленных маленьких жабьих глаз. — Я убью его, это я его заразил, и я его прикончу, потому что он встал между нами, любовь моя, а никто, никто не смеет забирать тебя у меня!..

«Скоро всё будет позади, — думала Элизабет, крепко зажмуривая глаза. — Нужно продержаться ещё несколько минут, и всё будет позади… Ты терпела так долго, чёрт, ты три года провела у него в подвале, а это было наяву, это не было расстройство психики, это было по-настоящему… Ведь было и другое — была Северная Корея, была Саманта и был Нам Туен, Нам Туен!.. а потом был Алексей, и чудная жизнь, прекрасная жизнь, когда мне казалось, что я её заслужила и мир перестал издеваться надо мной, прекратил мои мучения… Я ведь всё это вынесла, я смогла, и я ПОТЕРЯЛА ТЕБЯ, Алексей, но я верну свой долг, я отплачу им, я покончу с унёсшей тебя Болезнью, я найду лекарство, чего бы мне это ни стоило, какие бы грани мне не пришлось перейти… Я уже не та девочка, которую ОН уничтожил, я другая, и эта процедура сотрёт ЕГО из моей памяти. Ты исчезнешь, слышишь, ты отправишься в ад, в свой гнилой пурпурный ад, а я буду жить, я БУДУ ЖИТЬ…»

Элизабет старалась отречься от демона, неистово бившегося в её голове. Она вспоминала мамины глаза, усталые добрые глаза, цвет которых потерялся в водовороте памяти, вспоминала её взгляд, когда мама несла неё, шла быстро, почти бежала, и смотрела не на дочь, а куда-то вдаль — за горизонт, за горизонт…

Она вспоминала лицо Капилы, ставшее единственным лучиком света во мраке пурпурного подвала; вспоминала Алексея Турова, как они впервые встретились в Пхеньяне, как жили в их доме во Владивостоке, как думали о том, чтобы завести детей, как занимались любовью — с радостью, без страха и без тяжести воспоминаний, потому что Элизабет всё рассказала ему, а он не оттолкнул её, а прижал к себе… Она думала о том, что сможет сделать в будущем: вспоминала, как основала свою первую компанию и как добилась с ней успеха, как зарегистрировала фонд и поклялась излечить Болезнь; думала, как через несколько лет учёные расшифруют эту загадку, как появится противоядие, что она, Элизабет, внесёт свой вклад и будет стоять рядом со Стивеном Голдом, потому что вместе они навсегда изменят мир людей, спасут его от всепожирающей тьмы, и у них получится, ведь даже в тёмный подвал пурпурного дома сквозь маленькое оконце проникал свет, и пришло спасение, пришли люди, вытащили её оттуда, пришло Добро — и есть на свете Пхеньян, и жив великий Нам Туен! Она должна повторить то, что Нам Туен и Алексей сделали для неё, она должна это сделать, и она это сделает…

«Как чип-идентификатор в туалете поезда Дели — Пекин, — пришло ей в голову, — я выковыриваю, вырезаю всю мерзость моей жизни…» Элизабет открыла глаза и посмотрела на свою левую ладонь, лежавшую на подлокотнике кресла: небольшой шрам, еле заметная ямочка, которую она показала Алексею, и он улыбнулся…

Пурпурный Человек пропал. Она не сразу это поняла, но она больше не слышала его голоса. Так же незаметно, как появился, монстр исчез. Он продолжал орать, как сильно любит её, и вспоминать Дели, но это был лишь поток сознания, воспоминания… Его не было. Он исчез!

«Вам скажут, против этого нет шансов, — вспомнила она слова врача, который сообщил ей о смерти Алексея… — Но вы не верьте. Шансы есть всегда. Просто нам не всегда везёт. И не за что мне говорить спасибо. Пациент умер, мы ничего не сделали…»

— Шансы есть всегда… — повторила она и вдруг, подняв глаза, обнаружила перед собой специалиста «Золотого руна», ответственного за процедуру.

Он посветил ей в глаза фонариком и спросил:

— Элизабет! Госпожа Арлетт! Элизабет, вы слышите меня?

Её словно гирей притянуло обратно к земле. Она сидела в кресле, ей было жарко, тело затекло, голова раскалывалась.

— Вы меня слышите?

— Не кричите, — проговорила Элизабет. — Я вас слышу.

— Отлично. — Он убрал фонарик. — Вы спали?

— Нет, — ответила Элизабет. — Кажется, нет…

— Вспомните, — попросил врач.

Она была как во сне… Пурпурный Человек, весь этот кошмар… Но её мозг работал, она дремала, галлюцинировала, но не спала.

— Нет, я не спала, — сказала Элизабет.

— Хорошо, — ответил врач. — Расскажите о ваших ощущениях.

— Голову можно освободить?

— Говорите. — Врач обходил кресло, ослабляя фиксаторы.

— У меня затекли ноги и руки, болит шея и голова…

— Как болит голова?

— Не сильно… Я как будто не могу сосредоточиться, как в тумане…

— Это не от процедуры, — сказал врач. — Это от стресса, из-за ожиданий. Как эффект плацебо.

— Со мной всё… хорошо?

— А сами вы как думаете?

Элизабет убрала ноги с подножки и села в кресле боком, приложив руки ко лбу.

— Госпожа Арлетт?

— Мне кажется… всё нормально.

— Так и есть, — кивнул он. — Положительная реакция. Никаких осложнений. Вероятность того, что они возникнут в следующий раз, меньше десятой доли процента. Поздравляю с крещением!

— С крещением? — переспросила она.

— Это у нас так принято… — потупился врач. — Простите, если я вас…

— Нет, ничего, — покачала Элизабет головой. — Ничего…

Она вышла из «Золотого руна» и села в машину. Репортёры, столпившиеся перед зданием, норовили сделать фотографию и получить комментарий, но сотрудники фонда Элизабет их разогнали и позволили ей пройти, прикрыв утомлённое лицо рукой, к своему «бентли».

«Вот всё и закончилось, — сказала она себе. — Ещё три поддерживающих процедуры и две контрольных… Но я её прошла. Я изменилась… наверное, я пока ничего не чувствую, кроме этой боли и отёкших ног, но скоро… что-то же должно произойти… И Болезнь. Да. Болезнь начала за мной охоту… А я — за ней…»

Спустя сорок минут, уже приближаясь к дому, Элизабет почувствовала заметное улучшение. Несмотря на просьбу врачей соблюдать режим покоя и по возможности не пользоваться коммуникаторами, чтобы не раздражать потрясённый мозг, она всё же не смогла удержаться.

Среди необъятного потока сообщений, который её электронному секретарю ещё только предстояло рассортировать и преподнести хозяйке в божеском виде, одно сразу бросилось в глаза. Виртуальный помощник не случайно пометил его как «важное» и поместил наверх списка: сообщество «новых людей» «Облик Грядущего» «от всего сердца» поздравляло Элизабет Арлетт с прохождением процедуры и приглашало принять участие IV Международном форуме, который должен состояться в ноябре 2047 года в Касабланке.

19 сентября 2040 года. Вашингтон

За семь неполных лет до того, как Элизабет Арлетт прошла процедуру программирования личности, когда ещё мало кто слышал об НБп и принимал его всерьёз, на приёме в Восточном зале Белого дома обсуждались проблемы, как полагали, куда более значительные. За длинным столом, сервированным серебром, шёл оживлённый спор.

— Это преступление, — настаивал республиканец. — И невозможно, неприемлемо оставить без наказания этот вопиющий акт насилия над человеческой природой!

— Обратитесь к детям, когда они вырастут, — отвечал вице-президент Уильям Дэвос, не выпуская из руки вилку, — спросите их, считают ли они своё появление на свет «преступлением»?

— Нельзя брать на себя роль Бога, сотворившего…

— …Считают ли эти дети себя «чудовищами»? Хотят ли они исчезнуть, и…

— Несчастные жертвы, лишённые материнской ласки, лишённые нормальной жизни…

— …Хотели бы они исчезнуть, чтобы ликвидировать моральную дилемму? Что думают они…

— От животных нас отличает мораль и вера, и сегодня вы предаёте и то, и другое!

— Жизнь священна — вот и мораль; так что же, жизнь этих детей не так священна в ваших глазах?

— Они несчастные жертвы, — повторил республиканец, — и подумайте о последствиях!

— Слишком много споров о последствиях…

— Что дальше? Разводить людей, как скот?

— Вы слишком много читаете Сеть…

— Глупо отрицать, что мы на пороге революции…

— …и слишком буквально восприняли роман Исигуро! Не стоит по Ветхому Завету судить сегодняшний день…

— Какое бесстыдство — слышать такие слова в этих стенах!

Сидящие рядом с ним люди закивали, и Уильям понял, что перегнул палку.

— А что вы скажете о слушаниях в ООН? — поинтересовалась, включаясь в дискуссию, главный редактор «Вашингтон пост».

— Все только и делают, что обсуждают, — отмахнулся республиканец.

— Это должно стать предметом общественной дискуссии, — заверил вице-президент Дэвос.

— Иоанн! — Клэр Дэвос ткнула соседа слева под столом ногой. — Сдаётся мне, мы вас теряем.

Иоанн Касидроу встрепенулся, выключил коммуникатор и перевёл взгляд на Клэр.

— Простите, — сказал он, — отвлёкся.

— Что-то случилось?

— Нет.

— Как вы смотрите на «дизайнерских младенцев»? — спросила Клэр.

— Вопрос однозначно нуждается в государственном регулировании.

— Здесь вы солидарны с моим мужем.

— Надгосударственном, — исправился Иоанн.

— Сегодня вы на редкость скучны. Выпейте вина, опьянейте, взбодритесь!

— Если вы настаиваете, — ответил Иоанн, поднося бокал ко рту и прикасаясь к вину одними губами.

— Господи боже! — воскликнула Клэр. — Это не по этикету, но я буду честна, ладно?

— Мне в работе было бы проще, — ответил Иоанн, — если бы все вели себя не по этикету.

— Вы стали редким занудой, — заявила Клэр, — мы с вами давние друзья, и мне можно так говорить. Видит бог, двенадцать лет назад, когда мы напивались в Лос-Анджелесе, с вами было куда веселее.

— Я смотрю на это с другой стороны.

— Правда?

— В Лос-Анджелесе как таковом куда веселее.

Клэр рассмеялась, прикрывая рот ладонью. Как будто она не постарела и на год; словно это томный вечер в Городе ангелов, и их окружают не нудные политики, озабоченные клонированием зародышей, а недалёкие кинозвёзды.

— Давно там не были?

— Не был, — покачал головой Иоанн, — с тех самых пор.

— Что вы читали, мой скучный друг?

— Материалы к переговорам с вашим мужем.

— Хорошо подготовились?

— Не сомневайтесь.

— Милый мой, — сказала Клэр, — самомнение Билли так раздулось, что я всё жду человека, который бы поджарил его хорошенько.

— Вам не стоит надеяться на меня — мы с ним неплохо ладим.

— Ох, Иоанн, — выдохнула Клэр. — Возвращайтесь в литературу. Политика убивает вас.

— Напишу в вашу честь поэму, — пообещал Иоанн. Клэр скептически улыбнулась, разворачиваясь к центру стола. Спор о клонировании перешёл из философской плоскости в измерение бизнеса, и капитолийские соколы уже подсчитывали, сколько будет стоить клон человека «под ключ» спустя десять-двадцать лет.

Как ни крути, получалось довольно дорого. Иоанн включил коммуникатор. Этикет запрещал надевать электронные очки или линзы, поэтому приходилось напрягать зрение, вглядываясь в небольшой экран.

Он случайно наткнулся на эту статью, пока стоял в пробке на мосту через Потомак. На приём он отправился прямо из аэропорта, приняв душ и переодевшись в самолёте. К своему стыду, в сорок один год он вдруг ощутил возросшую потребность спать хотя бы шесть часов в сутки — на том настаивал и его пресс-секретарь, утверждавший, что круги под глазами должны символизировать работоспособность, а не истощение, — так что весь путь над Атлантикой Иоанн спал, предоставив подготовку к тайным переговорам с американцами своим помощникам.

Они неплохо справились, но по дороге в Белый дом Иоанн предпочёл залезть в Сеть и лично замерить температуру информационной среды. Сеть его не разочаровала. Анонимная статья, которую за день прочитало уже более тридцати миллионов человек и источник которой оставался неизвестен (а подавать запрос в спецслужбы Иоанн не собирался), была озаглавлена «Крестовый поход Касидроу».

По мнению неизвестного автора, последние шесть лет хозяин Форин-офиса вёл войну против «Исламского возрождения» и сейчас близок к победе, как никогда.

«Плоть от плоти британский аристократ, — писал он, — Иоанн Касидроу с молоком матери впитал любовь к свободе, а в его крови бьётся английский снобизм, высокомерие и непоколебимая, “чванливая”, как выражаются его враги, гордость. Он — словно воплощение всего того, что “возрожденцы” клянутся уничтожить, всего, что им ненавистно. Популярный писатель, продолживший семейную традицию и ставший политиком, историк по образованию и христианин-протестант, враг фанатизма и ближайший друг учёного Стивена Голда, скандально известного своими экспериментами над человеческим мозгом, сорокалетний Иоанн Касидроу соединяет в себе всё, что ценит западная цивилизация. Он открыто изложил своё жизненное кредо в так называемой “Конституции сердца”, или “Акте Касидроу”, — документе, содержащем квинтэссенцию представлений европейца о добре и зле. Отвергнутая Европарламентом “Конституция” стала доступна широкой публике и получила противоречивые отзывы, произведя настоящий фурор в интеллектуальной жизни Европы. Пожалуй, впервые за последние сто лет людям был задан прямой вопрос: “кто вы и во что верите?” — и задал его один из перворазрядных политиков Старой Европы, сразу же предложив собственный ответ.

Возмущение, начавшееся в исламских кругах, легко понять — ведь до сих пор они считали, что только они имеют право на проповедование их Корана, а Европа и Америка отжили свой век и должны принять их такими, как есть.

Надо отдать Касидроу должное — он не ввязался в полемику с мусульманским сообществом, здраво расценивая “Исламское возрождение” как вызов одновременно и идеологический, и политический. В духе realpolitik, в традиции людей, чьи портеры украшают стены Форин-офиса, Иоанн одной рукой поддержал Израиль в его усилиях по уничтожению ХАМАС-2, а другой спас правительство Ирана в кризисный момент и сделал аятоллу Ширази своим союзником, заставив “возрожденцев” воевать против единоверцев. Запрет “Исламского возрождения” в Иране после недавних президентских выборов ознаменовал решающий перелом в войне, охватившей Ближний Восток. Кто из нас мог представить всего несколько лет назад, что бригада “Цанханим” будет вместе со “Стражами исламской революции” сражаться на улицах Киркура?

Первый раз в истории “Тайм”, составляя рейтинг самых влиятельных людей мира, поставил хозяина Форин-офиса выше его коллеги из Госдепартамента: пока правительство США пытается угрозами и экономическим шантажом вернуть себе влияние в регионе, Иоанн Касидроу уже дважды посетил Пакистан, подталкивая его к окончательному развороту в сторону Атлантики, что будет означать крах “Возрождения” и неминуемое преображение всего исламского мира…»

По крайней мере, подумал Иоанн, кто-то, кроме меня, в это тоже верит. «Вселяет надежду, что у меня есть хотя бы один, пусть неведомый, единомышленник, потому что потоки дерьма, которые Сеть выливает на мою голову каждый день, и дротики, которые на каждом заседании правительства в меня швыряют президент и его брюссельская свита, кажется, уже превратили меня в ежа-снеговика, но не из снега!»

Автор статьи не упоминал, какие условия поставил аятолла Ширази в обмен на признание Израиля, — и не упоминал, как возмутился Израиль, узнав, сколько террористов уйдёт от наказания, получив убежище в Тегеране; автор не писал, что оба визита Иоанна в Пакистан провалились — и этим летом Иоанн чуть не погиб в Лахоре, когда по зданию ООН начал стрелять миномёт. Стёкла в здании лопнули, как и барабанные перепонки его ушей, из носа пошла кровь, взрывной волной Иоанна отбросило к стене, и он повредил спину, но огневую точку тут же подавили, и покушение провалилось.

Однако люди, с которыми Иоанн вёл переговоры, месяц назад были отодвинуты в сторону. На смену им пришли те, кто никогда и не скрывал симпатий к «Возрождению». Иными словами, Иоанн напрасно дважды рисковал жизнью.

Неизвестный автор статьи и завсегдатаи Сети, обыватели со всех уголков планеты, не знали, что новое правительство Исламской Республики Пакистан в эти самые минуты составляет обращение ко всем мусульманам мира с воззванием прекратить «гонения» и отказаться от «богопротивного союза с евреями», объединиться против «настоящих врагов» и поддержать «наших братьев». За этим текстом, который под грифом «секретно» передало ЦРУ, крылся ультиматум Ирану. В Сети всплывали сообщения о пакистанских солдатах, сражающихся бок о бок с боевиками «Возрождения» в Ираке, о постоянных диверсиях на границе с Индией, недавно объявившей «Исламское возрождение» вне закона и теперь пытавшейся обуздать восстания по всему северу страны.

Неуверенно, но всё громче и чаще звучало: назревает большая война.

А высокие гости в Белом доме обсуждали, насколько этично клонировать эмбрион, в то время как пакистанские военные проверяли готовность ракетных шахт и заправляли бомбардировщики, отмечая приоритетные цели на картах Индии и Ирана.

— Иоанн, — опять отвлекла его от размышлений Клэр, — почему вы не привезли свою жену?

— Моя вина, — улыбнулся он, — я знаю протокол.

— Я не прощу вас просто так, — сказала она, — даже и не надейтесь. Вам придётся рано или поздно познакомить нас, я добьюсь этого!

— Приглашаю вас в Лондон.

— Ловлю на слове, господин госсекретарь.

— Госпожа вторая леди, — выдержал паузу Иоанн, — это для меня честь.

Клэр пнула его под столом ногой.

— Побольше почтения, — заявила Клэр. — Побольше почтения, господин госсекретарь, и скажите, звонили ли вы сегодня жене?

— Звонил, — соврал Иоанн.

— И как она?

— Наша семья вполне традиционна.

— Серьёзно?

— Она сидит с детьми.

— Надеюсь, с моим мужем вы блефуете получше.

— Как можно!

— Иоанн, я никогда не поверю, что вы женились на женщине, которая будет сидеть дома с детьми.

— И тем не менее, она там, и дети, надеюсь, тоже.

— Значит, я не так уж прозорлива! Возможно, к лучшему, что вы не насладились семейной жизнью.

Иоанн непонимающе поднял брови.

— Имею в виду, семейной жизнью с Мэри.

— Простите, Клэр?

— Ваш с ней роман, Иоанн, — ответила Клэр, — думаю, назовут самым красивым романом XXI века. Как Мэрилин и Кеннеди, только без Жаклин. Первостатейная красотка-актриса и писатель, ставший самым молодым министром иностранных дел Британии.

— Энтони Иден, кажется, был моложе, — сказал Иоанн.

— Блестящая история! И поразительная смерть Мэри… Иоанн, могу я с вами поделиться?

— Да?..

— Иногда… есть жизни, которым суждено войти в историю. Быть красивыми, порой недолгими, но потрясающими воображение. Жизни, которые… словно должны прерваться, чтобы судьба приобрела оттенок… Вы понимаете, о чём я говорю?

— Понимаю, — кивнул Иоанн. — Понимаю, и как писатель с вами согласен.

— Это так завораживающе! Я вам завидую, Иоанн, ведь…

— Прошу прощения, — прервал её Иоанн, — но я вижу, ваш муж делает мне знаки.

— Не обращайте на него внимания, говорите со мной!

— Простите, госпожа вторая леди.

Он встал из-за стола, но Клэр Дэвос ещё долго не отпускала его, обнимая и целуя в щёки. Он приобнял её напоследок и быстрым шагом направился вслед за вице-президентом к дверям зала.

Они вышли через Зелёный зал, спустились в центральный холл и направились в западное крыло. Им потребовалось чуть меньше минуты, чтобы проделать ежедневный путь лидера свободного мира — выйти из центрального холла на улицу и пройти вдоль белых массивных колонн, пышных зелёных насаждений и агентов секретной службы прямо в приёмную Овального кабинета.

Дверь перед ними раскрыли. Президент ждал их, по-хозяйски развалившись на диване и читая что-то на планшете. Напротив него, положив ногу на ногу, сидела госпожа госсекретарь. Иоанн уже не раз общался с ней и никак не мог отделаться от ощущения, что говорит с выпускницей университета, отчаянно ищущей себе жениха, но в то же время глубоко озабоченной концепций прав личности у Джефферсона. Кроме того, он знал, что это впечатление ошибочно.

— Мистер Касидроу! — Отложив планшет, президент поднялся и подал ему руку. Внешне он напоминал Франклина Делано Рузвельта, и именно поэтому, возможно, предпочитал двигаться медленно, словно с трудом, и при этом не переставал улыбался, превозмогая выдуманную пиарщиками боль.

«Какой контраст с вице-президентом, — отметил Иоанн, — бравым техасским силачом с плечами шириной в три фута, головой, задевающей потолок, и женой-афроамериканкой».

— Мистер Касидроу, — президент плюхнулся обратно на диван, не выходя из привычной роли и потому помогая себе руками, — в первую очередь хотелось бы определить ваши полномочия.

— Как и обычно, господин президент, — сказал Иоанн, состязаясь с ним в артистичности и опускаясь в кресло с британской надменностью, задрав нос и щуря глаза, — я представляю Европу.

— Жаль, мистер Киссинджер не дожил до этого дня, — усмехнулся президент. — В случае затруднений он позвонил бы вам.

— Я бы счёл за честь беседовать с мистером Киссинджером, — ответил Иоанн.

— И всё же, Иоанн, что случилось с вашим боссом?

— Соревнования по гребле в шестьдесят восемь лет не очень полезны для здоровья…

— Я думал, это шутка, — удивился Уильям Дэвос.

— Нет, — развёл руками Иоанн. — Переохлаждение, воспаление лёгких, осложнение на сердце… Гребля очень, очень опасна.

— Но вы-то сами не занимаетесь греблей?

— Я занимаюсь международной безопасностью, — сказал Иоанн.

— И всё-таки…

— Технически я исполняю обязанности министра ЕС.

— Технически до такой степени, что ваш босс отказался присутствовать здесь виртуально?

— Я предлагал это нашему президенту, — ответил Иоанн. — У меня есть все полномочия.

— Хорошо! — хлопнул себя по бедру президент. — Тогда начнём.

— Наши аналитики считают, — подала голос госсекретарь, — что пакистанцы обнародуют «воззвание к мусульманам» в ближайшие дни.

— Дни, а не часы? — спросил Иоанн.

— Так считают наши аналитики.

— Исламабад не может поступить иначе, они в заложниках у самих себя, — заметил Иоанн.

— Хотите сказать, правительство не обладает достаточной властью?

— Оно обладает ею. Пока.

— Война уже идёт, — сказал вице-президент. — Пакистан направил в помощь «возрожденцам» танки.

— Согласно МИ-6, — уточнил Иоанн, — через Персидский залив.

— Они высадились в Бахрейне и теперь на марше к Эр-Рияду.

— Медина, — вставила госсекретарь. — Их окончательная цель — Медина.

— Надеюсь, на танках нет опознавательных знаков? — спросил президент.

— Нет, — ответила женщина, — но это МВТ двадцать-пятьдесят, их опознает любой эксперт.

— К счастью, в Сети не так много экспертов, — сказал президент, — иначе гражданская резня арабов перекинется под стены моей резиденции.

— Ваш пятый флот пропустил корабли Пакистана с танками, — резюмировал Иоанн. — Их можно было остановить в два счёта, а теперь, в пустыне…

— Мы поставляем оружие Саудовской Аравии.

— Но они не справляются.

— Мистер Касидроу, — президент помолчал, — в Америке живёт два миллиона пакистанцев. В Европе живёт пять миллионов пакистанцев. Всё ЦРУ, ФБР, МИ-6, МИ-5, БНД и Моссад не отследят каждого из них, тем более сейчас, когда эта блядская поправка о конфиденциальности…

— Так что один из них, — продолжил вице-президент, — легко привезёт небольшую колбочку с прозрачным веществом и нечаянно разобьёт её в центре Таймс-сквер или Пикадилли.

— Со всем уважением, господин президент, — ответил Иоанн, — но они и так сделают это, если захотят.

— Я не согласен, — покачал головой президент. — Времена, когда США были всемирным полицейским, прошли. Подождите, Касидроу, послушайте меня. Эти времена прошли, и я не могу просто объявить Конгрессу, что собираюсь ввязаться в очередную заварушку в местах, о которых мои избиратели даже не слышали.

— Пакистан обладает ядерным арсеналом.

— И я приложу все усилия, чтобы он не был использован.

— Хорошо, — сказал Иоанн. — Но что случится, когда власть в Исламабаде захватят радикалы?

— А их ещё там нет?

— Те, кто могут прийти, гораздо страшнее.

— Дженнифер?

— Это один из сценариев, — откликнулась Дженнифер. — Госдепартамент рассматривает его как вероятный.

— О ком конкретно идёт речь?

— «Возрожденцы». Фракция «Фариштаха».

— Если падёт действующее правительство, — сказал Иоанн, — то к власти придут они.

— Армия поддерживает их? — спросил президент.

— Их поддерживает народ, — ответил Иоанн. — Даже если они не захватят власть, начнётся гражданская война, которая только усугубит ситуацию в регионе.

— Куда уж хуже… — вздохнул президент.

— Будет хуже, — ответил Иоанн, — когда «возрожденцы» доберутся до пусковых шахт и лабораторий со штаммами искусственных вирусов.

— Мистер Касидроу, — сказал президент. — Я не стану новым Джорджем Уокером Бушем, если вы прилетели сюда за этим. Я должен обеспечить национальную безопасность Америки, и это всё, что меня беспокоит. Если арабы и дальше будут убивать друг друга, меня это не интересует, пока их ракеты не перелетают Тихий Океан и Атлантику.

— В таком случае вспомните, господин президент, что объединение всех мусульман — это только второй пункт программы «Возрождения». Первый — уничтожить нас с вами.

Президент покачал головой.

— Как только они опубликуют воззвание, — продолжил Иоанн, — пути назад уже не будет. Даже если «Фариштаха» не захватит власть, то всё равно будет висеть над правительством дамокловым мечом и вынудит пойти на самые решительные меры, чтобы спасти «Возрождение» на Ближнем Востоке и в Индии… Если придётся, они объявят войну. Если потребуется, то используют ракеты, используют биологическое оружие, используют всё, что имеют… Они лишены нашего с вами страха перед Третьей мировой войной, для них это вопрос веры, господин президент. Одним людям жить на Земле позволил Аллах, а другие — неверные — должны быть уничтожены. Вот и вся их логика…

— Ставки слишком высоки, Иоанн, — перебил вице-президент. — Мы опасаемся, что наше вмешательство станет точкой невозврата.

— Мы прошли эту точку, — возразил Иоанн, — когда дали им возможность получить оружие массового поражения. Мы прошли эту точку полвека назад, господин президент, когда ради геополитики стали вооружать террористов и безумцев.

— Я не был президентом Соединённых Штатов тогда. И я согласен с вами. Полностью согласен, Иоанн.

— Река времени течёт в одну сторону, — изрёк вице-президент, и Иоанн усмехнулся, услышав звон восточных колокольчиков в его словах. — Но сейчас у нас просто нет выхода.

— Мы не можем провести военную операцию, — сказал президент, — и я вижу, что поддержки, которую мы оказываем саудовцам и Ирану, недостаточно, но у нас нет иного выхода.

— Выход есть, — сказал Иоанн. — Собственно, я здесь ради этого.

— Я слушаю, — сказал президент.

— Нам нужно обезопасить Среднюю Азию…

— Блестящее предложение, — под нос пробурчал Дэвос.

— …ликвидировав саму возможность обращения к оружию массового поражения. Будь то экстремисты «Фариштаха» или нынешнее правительство Пакистана, заигрывающее с радикалами, или Индия, или Иран. Ни одна из сторон, вовлечённых в конфликт, не должна иметь возможности использовать оружие массового поражения.

— Вы предлагаете высокоточным неядерным ударом уничтожить все известные нам районы базирования? — спросил президент. — Вы понимаете, к чему…

— Я не закончил, господин президент, — прервал его Иоанн, стараясь вызвать его раздражение. Разгорячённый спором человек становится глух к аргументам и доводам — это действительно так, но сразу после, когда уходит волна, он всегда поднимает забрало.

— Так заканчивайте.

— Сеть, — сказал Иоанн.

— Сеть? — повторил за ним президент.

— Правительство Пакистана управляет страной и контролирует запуск ракет с помощью Сети, — сказал Иоанн. — Как и все правительства мира, они используют для этого свои защищённые системы, но сделаны они на основе общеприменимой технологии. В их внутренней Сети содержатся коды запуска и коды блокировки на экстренный случай. Фактически к центральному аппарату внутри Сети (доступ к нему имеет главнокомандующий) подведены рычаги управления всем имеющимся ядерным арсеналом. Протокол, согласно которому хранилища патогенных штаммов замуровываются в случае чрезвычайной ситуации, тоже находится в Сети.

— Вы предлагаете заразить их вирусом?

— Не совсем, — ответил Иоанн. — Я предлагаю блэкаут. Отключить Пакистан от Сети. Не потребуется даже взламывать их систему защиты.

— Даже если это и реально, — сказал Дэвос, — у них есть дублирующие аналоговые системы.

— Нет, Билл, ты не понял. — Президент хмыкнул. — Блэкаут. Все электронные системы выходят из строя. До аналоговых уже никто не доберётся.

— Биржи выйдут из строя, обесценится валюта, хранилища данных… и государственные, и частные… будут недоступны, — объяснила госсекретарь. — Хаос разрушит цепь командования. Никто просто не успеет запустить аналоговые системы…

— …Пока мы не перехватим контроль, — закончил за неё Иоанн. — А на это уйдёт меньше часа.

— Получить удалённый доступ за час? — Президент посмотрел на вице-президента: — Билл, что скажешь?

— Нужны консультации с АНБ.

— Но это вообще возможно?

— Я думаю… — Вице-президент посмотрел на Иоанна. — Да, это возможно.

— Поясни.

— Несколько лет назад ДАРПА профинансировала создание подобной системы. Я не помню деталей, но… — он опять покосился на Иоанна, — Спутники. Удалённый контроль. Проект «WEC-Саккулина». Так это называлось.

— Да, — кивнул президент. — План превентивного удара по Китаю… Интересно, откуда о нём узнали в Лондоне? Твой прокол, Билл.

— Мы не знали, — сказал Иоанн. — Эти разработки идут и в Европе, но не хватает ресурсов. Мои специалисты убедили меня, что у вас их было достаточно.

— Пальцем в небо, значит? Ну да, как же… — Президент опять обратился к Дэвосу:

— Мне нужен брифинг АНБ, и как можно скорее.

— Господин президент, — Иоанн склонил голову, — спасибо.

— За что, Иоанн? Я не принял решения.

— Это единственный выход, — пожал Иоанн плечами. — Или мы можем, как в девятнадцатом веке, послать туда войска и развязать Третью мировую. Никаких вариантов.

— Господин президент, это ложная дилемма, — встряла Дженнифер. — Никто и никогда не использовал систему «Саккулина» или подобную ей… Мы понятия не имеем, какими могут быть последствия отключения такой большой страны, как Пакистан, от Сети даже на десять минут… Люди выйдут на улицы, может начаться революция, «Фариштаха» этим воспользуется.

— Но у неё под контролем не будет ни армии, ни ВВС, ни ракет, — ответил Иоанн. — И мы сможем провести обычную операцию по принуждению к миру.

— Пентагон классифицирует «Саккулину» как оружие массового поражения. Это могут расценить как новую Хиросиму.

— Так вы — Госдепартамент, — откликнулся президент. — Вот вы и прогнозируйте. Билл?

— Невозможно принять решение без Комитета начальников штабов и СНБ, — заявил вице-президент. — К тому же, господин президент, госсекретарь права, необходимо учесть реакцию мирового сообщества…

— Боже мой, мистер Дэвос, — нарочно повысил тон Иоанн, — Европа и Америка, мы с вами — это и есть мировое сообщество.

— Билл имеет в виду Китай, — сказал президент.

— Я говорила утром с послом Китая, — сообщила Дженнифер. — Пекин будет против любых действий, не согласованных с ними.

— Президент Цзи сам собирается воевать с Пакистаном? — спросил Иоанн.

— Пекин готов защищать свой суверенитет всеми способами. Вот что сказал посол.

— Великолепно, — сказал президент. — Билл, используя «Саккулину», мы можем одновременно вывести из строя Китай?

— Господин президент… — побледнела Дженнифер.

— Мы не будем этого делать, — махнул он рукой. — Иоанн, это ваше предложение.

— Да, господин президент.

— Так идите теперь и договаривайтесь с Пекином.

— Господин президент, я думаю, это вопрос для обсуждения на СНБ, — встрял вице-президент.

— Я найду способ убедить президента Цзи, — кивнул Иоанн. — Могу даже обещать мандат Совета Безопасности.

— Они будут обсуждать, потом голосовать, потом вносить поправки, а пакистанцы уже шарахнут по иранцам парой боеголовок, и тот же Цзи Киу обвинит нас во всех смертных грехах, — сказал президент.

Вдруг он встал и протянул Иоанну руку.

— Спасибо, мистер Касидроу! Когда вы улетаете?

— Сразу после встречи с представителями «SpaceX», господин президент.

— А где?

— В центре Кеннеди.

— Удачной вам встречи, — пожелал президент. — Дженнифер будет держать вас в курсе.

— Спасибо, господин президент.

Иоанн вышел и в одиночестве, если не считать неподвижных фигур сотрудников секретной службы, направился в главный корпус Белого дома мимо белых колонн. «Переговоры не закончились, — подумал он, — они только начались».

2 октября 2040 года. Тель-Авив — Санкт-Петербург

Не закончились они и через две недели, когда Иоанн после утомительных переговоров о созыве III Всемирного религиозного конгресса в Израиле летел на заседание Европейского совета в Россию и размышлял о природе конфликта.

«Интересно, — рассуждал он, закрыв глаза и пытаясь задремать, — каждый раз, когда кажется, что все уже подошли к роковой черте, ещё шаг — и только свист в ушах от падения в пропасть; каждый раз, когда кажется, что всё кончено, и если немедленно не отступиться, то нас ждёт катастрофа, крах всех надежд, крах мира вокруг, — каждый раз роковая черта отступает, позволяя нам, безрассудным идиотам, сделать ещё шаг! Расстояние становится всё меньше и меньше, как в апории Зенона о черепахе и Ахилле, но оно сохраняется, и вселяет в нас веру, и даёт нам ещё один шанс всё исправить, который мы опять посылаем к черту…»

В начале осени он был уверен, что если Пакистан направит войска на помощь «возрожденцам», то шкатулка Пандоры откроется; когда на следующий день после переговоров в Овальном кабинете Пакистан опубликовал «воззвание к верующим», в замке провернулся ключ, но крышка осталась неподвижна. Спустя неделю несколько пакистанских БПЛА сбили в районе Пенджаба, на границе с Индией начались перестрелки, а в Саудовской Аравии тем временем удалось прорвать блокаду Эр-Рияда с помощью 7-й бронетанковой бригады «Са’ар ми-Голан», истребившей треть пакистанской бронетехники и вынудившей её отступить под непрерывными бомбардировками. В Месопотамии дела шли с переменным успехом, но аятолла Юсеф Ширази, наплевав на личную договорённость с Иоанном, пообещал противникам скорейшую встречу с ангелами Мункаром и Накиром, «нацелившим на Иран орудия Судного дня».

Сеть кипела — обсуждения с заголовками вроде «Иран — Пакистан — Индия: мексиканская дуэль?» появлялись каждую минуту, и аналитики правительства с трудом успевали читать подаваемую машинами информацию. Дни шли за днями, чуда не случалось, но Иоанн знал, что возникающее чувство спокойствия обманчиво. Рано или поздно черта сдвинется, и сапог человечества опустится в никуда, увлекая за собой тело.

Ассистентка разбудила Иоанна и сообщила ему о необходимости немедленно ответить на звонок жены.

— Ты где? — поинтересовалась Лора, лёжа на диване в доме в Фарнборо и болтая в воздухе босыми ногами. Слышались детские крики.

— Не знаю, — честно признался Иоанн, потягиваясь в кресле и обращая вопросительный взгляд на ассистентку.

— Над Чёрным морем, — подсказала та.

— Над Чёрным морем, — повторил Иоанн.

— Мило, — сказала Лора.

— Как дела? — зевая, спросил Иоанн. Теперь поспать не удастся — надо готовиться к заседанию правительства, на котором президент обязательно будет доставать его на тему энергообеспеченности Бразилии, экономического коллапса в Парагвае, народного восстания в Руанде и соглашения об обмене патентами с Республикой Корея. И это если забыть о том, что от Средиземного до Аравийского моря по всему Ближнему Востоку идёт война, а американцы, видимо, понабравшись опыта у китайских коллег, хранят многозначительное молчание. «Никаких проблем, — думал Иоанн, — обычный рабочий день, никаких проблем!»

— Всё нормально, — ответила Лора.

— Как дети?

— Дети отлично!

— Покажешь мне кого-нибудь?

— Нет, — замотала она головой. — Эти бесята меня утомили.

— Ты очаровательна.

— Видишь, как я очаровательно валяюсь без сил? — улыбнулась Лора.

— Ты валяешься превосходно.

— Иоанн, хотела тебе сказать, что операция прошла успешно.

«Операция!.. Точно, сегодня уже второе число, отца оперировали сегодня…»

— Он уже дома?

— Да, его привезли. Он отдыхает.

— Спасибо, — сказал Иоанн. — Как прошло?

— Три с половиной часа.

— Что говорят врачи?

— Что успешно.

— Спасибо, — повторил Иоанн. — Когда ему позвонить?

— Я скажу, — пообещала Лора. — Тебе и правда не помешало бы позвонить ему.

— Дай мне знать, как только он проснётся.

— Тебе не помешало бы ему позвонить, — сказала Лора, — потому что он не хочет тебе звонить, потому что боится, что оторвёт тебя от твоих важных дел.

«Ему делали операцию, — повторил про себя Иоанн. — Он лежал на операционном столе, в стерильном помещении, а на его руках и в паху были сделаны надрезы, сквозь которые внутрь его тела пробрались крошечные проводки, прочищая кровеносные сосуды, отсасывая тромбы… Рядом гудит аппарат — считывает пульс, и наготове система вентиляции лёгких, стимулятор сердца… К голове, в залысинах между седыми волосами, присосались датчики… Врачи напряжённо вглядываются в монитор, управляя своими микроскопическими агентами в теле отца, и пока он продолжает дышать, они дышат в ритм с ним, чуточку чаще…»

Иоанн представил себе отца — голого, почти лысого, со старческими пятнами на лысеющим черепе и складками морщин на лице, с закрытыми глазами и подрагивающими губами… Он беспомощно лежит, отдавшись во власть врачей, которые запустили свои щупальца внутрь его тела, пытаясь спасти его от разложения, поставить заплатки и — сейчас! здесь! самое главное! — не упустить, вернуть сознание к работе после операции, вывести из наркоза… чтобы он ещё несколько лет, становясь у́же в плечах и сгибаясь под тяжестью лет, теряя осанку, худея и растворяясь в воздухе, словно призрак, мог дышать воздухом, играть с собаками, весело стягивавшими плед с его ног, ездить на коляске с электроприводом по лужайкам и холмам, где когда-то Мелисса скакала на своей любимой Грейс, наслаждаться природой, тишиной, прерываемой завываниями ветра… пока колесо не увязнет в грязевой луже и не придётся вызывать прислугу, чтобы вытащить его из ямы…

— Напиши мне, когда он проснётся, — попросил Иоанн, заведомо зная, что в этот момент он, скорее всего, будет сидеть в залах Константиновского дворца, слушая отчёт какого-нибудь заднескамеечного министра о проблемах сельского хозяйства в Литве; лучшее, что он сможет сделать, — написать отцу краткое ободряющее сообщение… если найдёт подходящие слова, конечно. Это Иоанн понял ещё когда умирала мама: для отца найти слова труднее всего. Легко для возлюбленной, легко для своих детей (а у Иоанна уже были две милые дочки), легко для читателей, легко для коллег по партии и президента США, легко для студентов и очень легко для друзей, легко для врагов — всего-то и нужно вспомнить, за что их ненавидишь… А для отца — той могучей фигуры, что с нежностью поднимала тебя на руки, со скупой любовью целовала, рассказывала семейные предания, наставляла и ругала, так что хотелось провалиться под землю от стыда… невозможно. Потому что той могучей фигуре, останься она таковой, не нужны были бы никакие слова — только дела; а лишённый плоти призрак, слабая тень той силы, которой когда-то обладал отец, вызывала отвращение и жалость.

Иоанн ненавидел себя за это.

Он поспешил попрощаться с женой, сославшись на шум двигателей и помехи.

— Посмо́трите график? — спросила ассистентка, как только Иоанн отвернулся к окну.

— Да, — он рассеяно повернулся к компьютеру. — А где справка…

— Справка?

— Данные по… — У него болела голова. — По атомной программе Бразилии?

Ассистентка молча посмотрела на монитор.

— Я просил подготовить их, когда мы взлетали!

— Вот, — девушка показала в угол монитора, где Иоанн не заметил небольшую иконку. — Справка по атомной программе Бразилии на основе данных НАЭБ и МАГАТЭ. И вот справка по реакции Сети на Руанду.

— По Руанде там мониторинг?

— Данные обновляются каждый час.

— Хорошо, — сказал Иоанн. — Сообщений от американцев не поступало?

— Нет.

Иоанн углубился в справку по Бразилии, но от рябивших в глазах нематериальных цифр ему стало дурно. Он переключился на Руанду, но аналитики МИ-6, очевидно, разбирались в ситуации ничуть не лучше сотни миллионов сетевых бездельников, и поэтому из отчёта следовали лишь очевидные традиционные сентенции о «средней степени обеспокоенности жителей Европейского Союза», «низкой» — Соединённых Штатов и «выше средней» — китайцев.

Китайцы.

Обойти это препятствие оказалось не так просто. После того, как в начале 30-х годов великий реформатор Фань Куань проиграл первые в истории Китая выборы президента (им самим спланированные и организованные) и уступил власть любителю витиеватых формулировок Цзи Киу, Запад тысячу раз успел пожалеть о призывах к скорейшей демократизации страны.

Китайцы любили президента Цзи, и он успешно управлял страной уже десятый год подряд, не давая западным коллегам спуску. Если Фань Куань впустил в страну ветер демократии, то Цзи Киу вернул её к мягкому авторитаризму. С внутриполитическими оппонентами Цзи Киу обходился гуманнее Ху Цзиньтао и Си Цзиньпина, но внешнеполитический курс приобрёл жёсткость, немыслимую для времён Фань Куаня.

Китай наступал в Африке, опутывая её сделками с госкомпаниями и завоёвывая с восточного побережья по западное; Китай возродил активные связи с Японией и Кореей, вёл более двухсот крупных проектов в Юго-Восточной Азии и вторгался на индийские рынки. Вопреки популярным в районе Женевы и Нью-Йорка крикам, Цзи Киу не наращивал военную мощь, однако провёл полное перевооружение армии, сократив её на полмиллиона человек, и создал несколько военных баз в Африке, отправив туда двести пятьдесят тысяч солдат.

Восьмисоттысячная группировка войск, стоявшая на границе с Пакистаном и ожидавшая команды из Пекина, была ещё одной неизвестной переменной в уравнении, которое пытался решить Иоанн.

Президент Соединённых Штатов согласился, что вмешательство в ситуацию по плану «Саккулина», блэкаут и перехват контроля над арсеналами оружия массового поражения — лучший из худших выходов. Но пойти на это значило раскрыть перед Китаем свои карты, вытащить из рукава единственный туз, которым располагала Америка. Следуя принципу Оккама, Иоанн отсёк все варианты, кроме одного — следует заранее сообщить президенту Цзи и заручиться его согласием.

Так Иоанн и сказал вице-президенту Дэвосу, вызвав его по защищённой линии на встречу в Сети.

— Знаешь, что он попросит? — Билл Дэвос сходил с ума от жары в Аризоне, и его сетевой аватар постоянно вытирал не отображаемый Сетью пот. — Он не попросит, он потребует. Знаешь что?

— Что бы то ни было, Билл, это не так уж и много для спасения мира…

— Он потребует гарантий, — заявил Дэвос, оттягивая галстук. — Он потребует гарантий, что мы никогда не используем ЭТО против него.

— Он имеет право.

— Иоанн, система была создана для того, чтобы использовать её против Китая.

— А теперь вы дадите гарантии, что этого не сделаете, в чём проблема?

— Соединённые Штаты не дают невыполнимых гарантий.

— Ты думаешь, это худшее, чего он потребует?

— Нет, — сказал Дэвос. — Худшее — это то, что он потребует передать технологию ему.

— Разумное требование.

— Это всё равно… — он часто дышал от жары, — как если бы Сталин попросил дать ему атомную бомбу в сорок пятом.

— Билл, но ведь Сталин всё равно получил её пару лет спустя?

Вице-президент тяжело вздохнул:

— Президент не может на это пойти. И я с ним солидарен. Подвергнуть национальную безопасность угрозе…

— Господи, ты повторяешь это пятый раз! Жара плохо на тебя действует. Ты же вроде из Техаса?

— Тут за сорок!

— Если ты хочешь думать о национальной безопасности — хорошо, подумай в таком случае о национальной безопасности самого Китая.

— Об этом пусть думает президент Цзи.

— Вы похожи с ним, — сказал Иоанн, — вы мыслите одинаково, и я не понимаю, почему вам так трудно найти общий язык.

— Потому и трудно, — ответил вице-президент Дэвос, и очередной раунд переговоров окончился впустую.

Иоанн затемнил монитор компьютера, закрыл глаза, свёл руки вместе и принялся нервно теребить обручальное кольцо. За те пять лет, что он его носил — пять полных перелётов и редких домашних вечеров лет, прошедших с тех пор, как священник на Сицилии обручил их с Лорой, — Иоанн так и не привык к необычной тяжести этого невесомого на первый взгляд золотого кольца.

Особенно он ощущал эту тяжесть, оставаясь один, когда кольцо переставало служить дополнительным украшением к костюму и свидетельством его связи с самой красивой и лучшей из ныне живущих женщин. В редкие минуты одиночества, когда Иоанн забывал о грузе проблем на своих плечах… когда он переворачивал страницы старых книг в библиотеке Фарнборо или садился в своём кабинете перед компьютером и перечитывал «Бесконечную весну», его законченный, но так и не опубликованный шедевр…

Сил писать у него, конечно же, не оставалось. За последние пять лет он не написал ни одного нового текста, исключая надиктованные речи, рапорты, отчёты и доклады… Но всё равно каждый раз, когда его пальцы оказывались над клавиатурой, небольшое золотое кольцо на безымянном пальце левой руки тяжелело и напоминало…

«Ответственность, господи боже мой, как же это банально, — думал Иоанн. — Кольцо напоминает об ответственности перед женой, перед семьёй и дальше — перед народом, перед страной, перед королём и королевой, перед всем человечеством… Самое важное слово в словаре политика — “ответственность”, поэтому американцы не голосуют за неженатых, потому что если ты не носишь обручальное кольцо, то ты всё равно что кричишь: я не знаю, что такое “ответственность”! Я не познал любовь, я не выбрал свой путь в жизни, но при этом прошу вас вручить ваши жизни мне! Ха-ха! Вы можете клясться на Библии, но улыбки ваших детей и семейные фотографии скажут о вас больше, чем любая пафосная речь…

Интересно, среди тех, кого я хотел бы встретить, среди десятков моих молчаливых собеседников, рассказавших о себе оставшимися в истории делами и словами в древних текстах, среди мудрецов и воинов, сомневающихся и самоуверенных, таких же, как я, но совсем других… думал ли кто-то из них так же, как я? Принимал ли кто-нибудь это слово — “ответственность” — так близко к сердцу, как я?.. Есть ли разница между ответственностью перед своей семьёй и своим народом, своей страной, ради которой ты выигрываешь войну и убиваешь врагов — и ответственностью перед Богом, из-за которой ты пытаешься прожить жизнь правдиво и без вранья, и ответственностью перед ВСЕМ МИРОМ, который из-за твоих ошибок и глупости может пострадать и даже погибнуть… ВЕСЬ мир, ВСЕ люди, ВСЕ они — там, внизу, все эти люди со своими проблемами и головной болью, в счастье и горе, ВСЕ они могут погибнуть из-за того, что Я окажусь недостаточно умён, что Я буду слишком раздражён, что Я поддамся эмоциям и не услышу голос разума, не смогу с собой совладать…

Эта грань ответственности — что ты о ней скажешь, Карл Великий, завоеватель? Что ты о ней скажешь, император Константин, спаситель христианства? Что скажешь ты, Михаил Палеолог, обманщик и интриган, герой моего первого романа?.. А ты, Оттон Третий, Чудо мира?.. Или ты хочешь сказать, император Фридрих Второй Штауфен, философ? Константин Багрянородный, прости, ты твердишь о том, как мудро нужно управлять империей… А как управлять всем миром, всей этой сворой безумных шакалов, только и ждущих момента, чтобы загрызть друг друга?.. Что вы скажете о ТАКОЙ ответственности, великие римские императоры, чья мудрость состояла в том, чтобы содрать побольше налогов на содержание преторианской стражи и распределить легионы на границе, защищаясь от варваров? Ваша мудрость состояла в том, чтобы красиво погибнуть во славу потомков и остаться в истории — далёкими, вдохновляющими и непонятными…

Вот только вы мне понятны. Я понимаю вас, а вот вы понять меня не можете. Вы умирали за свою империю, а я обязан жить и спасать жизни тех, кто живёт в моей…»

Иоанн дёрнулся и открыл глаза. Ассистентка сидела в кресле напротив, делая вид, что читает что-то в проекционных очках. Иоанн знал, что она не читает, а наблюдает за ним — за тем, как он забавно бормочет какую-то чушь с закрытыми глазами. Наверное, она подозревает, что её начальник слегка не в себе. «Что правда, то правда, — подумал Иоанн, — ведь я говорю с людьми, жившими тысячу с лишним лет назад. Я совершенно спятил!»

Отдавая дань ответственности, о которой совершенно спятивший госсекретарь Форин-офиса и по совместительству и. о. министра иностранных дел ЕС безуспешно вопрошал глубину веков, Иоанн Н. Касидроу включил монитор и принялся читать обновлённые данные мониторинга Сети по Руанде.

4 октября 2040 года. Пхеньян

Нам Туен проснулся около девяти часов утра. Он лежал на спине, вытянув руки и ноги, широко раскрыв глаза и глядя в потолок. В спальне было холодно, и он старался не двигаться, сохраняя тепло, оставшееся под одеялом. На белом потолке играли солнечные блики, и Нам Туен смотрел, как сетки света наползают одна на другую.

По улице проехала машина, и Нам Туен услышал, как колёса шуршат по гравию и тихо, как приручённый тигр, урчит мотор. В обычный день он не обратил бы на эти звуки внимания; никакой шум не мог помешать ему заснуть, разве что надоедливый гул навязчивых идей и туманных образов, иногда приходивших по ночам и напоминавших ему об островах Блонд и предательстве, подлом предательстве председателя Фань Куаня…

Но этот гул становился всё тише и приходил всё реже. В последнее время он и вовсе покинул его.

Нам Туен слушал своё дыхание. Он дышал глубоко, вдыхал много воздуха и медленно выпускал его из себя, словно тренировал лёгкие. Он слушал биение своего сердца, чёткое, как часы, и уверенное, как чемпион на ринге. Он помнил об искусственно выращенных и вживлённых сердечных клапанах и сосудах, что трудятся ради безупречной работы главного насоса организма.

Каждый удар сердца — и вдох, и кровь циркулирует по венам, и тихонько стучит пульс, и грудь вздымается и опускается. Если закрыть глаза, подумал Нам Туен, и долго не менять положение, то можно почувствовать, как вращается планета. Или даже не закрывать: наблюдая, как перемещаются, накладываясь друг на друга, световые сетки на потолке, можно представить, что солнечный свет крадётся по кромке Земли с востока на запад, поднимаясь из Тихого океана с приветствием Японии и долгим «прощай» Америке.

До Кореи он уже добрался, и каждый день, когда планета подставляет солнечным лучам своё восточное полушарие, свет пробирается в спальню Нам Туена и в спальню его жены, расположенную чуть дальше по коридору; он забирается в дома десятков миллионов корейцев, а они встречают его на улицах, спеша на работу, или в офисах, где он мешает сосредоточиться и отсвечивает на мониторах.

Его лучи играют в зеркальных окнах небоскрёбов, вознёсшихся над Пхеньяном; лучи говорят «добрый день» десяткам тысяч мигрантов со всех концов света, приехавших на север Кореи и получивших здесь работу и жильё; лучи плутают по закоулкам пешеходных зон и проносятся мимо машин, стоящих в пробках на подъездах к городу, они озаряют хмурые лица опаздывающих водителей.

Сознание Нам Туена было чистым, как простыня, на которой он лежал, и он без труда заполнял воображение этими картинами. Он видел, как по улицам Пхеньяна спешат велосипедисты и мамы ведут детей в школы; видел, как устанавливают рекламные щиты, как движутся поезда метро.

«Вся страна уже давно проснулась и принялась за дела, — отчитал себя Нам Туен, — только ты, кто должен быть им всем примером, до сих пор отдыхаешь, хотя полон сил и чувствуешь себя великолепно».

Нам Туен выспался. Это стоило дорого, он прошёл долгий и сложный путь, но на пятьдесят восьмом году жизни стал наконец-то чувствовать себя хорошо — легко засыпать и быстро просыпаться, бодро вставать и начинать день с улыбки. Говорят, никто не молодеет. Нам Туен был готов с этим поспорить. Силы переполняли его, молодость вернулась к нему, и он ощущал это острее, встречаясь с детьми.

Нам Ену в этом году исполнилось тридцать пять, он жил в Пекине и работал в центральном офисе компании «Шугуан», занимаясь подготовкой дорогостоящей международной экспедиции на спутник Юпитера — Европу. Дочка вышла замуж за китайского дипломата и теперь жила в Нью-Йорке, вернувшись в Америку после пятнадцати лет на родине.

Жена Нам Туена жила вместе с ним в Пхеньяне, занимаясь благотворительностью и частенько наведываясь на политические тусовки в Сеул — в конце концов, это была всё та же двадцатилетняя студентка Пекинского университета, влюбившаяся в юного революционера. Тогда он протянул ей свою руку и увлёк за собой в мир настоящей страсти и бурной любви — в мир, который оказался куда злее и безжалостнее, чем она могла себе представить, — но всё-таки привёл, на шестом десятке прожитых на земле лет, куда обещал. И выполнил все обещания.

У него затекла нога, но иголочки онемения, распространившиеся от пальцев до колена, оказались приятны. Нам Туен невольно улыбнулся. Его ждал полный забот день, но какое счастье, подумал он, осознавать, что главное дело жизни уже сделано, и сделано успешно. Остались мелочи — и утром можно понежиться в постели, наслаждаясь отдыхом, и знать, что мир не рухнет без тебя, и всё будет идти своим чередом независимо от нескольких минут твоего опоздания.

Нам Туен потянулся, потёр ногу и поднялся с кровати. День начинался хорошо.

Он зашёл в ванную, неторопливо принял душ и проглотил приготовленные для него таблетки. Потом спустился вниз, в спортзал, где встал на беговую дорожку и побежал отведённые врачом десять километров. Пожалуй, первый раз в жизни он бежал эти проклятые десять километров в благостном расположении духа, подгоняемый мыслями о сегодняшнем вечере — в графике, который только что прислал ему Тао Гофэн, весь день был заполнен совещаниями, но в семь часов вечера Нам Туен собирался прервать дела государственной важности и приехать на торжественное открытие театра имени Ким Джи Ха.

Его только что построили — прямо напротив Рюгёна появилось кубическое здание театра с двумя малыми и одной большой, как концертный зал, сценой. Нам Туен недавно проезжал мимо и видел, что стены здания занавешены громадными светло-коричневыми полотнами с огромными чёрными иероглифами: на его вкус, это было красиво, особенно в сочетании со строгим декором и деревянным настилом, предварявшим вход.

Нам Туен отказался выступать на церемонии открытия, предоставив это право министру культуры Кореи и специально прибывшему министру культуры Китая, в тесном контакте и при поддержке которого строился театр. Список приглашённых включал в себя множество звёзд первой величины со всех концов света — и большинство из них сейчас уже поселились в Рюгёне, готовя вечерние наряды и восхищаясь изменениями, произошедшими со страной.

После официальной части состоится премьера оперы по мотивам баллады «Чан Ир Там» Ким Джи Ха: партию Иисуса Христа будет исполнять ведущий баритон из Оперного театра Сеула. Некоторые христианские организации выразили публичный протест против этой постановки, но Папа Римский Иннокентий XIV направил приветствие авторам и извинился, что дела не позволяют ему присутствовать лично. Нам Туен этому был только рад — визит Папы Римского ещё сильнее усложнил бы жизнь города и лично Нам Туена, желавшего просто-напросто сходить в оперу.

Сколько лет он не бывал в театре? Шесть? Десять? Или все тридцать, и последний раз он сидел среди богемы и слушал арии ещё до того, как его скрутили по рукам и ногам, вышибли из него дух и привезли на острова Блонд…

Нам Туен перехватил поручни беговой дорожки вспотевшими ладонями и посмотрел на счётчик. Осталось четыре с половиной километра. Половину дороги он прожил. Как и половину жизни.

На стене перед беговой дорожкой висел монитор, и Нам Туен, коротая оставшееся время, запустил на нём подборку новостей.

Одной из первых шла запись вчерашнего интервью Фань Куаня сетевому каналу «АЗИЯ+». На фоне небоскрёбов, столпами света в ночи отражавшимися в тёмной бухте Виктории, бывший председатель КНР излагал свой взгляд на ситуацию вокруг Пакистана и «Исламского возрождения».

Его чёрная шевелюра, зачёсанная назад, как львиная грива, ничуть не поседела — Нам Туен не мог разглядеть ни одного седого волоска, помимо хорошо знакомой седины на висках, и очень сомневался, что дело в компьютерной коррекции изображения. Да, морщины проступили на лице, но его осанка не изменилась, и на выставленной напоказ широкой груди красовался фиолетовый в мелкую зелёную крапинку шейный платок.

— У нас было правило, — говорил Фань Куань, — его сформулировал министр иностранных дел Ван Шэнли: политика и религия не должны пересекаться. На этом основании мы и пытались строить отношения с партнёрами из мусульманских стран, проявляя максимальную степень уважения к их вере.

— То, с чем не справляется правительство президента Цзи? — спросила ведущая.

— Но при этом мы всегда подчёркивали, что будем вести беспощадную войну с религиозным экстремизмом, — не ответил на вопрос Фань Куань. — Когда я занимался реформой Министерства общественной безопасности…

— Его уже тогда возглавлял Цзи Киу?

— Да, — кивнул Фань Куань, — поднимался вопрос о закрытии специальных тюрем, и министр Цзи Киу резко возражал.

— Ведь тюрьмы так и не были закрыты?

— Совершенно верно, потому что я полностью поддержал министра Цзи Киу, — сказал Фань Куань. — Так или иначе, исламский терроризм представлял серьёзную угрозу, и мы работали с партнёрами из мусульманских стран и вели совместную борьбу, надо сказать, довольно продуктивную.

— Как вы оцениваете действия правительства Цзи Киу в условиях кризиса?

— Полагаю, президент Цзи занял выгодную позицию, удобную Китаю. Следуя правилу Ван Шэнли, мы никогда не использовали религию в политических целях. Сегодня, к моему сожалению, правительство Пакистана демонстрирует прямо противоположный подход. Я не завидую президенту Цзи, мы находимся в сложной ситуации, и я понимаю, какая ответственность лежит на его плечах.

— Вы могли бы дать ему рекомендации?

— Я хочу пожелать ему удачи, — ответил Фань Куань. — «Исламское возрождение» появилось не вчера, этот процесс медленно вызревал последние десять лет. Его удавалось сдерживать, и, насколько мне известно, радикалы были практически побеждены… Но их загнали в угол и не дали им возможности сдаться — естественно, теперь они пойдут на всё, и их не волнуют последствия.

— Когда вы говорите «его удавалось сдерживать»… — сказала ведущая. — Кому удавалось, вы имеете в виду?

— В первую очередь тем мусульманам, которые приняли участие во Всемирном религиозном конгрессе, — ответил Фань Куань. — Аятолле Юсефу Ширази и всем тем, кто призвал к реформам в мусульманских странах. Я на своём опыте знаю, как тяжело им было пробиться сквозь слой презрения и непонимания, но результат оправдывает все надежды. Если не случится самого худшего и «Возрождение» проиграет в Пакистане, то я уверен: мусульман ждёт светлое будущее.

— На ком сейчас лежит ответственность?

— Я не скажу ничего нового. Каждый народ сам выбирает свою судьбу. К кому-то история благосклонна, а кому-то преподносит одно испытание за другим. Я счастлив, когда смотрю на Китай сегодня, — но это было не «китайское чудо», как многие говорят, а результат полувековой тяжёлой работы сотен миллионов человек. Место Китая в современном мире оплачено большой ценой и волевым решением нашей нации. Если древний и мудрый народ, населяющий великие пространства от Ливана до Пенджаба, примет такое решение и сделает этот выбор, то я смогу только порадоваться за его судьбу.

— То есть от нас, вы хотите сказать, в сложившихся обстоятельствах ничего не зависит?

— Зависит, но не так много, как нам хочется думать, — сказал Фань Куань. — Мне искренне жаль, что за прошедшие десять лет, когда «Возрождение» набирало силу, мы не создали никакой системы подстраховки. Мы не сделали ничего, чтобы превратить Азию в безопасное и мирное пространство. Мы заботились о наших эгоистичных интересах, забывая о цивилизационной ответственности Китая перед всеми народами, населяющими Азию… Мы же как раз на канале «Азия-Плюс», так?

— Да, — подтвердила ведущая.

— Договор о коллективной безопасности и сотрудничестве с прописанными обязательствами каждой страны и каждого правительства, — продолжил Фань Куань, — заключённый между Пекином, Нью-Дели, Исламабадом, Тегераном, Кабулом и, не знаю, Самаркандом и Токио, с гарантиями Вашингтона и Москвы как наблюдателей… Такой договор мог бы раз и навсегда ликвидировать опасность большой войны в Азии, и никакие террористы никогда бы не смогли подвигнуть какое-нибудь слабое правительство на необдуманные шаги. Остаётся только сожалеть, что такая система безопасности не была создана, но хочу верить, что, когда кризис минует, мы запомним этот урок.

— И «Азиатский союз» будет создан по образу и подобию ЕС?

— Вашим внукам, возможно, удастся дожить до этого светлого часа, — улыбнулся Фань Куань.

Интервью закончилось; далее шла запись слушаний в Конгрессе США: конгрессмены обсуждали, что делать с «младенцами на заказ», клонированными на территории Штатов и вывезенными в Европу, где их «отец», эксцентричный миллиардер, окопался в Швейцарии и упорно не желает ни с кем сотрудничать. Конгресс уже подготовил обращение в специально созданную комиссию при ООН, которая собиралась рассмотреть вопрос с точки зрения международного права.

Параллельно конгрессмены возмущались вскрывшимся фактом связей между главой администрации президента и членами так называемого «лобби учёных», скрывшими от широкой публики результаты экспериментов по редактированию генома человека. Одним из участников скандала был Стивен Голд, которого камеры подкараулили прямо на выходе из его лаборатории в Бостоне.

Толстый Стивен Голд, однако, оказался не так-то прост: он опрятно выглядел, под белым халатом у него оказался красивый синий галстук и накрахмаленная рубашка; он наигранно помялся перед репортёрами на улице и тут же пригласил их внутрь, где выставил вперёд какого-то человека и заявил, что НБ-программирование только что спасло «вот его» от неминуемой смерти.

— Все юридические формальности нами соблюдены, — медленно говорил Голд, самодовольно поворачивая голову в разные стороны и явно получая удовольствие. — У нас было согласие пациента, и он сам захотел выступить, чтобы рассказать миру о том, что такое НБ-программирование на самом деле.

— Вас вызвали на слушания в Конгресс? — кричали ему. — Прокомментируйте!

— Тихо, тихо, — дирижировал ими Голд. — Мой офис действительно получил приглашение, я повторяю — приглашение прибыть в Вашингтон и оказать помощь правительству… Я с удовольствием приму участие в слушаниях, как мне представляется, невероятно важных сегодня, и завтра же вылетаю…

Нам Туен закончил пробежку на аналитическом выпуске новостей, посвящённом открытию Токийской фондовой биржи. Пока шло медленное падение и на фоне Пакистанского кризиса многие боялись возвращения «экономической зимы», но Нам Туен полагался исключительно на своих экономистов, уверенных, что даже в случае войны мировая экономика не понесёт существенного ущерба, а «депрессию» порождает её же собственная консолидация и разгоняющийся турбокапитализм, сталкивающийся с «подушкой безопасности», подготовленной МВФ.

Нам Туен завтракал в компании Тао Гофэна (жена, как выяснилось, улетела в Канын — агитировать за своих друзей из Новой прогрессивной партии, что Нам Туен не одобрял, так как сам выступал за консервативную Партию великой страны). Вскоре он отправился в комнату для совещаний и, сев во главе стола, водрузил на нос электронные очки.

Пустовавшие места за столом тут же заполнили реалистичные фигуры губернаторов провинций и руководителей департаментов министерства. Им предстояло докладывать Нам Туену об итогах миграционной программы, о планах по строительству термоядерной электростанции в Синчхоне и начале подготовки к президентским выборам 2043 года. Свою кандидатуру, вопреки звучавшим предложениям, Нам Туен и не думал выставлять. Его больше занимала перспектива взять бессрочный отпуск.

Проблемы начались с того, что проекция заместителя министра труда исчезла посередине его выступления. Над побережьем Чхонджина, где он находился, разыгралась гроза и внесла свои коррективы. Сдаваться природе Нам Туен не собирался и предоставил слово губернатору Чагандо, попутно попросив себе чашку кофе. Часовая стрелка подошла к полудню.

Тао Гофэн, сидевший справа от Нам Туена, увидел что-то на своём коммуникаторе и жестом попросил разрешения покинуть комнату. Нам Туен, стараясь не отвлекаться от цифр, которые озвучивал губернатор, кивнул. В районе, кстати, попутно подумал Нам Туен, опять грозят активизироваться «красные самураи». На этот раз их лозунги гласили: «Умрём за справедливость и равенство!», «Смерть национал-предателю Нам Туену!» и «Нож в живот грабительской демократии!»

Они собирались сорвать выборы в горных районах севера. Нам Туен не имел ничего против горстки кусачих ископаемых, мнящих себя борцами за свободу, пока они сидят в своих норах и никого не трогают, но на каждое их нападение и теракты на дорогах был готов решительно ответить. Он уже согласовал с Министерством общественной безопасности и Министерством национальной обороны совместные меры по атаке на горные гнёзда «самураев». Аналитики предупреждали, что гораздо опаснее появление умеренных сторонников «самураев» и сочувствующих им горожан, причём и на юге страны, но Нам Туен полагал, что эту проблему легко разрешит демократическая система сама по себе, позволив коммунистам публично себя опозорить.

«Репрессии, как и террор, — думал Нам Туен, вспоминая острова Блонд, — всегда бесплодны и только усиливают врага. Чем сильнее его бьёшь, тем лучше он защищается, тем сильнее его озлобленность, тем яростнее будет его месть… Я раскрою перед ними свои объятия, я приглашу их к беседе, и за столом, полным угощений, подам им яд свободы слова».

Тао Гофэн вернулся, но не сел на своё место, а наклонился к уху Нам Туена и прошептал:

— У нас срочный вызов.

Нам Туен кивнул.

— С вами хочет говорить министр иностранных дел Европейского союза.

— Срочная ситуация? — тихо переспросил Нам Туен.

— Да.

— Подержи их пока, — попросил Нам Туен голограмму своего зама, извинился перед участниками совещания и снял электронные очки. — Что там?

— Связано с Пакистаном, — доложил Тао. — Никак подробностей, но он хочет немедленно поговорить с вами.

— А что по нашим каналам?..

— Никаких новостей, — сказал Тао. — Канал в Сети готов. Он вас ждёт.

— Поработай с ними, — кивнул Нам Туен на пустующие в этой реальности кресла.

Он отключился и перешёл в соседнюю комнату. Ему закрепили компьютер за ухом, и он расслаблено лёг на кушетку, закрывая глаза. Компьютер принял сигнал мозга, перед глазами возник виртуальный интерфейс. Он вошёл в Сеть и нащупал, перебрав несколько цифровых нитей, защищённый канал, подготовленный его помощниками.

Спустя несколько секунд ожидания он оказался в полукруглом помещении со стеклянными стенами: с одной стороны морские волны штурмовали песчаный берег, а с другой поднимались окольцованные облаками горы, с которых медленно сползал голубоватый туман.

Нам Туен сидел в кресле. Он поднял руки с подлокотников и посмотрел на ладони — безусловно, похожие на те, что он видел каждый день… Но на коже отсутствуют поры, и касания пальцев отзываются с задержкой, и складки на коже образуются неестественные. Виртуальность Всемирной сети напоминает реальность, подумал Нам Туен, но перепутать их невозможно. Здесь всё незавершённое, с миллионом ускользнувших от разработчиков деталей, словно мир на четвёртый или пятый день Творения.

— Но Творение продолжается, — прервал его Иоанн Касидроу, сидевший в кресле напротив.

— Технология распознавания мыслей всё ещё даёт сбои? — улыбнулся Нам Туен. Именно поэтому Сеть пока не вошла в широкий обиход среди политиков: иногда становилось трудно уследить, что хочешь сказать вслух, а о чём промолчать…

— Вас это не смущает?

— Нет.

— Мы можем связаться по-другому, если вы предпочитаете…

— Я не боюсь своих мыслей, господин Касидроу, — ответил Нам Туен. — Президент или министр иностранных дел сделали бы другой выбор, но вы обратились ко мне.

— Да, — неестественно резко кивнул Иоанн. — Я в самолёте и лечу в Лондон. Только что я разговаривал с вице-президентом США Дэвосом. У нас есть сценарий мирного урегулирования Пакистанского кризиса.

Нам Туен кивнул. Европа и США договорились, и теперь, поскольку дело происходит в Азии, им необходимо подключить Индию и Китай. Как всегда, напоследок оставили самоё лёгкое…

— До какой степени мирного?

— Соединённые Штаты, — сказал Иоанн, — обладают оружием, которое позволит получить контроль над ядерным и биологическим арсеналом Пакистана.

— Через Сеть?

— Да.

— Господин Касидроу, — сказал Нам Туен, — вы только что раскрыли государственную тайну США внутри Сети.

— Я гражданин Европы, — ответил Иоанн, — а наш канал защищён с обеих сторон.

— Вице-президент попросил поставить меня в известность?

— Это решение принял я сам. — Иоанн сделал паузу. — Господин Нам, я хочу, чтобы вы провели переговоры с президентом Цзи.

— Почему я?

— Я вам доверяю.

Нам Туен покачал головой. Вживую он видел Иоанна Касидроу раз пять, не больше — впервые они встретились на церемонии Объединения пять лет назад. Тогда Нам Туен одобрил идею «Акта Касидроу» (хотя она и казалось ему сырой и бесперспективной как политический проект) и попросил поддержки во внедрении «новых школ» в Корее. Иоанн, надо отдать ему должное, сделал всё от него зависящее, и теперь реформа образования шла полным ходом. Одинаковые программы, по которым учились дети в Европе и теперь в Азии, открывал перед будущими выпускниками потрясающие перспективы…

«Через несколько лет, — думал Нам Туен, — мы увидим первые плоды этой реформы, когда в Корею приедут европейские студенты, а корейцы массово будут отправляться в Европу, в США и Японию, в некоторые регионы Африки, в Австралию и Южную Америку… Начало миру без границ положено, но решающую роль сыграл здесь не Иоанн, а его отец, Чарльз Касидроу».

Сам Иоанн Касидроу, на взгляд Нам Туена, ничего особенного из себя не представлял. За исключением должности, но на неё он даже не был назначен официально, а просто занимал вакантное кресло своего шефа, пострадавшего от опасного хобби (Нам Туен никогда не понимал тех, кого привлекала гребля).

— Из-за вашей биографии, — добавил Иоанн. — Я верю, что мы с вами похожи.

— Вы тоже провели часть жизни в тюрьме на островах Блонд?..

— Я, как и вы, хочу изменить этот мир.

— Я объединил Корею, — сказал Нам Туен, — я уже сделал это.

— Помогите мне сделать это ещё раз, господин Нам, — попросил Иоанн. — Помогите мне спасти человечество от страшной ошибки. Американский президент боится, а президент Цзи выжидает, думая, что война к западу от его границ послужит укреплению Китая…

— Ведите переговоры напрямую, — пожал плечами Нам Туен. — Я ведь не член китайского правительства и не друг Цзи Киу, я просто…

— Вы знаете, что Цзи Киу ошибается, — перебил его Иоанн. — И американцы, и аятолла Ширази, и Нью-Дели ошибаются, если думают, что Исламабад блефует.

— Я…

— Господин Нам, вы знаете, что все они ошибаются. И вы знаете, к чему могут привести эти ошибки. Я мечусь между Брюсселем и Вашингтоном, потому что каждая минута может оказаться последней, и вместо поруганной великодержавной чести придётся спасать остатки человечества от ядерной зимы и разрабатывать вакцину против нового штамма оспы!

Нам Туен не мог понять, то ли сетевой аватар не передаёт мимику Иоанна, то ли тот сам по себе сохраняет спокойное лицо и не помогает себе руками во время восклицаний. Скорее всего, решил Нам Туен, Иоанн говорит искренне.

— Происходящее в Западной Азии, — продолжил Иоанн, — касается всех нас. И если «Фариштаха» захватит власть, получит ракеты… Политика — это искусство возможного. Поэтому я обращаюсь к вам, господин Нам Туен, спаситель корейского народа. Помогите мне спасти ещё и народ всей Земли, пожалуйста.

— Чего вы хотите от меня?

— Цзи Киу должен узнать об оружии американцев, — сказал Иоанн. — И дать своё согласие на его использование против Пакистана с последующей гуманитарной интервенцией против «Фариштаха» и других организаций «Возрождения».

— Это официальное предложение?

— Нет. Я прошу вашей помощи.

— Хорошо, Иоанн, — сказал Нам Туен. — Я согласен с вами в оценке происходящего. Я не представляю, как и чем я могу вам помочь, но я готов вас выслушать.

— У вас ведь были связи с Цзи Киу.

— Наше сотрудничество с Китаем носит стратегический характер.

— У вас были связи и более тонкого свойства.

— Поясните.

— Вы знаете, о чём я говорю.

— Нет.

— Туен, — сказал Иоанн, — сейчас нам угрожает возврат в средневековье с танками и ядерными боеголовками. Неужели вы полагаете, что сейчас имеет значение тот факт, что вы попросили президента Цзи — бывшего тогда министром — убить генерала Кима?

Нам Туен промолчал.

— Я бы и сам на вашем месте поступил так же, — заверил Иоанн. — За вами пристально следило ЦРУ, и всё это время данные находились в нашем распоряжении…

— ЦРУ, — повторил Нам Туен и вдруг вспомнил свой давний разговор с Тао Гофэном, когда он в первый раз возвращался из Пхеньяна и узнал, что его жену и детей насильно вернули в Китай, а его былая соратница Хоу У завербована американцами.

— ЦРУ передало материалы в МИ-6, — пояснил Иоанн. — Вы достаточно хорошо знаете Цзи Киу, вы помогли ему стать президентом, и вы десять лет провели в тюрьме за свои убеждения, ему известно, что вас не сломать и не запугать. Встретьтесь с Цзи Киу, расскажите ему об оружии американцев и убедите его согласиться на операцию… Если кто-то в этом мире на это и способен, то его сетевой аватар я сейчас вижу перед собой.

— Цзи Киу не поддаётся на уговоры, а заключает сделки, — ответил Нам Туен. — Я не хочу знать, господин Касидроу, сколько государственных секретов вы выдали и сколько обещаний нарушили, но если у американцев действительно есть оружие, которое может перехватить контроль над арсеналами Пакистана… То же самое оружие может быть использовано в отношении Китая.

— И Великобритании. И Франции. И России. И любой другой страны.

— Цзи Киу не согласится, — возразил Нам Туен. — И, узнав, тут же прикажет похитить технологию или создать средства противодействия… Это новая холодная война.

— В таком случае придётся поставить его перед фактом. Американцы используют оружие немедленно. А если президент Цзи будет благоразумен, то сразу после операции они передадут контроль над оружием в руки международного комитета.

— Куда войдёт Китай?

— Куда войдёт Китай, — подтвердил Иоанн. — И который станет альтернативой Совету Безопасности и после, я думаю, его полноценной заменой.

— Цзи Киу захочет участвовать в формировании этой организации.

— Он получит это право.

— Иоанн, — спросил Нам Туен, — вы можете это гарантировать?

— Да.

— Кто даёт гарантию?

— Европа, — ответил Иоанн.

Нам Туен кивнул. Следующие пятнадцать минут он потратил на выяснение деталей. Предложение Иоанна поразило его.

— Я хочу реформировать ООН, — рассказывал тот. — Я не говорил об этом никому кроме вас, Туен, надеюсь, вы понимаете… Я хочу заставить Организацию работать. Я хочу создать новый международный комитет, ввести туда Евросоюз, обе Америки и представителей от Азии… Региональный принцип, который заложит фундамент для будущего объединения. Для новой системы союзов, которая переплетёт весь мир…

Нам Туену эти предложения показались утопическими; но их озвучивал исполняющий обязанности министра иностранных дел Евросоюза на секретной встрече внутри Всемирной сети, и говорил он это бывшему узнику спецтюрьмы на островах Блонд, который вернулся и объединил Северную Корею с Южной.

«“…Из-за вашей биографии, — вспомнил Нам Туен начало разговора, — я верю, что мы с вами похожи”. И правда, что может быть убедительнее, чем моя биография, сам факт этой встречи и этих слов, произнесённых здесь, между нами?..»

— Хорошо, Иоанн, — сказал Нам Туен. — Я отправлюсь к президенту Цзи и озвучу ему ваши слова. Он узнает об оружии американцев и получит предложение принять участие в задуманном вами…

— Если до этого дойдёт, — усмехнулся Иоанн, — и мы с вами не умрём от выведенного пакистанцами вируса…

— Да…

— …или не станем радиоактивным пеплом раньше.

— Да. — Нам Туен помедлил.

— Спасибо вам, господин Нам, — сказал Иоанн. — Вы моя последняя надежда.

— Спасибо вам, Иоанн, — ответил Нам Туен. — Не будем терять времени.

Они оба вышли из Сети, и Нам Туен открыл глаза. Он поднялся с кушетки и отключился от компьютера. Некоторое время сидел без движений и смотрел в пол.

— Простите? Вам плохо? — услышал он голос.

— Нет, — ответил он. — Я чувствую себя очень хорошо.

В соседней комнате Тао Гофэн вёл совещание и ждал, пока Нам Туен закончит встречу. Он дождался. Что же, подумал Нам Туен, этот день так хорошо начался. Оценку тому, как он проходит, Нам Туен пока дать побоялся. Но в нескольких вещах он был уверен уже сейчас: во-первых, совещание он не закончит, во-вторых, в театр вечером не попадёт. А в-третьих — и это вызывало больше всего сомнений, но и давало больше всего надежд! — у него возникла идея. Вероятно, ему выпало сделать в своей жизни ещё одну важную вещь. И увидеть, как из хаоса военной тревоги, паники и ненависти, религиозных войн и страха родится Азиатский союз.

6 октября 2040 года. Лондон

Президент Цзи Киу не терял ни секунды. Он немедленно дал своё согласие, чем в очередной раз убедил Иоанна, что страхи американцев носили характер паранойи. Перед лицом войны, когда боевики «Фариштаха» вышли на улицы Исламабада, а Индия привела армию в состояние боевой готовности и вслед за падением акций компаний Нью-Дели в вертикальное положение поднялись ракеты, Цзи Киу без колебаний призвал США действовать и отложить переговоры на потом.

Уильям Дэвос, как и всё правительство Штатов, заподозрили интригу, — но президент, восьмилетний срок которого подходил к концу, мгновенно отдал приказ. Развитие событий застигло Иоанна врасплох: он скомандовал срочно приготовить самолёт и выехал из Уайтхолла на аэродром.

Накрапывал дождь, развязки на кольцевой автодороге ремонтировали, и на выезде из города Иоанн попал в страшную пробку. Запертый в потоке машин, его автомобиль устроил истерику спецсигналами, но не мог сдвинуться ни на метр. Иоанн должен был находиться в Вашингтоне, где в ситуационной комнате Белого дома решалась судьба человечества, а вместо этого наблюдал за происходящим через коммуникатор с заднего сиденья автомобиля, застрявшего на «М4».

Иоанну установили прямое соединение со Страсбургом, где находился и получал всю последнюю информацию президент ЕС, с Белым домом и с Пекином, доверие к которому в последний момент пересилило предубеждения и который решили присоединить к операции.

Сообщения поступали регулярно — группа спецов из разведки отслеживала реакцию Сети, а Исламабад бурлил, не понимая, почему отказывает оборудование, компьютеры перестают подчиняться… В лавине новостей, от которых рябило в глазах, Иоанн не сразу заметил личное сообщение от Лоры.

Когда американцы спустя рекордные полчаса отрапортовали о полном завершении первой фазы и из ситуационной комнаты в Госдепартамент поступило указание связаться с Нью-Дели и Тегераном, а также опубликовать официальное заявление с разъяснениями для международного сообщества, Иоанн выдохнул и закрыл глаза.

Войны не будет. Годы приготовлений, мучений и кровопролития на востоке ушли на то, что в итоге разрешилось за жалкие полчаса. Контроль над оружием массового поражения, которое так долго копил Пакистан, представляя его как главную гарантию суверенитета и втайне мечтая пустить в ход, перешёл в руки американцев, и они тут же запустили протоколы безопасности, делающие невозможным запуск в ручном режиме. Исламабад лишили рта, ушей и глаз — отрезали от мира и от собственной армии, заодно уничтожив банковскую систему, похоронив экономику и кастрировав правоохранительный режим.

«Беспорядки, дефолт, долгое трудное восстановление, — подумал Иоанн, — ничтожная плата за то, что мы спасли мир. Да, мы спасли мир. Я спас мир. Я, мы — неважно; мы сделали это!.. Главное дело сделано, остальное вторично. Они сами загнали себя в угол, они сами виноваты и, наверное, заслужили погромы и пожары в столице, но главное, что это ребячество не приведёт к катастрофе… Уже не приведёт… А со смертниками “Фариштаха” мы разберёмся, у нас есть опыт, и всех “возрожденцев” мы переловим по одному… Как преобразился Иран, так восстанут из руин войны Саудовская Аравия и Ирак, изменится Пакистан, и через двадцать-тридцать лет никто и не поверит, что там могла начаться Третья мировая, что людей судили по шариату, а женщин не выпускали на улицу без никаба… Как Германия и Япония после Второй мировой войны, Западная Азия восстанет из пепла, переродится и на равных правах войдёт, спустя годы мучительных спазмов, в сообщество цивилизованных и развитых государств…»

Иоанн вдруг вспомнил, барабаня по запотевшему оконному стеклу, разрисованному крапинками капель, что такой же груз уже наваливался на его плечи и, придавив по-полной, превращался в крылья — это было двадцать пять лет назад, на авианосце «Чжэн Хэ», когда Коалиция свергала диктатора Нгау.

И сейчас, сидя в машине, Иоанн вновь переживал это откровение. Ощущение времени обострилось. Он как будто вознёсся вверх, бесплотным духом пройдя сквозь крышу, летя навстречу дождевым струям, прочь от гудящей пробки, сквозь тучи к играющим далеко наверху лучам солнца… Он видел планету Земля, несущуюся по орбите вокруг Солнца, миллиарды снующих по ней людей, на жизнь каждого из которых он сейчас повлиял, жизнь каждого из которых изменил…

«Мы делаем будущее, — подумал Иоанн. — Я справился. Я справился с этим снова, как тогда, двадцать пять лет назад, когда в первый раз державы объединились ради общей цели… Без войны в Таиланде невозможно было бы сегодня спасти мир, мы бы опять переругались, перессорились, упустили драгоценное время и потратили бы миллионы жизней впустую… Слава тебе, Господи, спасибо Тебе, что Ты помог мне. Как и двадцать пять лет назад, когда я стоял на палубе авианосца и когда Мэри ещё была жива…»

Иоанн повернул голову и посмотрел на свою ассистентку, которая сидела в соседнем кресле и разговаривала с Даунинг-стрит. Эта была в меру красивая шатенка лет сорока — сорока пяти, с парой ребятишек и любящим мужем, приученным не ждать её к ужину, но писателю Иоанну Касидроу не составило труда вообразить, что её волосы жгуче-рыжего цвета, глаза зелёные, кожа не затронута модным загаром, а белая, даже бледная. Это Мэри сидела рядом с ним, это Мэри, разбившаяся в 2028 году от Рождества Христова, улыбалась ему и сжимала его руку, и Иоанн отдал бы всё, чтобы продлить этот миг блаженства и торжества.

Тут он вспомнил, что жена прислала ему сообщение, на которое он не успел взглянуть.

Так, стоя в пробке на «М4», собираясь вылететь в Вашингтон и разгребать последствия чудом разрешившегося Пакистанского кризиса, он узнал, что его отец — «великий молчаливый лоббист» Чарльз Касидроу — скончался на восемьдесят пятом году жизни.

29 августа 2045 года. Лондон

Они встретились напротив Букингемского дворца, у Мемориала королевы Виктории; пошли по северной оконечности Сент-Джеймсского парка, по улице Мэлл, к Старому адмиралтейству. Они шли по алее, усаженной рядами деревьев; справа от них зеленели парковые лужайки, где лондонцы гуляли и делали зарядку, влюблённые валялись на влажной от росы траве; слева по дороге следовали два полицейских автомобиля, и прохожие на другой стороны Мэлл подолгу задерживали взгляд на двух неспешно идущих в окружении охраны людях.

Три телохранителя шли впереди и ещё двое сзади; один шёл справа, у самой кромки парка. Они не слышали, о чём тихо говорили Нам Туен и Иоанн Касидроу.

— Первый раз в Лондоне? — спросил Иоанн, верно расценив медленный шаг и движения глаз Нам Туена.

— Да, — ответил тот.

— Что-нибудь успеете посмотреть?

— К сожалению, нет, — сказал Нам Туен, высматривая тонущее в сероватом тумане колесо «Ока». — Постараюсь выкроить часок и забежать в Британский музей перед вылетом.

— С нашей работой это всегда ужасно.

— Что?

— Я объездил, наверное, половину мировых столиц, — пожал плечами Иоанн. — Я проезжал мимо Запретного дворца, мимо Пантеона и Колизея, мимо Лувра и Эрмитажа. Я видел в окно машины Тадж-Махал, любовался статуей Христа-Искупителя из окна гостиницы и заснул в Сиднейской опере от переутомления.

— Понимаю, — кивнул Нам Туен, неожиданно вспомнив, что за прошедшие пять лет так и не выбрался в театр имени Ким Джи Ха. — Иногда я завидую тем, кто сам может распоряжаться своим временем.

— Туристам? — уточнил Иоанн.

— Им, — подтвердил Нам Туен, указывая на группу людей, столпившихся у стен Мальборо-хаус на противоположной стороне улицы.

— Я думал, — Иоанн помолчал, — президент Цзи пришлёт своего министра.

— Он решил продемонстрировать выдержку, — ответил Нам Туен. — Также, я полагаю, он не хочет вовлекать сюда слишком многих.

— Его позиция не изменилась?

Нам Туен молча шёл дальше.

— Всё будет, как мы планировали?

— Штаб Союза располагается в Пекине. Я становлюсь ответственным секретарём, — сообщил Нам Туен. — Президент Цзи — первый секретарь.

— Положение о направляющей роли Китайской Республики…

— Убрали, — кивнул Нам Туен. — И ещё… президент Цзи готов допустить в правительство Союза представителей от Комитета по контролю за Сетью, при условии, что ЕС последует его примеру.

Иоанн замедлил шаг.

— Мы не предлагали этого.

— Моя инициатива, — сказал Нам Туен. — И он согласился.

— То есть, теперь надо убеждать правительство ЕС? — Иоанн рассмеялся. — Ответственность на мне?

— Принимайте эстафету, — кивнул тот. — Что с американцами?

— Мы не продвинулись. Эти республиканцы в Белом доме обходятся моим волосам слишком дорого.

Нам Туен посмотрел на густые светло-коричные волосы собеседника.

— Но я говорил с Дэвосом, — обнадёжил Иоанн. — Демократы собираются выдвинуть его в сорок восьмом.

— Они уже приняли решение?

— Нет, но Билл полон решимости, и, думаю, у него получится.

— Он дал какие-то гарантии?

— Мы говорили в Сети, — сказал Иоанн, — ничего определённого, но если его изберут, думаю, он примет нашу сторону.

— Остаётся три года прожить в конфронтации?

— Ну, на встрече, куда мы направляемся, они будут уверять, что никогда не призна́ют Азиатский союз.

— Никогда не говори никогда, — продолжил Нам Туен. — Вам сложно будет реформировать Совет Безопасности без них.

— Мы их дожмём, — уверил Иоанн. — Это вопрос времени.

— Ещё один пункт.

— Да?

— При американцах… Согласие президента на признание принципа универсальности прав человека и введения их в Конституцию Азиатского союза… Я оглашаю его сразу?

— Во-первых, при американцах мы стараемся не выражаться так сложно.

Нам Туен улыбнулся.

— Во-вторых, думаю, с этого и стоит начать.

— Атакуем их с порога?

— Именно, — вдруг фыркнул Иоанн. — Пусть оправдываются, почему не желают признавать союз, единственный в мире открыто декларирующий свои обязательства по защите прав человека во всех уголках земного шара…

— Боятся, что мы отберём их хлеб? — предположил Нам Туен.

— Такой статьи нет даже в Конституции Европы, — сказал Иоанн. — Наконец-то кто-то щёлкнет нас по носу.

Нам Туен промолчал.

— Я хотел бы провести это положение через ООН. И тогда, если мы добьёмся своего и в Совете Безопасности окажутся представители Бразилии, ЕС и АС, то американцы отступят и…

— «Акт Касидроу», Иоанн? — перебил его Нам Туен. — «Конституция сердца»?

Иоанн остановился. Нам Туен сделал пару шагов и тоже остановился, вполоборота развернувшись к Иоанну. Тот пристально смотрел на него.

— Вы помните? — спросил Иоанн, улыбнувшись. — Странно. Я думал, все давно забыли.

— Я думаю над тем, — сказал Нам Туен, — чтобы ввести часть из неё в Конституцию АС. Пусть Азиатский союз станет первым в истории человечества объединением, основанным не ради корысти, а из благих побуждений. Ради блага людей.

Иоанн медленно кивнул. Машины, сопровождавшие их, остановились, и охранники спереди и по бокам терпеливо ждали… Иоанн перевёл взгляд на Нам Туена — невысокого человека с круглым лицом и застывшей улыбкой. Конечно, ему подобрали идеально сидящий костюм и аккуратные электронные очки, углублявшие голубой цвет его глаз; ему пересадили тёмную шевелюру и омолодили кожу, научили держать осанку и смотреть добродушно, но проницательно.

Но «великий» Нам Туен, герой Кореи, спаситель разделённого народа остался тем мечтателем, который любой ценой был готов уничтожить своих врагов. «“Конституция сердца”, растоптанная и осмеянная у себя на родине, нашла дом в другой части света… То, что я писал, думая о христианском мироощущении европейца, пришлось по нраву полукорейцу, полукитайцу, атеисту или буддисту…»

— Что это за памятник? — спросил Нам Туен.

— Артиллеристам, погибшим в Англо-бурской войне, — ответил Иоанн. — Там надпись.

— «Воздвигнуто офицерами и рядовыми Королевской артиллерии в память о славе погибших», — прочитал Нам Туен. — Ангел уводит погибшего коня на небеса?

— Ангел сдерживает коня войны, — пояснил Иоанн, вместе с Нам Туеном разглядывая скульптуру на вершине монумента. — Но ваш вариант мне нравится.

— Я не хочу распространяться о «Конституции сердца», — сказал Нам Туен, — и, конечно, мне придётся обойтись без вашего имени. Но я буду признателен, если вы окажете мне помощь. Обсудим, когда вы прилетите на подписание союзного договора?

— Думаю, меня не будет, — ответил Иоанн. — У нас новый президент, и, боюсь, это последняя встреча, где я представляю Европу.

— Вас не будет в новом правительстве?

— Скорее всего нет. — Он помолчал, разглядывая, как ветер колышет кроны деревьев позади скульптуры: коня войны, которого ангел мира, расправив крылья, уводит на небеса. — Честно говоря, я и сам хочу уйти.

Нам Туен промолчал.

— Взять отпуск на год или два…

— Побыть с семьёй?

— Да. Завершу эту эпопею с Союзом и уеду с женой и дочками куда-нибудь… Буду говорить с ними на чистом английском языке, никакого китайского или американского…

— Сколько вашим дочкам? — поинтересовался Нам Туен.

— Старшей — десять, — сказал Иоанн. — Младшей — семь.

— Я вам завидую. Я не видел своих детей в этом возрасте.

Иоанн молча кивнул.

— И кто займётся реформой Совета Безопасности в ваше отсутствие?

— Я озвучил своё мнение президенту, — пожал плечами Иоанн, — там будут хорошие люди, большинство из которых разделяет мои взгляды. Вам будет легко с ними.

— Они разделяют ваши взгляды или имеют собственные? — спросил Нам Туен. Он посмотрел по сторонам, а потом указал в сторону Хорс-Гардс-роуд. — Пойдёмте?

— Да, — кивнул Иоанн. Они продолжили путь, свернув по кромке парка на юг, медленным шагом приближаясь к белому зданию Форин-офиса.

— Вы ведь дружите с Стивеном Голдом? — спросил вдруг Нам Туен.

— Да, — кивнул Иоанн. — Мы вместе учились и стараемся поддерживать связь, хотя с этой работой, сами понимаете…

— Мой сын собирается подвергнуть себя НБ-программированию. Это его выбор, это нужно ему для работы…

— Ваш сын работает в «Шугуане»? — вспомнил Иоанн.

— Он собирается лететь в космос, — ответил Нам Туен. — Господин Голд готовит для космонавтов специальный курс, который позволит им переносить невесомость и перегрузки, изменит восприятие времени для дальних перелётов.

— Десять лет назад, — хмыкнул Иоанн, — я бы и не подумал, что такое возможно.

— НБп очень популярно.

— Семьдесят процентов использует его, чтобы изменить свой характер. Ещё двадцать — излечиться… И только десять — для таких целей, как ваш сын.

— Печальная статистика, — согласился Нам Туен.

— Не для банковского счёта Стива.

— Думаю, полномочия Комитета по контролю за Сетью нужно расширить, — сказал Нам Туен. — Он должен контролировать развитие не только Сети, но и науки. Таких вещей, как клонирование или НБп.

— Скажут, что это новый тоталитаризм.

— Кажется, так говорили про «Акт Касидроу».

Иоанн покосился на собеседника.

— НБ-программирование ведь пока в зачаточной стадии, — пояснил Нам Туен. — Изменить характер и усовершенствовать человека — это ерунда, клонировать себя и «заложить» в ребёнка лучшие характеристики — тоже, если быть честным… Но, Иоанн, что случится, когда спустя поколение окажется, что у нас не одно человечество, а два? Три? С десяток? И когда кто-нибудь найдёт способ создать альтернативу человеку? Мы ведь можем запрограммировать человека на условное «добро» или «зло», так что случится, когда эта практика распространится?

На этот раз молчал Иоанн.

— Без контроля, — покачал головой Нам Туен, — катастрофы не избежать.

— Я согласен с вами, — сказал Иоанн. — Но Комитет должен иметь законодательное основание, а для этого требуется полный пересмотр международного права, невозможный без реформы в Совете Безопасности, что возвращает нас с небес на землю.

— К вашим друзьями американцам?

— И вашим коллегам пакистанцам… которые, я слышал, сомневаются, ратифицировать ли договор…

— Их сомнения разрешит мой визит в Исламабад на следующей неделе.

— Они не очень-то разговорчивы с тех пор, как мы спасли их от смерти.

— Думаю, я найду аргументы, — сказал Нам Туен.

Они прошли плац, и машины остановились. Величественное здание Форин-офиса совсем недавно отреставрировали, и скульптуры, венчающие колоннаду по фасаду, белели на бледном фасаде с аристократической заносчивостью — как и в XIX веке, полагал Иоанн.

По парадной лестнице, мимо памятника Роберту Клайву, встречать Нам Туена и Иоанна спускалась целая толпа: с неудовольствием Иоанн увидел в ней журналистов. Как он ни старался скрыть от Сети присутствие в Лондоне Нам Туена, у него ничего не вышло. Но Иоанн ощутил заметное удовлетворение, заметив, с каким презрением бронзовый барон Клайв поглядывает на копошащуюся у его ног свору. Уж он-то, принёсший Короне Индию и покончивший жизнь самоубийством — здесь, недалеко, на улице Беркли — в возрасте сорока девяти лет, немногим старше Иоанна, смог бы оценить грандиозность замысла и истинное значение происходящего.

«Историческое значение прогулки вдоль Сент-Джеймсского парка, которую этим утром предприняли два джентльмена… Один вырос в Фарнборо, другой — в деревне Баоцзы, но оба полны решимости изменить мир, — думал Иоанн, пока они молча приближались к толпе. — Они не понимают, что миром двигают не толпы, меняют его не митинги… Мир меняют люди, их головы и идеи. Возможно, мне как историку стоит написать об этом монографию…»

— Спасибо, — сказал Нам Туен, переглядываясь с Иоанном и готовясь идти в бой. — Мы хорошо поработали с вами, господин Касидроу.

— С богом, — отозвался Иоанн. — И дай мне, Господи, сил ещё раз вытерпеть чисто человеческое ослиное упрямство!

Они вошли в здание и проследовали, сквозь анфиладу богато обставленных комнат в переговорную. Там они собирались объявить представителю Соединённых Штатов о создании Азиатского союза и принятии им «самой прогрессивной Конституции из всех».

21 ноября 2047 года. Касабланка

ОБЛИК ГРЯДУЩЕГО:

IV МЕЖДУНАРОДНЫЙ ФОРУМ

Бриллиантово-синяя голографическая надпись сияла в темнеющем небе над пляжем. Покрытая белыми куполами шатров платформа уходила далеко в море, и натянутая ткань постанывала от мощных порывов ветра. Внутри было достаточно тепло, но невесомый сквозняк летал между фуршетных столов и разгонял духоту от столпотворения людей.

Вечер первого дня форума подходил к концу. За последние двенадцать часов Элизабет успела провела две встречи с некоммерческими фондами «новых людей», три — с представителями фармацевтических корпорацией и их научных лабораторий и ещё одну — с функционером материнской компании «Голд Корпорейшн». Она также побывала на пленарном заседании секции о безопасности и рисках НБп и даже выступила там с кратким докладом, посвящённым росту заболеваемости синдромом Холиншеда-Краснова и перспективах его излечения. Несмотря на то что на форум могли получить приглашение только прошедшие процедуру НБп, трансляция пленарных заседаний в Сети были доступна всем желающим: Элизабет произвела настоящий фурор, сообщив о прямой связи между Болезнью и НБп. Это не должно было стать откровением для многомиллионной аудитории Сети и уж тем более для собравшихся в Касабланке людей, два процента из них и сами страдали от неё. Об этом уже давно твердили учёные и нобелевские лауреаты, на это намекала ВОЗ, и ни один из врачей, наблюдавших пациентов с Болезнью, не пытался искать её корни в чём-то другом.

Но Элизабет больше не была одной из них. После того как она прошла полный курс НБп и согласилась стать членом «Облика Грядущего», её «Arlett Foundation» стал считаться флагманом в борьбе с наступающей «генной чумой». Несмотря на общественное внимание и вложенные в поиск лекарства от Болезни полмиллиарда долларов, «Голд Корпорейшн» так и не раскрыла перед Элизабет свои двери, не соглашаясь разглашать свои секреты. Они позволили проспонсировать несколько исследований, но участие фонда Арлетт ограничилось выделением средств, и Элизабет даже не знала, были ли достигнуты практические результаты.

«Голд Корпорейшн» упорно не желала сотрудничать; сообщество «новых людей», каковое Элизабет представлялось собранием единомышленников, уверенных в желании изменить мир к лучшему, оказалось вовсе не монолитным: здесь плелись свои интриги, и своим выступлением на пленарном заседании Элизабет примкнула к одной из противоборствующих группировок. Её раздражала упёртая позиция «Голд Корпорейшн», основатель которой, Стивен Голд, ни разу не появился ни на одном из собраний «новых людей» и предпочитал теперь общаться с миром только через своего пресс-секретаря.

«Неизвестно даже, — думала Элизабет, — прошёл ли сам мистер Голд НБп, и если да, то какой курс… Тот же, что и предложил остальному миру? Или смоделировал для себя нечто особенное, недоступное другим?..»

Не стоит и говорить, что заверения в стопроцентной связанности Болезни с НБп только осложнили ход переговоров с «Голд Корпорейшн», однако Элизабет нуждалась в таране, и за счёт общественного мнения она теперь вполне могла его получить.

Вечером, довольная и разгорячённая, она стояла на берегу Атлантического океана, облокотившись о поручни, и вертела в руках бокал шампанского.

«Я не должна стоять здесь, — думала она. — Этот приятный тёплый бриз не должен трепать мои волосы, и эти украшения, это дорогое платье, эти туфли — этого не должно быть… Этот форум, эта вечеринка — они стоят хозяевам годового бюджета средних размеров африканской страны. И это шампанское — сорок тысяч долларов за бутылку, не меньше. Сотни миллионов людей по всему миру готовы убить за эти деньги… Меня быть здесь не должно. Я должна была стирать бельё в Сулеймановых горах, не умея читать и писать… Я должна была и умереть там, надев пояс шахида и бросившись в толпу христиан. Я должна была забыть своё имя, забыть, что я — человек, отдать своё тело и душу во власть своего мужчины и своего бога, умереть за них, когда придёт время.

Спасибо моей матери, что этого не случилось. Спасибо её воле и её решимости. Когда-то я считала, что моя мать меня предала… Но даже в самые страшные моменты жизни именно её пример меня вдохновлял. Когда я решила не сдаться после кошмара в доме Пурпурного Человека, когда я решила бежать в Пхеньян, когда я создала “UNet” и вышла замуж за Алексея. Воспоминания о её лице и её улыбке сопровождали меня… Когда я решила пройти НБп».

Элизабет часто теперь слышала о том, что нейробиологическое программирование меняет людей, что оно «разделяет» человечество. Но сама Элизабет — как и подавляющее большинство участников форума — с этим утверждением бы поспорили.

«Ведь на самом деле человечество всю свою историю было разделено на две неравные части, — размышляла Элизабет. — Всегда была каста высших людей и каста низших. Это звучит жестоко, это звучит страшно, но это правда, которую мы должны признать. Не НБп помогло мне, когда я вырывалась из мира кошмаров, когда я бежала на поезде через горы Тибета, когда плыла в Северную Корею. Не НБп заставило меня полюбить Алексея, и не НБп дало мне понимание своей цели в жизни. Это было не НБп: это была я сама и люди вокруг меня. На самом деле есть две категории людей: те, кто сами выбирают свою судьбу, и те, кто живут, на неё уповая. Те, кто владеют своей жизнью, и те, кто живут в страхе, роют землю и не видят солнца над собой. До сих пор половина мира погружена во мрак, до сих пор в некоторых уголках нашей планеты женщину могут забить насмерть за то, что она снимет с себя паранджу и откажется от рабства.

НБ-программирование разделяет человечество? Так что же, если бы его не существовало, эти богатые люди вокруг меня не тратили бы по сорок тысяч долларов на бутылку шампанского?..»

Элизабет вылила содержимое своего бокала в воду. Эти люди, которые сейчас окружали её, так называемая «элита» планеты Земля — они были умнее, чем большинство их собратьев по виду, они умели управлять своими эмоциями и выбрали себе характер по своему усмотрению. Но большинство из них остались теми же заносчивыми, злыми, недоверчивыми и недалёкими снобами. Неудивительно, что Стивен Голд игнорирует «Облик Грядущего». Неудивительно, что «Голд Корпорейшн» не спешит раскрывать свои объятия тем, кто использовал величайшее изобретение последнего времени для того, чтобы из флегматика стать холериком — или наоборот.

— О чём вы думаете? — услышала она мужской голос.

— О Грейс Слик, — ответила она не оборачиваясь и продолжая любоваться усеянным звёздами небом. — Знаете, кто это поёт?

— «Джефферсон Эирплейн»? — спросил мужчина, подходя и облокачиваясь на поручни рядом с ней. — «Когда правда оказывается ложью и радость в душе умирает — разве ты не хочешь кого-то полюбить?»

— В две тысячи первом году, — сказала Элизабет, — когда половина Нью-Йорка ещё дымилась, а души убитых террористами ещё витали рядом в воздухе, и весь мир замер в страхе, она вышла на сцену в парандже и сорвала её с себя. Под паранджой у неё была футболка с надписью «FUCK FEAR».

— Вы хотели бы повторить её поступок?

— Он оказался бы кстати здесь и сейчас.

— Я с вами согласен, — кивнул собеседник. — «Облик Грядущего» впечатляет, но НБп — это ещё не всё.

Элизабет улыбнулась и повернула голову. Кого-то этот мужчина ей сильно напоминал… Она мысленно запросила у коммуникатора определить его личность; его лицо очертил ярко-синий контур, но машина неверно истолковала сигнал (технология, увы, пока ещё сырая) и сообщила Элизабет, что температура воздуха — 71 градус по Фаренгейту, а влажность воздуха — 88% при атмосферном давлении 745 мм ртутного столба.

— Я услышал здесь, — сказал он, — на этом форуме, что НБп даст возможность человечеству объединиться. Что гениев на всё человечество было меньше одного процента, а теперь — будут все сто. Вы в это верите?

— Нет, — ответила Элизабет.

— Они сказали, что НБп откроет вселенную, предназначенную человеку, — продолжил он. — Но ведь вот же она.

— ?

— Вселенная, о которой они говорили, — он указал взглядом на небо. — Вот она. И, стоя на крохотной пылинке, подхваченной непонятными нам ветрами, мы видим отсветы давно погасших звёзд. Их свет доносится до нас, когда его источники уже давно иссякли, потухли и погибли.

Компьютер наконец пришёл в себя, и Элизабет получила справку о собеседнике. Им оказался вице-президент компании «Шугуан», заместитель руководителя международного космического проекта «Поход», сорок два года, НБп прошёл по специальной и засекреченной программе, имя — Нам Ен, отец — Нам Туен.

— …Превратились в бледных карликов, сжались, стали чёрными дырами. От всех этих манящих уголков безбрежных просторов Вселенной нас отделяют тысячи, десятки и сотни тысяч световых лет. А между нами и ними — космический вакуум, радиация, гравитационные аномалии, искажения времени и пространства.

Он помолчал. У него было красивое лицо и длинные, зачёсанные назад чёрные волосы. Ни грамма Европы в его лице — чистый Китай, сухой от засух Великой реки, суровый, привыкший к терпению и послушанию конфуцианский Китай, широко улыбающийся, скрывающий недоверие и презрение; преисполненный самодостаточности великий древний Китай. Коммуникатор отозвался и сообщил, что на самом деле у Нам Ена и Нам Туена корейские корни.

— Если Вселенная и правда предназначена для человека, — говорил он, — то у кого-то очень странное представление о том, что нужно человеку.

— А какое представление у вас? — спросила Элизабет.

— Я думаю, — признался он, — это будет большая удача, если мы выживем и расселимся хотя бы на планетах нашей системы.

— Думаете, у нас не получится?

— Думаете, Болезнь возможно излечить?

— Я пристрастна, Нам Ен, — сказала она. — Да, Болезнь можно излечить.

— Мой вопрос тоже имеет пристрастие, Элизабет, — отозвался он. — Меньше чем через пять месяцев я покину планету Земля.

— Вы прошли НБп для этой цели? — Элизабет уже успела прочитать справку по сотрудничеству «Шугуана» и Стивена Голда, которую ей предоставил коммуникатор.

— Я, остальные четырнадцать членов экипажа и пятнадцать наших дублёров, — сообщил он. — Нас приглашал к себе сам господин Голд.

— Каким он вам показался?

— Очень честолюбив и строит из себя затворника, — сказал Нам Ен. — Я был у него дома на Тайване. Дворец в старом китайском стиле… С драконами. Таких драконов, Элизабет, не найти и в Запретном дворце. Вы уже смотрите фотографии этого дома или только собираетесь?

— Простите, — сказала Элизабет. — Если вас это раздражает, я выключу линзу.

— Голд произвёл на меня странное впечатление. Один из самых богатых людей мира, гениальный изобретатель, вежливый в обращении… Живёт между своими особняками на трёх континентах, не даёт комментариев, не выходит за стены своих лабораторий. С его честолюбием он должен был бы стоять здесь, рядом с нами, и наслаждаться восторженными взглядами людей…

— …которых он сам сотворил, — закончила за него Элизабет. — Я даже не хочу говорить, сколько раз я пыталась встретиться с ним. Видимо, космос привлекает его гораздо больше, чем поиск лекарства от Болезни.

— Его упрямство вынудило вас пройти процедуру НБп, — сказал Нам Ен. — Это ведь правда, что пишут о вас?

— Это не единственная причина, — ответила она, — но отчасти да. Как будто не прошедший НБп человек не может высказать идею, способную заинтересовать «новых людей».

— Вы считаете, это не так?

— Человечество разделено, — ответила Элизабет. — Но граница проходит не по двум часам в кресле-капсуле.

— С точки зрения человека, который всю жизнь работает над осуществлением первой в истории пилотируемой экспедиции на спутник Юпитера, могу с вами согласиться.

— НБп не было для вас вопросом выбора?

— Нет, — покачал головой Нам Ен. — Я прошёл процедуру потому, что она существенно повысит мои шансы ещё раз посмотреть на это небо, услышать запах человеческого тела и ощутить этот прохладный ветер. Вернуться. Я принял это как должное. Быть лучше остальных, соображать быстрее, думать шире, впитывать опыт, развиваться — то, что даёт нам процедура a priori… Но НБп — это только инструмент. Я не пытался стать кем-то другим. Я всю жизнь хотел полететь к Европе.

— И когда вы отправляетесь?

— Двадцать второго апреля две тысячи сорок восьмого года космический корабль «Зевс-Четыре» стартует с космодрома Вэньчан.

— Вы назвали точную дату.

Нам Ен рассмеялся.

— Я правда считаю, — улыбнулась в ответ Элизабет, — что прошедший НБп человек всё ещё может быть суеверен. На этом форуме я встретила много людей глупых — так почему бы не найтись суеверным?

— Нет, я не суеверен, — ответил Нам Ен. — Но вы говорите правильно. Я боюсь. Но страх и желание всегда балансируют. Когда желание побеждает страх, мы побеждаем.

— Если нас не съедают голодные волки.

— Для этого, полагаю, Стивен Голд и разработал НБп.

— Значит, вы улетаете надолго?

— Минимум десять лет.

— А максимум?

— Космос — это бушующий океан, куда мы выходим на половинке ореховой скорлупки, — усмехнулся Нам Ен. — Надеюсь, вы не включали микрофон?

— На моем компьютере барахлят мысленные команды.

— Если «Зевс-Четыре» будет себя вести так же, то мой максимум закончится очень быстро.

— У вас спокойный голос, — сказала Элизабет. — Вы говорите об этом очень спокойно. Это НБп или вы сами?

— А вы видите разницу?

— Она не всегда заметна, но она есть.

— И поэтому вы носите с собой таблетки? — поинтересовался Нам Ен и в ответ на её взгляд добавил:

— Слухи, не более. Но вы сами поддерживаете этот имидж.

— Это правда, — подтвердила она.

— Давно?

— С тех пор, как прошла НБп. Вы боитесь космической радиации. Я боюсь других вещей.

— Я не хочу навязывать вам свою компанию, — сказал он, — но, если позволите, хотел бы знать, каких вещей боится великая Элизабет Арлетт.

— Великая? — рассмеялась она.

— Вас так называют, — кивнул он. — Женщина, которой под силу совершить невозможное и которая всегда носит с собой таблетки, способные убить в течение минуты после приёма — просто потому, что она хочет полностью контролировать свою жизнь.

— Ох, Нам Ен, — она покосилась на него — он был чуть выше, и она только что это заметила. В его скрытом и в то же время простом лице Элизабет увидела лицо его отца. Чуть увеличить глаза, добавить морщин, округлить… и это будет Нам Туен, герой Объединённой Кореи, автор миграционной программы, благодаря которой ободранную, разбитую, загнанную в угол, лишённую документов и денег Элизабет встретили в Пхеньяне, как дома… — Если бы знали, какой была моя жизнь.

— Поверьте, — вдруг сказал он, — я это знаю.

19 апреля 2048 года. Санья, остров Хайнань

Они лежали на песке, укрытые ласковым закатом, и губы Нам Ена казались Элизабет слаще, чем вишенка с коктейля, чей вкус ещё оставался на языке и обволакивал горло. Приторный, лимонный, он не желал уходить, и язык, ощупав верхнюю губу Нам Ена и встретясь с его языком, ещё помнил вязковатый, кисло-сладкий, чуть горький от алкоголя напиток, по цвету похожий на оранжевые высокие облака и закатное солнце. Его лучи осветили борозды в тёплом песке, ручейки которого потекли по оголённым ногам Элизабет, просы́пались на её плечи с пальцев Нам Ена.

Она закрыла глаза, слушая шум прилива, неровный шелест пальмовых листьев, биение сердца Нам Ена — она чувствовала его, положив ему руку на грудь, и удары, разносящие кровь по телу, вдыхали жизнь и в её тело, двигали и её кровь. Его тёплое дыхание щекотало её верхнюю губу. Где-то справа пищали комары, но влюблённые были для них менее удобной мишенью, чем потные любители выпить у бара неподалёку.

Они разомкнули губы, но по-прежнему крепко держались за руки. Они лежали и молчали друг у друга в объятиях, и смотрели на золотящееся закатом море, и молчали, и облака плыли по небу, и жужжали москиты, охотясь за их кровью, а они молчали, и каждый думал о своём, и мир был создан только для них двоих.

Элизабет опасалась, что НБ-программирование лишит её способности чувствовать, на смену эмоциям придёт вечно холодный, рациональный разум, как её убеждала Сеть, убеждали друзья, как было написано в сопроводительном буклете…

Электрические сигналы проникли в её мозг, перестроили нейронные связи, и она стала другой — это произошло не сразу, и поначалу ей даже казалось, что это лишь эффект плацебо. Потом поняла, что ошиблась — когда смогла засыпать и просыпаться по команде. Пробудившись утром, она без малейших трудностей включалась в новый день, её концентрация улучшилась, а память позволила держать в уме всё, что она хотела, с лёгкостью выуживая самые мелкие крупицы информации, вроде прочитанного когда-то в какой-то книге факта. Её тело отныне принадлежало ей — и только теперь она поняла, как часто раньше оно её подводило. Теперь ей словно открыли дверь в главный пункт управления глубоко в голове, и малейшее движение мысли, эмоциональное состояние, мышечное напряжение — всё оказалось под её прямым контролем.

А самое главное — ОН больше не приходил. Пурпурный цвет перестал вызывать у Элизабет чувство отвращения и страха: галлюцинаций больше не было, и она перестала ЕГО бояться. Неприятнее всего было признаться самой себе, осознать, что вся её предыдущая жизнь прошла в страхе. Она обманывала себя, она лгала окружающим, а Пурпурный Человек всегда маячил у неё за спиной. Он не исчез и не растворился — воспоминания о том подвале были ярче, чем когда-либо раньше, но теперь Элизабет взирала на них отстранённо, как будто это случилось не с ней, а с кем-то другим. Теперь ей было не страшно погружаться в глубины памяти; ассоциации пропали, и Элизабет впервые в жизни смогла трезво оценить свою биографию и понять, что Пурпурный Человек, хоть и забрал у неё три года жизни, но взамен… дал ей кое-что другое.

Кое-что, навсегда отделившее Элизабет от окружающих; кое-что, что не дано понять никому, кроме неё, и никакое НБ-программирование не способно восполнить недостаток этого тайного знания. Опыта безжалостности мира, крупицы настоящего цинизма, искусства называть вещи своими именами, которое она в себе взрастила.

Это была она сама? Или влияние процедуры?

Она не знала. Но больше всего боялась, что это состояние пройдёт, и ОН вернётся. Она понимала, что это практически невозможно, но человеческая психика так хрупка и так непонятна, что даже всемогущий Стивен Голд не может до конца разобраться в хитросплетениях человеческого сознания, не способен определить, откуда приходит Болезнь и как её излечить…

Но она не собиралась оставлять ЕМУ ни единого шанса. Единственное, от чего НБп лечит всех и на сто процентов, — это недостаток решимости. Горсть синих таблеток, которую она положила в контейнер для лекарств и теперь всегда носила с собой, — вот её запасной план, вот её путь отхода. Лучше умереть от своей руки, чем вновь испытать ужас ЕГО явления, снова жить в этом безумном страхе… Отсечь эмоциональную связь с прошлым, понимала она, значит сделать последний шаг в мир «новых людей». Останется ли она после этого собой? Глупый вопрос, каким не пристало задаваться «великой Элизабет Арлетт, женщине, которая излечит Болезнь»…

Но эта женщина влюбилась, и её голову вскружили страсть и глубочайшие, оставляющие шрамы на душе чувства — атавизм, от которого она, как и все остальные «новые люди», могла отказаться. Могла, но не хотела.

Она уже испытывала подобное, давно, в другой жизни: думала о нём беспрерывно, даже во сне; воображала его рядом с собой, понимала с полуслова, с полувзгляда; боготворила, держа за руку. Алексей Туров спас её в Пхеньяне и так трагически и скоропостижно умер от Болезни — она проходила всё это с ним, она уже видела однажды мир так ярко, как сейчас, но не представляла, что после НБп ей случится вновь это испытать…

Нам Ен — отстранённый, пришедший из другого измерения, сын легендарного Нам Туена — осветил её жизнь, как когда-то Алексей, как давным-давно пробудил её от мрака и первобытной жестокости несчастный Капила, худенькую шейку которого сломали руки Пурпурного Человека. Нам Ен стал новым смыслом её жизни — и какая ирония, думала она, в том, что его отец стал её судьбой десятью годами ранее.

— Мне надо позвонить отцу, — сказал он, читая её мысли.

— У меня никогда не было отца, — отозвалась она снизу, открывая глаза.

Нам Ен погладил её по волосам и оставил ладонь на её голове, словно поместив её в ракушку. У него были тонкие длинные пальцы, и они почувствовали, как медленно, спокойно бьётся сердце Элизабет мягкими ударами височной вены.

— Ты уже включил? — спросила она.

— Нет ещё.

— Мне порой очень хочется, — призналась она. — Сила привычки?

— Когда слепой обретает способность видеть, ему трудно потом хотя бы один день прожить с закрытыми глазами.

— Слепой бы чувствовал себя беспомощным, — отозвалась она. — А я чувствую себя счастливой.

— Когда никого вокруг нет.

— Когда только я и ты.

— Я тоже счастлив, — сказал он. — Ты знаешь, как я счастлив.

— Знаю.

— Я буду вспоминать это, — кивнул он, — снова и снова, снова и снова.

— Знаю.

— И это, — рядом прожужжал москит и уселся на оголённое плечо Элизабет. Он провёл по гладкой коже пальцем, и москит улетел, а Нам Ен погладил её темнеющее в закатных лучах плечо. — Я тоже счастлив.

— Если бы ты был счастлив, — возразила Элизабет, — ты бы не улетел.

— Я счастлив, — повторил он, — и буду несчастлив, если останусь.

— Я знаю, — Элизабет прижалась к нему. Из бара в конце пляжа доносилась лёгкая музыка и беззаботный смех. — Позвони папе.

— Я не задержусь там больше, чем нужно, — сказал он и мысленно отдал приказ коммуникатору. Он вернулся в Сеть. — О, какой ужас. Как много всего.

— Угу, — промычала Элизабет, расплёскивая волосы по его груди.

— Тао? Это ты? — спросил Нам Ен. — Да, привет. Папа?..

Он замолчал.

— Да, спасибо. Спасибо. Скоро? Хорошо, конечно. Спасибо. Надеюсь тебя тоже увидеть. Да, им всем тоже привет, Тао. Жду.

— Не соединяют? — спросила Элизабет.

— Тао велел подождать. — Нам Ен наклонил голову и поцеловал Элизабет в макушку. — Папа на Шри-Ланке.

— Ен, — спросила она. — Ты ведь читаешь мои мысли, да?

— Да. А ты мои.

— О чём я сейчас думаю? — Элизабет приподнялась на локтях, чтобы посмотреть ему в глаза. — Знаешь?

— Ни о чём, — ответил он. — Ты не думаешь.

Элизабет молчала, вглядываясь в его лицо. Нам Ен покачал головой:

— Ты запоминаешь, правда?

Она кивнула.

— Я просил тебя, — сказал он.

— Прости. — Она откинулась, упала на песок и стала смотреть в небо. Вдали тихо умирал закат.

Да, он просил её не пытаться запомнить его лицо, его запах, его голос, его глаза, его прикосновения, его дыхание, его поцелуи, объятия, как он входит в неё, чем отзываются его слова. Он просил её, он просил её этого не делать, но как она могла сдержаться, видя его так близко и зная, зная, что их время на исходе?

Прошлой осенью в Касабланке он сказал ей, что через полгода улетит, и она знала, была почти уверена, что больше никогда его не увидит. Если он и вернётся, преодолев все опасности космоса, на Землю, то всё равно пройдёт слишком много времени. Они оба изменятся: он увидит вблизи космическую пустоту, его обожжёт свет Солнца, другие миры войдут в его жизнь… А она останется здесь и будет вести свою войну, выиграет в ней или проиграет, но его потеряет — того Нам Ена, который лежит сейчас рядом с ней, осязаемого человека, Нам Ена, который её любит, но всё равно улетит через три дня. Если он и вернётся, то это будет другой Нам Ен, а этот исчезнет для Элизабет безвозвратно.

Он прав, он, конечно же, прав, не надо пытаться его запомнить. Всё равно, наплевав на процедуру, её сознание создаст идеальный образ; всё равно воспользуется памятью как глиной, и Нам Ен в её голове будет не тем человеком, кто лежит сейчас рядом, а через неделю будет удаляться от Земли со скоростью сорок две тысячи километров в час.

— Здравствуйте, — сказал Нам Ен. Его соединили с отцом.

— Как ты? — спросил Нам Туен, садясь в машину на Сигирия-роуд. Поверх зелёных крон деревьев возвышалось скальное плато, неприступная крепость полуторатысячелетней давности, которую он только что осмотрел. Его усталый, но возбуждённый голос без искажений отозвался в голове сына.

— Отдыхаю, — ответил Нам Ен. — Смотрю на ослепительный закат.

— Ты не на базе?

— Нет. — Он помолчал. — Выбрался оттуда.

Нам Туен кивнул, и Нам Ен это почувствовал. Не мистическая связь между отцом и сыном, а достижение науки — он чувствовал этот понимающий кивок. Больше ему не дадут выбраться с базы до самого старта. Даже сегодняшняя отлучка шла вразрез с правилами, но Нам Ен как вице-президент компании сделал для себя исключение.

— Как вы?

— Завтра закрываем саммит.

— Успешно?

— Всё отлично.

— Вчера читал, вы чуть не подрались из-за налогов.

— Зато единогласно поддержали увеличение финансирования «Шугуана».

— Вас не обвиняли в непотизме?

— Они знают, что когда деньги поступят на счёта, мой сын уже перестанет в них нуждаться.

— Когда вы вылетаете?

— Завтра вечером.

— Служба безопасности уже весь остров поставила на уши. Местные жители только и ждут встречи с вами, — сообщил Нам Ен.

— Это Тао беспокоится. В последнее время нас слишком часто пытаются взломать.

— Будьте аккуратны, отец. — Нам Ен погладил Элизабет по волосам и накрутил её локоны себе на пальцы. Девушка лежала тихо, наблюдая за парой влюблённых, забежавших в море и теперь плескавшихся, как дети, на мелководье. — Сотня раскрытых покушений ничего не значит в сравнении с одним успешным.

— Если бы я их боялся, то остался бы на островах Блонд, — сказал Нам Туен. — Самое безопасное место на Земле. Я закрою саммит и послезавтра прилечу, чтобы посмотреть, как ты отправляешься в своё путешествие. Никому не свете меня не остановить.

— Вы часто повторяете это про себя, отец? — спросил Нам Ен.

— Нет. Это повторяет сама жизнь, раз за разом, — Нам Туен помолчал.

— Я могу это услышать?

— Прислушайся.

Нам Ен прислушался. Как и Элизабет, которая вслушивалась в смех любовников и в восторженные взвизги, когда женщина толкнула мужчину, тот упал, а она побежала навстречу волнам. Мужчина поднялся и широкими шагами устремился за ней, весь в брызгах. У неё был голубой, светящийся в ночи купальник; на нём — зелёные плавки. Он догнал её, крепко обнял, приподнял над водой. Она смеялась и била его по спине кулаками; они оба рухнули вниз и некоторое время мирно лежали на мелководье. Потом она поднялась над ним, он схватил её и перевернул, и море скрыло их на какое-то время от любопытных глаз.

— Я тебя люблю, — прошептала Элизабет, и Нам Ен опять поцеловал её в макушку, пока отец со Шри-Ланки рассказывал ему о здоровье мамы и о сестре, которая уже завтра собиралась прибыть на Хайнань.

— Я попрошу свою подругу показать ей остров. Тут очень живописные места.

«Я покажу твоей сестре остров, — мысленно соглашается с ним Элизабет, — и мы подружимся с ней, по крайней мере сделаем вид, и продолжим делать вид даже после того, как ты улетишь и атмосфера Земли забудет шлейф от твоей ракеты… Когда через шестьдесят часов ты войдёшь в своей космический корабль, и за тобой закроются люки, и мы будем разинув рот смотреть, как ты улетаешь, и я, может быть, даже заплачу, но не от горя, а от счастья, ибо, хотя наши дни и прошли, они всё-таки БЫЛИ, и мы знали, на что мы идём, ты и я, мы с тобой…»

— Конечно, конечно, — соглашается с чем-то Нам Ен и долго молчит, выслушивая слова отцовской гордости. — Спасибо, пап. Я знаю. Спасибо.

Элизабет смотрит на целующуюся парочку. Кто-то из бара тоже замечает их и одобрительно посвистывает. Звук тихий, но Элизабет слышит его свист, потому что её внимание сосредоточено на парочке, и её мозг связывает этот сторонний звук с объектом интереса. Они взяли отпуск и прилетели сюда на несколько дней, размышляет Элизабет, они не живут здесь, иначе бы не радовались так морю, они живут в большом городе, уже не столь молоды, и, скорее всего, эта любовь будет для них последней — с семейным очагом и детьми, стабильным заработком и тихо увядающими чувствами. Их будет поддерживать бесконечная центрифуга индустрии развлечений, увлекающая в полные впечатлений совместные вояжи по Сети, ограниченные только воображением программистов и неизбежным условием: нереальность.

Она вернулась взглядом к возлюбленному: резкий профиль, смуглая кожа, целеустремлённые, подчёркнутые крупными бровями глаза, окрашенные скупой улыбкой тонкие губы. Конечно, она любит не его самого, конечно, в нём она видит того, кто неизбежно должен её покинуть, видит трагического героя.

Лежала бы она сейчас рядом с ним, жадно глотая воздух, которым он дышит, считая секунды и теряя им счёт, если бы тогда, в Касабланке, при их первой встрече он не сказал: «Через полгода я улечу с Земли»? Если бы не узнала в нём черты его отца, великого Нам Туена, которого наконец-то увидит вживую, пожмёт руку, скажет слова, и он их услышит — через пару дней, провожая его сына в одиссею, она наконец-то с ним встретится?..

«Не знаю, — подумала Элизабет, — но это не важно. Я как будто во сне и знаю, когда проснусь, жду, не тороплю этот момент, но он настанет, настанет очень скоро…»

— Я горд тобой, — говорил Нам Ену его отец, — я горд тобой, сын. Те, кто будут прощаться с тобой, те, кто будет восторгаться твоим решением отправиться в путь, отказаться от жизни, как они её представляют, от нормальной жизни… Пожертвовать всем тем, что ты сейчас видишь вокруг себя… Они ведь просто не понимают, что ты ничем не жертвуешь. Они просто не знают, что ты обретёшь гораздо больше. Они не знают, что ты не собираешься совершать подвиг. Я такой же, как ты, сын. И я горжусь, что ты — такой же, как я. Прости их, когда они будут тобой восторгаться, недоумевая, как звёзды могут быть важнее семьи. Это часть твоей жизни, просто прими её, когда они будут восторгаться, и прости их. Я тобой горд, сын. Я тобой горд.

— Спасибо, папа, — ответил Нам Ен, и Элизабет заметила в его голосе тщательно скрытые знакомые нотки. Нотки скуки — той скуки, которая неизбежно сопровождала слова прошедших процедуру людей к тем, кого они любили, но кто интересовал их всё меньше и меньше; к тем, кто говорил разумные, банальные вещи, затянутые и понятные. Нам Ен старался выказать своё уважение отцу, и Нам Туен скорее всего ничего не заметил, но Элизабет заметила.

— Увидимся двадцать второго. Спасибо тебе за всё.

— Я счастлив, что ты мой сын, — сказал Нам Туен. — Я счастлив.

— Он счастлив, что я — его сын, — передал, отключившись от Сети, Нам Ен Элизабет.

— А я счастлива, что он — твой отец, — Элизабет потянулась к нему для поцелуя.

Потом, вслушиваясь в шелест волн, спросила:

— Быть сыном великого человека — тяжёлая ноша, не правда ли?

— Сказала мне дочь террориста, — усмехнулся тот. — Я сказал отцу, что хочу лететь, одиннадцать лет назад. Я сказал ему об этом первому. Ждал, что он скажет «нет», и тогда все мои дилеммы разрешатся. Я останусь за Земле и никогда не увижу Юпитер и Европу вблизи.

— Но он сказал «да»?

— Он сказал, что я не должен заводить семью, — ответил Нам Ен. — Мне было тогда тридцать два, я не был женат, я был влюблён, девушка хотела детей, а отец сказал мне, что я не должен заводить семью. Потому что, если я хочу лететь, ничто меня не остановит. И та, кто меня полюбит, и мои дети не должны из-за этого страдать.

— Он проецировал это на себя, — предположила Элизабет. — На свои десять лет без семьи.

— Я думаю, — покачал головой Нам Ен, — он был не прав. Если бы у него не было семьи и не было людей, которые его любили, он бы не нашёл в себе сил пережить те годы.

— Мир состоит не из страданий, — сказала Элизабет. — Твой отец слишком много потерял и потом обрёл опять, поэтому боится потерять снова. Он забыл, что мир состоит не из страданий.

— Я думаю, отец ошибался. Мне стоило завести семью. Мне стоило завести детей. Не потому, что это помогло бы мне в полёте — с психологическими проблемами, надеюсь, покончила процедура.

— Оставить что-то за спиной? — спросила она. — Оставить что-то после себя?

— Да, — кивнул он.

— Хотел бы, чтобы тебя ждали?

— Нет, — сказал Нам Ен. — Я просил тебя.

— Я говорю не про себя.

— Нет, — пожал он плечами. — Если я вернусь… Нет, не ждали… Жили, жили параллельно мне.

Он вдруг улыбнулся.

— Ради этого можно нарушить наше правило.

— Если ты хочешь.

— Если ты хочешь.

Она кивнула ему. Стемнело, море стало совсем чёрным. В нём отражались звёзды и огни прибрежных строений. Пора было прощаться с пляжем и собираться обратно на базу. Элизабет подумала, что легко принять эту идиллию за проекцию из Сети, что она бы не удивилась, если бы сейчас, встав, увидела перед глазами надпись: «СЕАНС ОКОНЧЕН». Но это был реальный мир и реальный миг, который больше никогда не повторится.

22 апреля 2048 года. Остров Хайнань

Служебный аэропорт при космодроме Вэньчана не принимал самолёты. Нам Туен приземлился в Мэйлане, на севере острова, и сразу направился по перекрытой для его кортежа дороге на юг. Из-за задержек, нараставших со Шри-Ланки как снежный ком, он опаздывал на пять часов. Запуск отложили, но о том, чтобы поговорить с сыном перед стартом, теперь не могло быть и речи.

— Ничего страшного. — Нам Туен вместе с Тао Гофэном, своим неизменным помощником и другом, усаживался в бронированную машину. — Всё, что нужно, я ему сказал.

— Не хочешь его увидеть? — спросил Тао.

— Надену электронные очки, — пожал плечами Нам Туен. — Разве это проблема?

— Твоя душа — потёмки, — заявил Тао. — Не представляю, что ты чувствуешь.

— Я уже расставался со своими детьми надолго.

— И это я привёл тебя к ним.

— Я помню.

— Ты был так на меня зол.

— Я зол до сих пор.

— Улетел бы твой сын к Юпитеру, не верни мы его в Китай?

— Да, — кивнул Нам Туен. — Поэтому я и не расстраиваюсь, Тао, зная, что он улетает надолго, что, возможно, больше не увижу его никогда. Он улетел бы в любом случае. Это его призвание.

— Не знаю, — сказал Тао. — Не хотел бы такого призвания своим детям.

— Поговори об этом с моей женой, — улыбнулся Нам Туен.

— Будешь произносить речь?

— Интересуются?

— До запуска.

— Нет.

— Интервью?

— Я здесь как отец, — напомнил Нам Туен. — В первую очередь я здесь как гордый отец.

— Он здесь как отец, — продублировал его слова Тао в коммуникатор. — Как гордый и счастливый отец. Да. Только умоляю вас, не спрашивайте, почему он счастлив, когда его сын улетает за сотни тысяч километров от Земли.

— Сотни миллионов, — поправил Нам Туен.

Тао отмахнулся.

— Сейчас транслируется обращение президента Цзи Киу… Нет, не нужно, спасибо. Господин Нам желает побыть наедине со своими мыслями… Да. Да. Спасибо. Извините, нет. Спасибо.

Пока Тао говорил, Нам Туен смотрел в окно. Кортеж уже выехал из городской зоны и нёсся по холмистой местности, среди пышных зелёных лесов. Вдоль дороги, на перекрытых развязках, стояли патрульные машины. Нам Туен открыл окно и вдохнул дикий лесной воздух.

«Я здесь, — подумал он, — я здесь и сейчас, моему сыну сорок три года, и он заходит в космический корабль, который отправит его туда, где никогда прежде не билось сердце человека, и там, среди бездушных звёзд, будет биться сердце моего сына, разгоняя по его телу МОЮ кровь, и МОЙ наследник, порождение МОЕЙ любви, будет там, на острие лезвия прогресса… Продолжая там мою жизнь, продолжая там жизнь всех нас, жизнь человечества…»

— Тао, — Нам Туен помедлил, — всё-таки стоит произнести речь.

— Да? — откликнулся тот. — Спохватился?

— Хочу повторить что-нибудь из того, что я уже говорил о космосе… В «Шугуане» или, скажем, на конференции Союза в Янгоне.

— Стратегия «двадцать один ноль-ноль»?

— Да. О том, что затраты на космос склонны переоценивать… Я и в Пхеньяне выступал на эту тему?

— Где ты только не выступал. — Тао взял планшет и зачитал с него:

— Размеры финансирования космической отрасли несоизмеримы с размерами военных бюджетов… Почему-то считается, что если средства не потратить на исследования Космоса, приносящие только «абстрактную прибыль», то деньги пойдут на нечто «полезное» человечеству — например, на разработку новых средств убийства или подавления личности, на субсидирование производителей наркотических веществ, на безвозвратные кредиты странам третьего мира, которые будут разворованы…

— Ведь цель наших поисков за пределами этой планеты, — продолжил Нам Туен, — это не новые источники дохода, но гарантия будущего для человечества, гарантия, что человечество выживет, даже если нечто случится с нашей колыбелью… И чем раньше мы отправимся к ближайшим планетам, тем быстрее расселимся по всей Галактике. Пришло время повернуться к правде лицом: космос — это единственная великая цель, которая у нас осталась. Нам стоит повзрослеть и вместо ерунды заняться, наконец, настоящим делом.

— Записал, — кивнул Тао. — Только про ерунду, может быть, смягчим?

— На твоё усмотрение, — сказал Нам Туен.

«Смягчим… Милый Тао, ни разу не подводивший меня, верой и правдой служивший мне, стоявший за меня горой… Вот поэтому, милый Тао, ты великолепный исполнитель, но не я и никогда мне ровней не будешь… Смягчим… Я никогда ничего не смягчал. Я говорю, что думаю, и буду говорить так, как считаю нужным. За ЭТО великое право человека я боролся, и ЭТО великое право я отстоял в страшной борьбе… Она не закончилась, нет, она продолжается, но мой сын улетает туда, туда, а значит, мы живём, а значит, мы победим…»

У Нам Туена вдруг закружилась голова, и он приник к окну, чтобы вдохнуть воздуха. Фонарные столбы, мелькавшие на зелёном фоне, сливались в яркий поток. От волнения, это всё от волнения, решил он. Нам Туену было шестьдесят семь лет, он занимал должность председателя Азиатского союза и, несмотря на колоссальный объём предстоящей работы, имел полное право думать, что главная победа уже одержана.

Пока кортеж нёсся, пересекая небольшие извилистые речушки, вдоль холмов, лесов, полей и расставленных вдоль дороги салютующих ему солдат, Элизабет Арлетт стояла у обзорного окна. Она смотрела на возвышающуюся посреди серо-зелёного поля ракету, окружённую стальным каркасом стартового комплекса. Даже отсюда, из наблюдательного центра, он выглядел громадным — как великое морское чудо с наружным скелетом, по которому сновали крохотные фигурки людей и роботов, заканчивая последнюю проверку перед запуском.

Космический корабль «Зевс-Четыре», белый обтекаемый треугольник на носу ракеты-носителя, блестел в лучах солнца. Пока его ещё сдерживали кандалы, но скоро протянутые к нему трубы отсоединят, уберут подпорки и отведут в сторону шланг-рукав, по которому космонавты — пятнадцать человек, все прошедшие процедуру НБп, с улыбками на лицах и не высохшими от слёз родных и любимых плечами, — поднялись на борт корабля, вошли в свой новый дом… Яркой вспышкой, взметнув пыльную бурю, ракета унесёт «Зевса» на орбиту Земли и, выработав топливо, исполнив свой долг, рухнет в Тихий океан, а электромагнитный плазменный ускоритель отправит корабль мимо астероидов и комет, подставляя солнечные батареи под неиссякаемый свет звезды, посылая на Землю сигналы надежды и веры, к далёкому Юпитеру.

Там их ждут, как верные жёны, аппараты «Зевс-Два» и «Зевс-Три»; и людям предстоит, сражаясь с гравитацией и радиацией, полагаясь только на свой интеллект, забраться под ледяную корку Европы, открыть для человечества водный океан, исследовать его и впервые обнаружить там жизнь… За пределами Земли, на спутнике Юпитера, им предстоит найти микроскопические жизненные формы и привезти их, как дар Прометея. С ними на Землю вернётся свидетельство того, что человечество — это не ошибка и не нелепый каприз природы, что жизнь во Вселенной — не такая уж редкость, раз в одной-единственной системе она возникла как минимум дважды…

Всё это ещё грядёт, размышляла Элизабет, а пока машины снуют туда-сюда вокруг стартовой площадки, обратный отчёт до сих пор не начат, и гости «Шугуана» за её спиной, среди которых президенты, премьер-министры, главы транснациональных корпораций, ответственные лица из ООН и Комитета по контролю, не говоря уже про учёных и представителей научного сообщества (все с друзьями, жёнами или любовницами) благодушно беседуют и выпивают, закусывают свежими деликатесами.

Заглушая шумы космодрома, откуда-то сверху, из скрытых для глаз динамиков, лилась музыка: «Восход» из «Заратустры» и «На голубом Дунае» Штрауса сменяли отрывки Девятой симфонии Бетховена и «Времена года» Вивальди. Элизабет стояла у обзорного окна одна и молчала, вслушивалась в ненавязчивое журчание музыки, пробуждавшее в её голове ослепительные картины. Яростная зима и её замёрзший покой уступали место бархатным тучам весны и дыханию цветов, звукам пастушьей волынки; приходило ленивое лето, нежные разговоры, безжалостная гроза, удушливый зной; и осень, и веселье, и смех, и праздник урожая, и сладкий сон…

«Всё это, наверное, представляет себе и он, — думала она, — если в кабине “Зевса” звучит та же музыка, мой любимый, он думает о том же, ведь мы с ним мыслим на одной частоте, и его сознание должно рождать те же образы. Он решил обменять всю красоту Земли на пустоту и холод, но как же он счастлив, и как я завидую ему. Когда корабль взлетит, он будет смотреть вперёд и не будет думать о прошлом, но прошлое будет освещать ему будущее. То прошлое, где была я, где был его отец и упорный путь к мечте, её осуществление. Все сорок три года его жизни вели к этому моменту; он ждал его всю свою жизнь, и чего стоят наши жизни в сравнении с этим желанием?

Он никогда не жил той жизнью, которой жила я. Он говорит, что понимает, почему я ношу с собой эти таблетки, но он врёт. Он не может этого понять, и хорошо, что ему неизвестна эта гамма чувств. И всё же его воля, не подвергшаяся таким испытаниям, не закалённая, не испытанная грязью, по́том, кровью и смертью, — всё равно его воля поражает. То, насколько она в гармонии с его желаниями. Не процедура, не Стивен Голд дали ему эти способности. Он, обычный человек, сам принял решение. Я восхищаюсь им. Я завидую ему».

Она смотрела на ракету, вглядываясь в иллюминаторы на теле космического корабля. Воображение стирало внешнюю оболочку, дорисовывало картинку: она видела гладкие коридоры, рубку, пункт управления, кают-компанию, лабораторию… видела каюты экипажа — и фотографии родных и друзей во всех каютах, кроме каюты Нам Ена. Там она видела книги, много книг, и старенький проигрыватель с наушниками, и только одну фотографию — его родителей, Нам Туена и его жены, и между ними взрослые уже дети, радостная весёлая девочка и задумчивый, витающий в облаках, Нам Ен.

За спиной у Элизабет началась суета. Приехал долгожданный Нам Туен? Неужели? Она обернулась и окинула взглядом зал. Нет, это не Нам Туен. Человек, которого она называла своим ангелом-хранителем и в сына которого влюбилась, Нам Туен, лидер Азиатского союза и национальный герой Кореи, ещё не появился. Элизабет с нетерпением и страхом ждала встречи с ним. Но пока шумиху поднял другой — мужчина среднего роста и худощавого телосложения, с каштановыми, зачёсанными назад волосами. Невозмутимо поджатые губы и оценивающий взгляд — конечно же, британец.

Элизабет узнала его: это был Иоанн Николас Касидроу, экс-министр иностранных дел Евросоюза, друг Стивена Голда. Его появление здесь было ожидаемо: он дружил с Нам Туеном, три года назад именно он убедил правительство Европы признать Азиатский союз. Считалось, что это была плата китайцам за их поддержку в разрешении кризиса «Исламского возрождения».

Иоанн и сейчас оставался влиятельной фигурой, занимая пост председателя Наблюдательного совета при Комитете по контролю, одним из создателей которого он являлся. Наблюдательный совет был сформирован из представителей стран — членов Совета Безопасности ООН и должен был следить за тем, чтобы Комитет действовал в рамках своих (предусмотренных уставом) полномочий. На деле оказалось, что Иоанн придерживался широких взглядов на трактовку международного законодательства и безоговорочно поддерживал Комитет, который за последние три года научился не считаться ни кем, кроме Совета Безопасности, легко нарушая как суверенитет государств, так и интересы транснациональных корпораций.

Сеть, «Саккулина», редактирование генома, НБп — Комитет постепенно наложил руку на все новейшие достижения человечества, выступая не только регулятором, но и надзирателем, проводя свои интервенции по всему Земного шара без малейшего уважения к внутренним законам стран — членов ООН. Это стало предметом разбирательств Международного суда, и возглавляемый Иоанном Наблюдательный совет настаивал на снятии с Комитета обвинений.

«Интересно, чего они ждали, — думала Элизабет, — назначая на такой пост идеолога глобализма и отца-основателя Комитета… Родители не выступают против своих детей, правы их дети или не правы, это всё равно их любимые дети».

Иоанн также известен как писатель, вспомнила она, и в начале прошлого года выпустил свой третий по счёту роман. Критики и читатели ждали от него нового остросюжетного исторического детектива, но были разочарованы — их ждала пресная, размыто написанная притча о древнеримском поэте и ораторе, уставшем от склок на форуме и вернувшемся в родной край, маленькую деревеньку в Иберии.

Кто-то видел в главном герое Вергилия, кто-то Цицерона, другие писали, что прототипом является, несомненно, Данте. Но все сходились в главном: книга скучна, полна заунывных рассуждений о жизни, смерти и т. д. и т. п. Политическая карьера беспощадно обошлась с талантом автора, заключили они, и куда интереснее было бы прочитать его мемуары, а не продираться сквозь маловразумительные умозаключения безымянного римлянина.

Книгу обсуждали в Сети, и Элизабет, читавшая страницу за секунду, из интереса с ней ознакомилась — а заодно и с двумя предыдущими книгами Иоанна. Это творческая неудача, согласилась она с критиками, но в том, кто является прообразом главного героя — мудрого, циничного и разочарованного поэта, — у неё не было сомнений: там было что-то от Вергилия, кое-что от Цицерона, почти ничего от Данте, но более всего — от самого Иоанна.

Так что отчасти книгу «Возвращение поэта» можно было считать и автобиографической, решила она.

Сам Иоанн Касидроу не считал «Поэта» провалом, что бы там ни твердили издатели и его собственная жена. Лора закатила ему истерику: «Ты слишком расслабился, — кричала она, — ты растратил свой талант!..» В первый раз с момента свадьбы они серьёзно поссорились, и до сих пор их отношения полностью не восстановились.

Свободного времени у Иоанна стало больше — но сразу после публикации «Поэта» он вернулся в большую политику, и секретари ООН вновь стали видеть его чаще, чем любимые дочки. Недовольство жены возросло, и когда Иоанн три недели назад уезжал из Фарнборо, чтобы сперва отправится в Лиссабон, потом в Нью-Йорк, а затем сюда, на Хайнань, — Лора не вышла его проводить. Её бесконечные беспочвенные истерики начинали его раздражать.

Поздоровавшись со всеми вокруг, Иоанн заметил на себе цепкий взгляд молодой девушки в розовом платье, стоявшей у обзорного окна. Она рассматривала его пристально и до неприличия долго. Иоанн улыбнулся ей, но она не отреагировала. Иоанн пожал плечами и, приняв у официанта бокал шампанского, влился в разговор. Всех интересовало его мнение по вопросу недавно принятого бюджета Азиатского союза, но Иоанн предпочитал задавать встречные вопросы. Поверх плеч и шевелюр он продолжал поглядывать на девушку у обзорного окна.

Вскоре он спросил, кто она.

— О, вы не знаете? — шепнули ему. — Это Элизабет Арлетт! Любовница Нам Ена. Никто не знает, откуда она родом, вроде бы из Индии… Она участник «Облика Грядущего», из тех, кто продвигает идеи тотального НБп. У неё крупнейший в мире фонд по исследованию Болезни!

— Нам Туен, — добавил кто-то, — страшно зол на сына за то, что тот нарушил его просьбу и завёл перед отлётом любовницу. Именно из-за этого он решил не встречаться с ним перед стартом.

— Откуда вы знаете? — спросил Иоанн.

— Все знают, — изумился собеседник.

Иоанн улыбнулся, похлопал его по плечу и направился к Элизабет. Та смотрела прямо на него.

— Здравствуйте, Элизабет, — сказал он.

— Здравствуйте, Иоанн, — отозвалась она.

— Вы хотели со мной познакомиться?

— Это правда, — смутилась она. — Простите, что пялилась на вас.

Иоанн улыбнулся.

— Значит, фонд Арлетт, — сказал он. — Я слышал о вас.

— Все слышали о фонде, — ответила она, — но никто не слышал о результатах. Вы хорошо знаете Стивена Голда?

— Мы вместе учились.

— Вы знаете, почему он не приехал?

— А его приглашали?

— Иоанн, — укоризненно сказала девушка.

— Не знаю, — ответил он. — Почитайте Сеть.

— Я знаю все эти истории про его дворцы, его миллиарды, его любовников и любовниц…

— И даже про любовников?

— Но это враньё. Тот, кто придумал НБп, не будет играть в отшельника просто так.

Иоанн молчал.

— Я хочу знать, почему он это делает, — сказала Элизабет. — Вы знаете?

— Не хочу вас разочаровывать, но в последнее время мы с ним почти не общались.

— И всё-таки вы знаете.

— Нет.

— Вы лукавите, Иоанн. — Она помолчала. — Стивен Голд изобрёл НБп, но сам до сих пор не прошёл процедуру, я права?

— Насколько я знаю…

— А вы, кстати? Не думали о процедуре? Или боитесь Болезни?

— Дорогая, — сказал Иоанн, — вы же не запишете наш разговор и не выложите в Сеть с провокационным…

— …заголовком вроде «Писатель Касидроу хочет пройти процедуру, но ему запрещает жена»? — подхватила Элизабет и рассмеялась. — Боже мой, нет.

— За такой заголовок мне бы влетело от жены.

— Будь я вашей женой, я бы предпочла пройти НБп с вами вместе.

— Вы не оставляете места тем, кто не желает изменять свою личность?

— Иоанн, мне двадцать восемь лет, и два года назад мой муж умер от Болезни. Я не знаю имени своего отца, а мою мать депортировали из Дели в Пакистан, и по дороге она умерла от заражения крови. Я считаю, что НБп — это будущее, и я имею право так говорить. Для большинства «новых людей» это развлечение, но для меня — новый образ жизни. Когда мы излечим Болезнь, человечество станет совершенным.

— Вы в это верите?

— Я это знаю, — сказала Элизабет. — И я знаю, что вы в меру сил приближаете это будущее. Так что я возвращаюсь к вопросу, почему бы вам самому не пройти процедуру, Иоанн.

Иоанн промолчал, но тут увидел, что из-за спины Элизабет показывается подмигивающая ему Клэр Дэвос, жена кандидата в президенты США Уильяма Дэвоса. На его победу осенью возлагал надежды как Иоанн, так и всё мировое сообщество: Дэвос обещал в случае избрания признать Азиатский союз, а это стало бы большим шагом вперёд в налаживании сотрудничества между всеми народами Земли и очередной победой Иоанна в его плане переустройства мира.

— Прошу прощения, дорогая леди, — вторглась Клэр Дэвос, располневшая, но всё так же обворожительно наглая, — но я знала этого джентльмена, когда вы ещё не родились, так что украду его на пару минут и не потерплю возражений.

Элизабет тактично засмеялась и кивнула, отходя в сторону столов с напитками, где люди толпились вокруг дочери Нам Туена, высокой и похожей на брата Нам Лин.

— Что за милое создание, — пропела Клэр. — Иоанн, ты же прилетишь на инаугурацию, не так ли? Я прогоню тебя, если опять будешь без супруги, старый козёл!

— А ты, я смотрю, не из породы сомневающихся?

— У нас фора в двадцать процентов, — рассмеялась Клэр. — Я не представляю, что нужно сделать, чтобы её потерять.

— Тебя пригласил «Шугуан»?

— Меня пригласил мой муж.

— Важное поручение.

— Нет, всего лишь хочу отдать должное пионерам Вселенной.

— Насчёт Конго?

— Да. Поговорить вот с ним, — Клэр кивнула в сторону экранов на противоположной стороне зала, где в прямом эфире транслировался путь кортежа Нам Туена в Вэньчан. — И тебе придётся помочь даме до него добраться, если кто-то будет возражать.

— Официально тебя здесь нет?

— Милый мой! — Клэр всплеснула пухлыми руками, заставляющими задуматься о том, не липовое ли олимпийское золото висит у неё дома. — Официально я где-то в Айове, агитирую среди кукурузников!

— Голос одного кукурузника вы получили, — поклонился Иоанн. — Научите меня сажать кукурузу, и я к вашим услугам.

— Какой шутник, — ответила Клэр. — Пойдёмте, полюбуемся на этого Моисея.

— Прошу, — сказал Иоанн, предлагая ей свою руку. Они отвернулись от поля, где на солнце блестел «Зевс-Четыре», и пошли к экранам. Кортеж Нам Туена въехал в какой-то городок и замедлил скорость. Вдоль дороги стояли заграждения и военные, на каждом перекрёстке дежурила тяжёлая техника, а в небе плыл вертолёт. Иногда в кадр попадали беспилотники прессы.

У заграждений скопилась толпа. Они высоко держали транспаранты с надписями вроде: «Спасибо!», «Слава Союзу!», «Мир!», «Нам Туен, наш герой!» и, — судя по раскрытым ртам, заметным на крупном плане, что-то скандировали. Нам Туен сидел в машине номер три, за бронебойным затемнённым стеклом (Тао Гофэн заставил поднять его) и с каменным, ничего не выражавшем лицом пристально вглядывался в толпу. Его глаза остекленели; даже сквозь толстые стёкла он слышал, как толпа ревела, чувствовал жар и вибрации. Вибрации восторга, жар воодушевления. Люди выкрикивали его имя. Люди КРИЧАЛИ его имя.

— НАМ ТУЕН! НАМ ТУЕН! — Он слышал, он слышал их, но ему слышались другие слова, другие имена, и вместо «НАМ ТУЕН!» он слышал:

— КИМ ЧЕН ИР! КИМ ЧЕН ЫН! КИМ ДЖЭН ГАК!

Он слышал и другие имена, другие восторженные крики, лозунги, всплывающие из глубин подсознания.

— МАО ЦЗЭДУН!

— ДЭН СЯОПИН!

— СЛАВА КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ!

— СЛАВА КУЛЬТУРНОЙ РЕВОЛЮЦИИ!

— БУНТ ОПРАВДАН!

— СЛУЖИ НАРОДУ!

— СЛАВА КИТАЮ!

— СЛАВА КОРЕЕ!

— ПОБЕДА ИЛИ СМЕРТЬ!

— СТРАНА ИДЁТ К ВЕЛИКОЙ СЛАВЕ, В ГРУДИ У НАС ЖИВЁТ ДУХ ПРАВДЫ!

Он слышал «Эгукку»; он слышал коммунистический гимн, громогласный, стройный оглушительный рёв, всегда перебивавший вопли несчастных, замученных, убитых, изнасилованных, униженных, тех, у кого рты забиты землёй, тех, кто на дне моря, чьих криков не слышно, а торжественные слова на парадах затмевают людскую боль и обрекают сотни миллионов на ежедневную ложь, на смерть, на бесчестие, на вечный позор.

«Тот же детский восторг, те же вибрации, тот же жар — лишь другие слова, и теперь они кричат моё имя, — с ужасом думал Нам Туен, — неужели всё зря, неужели это те же интонации, неужели это я, я, борец, воин, мученик, тот, кто всю жизнь сражался с НИМИ, теперь один из НИХ?! Но мне неприятны эти крики, я не хочу их слышать, я не радуюсь, я не упиваюсь властью, я другой, я никогда не шёл против себя, я всё сделал правильно… Но они кричат так же, как кричали тем монстрам в лимузинах под красными знамёнами, они держат мои портреты так же, как держали их портреты, я не убийца, так почему же мне стыдно, почему я не могу вынести их восторга, их рабской тупой преданности, их слепой любви…»

— Останови машину, — сказал Нам Туен.

Тао Гофэн сделал вид, что не расслышал.

— Тао, останови машину, — громче повторил Нам Туен.

— Да? — Тао повернулся к нему. — Что ты хочешь?

— Останови машину немедленно, пожалуйста. — У Нам Туена задрожали и вспотели руки, вспотела спина. — Немедленно, я сказал, Тао, сейчас же останови машину.

Тао одарил его долгим взглядом, но потом неуверенно потянулся к коммуникатору на ухе и отдал команду. Кортеж послушно замер.

— Чего бы ты ни хотел, что бы ни пришло тебе в голову, — быстро говорил Тао Гофэн, — послушай сперва меня, пожалуйста, я ведь знаю тебя не…

Нам Туен открыл дверь и вышел из машины. Тао Гофэн выругался и выскочил следом. Толпа за ограждениями онемела, а потом взревела ещё громче, когда Нам Туен решительным шагом направился прямо к ней. Ветра не было, припекало солнце. Где-то над собой Нам Туен расслышал робкий шум вертолёта. Солдаты, не имевшие инструкций на такой случай, развернулись лицом к Нам Туену и отдали ему честь.

Нам Туен кивнул им и знаком попросил расступиться. Его слов всё равно бы не расслышали. К тому же жест порой важнее любых слов. Когда нужно признаться в любви, когда пора перейти от робких ухаживаний к полноценной близости… или когда этим ребятам через коммуникаторы командуют оставаться на местах и ценой жизни прикрывать Нам Туена от толпы, но сам Нам Туен — живая легенда, миф во плоти — красивым жестом и доброй улыбкой просит их расступиться. «Словно опускаю бронированное стекло», — подумал Нам Туен, когда солдаты сделали шаг назад, несмотря на истошную брань, которую наверняка извергал рот Тао Гофэна, командуя телохранителям подбежать и отвести его обратно в машину.

Телохранители уже скопились у Нам Туена за спиной, обступили его с трёх сторон, но четвёртая оставалась открыта, он стоял лицом к толпе: невысокий, полноватый, в костюме и очках, Нам Туен стоял перед жителями маленького городка на окраине Китая, в центре острова Хайнань.

Они кричали, но он не мог разобрать их слов. Нам Туен приложил палец к губам, и первые ряды замолчали, увидев его знак, а за ними замолчали и остальные, толпа постепенно затихла. Нам Туен будто укрощал дикое животное. Он внимательно посмотрел в лица этих людей и выбрал одно из них — это была очень полная женщина лет пятидесяти, в солнечных очках и бейсболке набекрень, со взмокшими от пота подмышками и плакатом: «СПАСИБО, НАМ ТУЕН!» и нарисованным сердечком.

— Здравствуйте, — сказал Нам Туен, протягивая ей руку. — Хорошо тут у вас на острове?

Она молчала. Она выронила плакат, схватила Нам Туена за руку, начала трясти. Нам Туену стало больно, но он продолжал улыбаться. Поверх ограждения тянулись сотни рук.

— Как вам здесь? — спросил Нам Туен.

— Хорошо!! Отлично!! — закричала женщина в ответ. Она задыхалась, как будто сейчас потеряет сознание. Она не отпускала его руку.

Нам Туен улыбался.

— Тихо, тихо, — он положил свободную руку ей на плечо. — Что у вас написано на плакате?

— Что? Ах, да, плакат! — Женщина выпустила его руку и подняла плакат. — Спасибо! Спасибо вам, вот что написано…

— За что «спасибо»? — спросил Нам Туен.

Женщина открыла рот и издала нечленораздельный звук.

— Дайте мне сказать! Пустите! — рвался кто-то сквозь протянутые руки, и к Нам Туену пробился молодой парень, в очках и футболке. — Спасибо вам! Спасибо вам за моего отца, которого выпустили из тюрьмы!! Я обязан вам жизнью! Я кореец, спасибо вам!

— Я из Афганистана, я был нищим, переехал в Корею в тридцатые годы, — вдруг поверх голов заголосил чей-то бас. Бородатый великан с мощной грудью. — Благодаря вашей миграционной программе я нашёл работу, познакомился со своей женой!

Он поднял на руках маленькую смеющуюся девочку с торчащими косичками.

— Её зовут Лин, в честь вашей дочери! Мы здесь отдыхаем, и только я услышал, что вы будете проездом, то сразу поспешил занять место! Хотел, чтобы она вас увидела!

— Мой сын, — вдруг заговорила женщина с плакатом, — был в армии, когда чуть не случилась война. Он жив благодаря вам, вот за это вам спасибо!

— Вы ведь знаете президента Цзи Киу! — кричал кто-то, Нам Туен не видел его лица. — Так скажите, скажите ему, чтоб не вёл себя как клан Кимов!

— Тихо! — заткнули его. — Ты что, идиот?!

— Поговорите с ним о сокращении рабочих мест в Вэньчане, — услышал Нам Туен робкий голос молодой женщины с острым носом и худыми скулами. Она говорила тихо, не стараясь всех перекричать, но требовательно, не запинаясь. — Нас увольняют без выплаты пособий, без предложений о новой работе… У меня будут дети, и нет денег, чтобы их кормить…

— У меня нет денег, чтобы получить высшее образование! — заверещал тонкий голосок рядом с ней. — Я сдал все экзамены, я получил высокие баллы, но подал заявление слишком поздно, и все бюджетные места оказались заняты, а льготный кредит мне не дают; почему?

— Вы знаете о дискриминации не прошедших НБп в университетах Кореи? — прорывался кто-то с вопросом, причём тон выдавал обывателя. — Как вы на это смотрите?

— Вы прошли НБп сами? — подхватил кто-то.

Они уже перестали тянуть к нему руки и не давали ему времени отвечать; некоторые лица продолжали светиться благодарностью и признательностью, словно видели спустившегося с Олимпа бога, но другие смотрели требовательно, кричали, хотели получить от него ответ на вопросы, а не просто благосклонный взгляд.

— Назад! Назад! — раздались вдруг крики. Нам Туен заметил, как кого-то, прорывавшегося к нему сквозь толпу, повалили агенты в штатском; и тут же охрана, распихав автоматами людей, отсекла его от толпы. Его схватили под руки и буквально понесли назад к машине. Сзади вопили и кричали; больше никто не скандировал, плакаты и транспаранты опустились.

Нам Туена посадили в машину, закрыли дверь, и кортеж тут же рванул с места, стремясь быстрее покинуть город. Нам Туен тяжело дышал. Телохранители обращались с ним бережно, но жёстко: хват одного из них отозвался болью в предплечье. Нам Туен поправил покосившиеся очки и с улыбкой посмотрел на Тао Гофэна, который сидел рядом.

— Ты сошёл с ума? — спросил его Тао. — Если тебе плевать на себя, то подумай хотя бы о своей семье, о своей жене; подумай, каково ей будет знать, что ты так глупо погиб.

— Они бы мне ничего не сделали, — сказал Нам Туен.

— Откуда ты знаешь?! — повысил голос Тао. — Откуда ты знаешь, что там не было ни одного «красного самурая», ни одного безумца, такого же как ты, в конце концов?!

— Там стояли рамки, они все были безоружны…

— Да он бы мог накинуться на тебя и загрызть! И задушить, или швырнуть в тебя булыжник, прямо в голову, вот так! — Тао изобразил полёт булыжника кулаком, направив его в лоб Нам Туену. — Что на тебя нашло, Туен? Ты спятил?

— Нет… — Нам Туен покачал головой. — Мне показалось в какой-то момент, что эти люди за ограждением… эти толпы… Это напомнило мне красные демонстрации, красные парады. Они так же прославляли своих вождей, как теперь прославляют меня.

— Ты точно спятил, — кивнул Тао. — Я изо всех сил пытаюсь обеспечить твою безопасность, а ты изо всех сил пытаешься мне помешать…

— Тао, послушай, — он прервал друга жестом руки, — я решил, что должен в этом разобраться немедленно. Прости, я понимаю, я поступил неправильно, но для меня было важно понять.

— Понять что? — Тао пренебрежительно рассмеялся. — Туен, это ты меня послушай. За тобой охотятся. Мы предотвратили десятки покушений. Тебя хотят убить антиглобалисты, за тобой охотятся исламские террористы, «красные самураи» опять активизировались… Мне только что доложили, что час назад был сбит беспилотник без опознавательных знаков, который был запущен откуда-то с севера острова нам навстречу… Он нёс под крылом самонаводящуюся ракету, ты понимаешь это?

— Да, Тао.

— Я, твоя служба безопасности и этот бронированный автомобиль — всё, что отделяет тебя от смерти, — проговорил, делая ударение на каждом слове, Тао. — Ты не боишься смерти, но это будет смерть и всех твоих планов, всех твоих начинаний, всего будущего, которое ты задумал. Мы с тобой вместе двадцать лет, Туен, больше чем двадцать лет…

— Сильно больше.

— Я не хочу тебя хоронить, — выдохнул Тао. — Пожалуйста, просто позволь мне делать свою работу. Просто позволь попытаться спасти твою глупую жизнь.

— Да, Тао. Ты прав. Прости, — Нам Туен склонил голову. — Но я не мог просто сидеть и смотреть на них…

— Как будто первый раз…

— Нет, не первый! Я сотни раз видел такие толпы, но, послушай, почти каждый раз я вспоминал красные парады, эти коммунистические чествования, эту переваливающую за край ложь, всё это… Ведь лучше мне было подойти к ним здесь, чем на Тяньаньмэне.

— И что? — помолчав, спросил Тао. — Ты улыбаешься.

— Да, — кивнул Нам Туен. — Потому что, прости, это того стоило.

— Ты чуть не…

— Я жив. И я узнал то, что я хотел.

— Правда?

— Это не те люди, — опять улыбнулся Нам Туен, — и это не ложь, и это не глупость. Они благодарили меня, они знали, за что хотят меня поблагодарить…

— Удивительное дело.

— …а потом они стали задавать мне вопросы. Ругали меня, у них были какие-то претензии… Ты можешь себе представить, чтобы Ким Ир Сену на демонстрации бросили в лицо претензию?

— Я не могу себе представить, чтобы Ким Ир Сен вышел из машины и подошёл к ним, потому что ему в голову взбрело что-то не то… Даже если бы они отупели в благоговении, Туен, это бы ничего не значило.

— Я знаю.

— Ты всё равно остался бы собой.

— Я знаю, я знаю, — повторил Нам Туен. — Но всё-таки я рад, что мир изменился.

— Ты его изменил. — Тао помолчал. — Ты слишком напряжён, друг. Отдохни чуть-чуть. И предоставь другим позаботиться о тебе. Тебе ещё слишком много нужно сделать, того, что не могу сделать я, так что не мешай мне выполнять мою маленькую работу.

— Ты меня убедил, — сказал Нам Туен. Он повернулся к окну: они уже давно выехали из городка и неслись по трассе вдоль тропических лесов и бугрящихся холмов. Они миновали больше половины пути, Вэньчан приближался.

— Кого там скрутили? — спросил Нам Туен. — В толпе, я видел, кого-то повалили.

Тао кивнул и, сверившись с коммуникатором, ответил:

— Да, это какой-то турист. Японец.

— У него было оружие?

— Показалось, что он ведёт себя подозрительно. Значит, были на то основания.

— Вот об этом я и говорю.

Ослепительная вспышка выжгла сетчатку Нам Туена; спустя долю секунды его барабанные перепонки разорвало, лицо, руки, грудь обожгли щупальца дикого жара, стало нечем дышать, верх и низ поменялись местами, его отбросило в сторону, он ударился спиной, плечом, бедром. Дикая боль сковала ногу, мозгу стало тесно в черепной коробке. Нам Туена опять потащило куда-то, но ногу не отпускало, и он вытянулся всем телом, ударился головой, почувствовал, как мир вновь перевернулся, сквозь оглушительный звон услышал что-то похоже на крики, скрежет металла, взрыв — вернулся звон и поглотил его.

Он пришёл в сознание. Было больно, но терпимо. Он не чувствовал ног и рук, твёрдо знал, что не двигается с места, но мозг был уверен, что находится в свободном падении… По онемевшему лицу что-то стекало, очевидно, кровь. Сильно болела челюсть. Он попытался пошевелить языком, не получилось. Вспомнил, что надо дышать. Попытался вдохнуть; что-то ударило в ноздри, в районе груди резко стало больно, он выдохнул, выдох длился долго, боль прошла.

Он решил пока не дышать. Раскрыл глаза. Покорёженный салон автомобиля. Порванная кожа сидений. Пробитые стёкла, валяются осколки. Машина, судя по всему, лежит на боку. Чёрные сиденья, серое небо сквозь выбитое стекло — как пасть чудовища с клыками, пробитыми и раскрошёнными ударом молота. Больше никаких цветов… Никаких звуков… Постоянный звон.

Что-то красное наползает сверху, наползает справа… Нам Туен перевёл взгляд направо и увидел свою ногу — её зажало ремнём безопасности, она торчала вверх, как флагшток. Брючину разорвало, от колена до туфли тянулся ожог. Кожа покраснела, пошла пузырями. Голень неестественно изогнулась. Он не чувствовал её, не чувствовал пальцев на ноге — именно пальцев, они волновали его больше всего.

Всё вокруг покраснело. Он закрыл правый глаз, и мир вернулся в чёрно-белое состояние. Он опять открыл правый глаз, и всё словно пропустили сквозь красный фильтр. «У меня кровь в глазном яблоке, — безучастно отметил Нам Туен. — Но это не мешает, это не страшно… Нужно найти руки, нужно как-то выбраться… Где мои руки…»

Он не мог найти руки. Не мог пошевелить головой, не видел рук… Вдруг он почувствовал под собой какое-то движение, какой-то стон… Этот стон прорезал ненавистный звон, заставил его отступить, и Нам Туен услышал ветер, и крики, и шум вертолёта, и сирену, и нарастающее гудение, гул, но уже внутри него самого, внутри его головы…

Он увидел, что в разорванном окне появилась высокая фигура. Красная, красная фигура. Он не видел лица, не мог разобрать ничего, кроме цвета, — это Красный самурай, конечно, это Красный самурай, это ты, Ким Джэн Гак, ты всё-таки достал меня… Пистолет — у него в руке пистолет, он целится в меня, он стреляет, стреляет в меня…

— Скорее! Скорее! — кричали спасатели, вырезая дверь и вытаскивая Нам Туена из автомобиля. У него были ожоги по всему телу, пробита голова, перелом ноги и нескольких рёбер, и это только на первый взгляд. Его погрузили в вертолёт, который поднялся в воздух и на максимальной скорости полетел в госпиталь в Вэньчане.

Эту картину в прямом эфире наблюдали Элизабет, Иоанн, Клэр Дэвос, все гости «Шугуана». Кортеж Нам Туена ехал по скоростной автомагистрали, когда справа произошёл мощный взрыв. Третью машину отбросило на обочину, она несколько раз перевернулась и застыла, вылетев с дороги. Кортеж немедленно остановился, раздались выстрелы, опустился вертолёт сопровождения…

Трансляцию не прекращали, и все смотрели, затаив дыхание, как спасатели быстро извлекли Нам Туена из автомобиля, как врачи делали ему какие-то уколы на ходу, пока грузили в вертолёт, и потом камера обратила внимание на солдат, которые вытаскивали из леса тела людей в камуфляжной форме и с красными банданами…

«Это — отряд “Красных самураев”, — уже горланила Сеть, — террористы совершили самоубийство, ритуальное сэппуку, прямо на месте! Камикадзе убили Нам Туена!»

«Ещё не убили, — мысленно поправила комментаторов Элизабет, сразу занырнувшая в Сеть, — но очень, очень к этому близки… Похоже, они ждали его, знали его маршрут, затаились, рассчитали до минуты… Знали, в какой он будет машине, и сделали один точный выстрел…»

Иоанн и ещё несколько человек направились к дверям служебных помещений. Элизабет обернулась и, бросив взгляд на стартовую площадку «Зевса-Четыре», последовала за ними.

Путь ей преградил охранник.

— Пустите, — потребовала Элизабет, — сейчас же пустите!

— Пропустите её! — скомандовал низенький коренастый человек, гендиректор «Шугуана», который шёл с Иоанном. — Элизабет, пойдёмте скорее.

Он провёл их в небольшой конференц-зал, где за прямоугольным столом уже собралось около десяти человек. Элизабет не знала никакого из них, это были люди, отвечавшие за запуск «Зевса-Четыре»: из «Шугуана», из правительства Азиатского союза, из ООН и Международной космической ассоциации. Половина кресел за столом пустовала, но расселись не все.

Иоанн опёрся о спинку кресла, а Элизабет встала у стены. Она знала, что сейчас произойдёт.

— Если кратко, — начал директор «Шугуана», — вы знаете, что у экипажа нет прямого доступа к Сети. Они на связи с нами, ни с кем больше. Технически мы можем показать им что угодно.

Он помолчал.

— Покушение на Нам Туена, — сказал наконец он, — как страшный сон… Но нам нужно подумать о нашем долге, в том числе и перед ним, поддержавшим этот проект всеми силами.

— Грубо говоря, вопрос стоит так… — продолжил за него человек, сидевший за столом, руководитель космического проекта «Поход» и прямой начальник Нам Ена. — Если мы известим экипаж о случившемся, они могут изъявить желание отложить запуск. Повторяю, они МОГУТ изъявить такое желание, и тогда мы будем обязаны пойти им навстречу. Как все вы знаете, на борту — сын Нам Туена.

— Но если запуск придётся перенести, — сказал директор, — то придётся скорректировать весь график проекта «Поход»… Кроме того, есть вероятность, подчёркиваю, вероятность, что придётся заменить как минимум одного члена экипажа.

— Запуск переносить крайне нежелательно, — добавил руководитель проекта.

— Не говоря о технических нюансах, в которых я не разбираюсь, — вдруг подал голос Иоанн Касидроу, — важно показать, что террористы нас не испугали, и их действия никак не скажутся на наших планах. Они не победили. Они никогда не победят.

Остальные закивали.

— Иными словами, — директор «Шугуана» повысил голос, — у нас не так много времени, время запуска объявлено, но я не возьму на себя такую ответственность… только на себя. К тому же это не относится к нашим обязанностям…

— Говорить Нам Ену об отце или нет? — подвёл черту Иоанн.

Они опять закивали.

— Он прошёл процедуру, — сказал кто-то, чьего имени и должности компьютер Элизабет не установил. — Теоретически его психика очень устойчива…

— Теоретически это значит, что он абсолютно непредсказуем, — покачал головой руководитель проекта. — Что творится в голове у тех, кто прошёл процедуру, совершенно непонятно. Особенно если учесть, что для Нам Ена и остальных была специальная программа…

— Если не сказать сейчас, — выступил человек из ООН, — то он узнает об этом во время полёта. Не будет ли это хуже?

— Мы исходили из того, что подобные случаи будут иметь место, — сказал руководитель проекта. — Они улетают минимум на десять лет. Психологически они готовы узнать об этом во время полёта… Но именно во время полёта.

Все замолчали.

— Его реакцию сейчас мы предсказать не можем, — добавил он.

— Я хочу услышать ваши мнения. — Директор прижал руку к груди. — Времени не так много, давайте начнём. Лично я считаю… Нельзя ему говорить.

— Присоединяюсь, — сказал руководитель проекта. — Корабль должен стартовать, это самое главное. Это не вопрос о честности перед одним человеком, это вопрос об успехе всего человечества.

— Нет, вы ошибаетесь, — подал голос неизвестный, — если бы вопрос стоял так, вы бы не просили совета. Нам Ен принял решение улететь, он знает, чем это может обернуться, он знает, что его отец смертен, он прошёл процедуру… Если мы боимся его реакции здесь, то как мы можем рассчитывать на него в космосе?

— У нас есть долг и перед ним, — добавил кто-то ещё. — Я поддерживаю. Нужно сказать ему, и сказать немедленно.

— Иоанн, что вы скажете? — спросил директор.

Иоанн вдруг обернулся на Элизабет.

— Давайте спросим её.

Многие в комнате не знали Элизабет, и она почувствовала исходящее от них удивление с оттенком недовольства. Иоанн тоже это почувствовал.

— Подобные вопросы стоит решать близким людям, — сказал он, — Элизабет Арлетт ближе Нам Ену, чем собственная сестра. Ей стоит высказаться.

— Да, — ответила Элизабет. — Вы задаёте неверный вопрос.

Она обвела их взглядом.

— Вам кажется, что вы совершите предательство, если не скажете Нам Ену об отце. Вы думаете, он хочет об этом знать. Но если бы он хотел знать о том, что происходит с его отцом и что происходит здесь, на Земле, он бы не отправился в экспедицию. Он уже там. Для него уже нет пути назад. И он хочет лететь. Он не хочет оставаться здесь. — Она помолчала. — Если он узнает об отце, то в нём проснётся сыновний долг, и он решит остаться. Но это точно не то, чего он хочет.

Хмурое лицо Иоанна тронула печальная улыбка. Руководитель проекта и ещё несколько человек медленно кивнули. Директор смотрел на неё удивлённо. Элизабет продолжила:

— Вы не скажете Нам Ену, что случилось с его отцом. «Зевс» отправится в свой поход, потому что он предназначен для этого. Если вы ищете правильное решение, компромисс между долгом и совестью, то вот он. — Она сделала паузу, давая им время осмыслить услышанное. — Командуйте запуск. Примите на себя ответственность. Поверьте мне, это правильное решение.

«Он должен лететь, — повторяла она про себя, пока произносила эти слова, — он должен лететь, он должен лететь, он должен лететь. В этом смысл его жизни, в этом смысл его любви ко мне, моей любви к нему. Он должен улететь, он не должен остаться. Этого хочет он, этого хочу я, и никому не разрушить наши жизни. Почему именно сейчас, Нам Туен, почему именно сейчас, за тридцать минут до встречи со мной? Почему именно сейчас, почему не днём позже, когда корабль покинет земную атмосферу и не будет пути назад? Нет, именно сейчас, именно в самый неудобный и опасный момент… Я поплачу над тобой позже, я подумаю о тебе позже, а сейчас я обязана убедить этих старых дураков, что корабль должен стартовать, несмотря ни на что. Нам Ен, любимый, он должен стартовать с ТОБОЙ на борту, на Земле для тебя больше нет места. Улетай, ну же, улетай! К своей мечте, в царство твоего бога, улетай скорее, не смотри назад!»

— Думаю, вопрос закрыт, — подытожил Иоанн. — Девушка меня убедила.

Директор молчал. Потом включил коммуникатор. Руководитель проекта кивнул. Остальные присоединились. Директор отдал приказ. Иоанн взял Элизабет за локоть и вывел из комнаты. Они вернулись в зал, где до сих пор не отошедшая от шока публика переметнулась к обзорным окнам и смотрела, как убирают подпорки, отходят на позиции роботы-рабочие, сверхмощные двигатели ракеты начинают разогрев. Стекло затемнили, чтобы вспышка не ослепила наблюдателей, а музыка умолкла, давая возможность в полной мере насладиться рёвом турбин, нараставшим, как вой дикого зверя, сорвавшегося с цепи и теперь приближающегося, всё ближе и ближе…

— Хей, ребята, — раздался голос в рубке космического корабля «Зевс-Четыре», где пятнадцать космонавтов уже зафиксировали себя в креслах и смотрели сквозь опущенные забрала шлемов прямо в голубое небо, — немного музыки перед стартом не желаете?

— С удовольствием, — хором откликнулись они.

— Специально по вашим заявкам, — смеялся диспетчер, — все системы в норме, и мы начинаем… Первая песня для нашего постоянного слушателя, господина… Нам Ена из Пекина! Хит две тысячи двадцатых годов… С платиновой пластинки старушки Адель… «Я припомню тебе всё, что ты мне обещал», господин Нам Ен, это слова вашей девушки, не так ли?

— Точно, — откликнулся тот, — лучше бы мне не возвращаться.

Суеверия? Какая глупость.

Запела Адель, её голос заполнил всё небольшое пространство кабины, и Нам Ен начал постукивать пальцами внутри рукавиц в такт мелодии.

— Я собираюсь припомнить тебе всё, что ты мне обещал, — печально-иронично сообщила она, — и я не отпущу тебя так просто, больше никогда не отпущу! Я припомню тебе всё, и не надейся, что тебе удастся скрыться. Даже если сейчас ты исчезнешь во тьме, однажды я встречу тебя у порога небес, где звёзды сияют, как чистые капли воды. И там-то, там-то я всё тебе припомню, дорогой, я всё тебе там припомню!

Турбины вспыхнули пламенем; взметнулась пыль, ударившись об обзорное окно, шум заглушил все звуки, даже биение сердца, и ракета, несущая на носу «Зевс-Четыре», взлетела ровной линией, сияющей точкой, искристой звездой, исчезая на небосклоне косой дугой, за далёкими облаками прорывая атмосферу, начиная свой долгий путь к Юпитеру.

Интерлюдия

4 февраля 2052 года. Дели

В дверь позвонили в четыре часа утра. Бывший инспектор уголовной полиции Дели, а ныне ночной сторож на складе компании «Микромакс», шестидесятилетний Лакшай Шеной пошёл открывать. Он всё равно не спал: его мучили головные боли, и график работы три дня через два не позволял привести биологические часы в порядок. В рабочие дни он спал днём, но в выходные предпочитал просыпаться с петухами и жить, как нормальный человек. Или хотя бы делать вид.

Работа была несложная, но изматывающая: склад у «Микромакс» был очень большой, а сигнализация стояла чересчур чувствительная. Лакшаю каждую ночь приходилось проводить на ногах, прибегая на каждый сигнал сенсоров и отключая сигнализацию. Зарплату платили ничтожную, начальник смены спускал с него пять шкур за ночь, посылая в самые дальние углы и общаясь с ним исключительно бранью, но жаловаться Лашкаю не приходилось — в его положении эта была лучшая работа, на которую он мог рассчитывать. Требовалось всего-то сносное знание техники, да и прошлое в полиции помогало — а самое главное, на этой работе ему не нужно было контактировать с людьми, и потому исправительное управление согласилось дать разрешение.

Исправительное управление… Как будто они собирались его исправлять. Как будто они не кинули его в тюрьму строгого режима на десять лет, где он и дня не прожил без оскорблений и унижений со стороны сокамерников, а надзиратели делали вид, что не замечают, как его избивают, но стоило ему поднять руку в ответ — как они были тут же, рядом, и его ждал карцер. Как будто его не подвергли химической кастрации и каждые три месяца не приходили к нему делать эти уколы. Как будто не вживили ему в руку этот чип и не заставили носить этот сиреневый браслет, запретив прятать его под рубашкой. Словно если вы так тупы, что не можете распознать сигнал от коммуникатора, то поймёте, бросив взгляд на браслет. И не подумаете, о нет, что это последний писк моды: до вас сразу дойдёт, что сиреневый браслет — метка педофила-рецидивиста, и вы должны хватать своих детей и уводить их за пять километров от него.

— Иду я! иду! — крикнул Лакшай Шеной, подходя к двери. Они звонили без остановки. На экране камеры он увидел, что это полицейские — трое, лица скрыты тенью. Опять пожаловали… Как будто и без того не знали, что он дома, как будто чип не сообщал им о каждом его передвижении. Как будто они не контролировали даже трафик его коммуникатора и не выносили по предупреждению за каждый килобайт скачанной порнографии… Пока он не погасил условную судимость, даже лишний раз зайти в Сеть боялся — вдруг случайно выползет реклама какого-нибудь препарата для улучшения потенции, и его друзья-приставы аннулируют на этом основании решение о досрочном освобождении и вернут его в тюрьму Тихар.

Чтобы не вернуться туда, он был готов на всё. Не пользоваться Сетью, сидеть круглыми днями дома и ходить на дерьмовую работу, ждать визита полиции двадцать четыре часа в сутки… всё, что он мог себе позволить, — украдкой наблюдать за тем, как соседские дети играют во дворе их многоквартирного дома. Ради этого он даже купил себе маленький бинокль, который прятал в ванной комнате — единственном месте в квартире, где они не установили камеры.

Ещё Лакшай вспоминал молодость. Те годы, пока он ещё не загремел в тюрьму, когда один из рассерженных клиентов предал его… Несколько лет он наслаждался жизнью. Годы, когда он был королём, а в подвале его большого дома в Калкаджи находилось его маленькое, но такое сладкое королевство. Он был их королём. Их пурпурным королём. Он вспоминал их, части их тел, свои поцелуи и оргии, которые устраивал; вспоминал, как ласкал и любил их, и как они любили его, и имена, которые он им давал. Пурпурный король… его пурпурная мантия, которую они так любили… Особенно одна девочка, одна маленькая девочка, она всегда отказывалась смотреть ему в глаза и потому была особенно любима.

Даже сейчас, несмотря на регулярно вводимые препараты, Лакшай почувствовал возбуждение и разочарование от того, что эрекция не продержится и секунды. Всё наслаждение осталось в прошлом — так хотелось вернуться туда! Он мог бы оставаться их королём до сих пор, не соверши он глупость. У него было всё. Он просто допустил ошибку.

— Проходите, — сказал он полицейским, открывая дверь в свою маленькую квартирку. Он привык к внезапным визитам и боялся одного — как бы не нашли бинокль. В принципе нет ничего страшного, даже если они его и найдут, но последуют вопросы, на которые он не хотел отвечать. А ещё они позвонят на работу… И начальник смены будет ещё хуже обращаться с ним, а он ведь и так в прошлый раз назвал его «сраным педофилом» и пообещал «выжить отсюда любой ценой».

Полицейские молча зашли внутрь, и Лакшай спросил:

— Вы у меня в первый раз? — Они молча осматривались. — Я вас не знаю.

Один из полицейских закрыл дверь, другой отправился в ванную, третий стоял прямо напротив Лакшая.

— Смотрите что хотите, — предложил Лакшай. — Но что-то вы сегодня… рановато.

«Зачем, зачем ты это сказал? — отругал он себя. — Разве ты не знаешь, как они к тебе относятся? Любую причину, любой повод используют, только бы закрыть тебя опять!»

— Простите, — извинился он. — Я весь день был дома. Нигде кроме работы не был.

— Чисто, — отметил полицейский, вернувшийся из ванной.

— Я раскаиваюсь, — сказал Лакшай. — Я ничем…

— Тихо, — прервал полицейский, стоявший напротив него. Лакшай замолчал. Полицейский оглядел его с ног до головы, потом прикоснулся к коммуникатору и вывел какую-то информацию себе на электронные очки.

«Это уже плохо, — подумал Лакшай. — У них что-то на меня есть. Они чего-то хотят… Неужели кто-то заметил бинокль?.. Но я просто наблюдаю, я ничего не делаю, я даже не дрочу, я только наблюдаю и вспоминаю… О нет, о нет, нет, нет, только не моя память, они что же, забрались ко мне в голову через коммуникатор? Но мои мысли принадлежат только мне, никакого вреда, я что, не могу даже подумать, о чём мне хочется, они и это знают, знают, что я не раскаиваюсь, что я…»

Полицейские вдруг повалили его на пол, и Лакшай от неожиданности инстинктивно дёрнулся, но тут же вспомнил, что сопротивление оказывать нельзя ни в коем случае, и расслабился. Что происходит? Он ударился головой при падении и потерял сознание. Полицейские связали его руки и ноги, а потом один из них достал нож с электрическим лезвием и аккуратно разрезал браслет на его руке; затем он вскрыл ладонь Лакшая и удалил из неё чип. Другой полицейский в это время снял с него заушный коммуникатор и проверил, отключён ли тот от Сети.

Они раздели Лакшая, натянули на него мешок и вынесли из квартиры. Спустились на лифте вниз, после чего двое отнесли Лакшая в машину, а третий позвонил в охранную фирму, сотрудники которой управляли видеонаблюдением в доме, представился капитаном полиции Нью-Дели и сообщил, что заедет к ним в течение дня и разъяснит ситуацию.

К рассвету они приехали на берег реки Джамны в южном округе Дели, где на пустыре под мостом, на фоне строящихся небоскрёбов, достали из машины тело Лакшая Шеноя и бросили на холодную землю. Он уже пришёл в себя, очнулся во время поездки, но рот у него был забит кляпом. Первое, что он увидел после извлечения на свет, — комья жидкой грязи, в которую упёрлось его лицо при падении. Странно, но первое, о чём он подумал, — об одном из своих снов, где его постоянно рвало жидким дерьмом после совокупления с пурпурным осьминогом. Некоторые назвали бы этот сон кошмаром, но Лакшаю он понравился — вносил хоть какую-то необычность в его однообразную и контролируемую со всех сторон жизнь.

Проморгавшись, Лакшай поднял голову и взглянул наверх: над ним возвышались фигуры полицейских. Он пытался что-то промычать, но кляп не давал сказать ни слова. Длинные нечёсаные волосы падали ему на глаза, голова кружилась и всё тело болело — от скрюченного положения в машине проснулась подагра и мышечные боли, на лекарства от которых у него не было денег, а страховщики отказали ему в выплатах как преступнику-педофилу. Обычно он гасил боль дешёвыми болеутоляющими, но принимать их приходилось всё равно редко, так как денег было совсем мало. Лакшай научился жить с болью, и лучшим средством от неё были всё те же воспоминания…

Он смотрел наверх и видел над собой незнакомую фигуру. Судя по силуэту, это была женщина (он не мог сказать наверняка), на ней — или на нём — было длинное пальто, по плечам разбросаны волосы. Она — или он — смотрела на него, очень внимательно смотрела. Лакшаю стало страшно. Он что-то бормотал, но во рту слюнявился кляп, осмысленные звуки не получались. Лакшай заплакал и издал стон. Эта женщина (или похожий на женщину мужчина) повернулась к полицейским:

— Это он.

Лакшай напрягся, пытаясь узнать голос. Нет, тщетно. Он не знал, кто это… Кто решил его убить.

Полицейские подняли Лакшая на колени, достали пистолеты и наставили на него.

«Они просто застрелят меня, — мелькнула мысль у Лакшая перед смертью, — как хорошо, а то я уже испугался, что опять будут измываться, будут пытать, издеваться надо мной будут… это мать или отец одного из тех, кого я похитил, кто жил у меня?.. полиция обещала не разглашать информацию обо мне, но я же — “сраный педофил”, и все знают, как полиция и исправительное управление ко мне относятся… меня просто сдали, потому что они все хотели и хотят моей смерти… хорошо, что так, без особой боли… А то я боялся, что, если они будут мне мстить, это будет страшно…»

Лакшая Шеноя застрелили и выбросили тело в реку. Так погиб Пурпурный Человек.

Часть III

12 августа 2055 года. Рим

Алессандро Вита очнулся.

Дикая боль, дождь, рвотный вкус мокрой земли во рту, пот и кровь, стекающие по губам, толстая капля на визоре около правого глаза — в ней отражается пылающий беспилотник, взрывающийся у него на груди, обжигающий, сдирающий кожу, отрывающий конечности. Опять боль. Тьма.

Стерильная тишина. Звон исчез. Алессандро открыл глаза, свет забрался под тяжёлые веки, на пару секунд ослепив его. Он видел светло-голубой потолок. Не чувствовал тела, но боль прошла, и даже голова не болела. Он чувствовал себя хорошо. Глаза, привыкшие к свету, различили стеклянную перегородку между ним и потолком.

Алессандро попробовал пошевелиться, но не смог даже повернуть голову. Зрачки упрямо не хотели двигаться. Периферийным зрением Алессандро видел движение, но не мог различить его.

«Мы шли за танком… на нём был немецкий триколор и значок флага Евросоюза… Я и мой отряд. Каллум закричал, визор не опознал беспилотник, тот долбанул по танку, меня отбросило, беспилотник подбили, он упал прямо на меня и взорвался… Я потерял сознание, отключился от болевого шока. Что происходит в таких ситуациях? Компьютер докладывает координатору, координатор отправляет ко мне медика… Я жив. Значит, меня вытащили. Боли нет. Такой взрыв, так близко, должен был лишить меня зрения… Но я вижу. Меня спасли. Должно было пройти много времени… Я только очнулся. Всё пронеслось, как в один миг… Но я жив. Почему я не могу двигаться? Фиксаторы? Нет, дело не в них, я просто не контролирую своё тело… Не слышу биения сердца… Но я жив. Я жив, и это главное».

Положение тела изменилось: его медленно подняли в вертикальное положение. Он увидел светло-голубые стены, закреплённые на них экраны и сенсорные панели, несколько медицинских роботов.

«Я в капсуле… в медицинской капсуле».

В поле зрения появились двое в белых врачебных костюмах, женщина и мужчина. У женщины были фиолетовые пышные волосы, мужчина был лысым, но с рыжей бородой. У обоих что-то закреплено за ушами: у женщины за левым, у мужчины — за правым. Оба они в очках с прозрачной оправой и почти невидимым стеклом, от очков к заушным устройствам тянется еле заметный провод. Возраст их Алессандро определил в районе сорока-пятидесяти лет.

О чём они между собой говорили, Алессандро не слышал.

«Не вижу эмблемы военных медиков… Это не военный госпиталь, здесь такое количество аппаратуры…»

Тут Алессандро понял, что отсутствие боли обманчиво. Он чувствовал зудящее покалывание в голове — оно распространялось ниже, и Алессандро с удовлетворением отметил, как оно шло по шее, вдоль позвоночника по спине, к копчику; по плечам, в руки и в ноги. Он по-прежнему не мог пошевелиться, но ощущал части тела, ощущал разливающуюся по ним энергию, будто по сосудам пустили не кровь, а живительную эссенцию.

Вдруг его зрачки непроизвольно дёрнулись, и он смог медленно обвести взглядом комнату. Длинное прямоугольное помещение; он действительно полулежал в медицинской капсуле, и, насколько мог видеть, справа и слева от него также находились капсулы, но они пустовали.

Ему стало холодно, но после огня, охватившего его, по прикидке, минут десять назад, этот холод был приятен.

— Добро пожаловать, — внезапно сказала женщина с фиолетовыми волосами. — Как самочувствие?

Алессандро попытался изобразить какой-то сигнал с помощью зрачков. Женщина это заметила и переглянулась с рыжебородым мужчиной. Они оба ухмыльнулись.

— Вы настоящий живчик, — ободрил мужчина. — Вы можете говорить.

Алессандро попытался издать звук, но губы не слушались.

— Давайте-давайте, — настаивал мужчина. — Не отлынивайте.

— Не думайте, — посоветовала женщина. — Просто говорите.

«Я не могу! — молча прокричал им Алессандро. — Я не могу!»

— Можете! — ответил мужчина. — Можете! Старайтесь!

Алессандро захотелось плакать от бессилия. Он не мог раскрыть рот. Он напрягся и почувствовал, как перестаёт дышать… «Дыши! дыши!» — приказал он себе, но лёгкие вышли из-под контроля, он стал задыхаться…

— Тише, тише, — улыбалась женщина, — прекратите буянить!

Алессандро закрыл глаза. Дыхание восстановилось.

— Вот видите, вы всё можете, — продолжала улыбаться она. — Откройте глаза.

Алессандро открыл глаза.

— Как самочувствие?

«Я не могу, — подумал Алессандро. — Я не могу…»

— Как дела?

— Хорошо, — вдруг сказал Алессандро.

— Как самочувствие?

— Хорошо.

— Молодец, — похвалила его женщина. Рыжебородый издевательски усмехнулся.

«Это мой голос… но он звучит так странно… Хриплый, осипший, слабый… Что же со мной случилось?»

— Ну, вы сами сказали, с вами всё хорошо, — ответила на его мысли женщина.

— Вас ранило, — сказал мужчина. — Вы находились в коме. Довольно долго.

Алессандро почувствовал, как участилось его сердцебиение.

«Точно! Точно, меня ранило, мы с отрядом двигались вслед за танком, когда появился тот беспилотник… Мы десантировались в Таиланде, мы шли на Бангкок, мы шли за головой Тхирасаки Нгау, потери были нулевые, мы почти вошли в город, мы…»

— Если вас что-то беспокоит, — предложил мужчина, — например, как закончилась операция «Стеклянный замок», то вы можете спросить.

— Как она закончилась? — умирающим тоном спросил Алессандро. Собственный голос внушал ему отвращение.

— Полным успехом, — ответил врач и вдруг задумался, отключился от мира на секунду и сфокусировал взгляд на дисплее своих очков. — Безвозвратные потери — пятьдесят восемь человек. Отряд «А», правильно?

— Да, — Алессандро попробовал кивнуть.

— Никто не пострадал, — добавил мужчина. — Кроме вас.

— Придётся обновить статистику, — рассмеялась женщина. — Теперь потери составляют пятьдесят семь человек…

— Да, разумеется, — ответил он и обратился к Алессандро:

— Вы были пятьдесят восьмым.

— Что… случилось с Нгау? — спросил Алессандро.

Врачи переглянулись.

«Неужели он ускользнул?! Неужели… неужели всё было напрасно, он скрылся, убежал, или его оправдали, или…»

— Насколько я понимаю, — ответил наконец мужчина, — он отбывает пожизненное заключение… Где-то за полярным кругом…

— Он умер, — вставила женщина, очевидно, проконсультировавшись со своими очками, — два с половиной года назад.

Мужчина кивнул.

— Есть у вас ещё вопросы первостепенной важности? — улыбнулась женщина. — Мы собираемся покинуть вас ненадолго.

— Оставайтесь наедине со своими мыслями, — сказал мужчина. — Скоро вы лишитесь этой привилегии… быть в одиночестве.

— Что вы имеете в виду? — спросил Алессандро, и его голос прозвучал более уверенно.

— Вы поймёте, — рассмеялся мужчина. — Да, ещё одно…

— Капсула может принимать вертикальное или горизонтальное положение, — пояснила женщина. — Если захотите поспать, то… подумайте о том, что очень хотите спать. Капсула прислушается к вашим желаниям.

Они направились к выходу. Алессандро молчал. Буря, бушевавшая у него в голове секунду назад, вдруг испарился, осталась выжженная пустыня без единого оазиса.

— И всё-таки, — у самой двери рыжебородый повернулся к Алессандро и подмигнул. — Как думаете, сколько времени вы провели в коме?

— Сколько? — спросил Алессандро.

— Тридцать лет, — деловито сообщил ему врач и покинул комнату.

16 августа 2055 года. Рим

Первым делом он захотел увидеть родных.

Вместо этого получил пространную лекцию рыжебородого врача о своей судьбе. Осмотрев своё тело — бледное, ослабшее, но без видимых признаков страшного ранения, отбросившего его на грань жизни и смерти, — Алессандро решил, что излишнее любопытство ни к чему. К собственному удивлению (но не удивлению врачей), он не испытал шока — между высадкой в Таиланде и пробуждением в клинической больнице № 11 при правительстве Евросоюза в Риме прошло всего несколько мгновений; всё вокруг казалось ему костюмированным шоу: эти электронные очки и линзы, постоянные погружения «в Сеть» и слова про чудодейственное НБ-программирование, спустя тридцать лет реанимировавшее его уже успевший умереть мозг…

Он начал понимать, что случилось, лишь когда ему показали фотографии с кладбища, где лежали его родители. Тело старшего брата — то, что от него осталось, — обрело покой на другом континенте. Его жизненный путь оборвался в небе над Руандой, где в 2041 году ЕС совместно с американцами проводило миротворческую операцию и куда послали Четвертую эскадрилью ВВС Европы, в которой служил его брат. Он опустился слишком низко, выцеливая логово боевиков, и его сбили из ручной пусковой установки. Вопреки инструкциям он отказался катапультироваться и пытался оторваться от ракеты, спасая машину. Брат погиб как герой и посмертно был награждён орденом «За отвагу».

О девушке по имени Беатрис, на которой он собирался жениться и на родах которой так хотел присутствовать — увидеть своими глазами, ощутить, как в мир приходит новая жизнь, — никто ничего не знал. Вместе с родителями Алессандро она встречала его обезображенное тело, прибывшее из Таиланда. Ему разорвало грудь, оторвало правую руку и правую ногу, раздробило кости и обожгло восемьдесят процентов кожного покрова. Он находился в глубокой коме. Врачи сразу сказали, что надежды нет, но, сообразно требованиям Генерального штаба, поместили в капсулу для поддержания жизни и запросили у родственников согласие на эвтаназию.

Родители и Беатрис дежурили у капсулы четыре месяца; потом она стала навещать его всё реже и реже, потом и родители перестали появляться. Беатрис плакала, подолгу разговаривая с ним, и врачи даже не пытались объяснить ей, что он ничего не слышит. Он и не слышал. Каждое непроизвольное движение тела, каждый вздох, совершаемый при помощи аппарата, они воспринимали с проблеском надежды. Бог остался глух к их молитвам; спустя пять лет Беатрис перестала его навещать. Сохранила ли она какие-либо связи с его семьёй — неизвестно, ибо семья тоже перестала существовать. У старшего брата остались два сына и жена, она была успешной художницей и не нуждалась в пособии от армии ЕС.

Алессандро никогда не видел ни её, ни своих племянников. И вновь ужаснулся, когда ему сообщили, что он с ними практически одного возраста. Дата его рождения — 22 июня 1993 года — обесценилась. В официальных сводках он значился в разряде «безвозвратных потерь» — взрыв беспилотника сжёг его заживо в возрасте тридцати двух лет, и воскрес он, с пересаженными органами и частями тела, с синтетической кожей и мозгом, подвергшимся сложнейшим сеансам НБп, тридцатидвухлетним. В теле тридцатидвухлетнего.

Он не мог поверить, что на самом деле ему за шестьдесят. Он не мог поверить, что за ту секунду, что он был без сознания, прошло тридцать лет.

— Сегодня к вам придут, — сообщила, войдя в палату, врач с фиолетовым волосами. Сегодня они обрели оттенок перламутра. — Важные шишки, но вы не волнуйтесь, ведите себя как обычно. Они о себе чертовски высокого мнения, но к вашему излечению никто из них никого отношения не имел, что бы они там ни плели… — Она подмигнула ему. — Словом, кое-что меняется, а кое-что вовеки остаётся неизменным.

Алессандро лежал на кровати под капельницей, с проводами, подключёнными к голове и к груди. Он ещё не полностью владел своим телом, сеансы НБп-терапии продолжались… Алессандро не замечал никаких изменений и не чувствовал ничего, кроме колючих ударов тока под черепной коробкой, но сегодня он смог подвигать пальцами правой ноги.

— Чудесно, чудесно, — повторяла врач без энтузиазма. — Не радуйтесь так, Сандро, всё так и должно быть… До конца месяца вы встанете на ноги и соображать будете побыстрее прежнего.

Алессандро уже много раз слышал это. Улучшение мозговой активности, изменение характера, привычек, редактирование памяти, открытие новых талантов — рассказы про НБ-программирование напоминали заученные наизусть отрывки из второсортных фантастических романов. Но вчера Алессандро дали зайти в Сеть — не через полное погружение, так как врачи решили, что он ещё не готов к этому, а по устаревшей технологии, через компьютер… И он понял, насколько планета изменилась на самом деле.

Он прочитал про движение «Облик Грядущего» и про то, что некоторые люди, прошедшие НБп, открыто заявляли о себе как о следующем этапе эволюции человека. Прочитал про жаркие дебаты в Комитете по контролю — международной организации под эгидой ООН, подчиняющейся только Совету Безопасности, генеральному секретарю и Наблюдательному совету, в обязанности которой входило управление Сетью, выдача лицензии на НБп и генную инженерию, регулирование законодательства смежных отраслей: о роли «новых людей» в обществе будущего, о фактах дискриминации как их, так и обычных, не прошедших процедуру людей.

Узнал о Стивене Голде, учёном из Массачусетского технологического института: это он открыл возможность НБ-программирования и первым осуществил процедуру, а ныне стал затворником-миллиардером, чуждым общественной жизни. Он возглавлял «Голд Корпорейшн», обладавшую монополией на дальнейшее совершенствование процедуры и патентами на неё. Сведения о том, прошёл ли процедуру сам Стивен Голд, разнились.

— Кстати, к вам как раз придёт представитель Голда, — заметила врач, проверяя показатели датчиков и меняя содержание лекарств в крови у Алессандро, — леди, милая, как вавилонская блудница. Будет уверять пришедших с ней репортёров, показывая на вас пальцем, что именно благодаря её личным усилиям вас удалось вытащить из комы…

— Но?.. — спросил Алессандро.

— Но сама она не учёный и никогда не проводила процедуру… Одержимая идефиксами миллионерша, — засмеялась врач. — Элизабет Арлетт её зовут. Посмотрите в Сети.

Бесконечные вереницы слов и фотографий, ярких изображений, изысков графического дизайна — всё, что Сеть предлагала глазам Алессандро, казалось единственным убежищем от нереальности происходящего…

Элизабет Арлетт, прочитал он, тридцать пять лет, родилась второго мая 2020 года… Алессандро отложил планшет и глубоко вздохнул. Смогу ли я когда-нибудь привыкнуть, подумал он. Ей тридцать пять лет, и она родилась позже меня на двадцать семь лет, но старше меня на три года… Мне тридцать два. Когда я был в Таиланде — несколько дней назад, это же было несколько дней назад! — ей было пять лет…

Он вернулся к чтению. Место рождения — неизвестно, биография до начала 40-х годов окутана мраком. Сеть твёрдо знала, что она родилась в Пакистане и с матерью бежала в Индию. Выросла в Дели, эмигрировала в Пхеньян (Пхеньян! Пхеньян — город, совершивший чудо, гигантский мегаполис, изумлялся Алессандро), основала группу сетевых компаний, разбогатела и вышла замуж за промышленника из России, некоторое время жила в Москве. Муж скончался от Болезни (так и было написано: «от Болезни», и Алессандро не понял, что это значит), и тогда она основала фонд по изучению этого заболевания и сама прошла процедуру. В 2051 году фонд Арлетт перешёл под контроль «Голд Корпорейшн», а сама Элизабет вошла в правление корпорации.

Сеть называла разные причины её возвышения: кто-то связывал это с её активностью в поиске лекарства от Болезни (опять этот непонятный термин), другие уверяли, что это стало результатом её выступления на IV Международном форуме «Облик Грядущего», где «новые люди» обсуждали актуальные вопросы будущего и где Элизабет произнесла речь, которая поразила смотревшего её выступление Стивена Голда. Третьи утверждали, что она была его любовницей. Четвёртые сводили все эти теории воедино. Пятые…

Алессандро устал читать. По привычке ему хотелось сказать: «У меня раскалывается голова», — но он тут же осадил себя: голова оставалась на удивление ясной, он быстро читал и накрепко запоминал всё прочитанное.

— Мы пока не пускаем к вам журналистов. — Рыжебородый врач пришёл через пару часов, ближе к вечеру. — Но набирайтесь сил, вам предстоит долгая череда интервью. Вы вроде как проснувшийся спящий для них. — Он опять подмигнул. — Читали Уэллса?

— Да, — вспомнил Алессандро. — Когда-то давно…

— Да уж очень давно, — деловито согласился с ним врач. — В общем, можете посмотреть в Сети, там всё бурлит… «Морпех пришёл в себя после тридцатилетней комы», «Армия ЕС своих не бросает» и прочее…

— Я не морпех, — сказал Алессандро.

— Так пишут, — пожал плечами тот.

«Почитайте Сеть», «посмотрите в Сети», «обратитесь к Сети»… Они сопровождали этими словами каждое своё высказывание; и Алессандро покорно включал планшет (он не нагревался, не требовал подзарядки, не вызывал напряжения в глазах, управлялся интуитивно и, кажется, умел всё, кроме полётов в космос) и погружался в бурлящие потоки информации — в разросшийся до множественной виртуальной реальности Интернет, интегрировавший в себя все сферы жизни человечества, от международной экономики до публичной политики и госуправления; разрушившая файрволы, объединившая все информационные системы, всеведущая и всезнающая Великая Необъятная Глобальная Сеть.

— Вы наелись? — спросил его врач.

— Если можно наесться тем, что мне дают, — слабо улыбнулся Алессандро. Бесцветная безвкусная каша, однако, быстро вызывала чувство пресыщения, — то да.

— Хотите сказать, в армии кормили лучше? Тридцать лет назад?

Эта постоянная присказка. Присказка, каждый раз напоминавшая Алессандро, где он оказался и сколько прошло времени, возвращавшая его из понятного обыденного мира в мир сомнений и тревог.

— Нам давали мясные консервы… — Он вспомнил, как ел перед вылетом с базы. Жадно засовывал в рот небольшие кусочки мяса, облитые горьковатым соусом, быстро разжёвывал мягкие и сразу проглатывал жёсткие, запивал тоником и в мыслях был уже над Тихим океаном, над водами Сиамского залива… и параллельно отчитывал себя за то, что написал такое краткое сообщение Беатрис. Разве он думал, что может погибнуть? Думал, и множество раз. Но разве мог он предположить?..

— Тогда уже умели полностью сохранять вкус в синтетике? — удивился врач. — Хотя, если бы вам давали синтетику, то всё равно бы не сказали.

Алессандро изобразил кивком согласие.

— Отдыхайте, — посоветовал врач. — Всё-таки вы ещё не оправились, а скоро к вам нагрянет настоящая делегация…

Алессандро решил поспать; стоило ему закрыть глаза и полностью расслабиться, как он погружался в состояние медитации, дрёмы, а затем, словно по приказу, быстро засыпал и так же быстро просыпался, когда было нужно. Алессандро не знал, связано это с обновлением организма или с НБп: врачи воспринимали это как должное, и Алессандро не задавал им вопросов. Он и так узнал много — слишком много.

Он проснулся, когда в палату вошли оба его лечащих врача и встали у изголовья кровати. За ними вошли несколько человек в джинсах и в рубашках с засученными рукавами. Скупо поздоровавшись, они сделали несколько снимков палаты, пару снимков Алессандро, а затем установили камеры — небольшие металлические шарики, зависшие в воздухе — во всех углах комнаты. Некоторые камеры поднялись к потолку, некоторые, наоборот, опустились к полу.

Затем в палату вошли двое в тёмных костюмах; Алессандро молча наблюдал за тем, как они просканировали комнату, а затем один встал у окна (впрочем, вечно закрытого), а другой — у двери.

— Служба безопасности, — шепнул Алессандро, наклонившись, рыжий врач.

Свет в палате стал ярче — глаза Алессандро мгновенно адаптировались, — на камерах зажглись красные огоньки, а охранник раскрыл дверь.

Алессандро увидел, как какой-то мужчина — он разобрал лишь силуэт — галантно пропустил даму вперёд. Та, смеясь, похлопала его по плечу. Он тоже смеялся.

Это была Элизабет Арлетт — Алессандро узнал её по фотографиям из Сети. Удивительно, но в жизни она выглядела точно так же, как на трёхмерной проекции. Высокая, с широкими плечами и статной фигурой, обтянутой серо-малиновым деловым костюмом. Она резво зашла в палату, оглядев её своими тёмно-синими глазами из-под дуг ровных широких бровей, подошла к Алессандро и протянула ему руку:

— Здравствуйте!

На голове у неё багровел нимб рыжих волос.

— Добрый день, — кивнул Алессандро, представляя себя со стороны рядом с этой женщиной. Худой, с выбритой головой и бледной кожей с тонкими обнажёнными руками без мускулов — руки видны из-под белого больничного покрывала; с вытянутой шеей, маленькими глазами с огромными синяками; с проводами, присосавшимися к его телу, к его безволосой груди, к его лбу, к его предплечьям.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она.

— Хорошо, — ответил он.

— Мы вас не утомим, — сказала она. — Простите за наше вторжение, но…

Она замолчала, из-за её спины вышел мужчина среднего роста, уверенный и обаятельный. Его лицо — зачёсанная назад волна каштановых волос, широкий лоб в морщинах, ровные скулы, тонкие губы, сосредоточенный взгляд карих, с оттенком зелёного, глаз, — могло служить иллюстрацией к лозунгу о доверии.

— Мы хотели вас увидеть, — сказал он. — Меня зовут Иоанн Касидроу, и я представляю здесь Европейское правительство.

Элизабет бросила на него косой взгляд.

— Это Элизабет Арлетт, — представил Иоанн спутницу. — Она представляет компанию, которой вы обязаны выздоровлением, «Голд Корпорейшн». Без её усилий и открытий, совершённых за последние тридцать лет, ваше выздоровление было бы невозможно.

— Я понимаю, — откликнулся Алессандро. Камеры, очевидно, ждали от него признательности и благодарности, но он не мог выдавить из себя ни слова.

— Не беспокойтесь, — успокоила Элизабет, — и не берите в голову всю эту чепуху. Главное, вы снова с нами.

Иоанн подошёл к Алессандро и протянул ему руку.

— Тридцать лет назад, — сказал он, — я работал в представительстве ЕС в Джакарте. Я был одним из тех, кто выступал за военную операцию против Нгау, кто спланировал эту операцию. Когда вы воевали на берегу, я находился в заливе, на авианосце, в тактическом штабе.

Он смотрел на Алессандро, но Алессандро чувствовал, что слова эти говорятся для камер. Они зафиксировали их рукопожатие — Иоанн не сжал его ладонь, но держал её крепко, не отпускал, накрыл рукопожатие сверху второй ладонью.

— Я помню своё ликование, — продолжил Иоанн, — когда узнал о том, что мы победили, и Нгау схватили. После нам сообщили о потерях. Пятьдесят человек, сказали нам, это хороший результат. Каждый из этих пятидесяти выполнял свой долг, он воевал там, куда его послали, но воевал не только по приказу, он воевал за себя, за свою семью, за ценности, которыми мы так гордимся. Вы исполняли свой долг, — подчеркнул Иоанн, и Алессандро опять перенёсся на пять дней назад по внутренним часам и увидел моросящий дождь и горящий беспилотник, и танки, и всполохи на горизонте, и наступление на Бангкок. — И мы исполняли свой долг, как и вы. И мы были достойны ваших жертв. Мир, за который вы сражались, мы сохранили и приумножили. Алессандро Вита, я счастлив сообщить вам: когда вы оправитесь и выйдете из этих стен, вы поймёте, вы увидите, что пострадали не напрасно. Мир стал лучше, мир, за который вы дрались, вас не подвёл. Мы позаботились о нём, как позаботились и о вас, Алессандро. Я понимаю и разделяю ваши чувства касательно вашей семьи… — Иоанн сделал паузу. — Ваших родных и близких. Но если вы вините в этом нас, если вам кажется, что лучше бы вы погибли там, как герой… вспомните, что вы теперь будете жить — как герой. Мы просто не могли поступить иначе. Европейский союз, всё человечество чтит героев, которые воевали за него. Тридцать лет, пятьдесят лет, сто лет… пока оставалась надежда, мы были готовы сражаться за вашу жизнь, потому что каждый наш боец, каждый солдат, готовый отдать жизнь за торжество справедливости, — наш брат. Я не буду упоминать о том, что ЕС полностью оплатит ваше лечение и вашу реабилитацию. Дело не в этих камерах, — вдруг понизил Иоанн голос и наклонился поближе, — дело не в заголовках Сети и не рейтингах… Дело в том, что мы не бросаем своих, Алессандро, вы понимаете? Мы не бросаем своих. Никогда. Никогда.

Он вновь выпрямился, заулыбался и повернулся к камерам, предоставляя удачный ракурс.

Врачи сделали несколько комментариев, Иоанн ответил им, отпустил руку Алессандро и отошёл. Камеры продолжали снимать. Элизабет сказала что-то Иоанну, они заулыбались, но Алессандро плохо слышал, что они говорили. В его голове застряли слова Иоанна, честные или лживые, он не мог понять, но слышал их вновь и вновь.

— …Вы станете памятником надежды для всех людей, — Элизабет сияла рыжим нимбом в камеры. — Сейчас, в дни, когда человечество ищет способ справиться с множеством недугов, с неизлечимыми заболеваниями, с самой Болезнью, в конце концов, важно помнить, что время на нашей стороне. Тридцать лет назад вас хотели отключить от аппарата жизнеобеспечения, тридцать лет назад ни один врач не поверил бы, что человек, проведя столько времени в коме, сможет вернуться к полноценной жизни. Но это не чудо, это достижение науки. Каждый день наши возможности становятся шире, каждый день мы всё больше и больше узнаём о человеческом теле и сознании, каждый день мы совершенствуемся, и каждый день укрепляет нашу надежду. Своим примером, Алессандро, вы доказали: наша надежда оправданна.

— Вы не вернулись к нам как чужак или странник, — подхватил Иоанн. — Вы вернулись в любящую семью. Примите наши искренние поздравления и нашу искреннюю радость за вас.

— Время — не враг, а союзник, — повторила Элизабет. — Я хочу сказать вам спасибо.

Алессандро не знал, что ответить.

— Поправляйтесь, — добавил Иоанн. — Вы — счастливый человек, потому что в расцвете сил можете застать результат ваших трудов, плоды ваших усилий. Посмотрите на мир вокруг — он обеспечен вашей службой, службой, которую вы с товарищами несли тридцать лет назад. Вставайте на ноги, живите, Алессандро, и помните, что вы не один. Мы с вами. Люди своих не бросают.

— Люди, — повторил Алессандро, так, что Иоанн не услышал, но, очевидно, услышала Элизабет; Алессандро заметил это по выражению её глаз.

— Мы будем следить за вашим прогрессом, — Элизабет пожала Алессандро руку на прощание. Её ладонь была узкой, меньше, чем рука Алессандро, но сил в ней было гораздо больше. — Мистер Касидроу сказал всё верно. Мы с вами. До встречи!

— До встречи, — Иоанн тоже пожал Алессандро руку.

Они покинули палату. Рыжебородый врач поспешил вслед за ними, половина репортёров взяли свои камеры и тоже вышли. Остальные направили объективы прямо на Алессандро, подошли к нему поближе и принялись задавать вопросы.

— По одному, пожалуйста, — пыталась регулировать процесс врач с фиолетовыми волосами. — Не частите, говорите коротко.

Его спрашивали обо всём; вопросы начались с невинного «как вы себя чувствуете?», позже перешедшего в изощрённую пытку с уточнениями «а что вы знаете о НБп?», «а какова ваша точка зрения на изменение характера?», «в чём разница между НБп и евгеникой?», «не жалеете ли вы о том, что подверглись процедуре без собственного согласия?»

Алессандро пытался отвечать честно, но порой просто терялся и начинал что-то бубнить, смущённый и запутанный бездушными красными огнями камер и резкими голосами журналистов.

— Я не понимаю вопроса, — отвечал он, — нет, не сожалею, я ведь жив…

— Вы бы подвергли процедуре своих несовершеннолетних детей, не способных принять решение? — вопрошали те.

— Нет, не знаю… — говорил Алессандро. Он хотел иметь детей, он мечтал о детях и мечтал зачать их с Беатрис, на супружеском ложе, в их кровати, в их доме, и чтобы родители радовались, пока ждали внуков, нянчились с ними, семья собиралась за столом… Он хотел мальчика и девочку, хотел, чтобы мальчик был похож на него, а девочка — на Беатрис, и хотел этого всего пять дней назад, и хотел до сих пор, и никак не мог примириться с тем, что очнулся в другой реальности, где уже нет Беатрис, и время не повернуть вспять, и его мечтам уже не воплотиться в жизнь, и слова «я жив» казались ему ложью, потому что зачем ему жизнь, когда его настоящая жизнь прошла мимо, в один момент исчезла, как дым…

Но люди своих не бросают, сказал ему Иоанн Касидроу, человек в тёмном костюме с серебристым значком ООН (эмблема не изменилась, её Алессандро узнал), и эти слова, напыщенные, скорее всего неискренние, размышлял Алессандро, придавали случившемуся какой-то смысл. Тридцать лет он провёл в коме, и его не отключили, его не бросили, а стояли над ним и сторожили, ждали, ждали, когда ещё ничто не предвещало, что некто по фамилии Голд создаст устройство для процедуры, и станет возможно запустить его мозг заново…

Люди своих не бросают, повторял про себя Алессандро, и его ум, заключённый в истощённом слабом теле, тут же воззвал к картинам из прошлого, близким для него, но погрязшим в пучине времени для всех остальных. Он вспомнил 11 сентября и атаку террористов, подонков, которых он отстреливал во время зачисток, как диких зверей… Преступники, маньяки, твари — нелюди, с которыми сражались люди, такие как он, как его товарищи…

«Мы были людьми, а люди своих не бросают, и меня спасли не ради меня самого, а по закону справедливости, по тому же закону, по которому ублюдки должны умирать, а невинные — жить…»

— Каким был мир тридцать лет назад? — не унимались журналисты. — Расскажите о нём, расскажите!

— Я… — Алессандро хотел сказать, что ещё ни разу не выходил из палаты, и его познания ограничиваются этими стенами и компьютерным окном, но передумал. — Не думаю, что многое изменилось. — Он улыбнулся, первый раз с момента пробуждения. — Но, возможно, это и к лучшему. Кое-чему лучше не меняться.

— То есть вы не поверили словам мистера Касидроу? — допытывались репортёры.

— Нет, я им верю, — сказал Алессандро. — Но я… не верю, что стало лучше. Думаю, просто… мы приблизились к тому, как должно быть.

Его не поняли. Он и сам слабо себя понимал.

15 декабря 2053 года. Городской округ Вэйхай

Холодный ветер обтачивал близкие скалы, волны накатывали на полную мелкой гальки и булыжников прибрежную полосу. Высоко на холме, неподалёку от городка, за железной оградой и парковой зоной, осиротевшей без листвы с приходом зимы, располагался особняк экс-президента Китайской Народной Республики Цзи Киу.

Машина ждала у железных ворот минут пятнадцать, прежде чем загорелся жёлтый световой сигнал и ворота открыли. Режим автопилота был отключён; за рулём сидел крупный молодой мужчина в сером костюме. Рядом с ним на пассажирском сиденье расположился Иоанн Касидроу.

С бесцветного неба на землю сползал туман, и дорога от ворот до здания была подсвечена. Мягко петляя, машина взобралась на холм, проехала мимо оставленного без заботы на зиму сада и остановилась у парадной лестницы, ведущей к дверям особняка Цзи Киу. Трёхэтажное строение с тремя башенками в традиционной китайском стиле и высоким фундаментом напоминало крепость эпохи Воюющих провинций.

Водитель и Иоанн вышли из машины. Двери особняка открылись им навстречу, и появился помощник Цзи Киу — китаец лет пятидесяти, полноватый, застёгнутый на все пуговицы. Он поклонился с верхушки лестницы гостям:

— Господин Касидроу, господин Пуатье. Прошу за мной.

Иоанн вошёл первым. Они миновали пустынный холл, уставленный вазами и статуями, длинную галерею, занавешенную гобеленами с изображениями легендарных сюжетов вроде битвы при Чиби, и оказались у раздвижных дверей кабинета Цзи Киу.

— Одну минуту, пожалуйста. — Провожатый исчез за дверями.

Иоанн осмотрелся. Ни одного настенного экрана, ни одной камеры наблюдения, ни единого сенсора: никаких вкраплений техники в традиционный китайский стиль. Сквозь створки окон доносится шум холодного ветра с моря, слуги уже заваривают зелёный чай, и его аромат доносится до гостей.

— Что скажешь насчёт охраны, Мик? — спросил Иоанн.

— Она хорошо прячется, — ответил тот. — А во входные двери вмонтированы рамки. Нас уже просветили.

Иоанн кивнул.

— Переведите коммуникатор в безопасный режим, — посоветовал Мик, — скорее всего, здесь стоят перехватчики.

— Уже сделал, — ответил Иоанн. — Ты первый раз в Китае?

— Нет. — Мик сложил руки на груди. — Я был на стажировке в Шанхае и на Тайване.

— Тайвань — не Китай.

— Китай, — не согласился Мик, — так или иначе, это Китай.

Иоанн покачал головой.

— Те же традиции и та же культура, мистер Касидроу, тот же язык.

— Подискутируй на эту тему с господином Цзи, — усмехнулся Иоанн. — Язык и культура — это ещё не всё.

— Государственные границы и решения политиков — это ещё не всё, — заявил Мик.

Иоанн улыбнулся и промолчал. Этот молодой отпрыск бедных эмигрантов из Кении, окончивший во Франции «новую школу», а затем получивший грант на обучение в Аббертоне и ныне работавший в Департаменте международной безопасности МИДа ЕС, иногда казался Иоанну забавным в своей наивности.

— Менталитет не зависит от границ, проведённых по карте, — подчеркнул свою правоту Мик.

«Ещё и наглым, — добавил про себя Иоанн, — очень наглым, прямо как я в его возрасте, когда вздумал лететь в Пекин и от имени Европы предложить китайцам вместе шарахнуть по Нгау…»

— Проходите, — появился перед ними помощник Цзи Киу, — он ждёт вас.

В комнате с большими окнами, выходящими в сад, Цзи Киу сидел возле чайного столика; привстав, он пригласил гостей войти и расположиться в мягких креслах напротив. Он постарел. Его лицо и шея расширились, седина тронула чёрные волосы и аккуратную бородку над вываливающимся вторым подбородком (он отпустил её сразу после окончания президентства). Галстук на его шее был туго затянут, поверх рубашки надет плотный пурпурный халат, не стесняющий движения и скрывающий полноту.

— Здравствуйте, дорогой Иоанн, — кивнул он, — сколько лет мы не виделись, а вы всё так же похожи на благородного лорда; видя вас, я всегда вспоминаю достославного виконта, предпочитавшего никотину опиум… — В руках у него была сигарета, и он сделал затяжку. — Простите мою страсть, господа, надеюсь, дым вас не смущает, а если и так, то я сейчас закончу.

— Мистер Цзи, меня зовут Микеланджело Пуатье, я — уполномоченный Брюсселем инспектор Международного уголовного суда по особо важным делам… — представился Мик.

— Рад вас видеть, господин Пуатье, — сказал Цзи Киу. — Вы не имеете ничего против опиума или никотина?

— Имею против опиума, — ответил Мик, — и…

— Мы тоже имели кое-что против опиума, — прервал его Цзи Киу. — Но аргументы достославного виконта оказались более весомы, да и само время…

— Вы будете учить меня истории? — поинтересовался Мик.

Цзи Киу развёл руками.

— Ну что вы, — улыбнулся он. — Каждый раз, когда рядом со мной оказывается господин Касидроу, знаток древности, писатель и тонкий мыслитель, мне хочется рассуждать об истории, о прошедших временах, когда жили люди, похожие на нас, но не мы.

Он замолчал и удовлетворённо затянулся. Иоанн сидел, сцепив ладони между собой, и молчал. Мик передвинулся на край кресла и резко сказал:

— Простите, но мы не собираемся вести с вами беседы.

— Вы не собираетесь, — ответил Цзи Киу, — вы молоды, и ваше сердце разгоняет дела по вашей крови, но хорошая беседа — спутница верного дела, и Иоанн подтвердит, какие долгие и занятные беседы вели мы в те времена, когда от наших с ним дел зависело куда больше, чем от дела вашего.

Иоанн сухо кивнул; да, он мог подтвердить, он легко мог вспомнить, как они встречались с Цзи Киу десять лет назад, во время тяжёлых, изматывающих переговоров по реформе Совета Безопасности, по формированию Комитета по контролю (тогда он ещё имел окончание «за Сетью»), созданию Азиатского союза. В основном нейтральная территория — Токио, Сидней, Дубай, Бангкок, Пхеньян, Владивосток, Дели… В Европу он летать отказывался, Иоанн в ответ был готов уступить и прилететь в Пекин, но там переговоры не желали вести американцы. Приходилось находить другие площадки, каждый раз новые. Совещания длились долго, с невыносимыми перерывами, но порой, видясь в кулуарах, без протокола и без переводчиков, где Иоанн демонстрировал свой ужасающий китайский, а Цзи Киу посмеивался и на прекрасном английском рекомендовал учить хинди, они говорили на темы, далёкие от повестки дня.

Обсуждали древнюю историю, к которой Цзи Киу проявлял живой интерес: первого императора Китая Шихуанди и его жестокость; терракотовую армию и Великие пирамиды, их строителей… Великую Ассирию: мудрый правитель её — Ассархадон — восстановил разрушенный при предшественнике Вавилон; мифического Гильгамеша и его странствие, то, как одни легенды перетекают в другие. Порой эти беседы становились отдушиной для Иоанна, хоть ему и приходилось следить за хитрыми спокойными глазами собеседника — глазами удава; казалось, за разговорами о походах Чингисхана он умудрялся вытащить из Иоанна государственные тайны Великобритании, словно присутствовала таинственная связь между спецоперациями МИ-6 и покушениями ассасинов Горного старца…

Случайно оказавшийся в их компании Уильям Дэвос (ныне переизбранный на второй срок президент Соединённых Штатов) не понял, о чём речь, когда они за ужином разговорились о записках Марко Поло о Китае, а потом перескочили на взятие Константинополя турками, и Цзи Киу задавал Иоанну только один вопрос: так что же, нашли или нет ботинки императора, героически погибшего на стенах города? Да, в тот вечер они все очень устали, потому что никак не могли прийти к согласию в вопросе о порядке подчинения Комитета Совбезу, и потом ещё позвонила Лора, сообщить, что хочет улететь на Сейшелы к друзьям и оставить девочек няням… Иоанн понял, что очень по ней скучает, и сказал ей об этом, а она мило поджала губы и, будто бы через силу, сказала: «Я тоже»… А ещё с ними там был Нам Туен. Живой, великий Нам Туен.

— Я должен вам сообщить, — заявил Мик, — пока конфиденциально…

— Эти стены только впускают слухи, но не выпускают их, — ответил Цзи Киу.

— Возобновлено расследование убийства Нам Туена.

— Вот так? — спросил Цзи Киу.

— Да, — сказал Мик. — В деле появились новые детали.

— Такое порой случается, что издали видится лучше, чем вблизи, — рассудил Цзи Киу. — Порою, но не всегда.

— Новые показания.

— Трусы склонны к предательству, — поднял брови Цзи Киу.

— О ком вы? — спросил Мик.

— «Красные самураи», убившие доброго Нам Туена, выдали своих тайных спонсоров? — Цзи Киу докурил сигарету и положил её на край изумрудной пепельницы. — Вы помните, вечером того же дня, когда бронебойная граната прервала жизнь Туена, я отдал приказ не щадить никого. Я отправил своих ребят в горы, где прятались «самураи». Мне ставили в вину, что погибло множество потенциальных информаторов, но, думаю, жалость к террористам — роскошь, которую мы не могли себе позволить.

— Следственная комиссия не имеет к вам претензий по этому поводу, — заметил Мик. — Новые показания дал майор Цэн. — Цзи Киу молчал. — Вы помните его, господин Цзи?

— Детали этого дела изгладились из моей памяти, — сказал тот, — но…

— Но?

— Майор Цэн, если не заблуждаюсь, офицер секретной службы, отвечавший за сохранность данных, по вине которого сведения о маршруте кортежа Нам Туена попали в руки хакеров, продавших их «самураям».

— Именно так, — кивнул Мик, — он был признан виновным в халатности.

— Если бы каждый из нас делал свою работу внимательно и с уважением, — заметил Цзи Киу, — в каком прекрасном мире мы бы жили, не так ли, дорогой Иоанн?

Иоанн молчал.

— Не так давно. — сказал Мик, — майор Цэн, вернее, просто мистер Цэн, разжалованный из звания, содержащийся в тюрьме в Осло…

— Ох уж эти европейские комфортабельные тюрьмы, больше смахивающие на отели со всеми удобствами, — Цзи Киу словно искренне не понимал, к чему ведёт Мик, — я предлагал поместить предавшего наше доверие майора в одну из китайских тюрем.

— Мистер Цэн, — продолжил Мик, — обратился к Международному уголовному суду с прошением об изменении своих показаний. Мы выслушали его и сочли необходимым возобновить расследование.

— Я полагаю, ваше решение взвешенное и обдуманное, — кивнул Цзи Киу.

— Мистер Цэн сообщил, что отключение защиты на те двадцать минут, когда была проведена хакерская атака, не было его личной инициативой.

— Он действовал вопреки инструкциям, — заметил Цзи Киу, — я знаю, я сам их утверждал.

— Мистеру Цэну, тогда ещё майору Цэну, был отдан приказ, — сказал Мик. — По его словам, приказ отдали ему вы.

— Я никогда не изучал юридические формальности ведения дел Международным уголовным судом, но, исходя из своего опыта, подозреваю, что вы берёте на себя персональную ответственность, говоря мне это.

— Мистер Цэн сообщил, что не сказал правду сразу потому, что боялся мести своей семье, оставшейся в Китае, и своим друзьям. Но теперь, когда вы ушли в отставку, а новое правительство осмелилось обвинить вас в коррупции и завести на вас пять уголовных дел, посадив под домашний арест, он больше вас не боится.

— Вот как?

— Да.

— Иными словами, более прямыми и точными, — подытожил Цзи Киу, — вы обвиняете меня в смерти Нам Туена?

— Обвиняет суд, а я прибыл сюда по другому поводу.

— В таком случае я жду от вас разъяснений. — Цзи Киу спокойно перевёл взгляд на Иоанна, как будто хотел добавить «от вас обоих».

— Пока о возобновлении дела не объявлено, — заявил Мик, — у вас есть шанс обратиться к Международному суду с чистосердечным признанием. Вы получите снисхождение суда и временный иммунитет от дел по коррупции. Вы проведёте дни заключения в «комфортабельной», как вы сказали, европейской тюрьме.

— Благодарю вас за предложение, — без нотки сарказма, который, Иоанн был уверен, присутствовал, сказал Цзи Киу. — Но вынужден отказаться.

— Подумайте ещё. У вас нет шансов.

— Я думаю всю свою жизнь, господин Пуатье. И я не собираюсь исповедоваться перед скопищем старых импотентов. Меня судить будут другие люди, не те, что сидят в мантиях, а те, что родятся и вырастут потом, вновь засеют поля Китая, будут наблюдать разливы Великой реки. Пусть они меня судят.

— Ну так подумай о них, урод, — вдруг сказал Иоанн, — подумай о том, кем ты будешь для них. Коррупционером, убийцей великого Нам Туена, предателем великого Фань Куаня.

— Я буду для них тем, кем был при жизни, Иоанн, — ответил Цзи Киу, — патриотом Китая.

— Ты будешь предателем.

— Ты заблуждаешься.

— Ты убил моего друга, — сказал Иоанн. — Не смей надеяться, что тебя ждёт благая память после смерти или достойная жизнь, даже не надейся на это.

— Вы пришли в мой дом и угрожаете мне, — развёл руками Цзи Киу, — я честен перед вами, я честен перед Китаем. Я делал то, что должен был сделать.

— Вы не отрицаете, что отдали приказ Цэну? — спросил Мик.

— Он милый мальчик, Иоанн. Где ты нашёл этакого папуаса? В какой доисторической деревне ты откопал эту обезьяну, Иоанн? Я был о тебе лучшего мнения, приехать сюда и предложить мне сдаться, ты, видимо, забыл, кто я…

— Я всё помню, Цзи, — сказал Иоанн. — Я не хочу, чтобы ты сдавался. Я хочу, чтобы ты дрался, чтобы ты зубами нас грыз, потому что чем больше ты будешь сопротивляться, тем хуже будет для тебя, тем меньше хорошего о тебе запомнят. Достойный правитель, великий стратег, — Иоанн повысил голос, — нашедший компромисс, один из отцов нового мира, мудрый Цзи Киу, оказался мелочным интриганом, коррупционером, убившим создателя Азиатского союза из зависти…

— Тебе не вывести меня из себя.

— …и тщеславия! Какое разочарование для следующих поколений, какое разочарование для всего мира! Железный патриот Китая — а на самом деле трус и падальщик. Ты сделал всё, что мог, Киу, ради Китая, — вдруг улыбнулся Иоанн, — и засрал всё, что мог, ради себя.

— Увы, так случается, что разговор заходит в тупик, — заметил Цзи Киу. — Я не принимаю ваше предложение и прошу вас покинуть мой дом как можно скорее.

— Нам Туен был настоящим патриотом Китая. Неужели ты так боялся Нам Туена, урод, неужели ты так боялся, что люди увидят, насколько он лучше тебя, что не придумал ничего лучше? Он ведь не лез в ваши партийные разборки, он был выше вас всех…

— Иоанн Касидроу, убирайтесь из моего дома, — произнёс Цзи Киу. — Нам не о чем с вами беседовать.

Иоанн встал, и за ним встал Мик.

— Я просто хотел посмотреть в твои глаза, — сказал Иоанн. — Надеюсь, ты помнишь, что галстук придумали не европейцы.

Цзи Киу бросил мимолётный взгляд на галстук, затянутый у него на шее и спадающий на широкую грудь, а потом посмотрел на закрывающиеся за гостями двери и коротко хохотнул им вслед.

— Что вы имели в виду? — спросил Мик, когда они уже выехали в город, покинув особняк некогда всесильного президента Цзи Киу.

— О чём ты? — спросил Иоанн.

— Про галстук.

— А, — Иоанн махнул рукой. — Старая байка. Нам Туен любил её рассказывать… Как будто однажды Цзи Киу выдал ему речь о природе галстука… По его словам, галстук — это верёвка, символ готовности совершить самоубийство… если ты окажешься недостоин, не оправдаешь ожиданий, не сделаешь своего дела, всё такое…

— Олицетворяет готовность к сэппуку?

— Вроде того, — кивнул Иоанн. — Вроде того.

Мик молчал минут десять, сжимая руль.

— Неужели он не понимал, что всё всплывёт? Он же работал в спецслужбах, он знал, как это работает, он возглавлял министерство безопасности, в конце концов… Я не понимаю, как он мог так оступиться… И эти скандалы с отмыванием денег… Он двадцать лет правил страной, проводил реформы, укрепил армию, стабилизировал экономику, наладил социалку… Помог создать Комитет по контролю, Азиатский союз… Я не понимаю, как это случилось.

— Хоть чего-то ты не понимаешь, — сказал Иоанн. — Это обнадёживает.

Мик посмотрел на него и не ответил, вернувшись к дороге. Он мог бы включить автопилот, но не хотел. Иоанн его понимал.

«Но если бы мы всё понимали, — подумал он, — этот мир был бы устроен по-другому. Если бы всё можно было объяснить и понять, в каком замечательном, достойном мире мы бы жили тогда… Кажется, это строчки Омар Хайяма, я когда-то читал…»

Он не мог вспомнить стихи дословно, но когда-то много, очень много лет назад, когда он был в возрасте Мика Пуатье, и девушка Мэри с рыжими волосами, зелёными глазами и лёгкой воздушной улыбкой была ещё жива, и Бесконечная весна ещё не закончилась, они произвели на Иоанна сильное впечатление.

14 сентября 2055 года. Рим

Прошло ровно тридцать лет, и сегодня Алессандро встал на ноги. Пересаженные мышцы побаливали, но очередной сеанс НБп напомнил мозгу, как нужно контролировать конечности, и Алессандро почти без труда пошёл — даже без палки или экзопротезов. Головой он понимал, что правая часть его тела — нога, рука, лицо и кусок груди — это нечто чужое, но он потерял сознание, имея в распоряжении все руки и ноги, и очнулся тоже со всеми. Период, когда его тело напоминало обгорелый обрубок, прошёл без него; страдания выпали на долю его родителей, брата и Беатрис. «Новые» конечности, выращенные по его генной карте, ничем не отличались от старых; разве что разрабатывать их пришлось не так долго, как застарелую, прооперированную «родную» левую часть тела.

— Лучше б я потерял обе ноги, — посмеивался Алессандро, когда левая нога в очередной раз подкосилась и он чуть не упал.

— Отдохните, — поддержала сопровождавшая его врач с фиолетовыми волосами. — Сядьте и подышите. Пусть ваши лёгкие привыкнут к свежему воздуху, полному микробов. Они не дышали им так давно.

— Опять вы напоминаете, — улыбнулся Алессандро, садясь на скамейку в поросших буйной растительностью садах виллы Боргезе. Летняя жара чуть спала, но воздух оставался тёплым, а на солнце температура достигала порой двадцати восьми по Цельсию.

«Значит, вся эта болтовня по поводу “Глобального потепления” оказалась сильно преувеличена, — подумал Алессандро, — наводнений и штормов, смывающих континенты, не последовало, но температура действительно повысилась… Экологические активисты добились распространения Киотского протокола? Надо почитать об этом…»

Врач села рядом с ним, и он заметил, как затуманился её взгляд, когда она сконцентрировала внимание на изображении в электронных очках: сигнал компьютера проник напрямую в её мозг через тонкий проводок, тянувшийся от линз с заушному коммуникатору. Алессандро пока не пробовал «полное погружение», хотя врачи и дали ему на это разрешение… Он не носил ни электронных линз, ни электронных очков, даже не брал с собой коммуникатор, когда его вывозили на прогулку.

В мире, где он оказался, размышлял он, рано или поздно придётся освоиться со всем этим — и привыкнуть к тому, что каждый из проводящих день в парке, валяясь на траве с подругой или выгуливая собаку, совершая пробежку или беседуя с друзьями, постоянно на связи, и никакая новость не может застать его врасплох.

Представлял ли Алессандро будущее таким? Он никогда не думал об этом. Ему предстояло ещё многое узнать об изменениях, произошедших на Земле. Легко было закрыться в себе, легко было сдаться под неожиданным наплывом депрессии, приходившей по ночам, и однажды он даже позволил себе расплакаться под одеялом, как никчёмный мальчишка, обиженный родителями… Опять он подумал о родителях, опять заболело сердце.

Ничего, это не страшно, это пройдёт, боль осядет, думал он, всё пройдёт. Он не унывал под пулями, не унывал, убивая террористов, и сейчас не позволит себе потеряться; он не собирался сдаваться, хотя порой от размышлений о том, что с ним случилось, просто опускались руки. Спасало чтение — Алессандро читал постоянно. Всё свободное от процедур и лечения время он проводил за экраном планшета, читая Сеть, с жадностью впитывая статьи Универсальной энциклопедии, публицистику; реже смотрел кино последних лет — хоть и составил себе список из ста необходимых к просмотру фильмов… Это помогало. Он смотрел на прогресс человечества со стороны, чувствовал сопричастность к биению сердца планеты… Она вертелась вокруг своей оси, оборачивалась вокруг Солнца; всё шло своим чередом, и крошечная жизнь Алессандро Вита ничего не значила в этом грандиозном движении.

Иоанн Касидроу, навестивший его месяц назад, кажется, не врал. Мир действительно изменился к лучшему: градус напряжённости в мире понизился, конфликты между странами исчерпывались экономическими спорами, а ООН после реформы Совета Безопасности, куда ныне входили представители от Евросоюза, Азиатского союза, США и Содружества стран Южной Америки, превратилась в обладающий реальной властью (подкреплённой Комитетом по контролю) орган. Диспуты на Генеральной Ассамблее теперь не завершались бурными аплодисментами; по итогам каждого заседания издавались резолюции, обязательные к исполнению всеми странами — членами ООН, и Совет Безопасности делал только одно предупреждение странам, отказывающимся выполнять возложенные на них обязательства.

Хотя формально оружие массового поражения оставалось в руках стран — членов Совбеза, на деле его монопольно контролировал Комитет, заседавший, в отличие от Совбеза, ежедневно и без выходных. Обширный штат миротворцев ООН вместе с армиями США, ЕС и АС проводили военные операции в самых разных частях мира, пресекая кровопролитие и меняя государственное устройство целых государств — так, ряд африканских стран был ликвидирован, и ими управляли специально назначенные Комитетом представители. Сеть полнилась криками о «новом колониализме», и чиновникам из Комитета приходилось часами выслушивать критику на трибуне Генассамблеи…

Но, очевидно, кто-то должен делать грязную работу, и Алессандро хорошо понимал этих людей — лучше, чем кто-либо. Раньше обязанность вычищать Авгиевы конюшни лежала и на его плечах; он был рад узнать, что и много лет спустя остались люди, продолжившие это дело в другом масштабе. Народам Земли словно негласно сообщили: успокойтесь и не копошитесь, под вас подставили свои плечи атланты; пищите, только не мешайте.

Способность людей идти на компромисс сильно возросла, пока Алессандро находился в коме. Он подозревал, что тут не обошлось без кризиса «Исламского возрождения», из исхода которого сложилась новая модель взаимодействия, но в тонкостях ещё предстояло разобраться.

Он нисколько не удивился, читая о Комитете по контролю, что одним из его основателей считается Иоанн Касидроу, его недавний посетитель: «люди своих не бросают»… Он прочитал его биографию: прочитал про роль в Таиландском кризисе, про роман с трагически погибшей актрисой Мэри Эр (Алессандро помнил её!), про три опубликованных романа, про деятельность на посту министра иностранных дел Европы и председателя Наблюдательного совета… и про то, что в следующем году предстояли первые в истории всемирные выборы Генерального секретаря ООН, в которых он собирался принять участие.

Реформа сильно расширила полномочия Генерального секретаря — тот, кто займёт кабинет на следующий год, будет контролировать ход заседаний Совбеза, предлагать резолюции Генассамблее, управлять комиссиями организации (в том числе и миротворцами), ему будет отчитываться Комитет по контролю; и если победит Иоанн, то генсек (по праву прецедента оставаясь на должности председателя Наблюдательного совета) сосредоточит в своих руках полную власть.

Отныне кандидатов могли выдвигать только организации — члены Совбеза; после следовал раунд международного голосования в Сети (под надзором Комитета), и затем Генассамблея окончательно утверждала или отклоняла кандидатуру. Внутри ЕС вроде бы уже достигли соглашения о выдвижении Иоанна. Во время дискуссий о «новых людях» и НБп он рассматривался как компромиссная фигура, с одной стороны близкая к Стивену Голду и лоббистам «Облика Грядущего», с другой — сам он не прошёл процедуру, что давало надежду консерваторам. Европа и Америка были готовы его поддержать. Главным оппонентом считался кандидат от Азии: если это будет китаец — остальная Азия отдаст свои голоса против, а если не-китаец, то против проголосует Китай, рассуждали аналитики.

Так что, выходило, месяц назад Алессандро посетил будущий правитель Земли, первый лидер не тайного, но открытого мирового правительства. В дни, когда они проводили зачистки в Пакистане и выбрасывались в Таиланде, а контуры международного альянса только вырисовывались, трудно было даже помыслить о подобном размахе политических замыслов.

Алессандро думал, сидя в парке, слушая пение птиц и наблюдая за резвящимися детьми (родители переложили наблюдение за ними на видеокамеры, а сами погрузились в Сеть), что проживи он эти тридцать лет день за днём, как вот этот спортивного вида старичок, в наушниках которого играет, скорее всего, то, что слушал в своё время Алессандро и что уже вышло из моды, или как эта леди, гуляющая с внуками, но выглядящая как их мама, он не испытывал бы шока.

Если бы, если бы…

Подул ветер, охлаждая нагретый воздух; Алессандро посмотрел на сопровождавшую его на прогулке врача с фиолетовыми волосами — она не меняла их цвет сообразно моде, которую подметил Алессандро, однако это не был её натуральный цвет. Ей, похоже, было за шестьдесят, но выглядела она, как и все вокруг, гораздо моложе. Она улыбалась; иногда её губы шевелились, как будто она что-то говорила, но она не издавала ни звука.

В том времени, где Алессандро почти убили, коммуникаторы уже завладели вниманием людей, но тогда между окружающим миром и сознанием ещё не встала преграда в виде очков или линз, электроника ещё не забралась под кожу, ещё не вышла на прямой контакт с мозгом.

«Мне тоже это предстоит… тоже предстоит, если я хочу жить среди них, быть как они… вживить себе чип-компьютер, надеть эти очки и так же отключаться, погружаясь в Сеть, иногда забывая, в каком мире я нахожусь…»

Он тихо встал и быстро, насколько позволяла проклятая левая нога, пошёл прочь. Врач ничего не заметила. Алессандро прошёлся по аллее с высокими деревьями, где служащие парка с пневмотрубами наперевес убирали мусор, свернул с тропинки, прошёл по роще, стараясь не мешать отдыхающим, туда, где за деревьями сквозь сплетённые зелёные сети веток виднелся пруд. Там, на берегу, ступив белыми ботинками на рыхлую почву среди камней, где пробивались корни деревьев, он остановился и вздохнул. Всё так, как было тогда, они гуляли здесь с Беатрис, и дышали таким же тёплым воздухом, и смеялись так же, как смеются вон те молодые на другом берегу, думая, что их никто не слышит.

Вновь задул ветер, пробираясь меж рядов деревьев, и они недовольно зашумели; Алессандро понял глаза к небу: тот же ветер гнал хлопья безвольных облаков. Может, ему всё привиделось? Может, ничего не случилось? Может, и не прошло тридцать лет, и Беатрис ждёт его за деревьями, а родители живы, и старший брат приедет на свадьбу, и на базу ему отправляться только через неделю, и вся эта эпопея с Таиландом ему просто привиделась из-за солнечного удара?

Солнце, услышав его, затаилось за облаком. На землю легла тень.

Алессандро встал на колени, пачкая белую одежду, и прикоснулся руками к корням, выпирающим из земли, прикоснулся к ней самой, податливой и влажной, к нагретым камням и травинкам. Пальцы не чувствуют различий. Где доказательство, что той правой руки, которой он любил гладить спину Беатрис, находя ложбинку позвоночника и опускаясь по ней всё ниже, уже нет? Что та рука сгорела в Таиланде, а эта — неотличимая, чуть бледная, но живая, из которой так же пойдёт кровь, если её уколоть — пересажена ему несколько месяцев назад? Да, левая нога ходит хуже, ну и что, возможно, он недавно подвернул её…

Он прислушался. Щебетали птицы. Тихо гудели пневмотрубы. Влюблённые на другом берегу перестали смеяться и молча лежали, наслаждаясь близостью. Алессандро посмотрел в воду: булькали еле заметные сквозь мутную поверхность рыбы.

Алессандро выпрямился и шагнул вперёд, в пруд. Вода сразу прошила непривычными холодом; он старался держать руки по швам, но они непослушно взвились, словно пытаясь оттолкнуться от воды. Он раскрыл глаза и с трудом разглядел как-то движение, увидел, как рыбы расплываются в ужасе. Он медленно выпускал воздух через ноздри, медленно погружался.

«Я один. Во всём мире, полном холодной воды, я один, у меня никого не осталось, если я умру, это будет правильно, я должен был умереть, но я жив, прошла целая вечность, и я теперь призрак. Никого нет, со мной никого нет, только вода, которая наполнит мои лёгкие, только одежда, которая липнет к телу…»

Воздуха не хватало; он задержал дыхание, как на тренировках, но вода заполнила ноздри, поднялась выше, попала в горло; он раскрыл рот, задыхаясь, руки инстинктивно пришли в движение, он забарахтался, неосознанно рванул вверх — пара гребков, и его голова уже над водой. Жадно отплёвываясь, он глотал воздух, вдыхал полной грудью, выдыхал и выкашливал воду.

— Я жив, — тихо сказал он себе, смахивая с глаз воду. Вода попала и в уши, звуки стихли, осталось только шипение, но через минуту это прошло, и он опять услышал птиц, пневмотрубы, бойкий смех и далекие крики, шум ветра в кронах.

Он поплыл к отмели: левая нога подвисала, но руки работали исправно, и через минуту он уже выбрался из воды, мокрый, весь в грязи, с водорослями, обвившими колени. Солнце выглянуло из-за облаков и бликами слепило ему глаза. Ветер обнял его. Алессандро упал на спину и лежал так несколько минут, закрыв глаза.

«Я что, хотел утопиться? — подумал он. — Или нет? Чего я хотел? Какой в этом смысл? А какой смысл в тридцати годах, что прошли… Всё. Стоп. Хватит. Хватит. Это уже случилось. Я жив, а это — самое главное. Я жив, потому что люди своих не бросают. Я выжил, и это правильно. Ура. Сандро, подумай, что бы сказал инструктор в учебке, увидь он тебя сейчас. А что бы сказал Громила? Твои парни? Посмеялись бы и обложили матом, вот что, потому что ты — скотина. Поднимись, поднимись, потому что ты победил, а они проиграли. Твои родители мертвы, твоей любви больше нет, у тебя никого не осталось, но ты жив, и ты здесь, а Нгау проиграл, и ублюдки, которые взорвали башни-близнецы, мертвы, а ты жив, и ты снова в строю. Поднимись! Встать! Поднимайся!»

Алессандро, помогая себе руками, встал.

«Нужно зарегистрироваться в Сети, — подумал он. — Найти Громилу, Каллума и ребят… Может быть, даже попробовать найти Беатрис. Почему бы и нет?»

Алессандро развернулся и пошёл, весь в воде и грязи, как водяной, искать врачиху с фиолетовыми волосами.

17 октября 2055 года. Рим

Беатрис нашлась сама: кто-то из её семьи, может, даже её муж, увидел в Сети новость про возвращение к жизни спецназовца, впавшего в кому тридцать лет назад, и сообщил ей. Она позвонила в больницу. Они говорили минут пять, она рыдала в трубку, обещала приехать, и с тех пор он жил надеждой увидеть её.

Прошёл месяц, начался сезон дождей — Алессандро никогда не видел в Италии таких дождей, это были почти тропические ливни, потоки воды лили, прерываясь на мелкую морось, а потом опять усиливались. Теперь окно больницы не зашторивали, и Алессандро целыми днями смотрел туда, в мутное стекло, по которому стекала вода. Алессандро попросил не включать звукоизоляцию и по ночам просыпался — слушал грозовые раскаты, всполохи молний озаряли его пустую палату.

Она исполнила обещание и приехала. Врачи остались в коридоре, а она зашла и встала у стены, как вкопанная. Алессандро полулежал, накрытый белой простыней, и улыбался. У него уже отросли волосы на голове, скулах и подбородке, и хотя пока это была всего лишь робкая щетина, цвет был тот же. Кожа утратила болезненную бледность, посвежела, и он улыбнулся ей, откладывая планшет и протягивая руки. Две руки.

Сумка выпала из рук Беатрис, у неё задрожали губы. Она заплакала и не могла двинуться с места минут десять: стояла на месте, обхватив себя руками, и плакала. Женщина пятидесяти с лишним лет, с длинными русыми волосами и в белых очках, чуть располневшая, но ещё в приличной форме. Морщинки у глаз и рта выдавали возраст, потускневшие глаза и ручейки слёз состарили её сразу лет на десять.

Он думал, они встретятся как чужие люди. Он думал, для неё прошло тридцать лет, и все чувства исчезли. Она тоже так думала. Но ничто не исчезло — просто заснуло где-то глубоко внутри, и вот снова проснулось, и перед ней тот тридцатидвухлетний парень, военный, её герой, за которого она собиралась замуж.

Она подошла к нему, еле передвигая ноги; он привстал, и она упала ему на грудь. Её голова всё такая же маленькая, а его грудь, знал он, хоть и стала у́же, всё равно широкая, и его пальцы так же в её волосах, но это не те волосы, которые он ласкал, и не та женщина, которую он боготворил…

Они немного успокоились.

— Привет, я рад тебя видеть.

— Я… я… — она опять разрыдалась. — Сандро, я не верила, я думала, тебя уже нет, ты давно умер… Ты…

Она взяла его за руки, за обе руки, и смотрела на них заплаканными глазами.

— Когда тебя привезли, когда я тебя увидела, я решила, что ты никогда не очнёшься, я думала, это невозможно, я не знала, что делать, но надо было жить дальше, и я… Сандро, мой любимый Сандро…

— Тихо, тихо, — успокаивал он. — Всё хорошо, ты видишь, в конце концов я здесь, и ты здесь.

— Твои руки… Твои ноги, твоё тело…

— Медицина научилась творить чудеса, — опять улыбнулся он.

— Скажи мне… — прошептала она, приблизившись к его лицу, и он услышал запах мяты. — Для тебя все эти годы, они…

— Как один миг. Это не метафора. На меня упал беспилотник, был взрыв, было очень больно…

Она смотрела на него заворожённо.

— И я проснулся здесь, — закончил он. — Одна секунда. Темнота, одна секунда, и вот я здесь.

Он щёлкнул пальцами. Она покачала головой.

— До сих пор не могу поверить, — сказала она.

— Ты знаешь, я тоже, — поделился Алессандро. — Всё вокруг так странно… Как будто я переместился на машине времени в далёкое будущее…

— Так и случилось, — улыбнулась она, утирая слёзы. — Так и случилось, Сандро, мой дорогой…

Минут двадцать они болтали: она рассказывала про своего мужа, свою семью, вновь плакала, вспоминая что-то из прошлых лет, и он поправлял её, потому что помнил всё гораздо лучше, а она уже начала забывать… Спустя пять лет после того, как он впал в кому, она вышла замуж. Они жили во Флоренции — у мужа был небольшой ресторанчик, у неё обувной магазин. Два сына: один хотел пойти в армию, но родители Беатрис запретили, и тогда он уехал бороться с бедностью в Конго; второй влюбился в мексиканку и уехал с ней в Мехико. В прошлом году родился внук — Беатрис с мужем собирались скоро навестить их.

— Здорово, — искренне сказал Алессандро и увидел, что она готова снова расплакаться.

— Завидуешь? — спросила она.

— Ужасно, — рассмеялся он, и она тоже рассмеялась.

Потом он рассказал ей о себе; ни Элизабет Арлетт, ни Иоанна Касидроу Беатрис не знала, и их визит не произвёл на неё впечатления. Он пересказал ей, что говорили врачи о его выздоровлении, об НБп и остальном; Беатрис кивала, но Алессандро видел, что его слова не находят в ней отклика. Она активно пользовалась Сетью, но была далека от новостей и политики.

Тогда он сообщил, что на днях его выписывают: он пришёл в нормальную физическую форму, левая нога сдалась и подчинялась теперь не хуже правой, а побывавший у него этим утром психолог сообщил, что «пациент полностью реабилитировался и готов к полноценной жизни».

— И что ты будешь делать? — спросила Беатрис. — У тебя же никого нет, да? Приезжай к нам! У нас в доме есть гостевая комната, а потом мы уедем, и ты поживёшь один…

— Нет, спасибо, — покачал он головой, — я не хочу вас утруждать.

— Ну что ты! — воскликнула она. — Это будет счастье для меня, Сандро, пожалуйста, нам вовсе не трудно… У тебя же почти нет денег, что ты будешь делать?

Она ошибалась. Все эти годы Европейский союз зачислял на его банковский счёт деньги; они сдержали данное Иоанном слово, и все расходы на лечение и тридцатилетнее содержание в больнице выплатили из фонда армии. С учётом набежавших процентов, покрывших инфляцию, у Алессандро на счёту лежала солидная сумма денег. К тому же правительство Италии оказалось столь щедро, что выплатило ему компенсацию за распроданное наследство родителей. Пролежав тридцать лет в коме, Алессандро очнулся куда состоятельней, чем его бывшая возлюбленная.

— И что ты будешь делать? — спросила она. — Где ты будешь жить?

— Куплю себе небольшой дом, — сказал он. — Хочу купить домик где-нибудь в горах, в Альпах… Я не был там с детства…

— Катались там на лыжах!

— Да, наверное… Перезимую там, отдохну, решу, что делать дальше.

— Напиши мне адрес, — попросила она. — Я обязательно приеду к тебе.

— Я пока не знаю… — Он покачал головой. — Рассматриваю разные варианты.

— Напиши мне, хорошо?

— Хорошо, — соврал он.

Они говорили ещё долго, и минуты растягивались для него в часы. Это светлое лицо с оттенком грусти, эти распухшие руки с обвисшей кожей и складки на шее превращали каждое мгновение в муку. Он пытался представить себе прежнюю Беатрис, которую видел так недавно, но её черты ускользали, и вместо робкой нежной девушки появлялась эта женщина, сидевшая перед ним, и дешёвое позолоченное кольцо на безымянном пальце её левой руки стискивало погрубевшую кожу…

Ей кто-то позвонил, она извинилась, встала и отошла к двери, а Алессандро смотрел в окно: по стеклу бежали струи дождя, серый туман скрывал город.

«Скорей бы ты ушла, — думал Алессандро, не желая смотреть на Беатрис, говорившую со своим мужем, — скорей бы ты вернулась к своей жизни, Беатрис, я тебя любил, и ты любишь меня до сих пор, но это не должно быть так… Для тебя я умер, и лучше я останусь для тебя мёртвым, нам не нужно было видеться… Это ошибка, это страшная, страшная ошибка…»

За окном потемнело, но дождь не прекратился. Беатрис долго не хотела уходить: сидела рядом и держала его за руку, говорила без умолку, опять начинала плакать, потом улыбалась и смеялась. Она долго говорила про своих детей, так, как будто это были ИХ общие дети.

Так и должно было случиться. Её дети должны были быть их общими детьми, его детьми. Алессандро кивал и улыбался в ответ, он не мог заставить себя сказать ей правду, потому что она выглядела такой счастливой и такой радостной, как будто один проведённый вместе вечер мог заменить прожитую вместе жизнь.

Когда она ушла, он вздохнул с облегчением. Закрывая глаза и готовясь ко сну, он опять почувствовал в груди щемящее чувство, которое сдерживал в себе, но чем больше он старался, тем сильнее оно сдавливало.

«Господи, Господи, Господи, — вдруг захотелось ему прокричать, — что со мной случилось, почему я смотрю в глаза, которые меня любили, и вижу пустоту, смотрю на себя — и вижу пустоту, вижу пропасть?! Я один, Господи, прошу, помоги мне, дай мне сил, не оставь меня, Ты, ведь это Ты обрёк меня на это, Ты оживил меня, как Лазаря, так прими за меня ответственность, помоги мне, я не чувствую ничего, как будто я умер, я молю Тебя, помоги, помоги мне!»

Он перевёл дух и открыл глаза, вглядываясь в тёмный потолок. Тишина.

«Слава богу, с меня сняли датчики… иначе все врачи уже сбежались бы сюда…»

Он живо представил истошный визг датчиков, свидетельствующих о повышенном давлении и эмоциональном возбуждении; такое пару раз случалось, но не когда он вспоминал ранение и Таиланд, не когда ему снились кошмары, а когда приходил этот самый волк…

«Больше никогда не стоит встречаться с Беатрис… Неужели это была она, неужели это была ЭТА женщина, неужели ЭТО был я?! Для неё прошло тридцать лет, а для меня — меньше года, но как будто и я вижу её впервые… Это ещё одно испытание, но я… Я не сдамся. Нет. Я не сдамся».

Он повторил это ещё несколько раз, закрыл глаза и приказал себе успокоиться. Сердце перешло на медленный ритм, веки расслабились, приятно закружилась голова. Он сконцентрировался на звуках дождя. Они напоминали журчание мелкой речки, откуда-то из детства, откуда-то издалека, куда он уже никогда не вернётся. Он заснул.

30 ноября 2055 года. Унтершехен

Похолодало; ночью шёл мокрый снег, облепивший окна и засыпавший дорогу к бревенчатому двухэтажному домику на поросшем лесом горном склоне. Алессандро встал в шесть утра, сделал зарядку и принял душ, позавтракал яичницей c кофе, надел свитер, плотные штаны, сапоги и тёплую куртку, взял трость и пошёл гулять.

Он не стал спускаться в долину, где ещё спала небольшая деревенька Унтершехен, а пошёл по извилистой горной дороге, порой превращавшейся в узкую тропинку, на запад. Он снял домик и приехал сюда в начале месяца; первое время брал с собой коммуникатор, чтобы не заблудиться, а теперь обходился старинным компасом, купленным за смешные деньги в одном миленьком магазинчике в Люцерне.

Алессандро шёл мимо домиков, которыми были усеяны горные склоны, мимо лесных зарослей и крутых обрывов, прикрытых сползающим с вершин туманом; он не спешил и пару часов спустя вышел на небольшое плато. Подошёл к самому краю, где зелёная ещё трава прорывалась сквозь лёд и оголяющиеся лесные макушки опускались по склону вниз, к лежащему у подножья городку Флюэлен и озеру с мутной сине-зелёной водой, которую трудно было различить из-за тумана, величаво и плавно сползавшего с гор на другом берегу.

Ночная тьма отступила. Солнце пыталось найти путь сквозь белую недвижимую бурю, раскинувшую своё покрывало на верхушках гор; редкие лучи пробивались сквозь завесу, и тем значительнее был каждый из них, светлый, ясный и острый, бивший с неба до самой воды, прямой, как копьё. Лучи золотились, разгоняя густой туман.

Ветер срывал капюшон; Алессандро застегнул пуговицы на воротнике и натянул шапку потуже. Он спустился по лесной дорожке, а потом повернул направо, пошёл по кромке обрыва, пока деревья не скрыли от него озеро, и оказался в чаще. Впереди шумел горный ручей — вскоре Алессандро вышел к нему и ступил в неглубокий поток; но течение было сильное, и пенящиеся струи чуть не сбили его с ног, пришлось покрепче опереться на трость. Вода была чистая, она несла с собой вниз, к озеру, островки снега.

Алессандро поднял голову: он стоял в ущелье, и над ним возвышались горные вершины, коричнево-серые, с белыми прожилками снега и темнеющими стволами деревьев и камней. Алессандро пошёл вниз по ущелью: он шёл медленно, аккуратно ступая по скользкой тропинке, полной слякоти и хлопьев тающего снега, облепивших камни, и спустился к городку у кромки озера. От воды поднимался пар; людей на улицах было немного — они толпились у пристани, куда, окутанный бледными призраками озера, подходил корабль со старинным паровым двигателем. Алессандро пару раз путешествовал на нём по озеру, сходя в разных городках, исследуя окрестности и гуляя по горам, опоясанным облачными цепями.

«Ещё никогда не видел небо так низко, — подумал Алессандро, — как будто оно опускается, поглощает землю, с каждым днём всё ближе и ближе… Тяжёлое, полное воды, неотвратимо медленное…»

Обратно домой Алессандро пошёл по прибрежной полосе, а потом по дороге, вдоль обочин которой стояли аккуратные маленькие домики и где периодически появлялись машины, и за рулём в них никто не сидел, а на покатых крышах домиков закреплены спутниковые тарелки и солнечные батареи, назначения которых в этих бессолнечных местах Алессандро не понимал.

Спустя час он вернулся в Унтершехен и поднялся по горному склону в свой двухэтажный бревенчатый дом почти у самой вершины, где из окон открывался вид на долину и заснеженные пики по другую сторону озера. Снег около дома уже успел растаять. Алессандро переоделся и включил камин — языки пламени взметнулись за стеклом, имитируя горение дров, и приятный запах заполнил комнату.

Он поставил на плиту допотопный кофейник, сел в кресло и включил единственный в доме экран, крепившийся на стене и управляемый с помощью пульта. Представитель фирмы, сдающий недвижимость, извинялся перед Алессандро за скудность оснащения дома, но тот заверил его, что всё в порядке. Всё и правда было в порядке — обстановка дома была почти такой же, как в его время, тридцать лет назад, когда экраны ещё не глядели на вас со всех сторон, кофе и чай не заваривались автоматически, климат внутри дома не регулировался сообразно вашему здоровью, ежедневно проверяемому вашей зубной щёткой, а роботы не готовили вам еду (если, конечно, у вас хватало на все эти прелести денег).

Алессандро включил новости.

Показывали выступление президента Пакистана на заседании правительства Азиатского союза: он отчитывался об использовании выделенных ООН средств, успешном внедрении «новых школ», образовательной реформе, падении уровня преступности и взлёте ВВП с приходом на национальный рынок крупнейших транснациональных корпораций.

Его речь прокомментировал полномочный представитель Комитета по контролю в правительстве АС, который заметил, что тенденции безусловно положительные, однако Комитет обеспокоен ростом чёрного рынка микрочипов, перебравшегося из Индии в Пакистан, Афганистан и страны Средней Азии; он также поблагодарил президента за помощь пакистанских спецслужб в расследовании случаев нелегального НБп.

Политолог за кадром комментировал ход заседания, сообщив, что, судя по всему, последствия кризиса «Исламского возрождения» успешно преодолены. Несмотря на пессимистические прогнозы, ООН, Комитет по контролю и Азиатский союз оказались способны не только обеспечить региональную безопасность, но и встать на путь ликвидации самих причин кризиса — с принятием «Конституции Азии», гарантирующей гражданские права и свободы, с вырождением исламского радикализма в идеологию горстки маргиналов, с экономическим ростом, обеспеченным кредитами Китая и МВФ, Средняя Азия и Ближний Восток превратились в процветающие регионы.

Странной казалась сама мысль о том, что пятнадцать лет назад весь мир с ужасом наблюдал за бушевавшей там религиозной войной, а приход к власти в Пакистане «возрожденцев» казался вопросом считанных недель, и фантом ядерной войны и гибели человечества, развоплотившийся с падением Берлинской стены, вновь обретал плоть.

Далее показывали репортаж о нападении на китайскую военную базу на западе Нигерии; ответственность за произошедшее взяла на себя повстанческая армия «Африканский патриотический фронт», они же, согласно комментариям, стояли за беспорядками в Буркина-Фасо и в Гане. Азиатский союз и Содружество стран Южной Америки выступили с призывами к ООН развернуть боевые действия против «Фронта». АПФ активизировался несколько лет назад — как ответ «патриотов единой и великой Африки» на действия ООН и Комитета в регионе.

Так, были введены войска в Нигерию, объединено Конго, ликвидирована Руанда, а Федеративной Республикой Сомали управлял особо уполномоченный Комитетом чиновник из ООН. Такая же ситуация сложилась в Камеруне и в Центральноафриканской Республике, где уже лет пятнадцать порядок поддерживали «голубые каски», а демократически избираемый президент отчитывался специально назначенному «очкастому европейцу». АПФ, по собственному утверждению, начал войну за «свободу Африки» от «неоколониализма и повторного порабощения», за «объединение чёрной нации».

Аналитики сравнивали АПФ с «Исламским возрождением» и отмечали, что при внешнем сходстве эти движения кардинально различаются: второе питали религиозные убеждения, тогда как первое апеллирует к самой сущности глобализации и отвергает её, противопоставляя корневое мироощущение — не только религию, но и патриотизм, и национализм.

Для Алессандро всё это были пустые слова — он отлично понял, кто такие боевики «Африканского фронта», ещё до того, как посмотрел видео с погребением заживо миротворцев, взятых в плен: бразильцев и новозеландцев. Их связали, скинули в неглубокие ямы, а потом размалёванные краской десятилетние мальчики в набедренных повязках спрыгнули вниз и стали забивать им рты глиной. За кадром звучал бой барабанов. Алессандро смотрел это видео, размещённое в Сети, и испытывал знакомое чувство.

Он знал, кто поднял оружие в Африке. Он уже встречал их. Те же, кого он убивал в Пакистане и на кого охотился в Таиланде, те же, кто взорвал башни-близнецы, кто отрезал головы журналистам и сбрасывал гомосексуалов с крыш в Исламском государстве, кто взрывал больницы и «новые школы» во времена «Исламского возрождения», кто истреблял людей в Сребренице и против кого воевал его отец; те, чьи убежища бомбил его брат в Руанде, те, кто мучил людей в концлагерях КНДР, кто стрелял из систем залпового огня «Град» по женщинам и детям на юго-востоке Украины, кто сжигал евреев и цыган в Аушвице, кто проводил опыты на китайцах в отряде 731 и кого вздёрнули в Нюрнберге.

Это были одни и те же люди — нелюди, зло, которое возвращалось в мир время от времени, чтобы человечество отправляло его обратно в преисподнюю. На них не должны распространятся законы людей: во все времена они стояли вне закона, и за каждого убитого миротворца, за каждую слезу, пролитую о тех, кто отправился в незнакомую далёкую страну сражаться за неизвестных людей, зло отплатит сполна — болью, кровью, разочарованием, отчаянием, поражением.

Для Алессандро это было ясно, как день. В своё время он жил этим, но те дни прошли.

Ему пришло сообщение. Алессандро выключил трансляцию, где теперь с сарказмом принялись обсуждать итоги VI Всемирного религиозного конгресса, нажал на «воспроизведение».

«Смешно, — подумал он, — голосовое письмо — способ, допотопный даже по моим меркам… Кому пришло в голову его отправить…»

— Сандро, — услышал он голос, очень знакомый, но другой, совсем другой… — Привет. Это Каллум Орр. Я… мне позвонили и сказали, что ты меня искал.

«Да, Каллум, да, да, я тебя искал, я последние два месяца провёл в розысках, я собирал свою жизнь, как после взрыва, и нашёл только Беатрис, и лучше бы не находил, и ещё Громилу, и ещё пару ребят, и скорее всего тебе позвонил кто-то из них, кто узнал твой номер, потому что мне сказали, что ты пропал, ни с кем не общаешься, никто не знает, где ты, не знают о тебе ничего, кроме каких-то невнятных слухов, Каллум…»

— Ну что же, — сказал голос Каллума из динамиков. — Это я. Если хочешь встретиться или поговорить… У меня нет аккаунта в Сети. Я не очень её люблю, эти встречи в Сети, когда щёлкаешь рубильником, и компьютер заползает тебе в мозги… Ты надеваешь очки, и человек как будто перед тобой, а на самом деле там никого нет; я это не люблю. Не знаю, ты, говорят, тридцать лет провёл в коме?

«Да, Каллум, да, я тридцать лет провёл в коме, и для тебя прошла жизнь, а для меня — мгновение с тех пор, как ты крикнул мне “берегись”…»

— Не знаю, Громила сказал, вы встречались в Сети, значит, ты уже привык… — Каллум молчал, за его молчанием гудели машины, шумел дождь, играла какая-то негромкая музыка, кто-то разговаривал. — Я вот так и не привык. Не знаю, но я очень хочу тебя увидеть, Сандро, старина… Никогда бы не подумал, что назову тебя так, мне вообще-то полагалось к тебе на «вы» обращаться, а теперь… Всё спуталось, да, так говорят? В общем, Громила дал мне твой номер и сказал: «Позвони, если хочешь». Чёрт, Сандро, он ещё спрашивает, хочу ли я! Хочу, конечно… Но я не люблю встречи в Сети… Я живу в Глазго. Где бы я ещё мог жить, да? Откуда я родом, там и живу, все наши скитания за моря заканчиваются возвращением на родину, так всегда случается… так должно случаться.

Он помолчал.

— Прости, наверное, я сказал что-то не то, в твоём положении, после того, как… Я уже третий раз записываю это письмо, я волнуюсь, думаю, ты чувствуешь это, но я очень, очень хочу с тобой повидаться. Я живу в Глазго, адрес я сейчас скажу… секунду… Хилкер-стрит, это на севере, скажешь таксисту, он поймёт… Тридцать семь. Хилкер-стрит, тридцать семь, запомнил? Если там меня не будет, то я часто ошиваюсь в баре на Юнион-стрит, двадцать восемь, называется «Бёрнс», как поэт… Там громкая музыка, ты его узнаешь.

«Телефон, Каллум, неужели так трудно дать свой телефон, просто сказать номер, и я тебе позвоню, позвоню немедленно, сейчас же, Громила же дозвонился…»

— Телефоном я почти не пользуюсь, и поэтому, наверное, бессмысленно тебе его давать… Придёшь ты завтра или через десять лет, думаю, найдёшь ты меня всё там же. Но мой телефон есть у Громилы, так что можешь взять, но я вряд ли сразу отвечу, скорее перезвоню, извини, я так всегда делаю… Прости, пожалуйста, что я не могу приехать к тебе сам. Думаю, ты понимаешь. Ты тридцать лет валялся в капсуле, а мои кости старели, так что я теперь старше тебя, командир… Я заболтался, извини. Жду тебя всегда. Жду. Надеюсь, встретимся. Приезжай. Давай. Пока.

Запись закончилась; надпись на экране предложила повторить. Алессандро отказался.

«Хилкер-стрит, тридцать семь, Юнион-стрит, двадцать восемь… — Он обнаружил, что в доме нет бумаги, и, найдя на столе шариковую ручку, взял с кухни салфетку и записал адрес на ней. — Почему он не написал адрес в письме, зачем такие сложности?»

Алессандро медленно выпил чашку кофе, закусив разогретым в микроволновке сэндвичем. Потом взял коммуникатор и позвонил Громиле.

Тот отозвался немедленно; его добродушный голос успокоил Алессандро. Он доносился из Копенгагена, где последние двадцать лет проживал бывший спецназовец, а ныне средней руки архитектор, проводивший дни в большом светлом кабинете с линзами на глазах, проектируя на пустом столе особняки для богачей.

— Он позвонил тебе? — сразу спросил Громила.

— Как твоя семья? — спросил Алессандро. У Громилы было трое чудных детей — девка и два пацана, как тот сам говорил, пытаясь скрыть свою нежную, обожавшую Моцарта душу под напускной грубостью.

— Тусуются где-то без меня, — ответил Громила, — пока папа работает, эти шалопаи тратят мои деньги.

— Ты на работе?

— Ответите на мой вопрос, а, командир Вита?

— Да, — сказал Алессандро. — Каллум отправил мне письмо.

— Вот сука, — отозвался Громила.

— Почему ты позвонил ему сам и не сказал мне?

— Надеялся, что он не ответит, а если и ответит, то не свяжется с тобой.

— Он пригласил меня в Глазго.

— Он живёт в Глазго?

— Да, он так сказал.

— Ты поедешь?

— Думаю, да.

— Сандро, слушай, я понимаю, это не моё дело, и тебе хочется всех нас повидать, но… Каллум правда стал психом.

— Ты рассказывал.

— Лет десять уже не появлялся на собраниях ветеранов, ни с кем не общается, хотя мы все остались в дружеских отношениях… Кстати, в честь тебя мы планируем собраться после Рождества, ты не против?

— Я буду рад, — соврал он. — Хочу увидеть вас всех вживую.

— Так вот, мысли пригласить Каллума даже не возникло, — продолжил Громила. — Ни у кого.

— Его голос… У него странный голос, мне показалось, может, это от старости…

— Нет, это не от старости, — заверил Громила. — Я тоже не пацан, но мой-то бас хоть куда, хоть в хор, а?.. Так что, слушай, это не от старости…

— Он болен?

— Я не знаю, Сандро, честно. Последнее, что о нём слышал, — работал в какой-то компании, вроде даже был женат, но это было очень, очень давно, а сейчас я даже не спрашивал…

— Командиру надо узнавать всё самому?

— Сандро, слушай, может тебе это не надо? — спросил Громила. — Нафига? У парня серьёзные проблемы, ему нужен психиатр…

— Мы вместе воевали, Громила.

— Это было давно.

— Для тебя.

— Да, я понимаю, но и для Каллума тоже. Ты думаешь, он тебя так хорошо помнит? Прости, но мы все думали, ты давно умер… А ты выглядишь лучше, чем мы все, и проживёшь на много лет дольше…

— Мне говорят об этом без конца, — сказал Алессандро, — но всякое…

— Всякое теперь не случается, — ответил Громила. — Такой фигни больше не случается. Всё хорошо, теперь у всех всё хорошо, а если у кого что-то не в порядке, как у шизика Каллума, так он всё равно живёт отлично, хоть и срёт на нас с высокой башни.

Алессандро помолчал.

— С ним всё в порядке, он просто съехал с катушек, — добавил Громила. — Не лети к нему, Сандро, прилетай ко мне, вместе поедем рыбачить. Любишь рыбалку?

— Не пробовал, — признался Алессандро.

— Познакомлю тебя с женой и детьми, давай, а потом и остальные наши подтянутся… Они все тут, в Европе, прилетят на выходные ради тебя, уж я их прижму, припрутся все…

— Спасибо, Громила, я подумаю.

— Харе думать, командир, — сказал Громила. — Прилетай и всё.

— Скинешь мне телефон Каллума?

Громила помолчал.

— Ну и сука ты, командир, — прокомментировал он. — Сейчас пришлю.

— Спасибо.

— Напиши потом, как прошло, окей?

— Не вопрос, Громила. — Алессандро улыбнулся. — Прилечу к тебе и всё расскажу сам.

Он получил сообщение спустя пять минут. Ещё минут пять Алессандро смотрел на экран и думал, позвонить или нет. Позвонил. Каллум не ответил. Тогда Алессандро зашёл в Сеть и забронировал себе билет на рейс до Глазго на следующую неделю.

6 декабря 2055 года. Глазго

Каллум Орр, тридцать лет назад служивший в штурмовом спецназе войск Европейского союза и во время наступления на Бангкок крикнувший командиру отряда «берегись!», жил на узкой, застроенной двухэтажными кирпичными домами улице на севере Глазго. С хмурого неба накрапывал дождь, около пожарного гидранта мочилась собака с электронным ошейником.

Алессандро позвонил в дверь № 37. Ему никто не ответил. Алессандро перешёл улицу и посмотрел на дом с другой стороны. Небольшой кирпичный дом в ряду таких же старых, выцветших строений с черепичной кровлей. Окна в доме 37 занавешены изнутри, модные ныне регуляторы прозрачности не установлены. Камер видеонаблюдения на улице Алессандро тоже не заметил.

На двери соседнего дома было намалевано граффити — что-то вроде мастурбирующего лепрекона с электронными очками на глазах, разинувшего рот и выкатившего язык от удовольствия.

Вдруг в окне первого этажа, рядом с дверью, что-то мелькнуло. Алессандро помахал рукой. Дверь медленно отворилась, и Алессандро подошёл ближе. Внутри оказалось очень светло; свет хлынул из щели на улицу, и Алессандро прищурил глаза, с трудом разглядев невысокую и щуплую фигуру Каллума.

— Сандро! — воскликнул он. — Ты всё-таки приехал.

— Как ты, Каллум? — спросил, улыбнувшись, Алессандро.

— С ума сойти, — покачал тот головой. — Ты такой же.

— Я и сошёл, — ответил Алессандро. — Я и сошёл.

Каллум был ниже ростом, худощавый, со впалыми щёками. Маленькие глаза, заострённый нос, квадратный подборок и чисто выбритая кожа, не в пример обросшему светлой бородкой Алессандро. Где-то на макушке, под копной спутанных длинных волос, как будто что-то стягивало кожу, не давая обвиснуть и покрыться морщинами. Напоминало следы пластической хирургии, но Каллум живо улыбался, кожа не стесняла мимику.

— Ты без чемодана? — спросил Каллум, оглядев Алессандро — тот стоял в ботинках, серых старомодных джинсах, свитере и коричневом пальто нараспашку, держа руки по швам. — Ты не останешься?

— Я вещи в гостинице оставил.

— В гостинице? — Каллум как будто удивился. — Ладно. Так ты зайдёшь?

Он отступил внутрь, приглашая Алессандро за собой. В доме было тепло, даже душно, и Алессандро скинул пальто в прихожей.

— Проходи, — говорил Каллум, — тут у меня не прибрано, я ведь не ждал, по крайней мере так скоро, но…

— Я звонил тебе. — Алессандро осмотрелся. Первый этаж занимали кухня и гостиная: старый диван и кресла вокруг небольшого столика; рядом под торшером стоял рояль, занимавший почти всё свободное место. Везде были разбросаны бумажные книги — на полу, на диване, на столе, на рояле; на кухне, прислонённая к холодильнику, стояла гитара, в углу валялись два барабана и палочки.

— Проходи, садись, — пригласил Каллум, указывая на свободное место в углу дивана. — Хочешь чаю или кофе? У меня больше ничего нет, если ты голоден…

— Нет, спасибо, я не голоден, — отказался Алессандро.

— Я сам делаю чай, — Каллум показал на японский керамический чайник, — если ты пил только заваренный машинами, то рекомендую…

— Нет, не хочу, спасибо. — Алессандро сел. Что-то ему казалось здесь необычным, и дело было не в разлитом по комнатам желтоватом свете, не в занавешенных окнах и не в лестнице, которая вела к закрытой двери на втором этаже. Вот! Он не видел здесь ни одного экрана. На стенах висели фотографии в рамках — попадались даже чёрно-белые, — но это были именно фотографии, распечатанные и вставленные в рамки. В углу, протянув шнур к розетке (розетка, подумал Алессандро, первый раз вижу устройство, которое требует зарядки), стоял музыкальный проигрыватель с колонками по бокам, проигрыватель из времён Алессандро, наверное, даже без подключения к Сети.

Каллум сел напротив Алессандро на диван, скрестив босые ноги. На нём была просторная тёмно-зелёная рубашка и серые джинсы.

— Ну вот, командир, мы и встретились.

— Да, — кивнул Алессандро.

— Знаешь, я как будто попал в прошлое.

— А я, ты знаешь, попал в будущее.

Каллум не улыбнулся.

— Как это было? — спросил он.

— В смысле?

— Когда тебя отшвырнуло взрывом, и на тебя рухнул беспилотник, и взорвался, мы с ребятами вытащили тебя… Ты был без ноги и без руки…

Алессандро мельком взглянул на свои целые руки и ноги.

— Грудная клетка разворочена, кожа вся обожжена, сердце спас костюм, мозг, скорее всего, тоже, но стекло визора вспороло тебе щеку… — Каллум смотрел ему в глаза, и Алессандро представил, что он видел вместо улыбающегося, заросшего бородой лица. — Извини. Тебе это уже рассказывали, наверное, неоднократно?

— Громила говорил, — подтвердил Алессандро. — Но без подробностей.

— Не хотел тебя травмировать?

— Видимо, да.

— Не думаю, что тебя это тронет, — покачал головой Каллум. — Я смотрю на тебя и не верю, что это тебя мы тащили тогда к вертолёту… Что это ты лежал в капсуле, с закрытым глазом, одним, потому что второй был обожжён, и врачи сказали, что ты уже мёртв. То есть жив, но мёртв, и шансов никаких.

Алессандро кивнул.

— Но ты жив, и я даже не вижу шрамов, и у тебя руки и ноги…

Алессандро улыбнулся.

— Меня оживили, — сказал он, сам не веря в свои слова. Вспышка взрыва опять пронеслась перед его глазами, но он даже не вздрогнул. Каллум спросил:

— Как это было?

— Не знаю. Я как будто проснулся, и всё… руки и ноги, кожа, это всё сделали, пока я был в коме… Мозг включили потом.

— Включили, — повторил Каллум. — Как компьютер.

— В этом и состоит принцип НБп, да? Что мозг — это вроде компьютера?

— Понятия не имею, — ответил Каллум. — Ты уже понял, да, я даже телефоном не пользуюсь.

— Почему?

— Какая-то фобия. Не переношу Сеть. Это ощущение, когда ты не один… А Сеть теперь везде, ты же, наверное, уже знаешь, да? Коммуникаторы теперь подключаются прямо к мозгам, — лицо Каллума скривилось, — они входят прямо в мозг и вторгаются в наше сознание, роются там…

Каллум замолчал.

— Так как это было?

— О чём ты?

— Когда ты погиб, — сказал Каллум. — Ты же был мёртв какое-то время, твой мозг умер, это точно… Ты видел белый свет? Туннель? Что-нибудь? Ты что-нибудь видел?

Алессандро покачал головой.

— Ничего?

— Боль, — пожал Алессандро плечами, — в глазах потемнело, всё пропало… Потом я проснулся.

«Спустя тридцать лет, — добавил он про себя, — тридцать долгих-долгих лет».

— Совсем ничего?

— Может быть, я не помню, но да. Ничего.

— Ясно, — сказал Каллум.

— Как ты живёшь? — спросил Алессандро. — Что с тобой-то случилось?

— Да так. Как видишь, всё нормально… Что ещё сказать мертвецу, который встал из могилы? — вдруг истерично хохотнул Каллум. — Прости. Прости, пожалуйста.

— Когда ты уволился?

— Как все ушли. — Каллум задумался. — Я не помню… После Громилы уже. Я в отряде остался последний из «ветеранов».

Он посмотрел на наручные часы.

— Уже два тридцать, — вскрикнул он, поднимаясь с дивана. — Не хочешь прогуляться? Или ты устал с дороги?

— Давай, — согласился Алессандро, вставая следом, — пошли.

— Я обычно иду в это время в клуб, — сообщил Каллум, доставая тёмно-синюю куртку. — Один клуб на Юнион-стрит, там поют, и там собираются мои приятели… Там можем пообедать или выпить чего-нибудь, кроме чая, конечно, потому что тут у меня ничего нет…

— Пошли, — сказал Алессандро. — Хочу посмотреть город.

— Тут не на что смотреть, — покачал головой Каллум. — Ты улетаешь вечером?

— Я ещё не заказал обратный билет.

— Как же…

— В будни самолёты летают полупустые. Я скажу в гостинице, и мне купят билет… хоть на сегодняшний вечер.

— Это выйдет очень дорого, — заметил Каллум. Они вышли из дома, и Каллум, погасив свет выключателем у двери, захлопнул её и закрыл, провернув ключ в замке три раза. — Откуда у тебя деньги?

— Накопились, — улыбнулся Алессандро. — Набежали, пока валялся.

— Кома полезна для финансов, — пробормотал Каллум, и они пошли вниз по улице. — Смотри, какая церковь!

Алессандро кивнул. Обычная каменная церквушка с зачехлённым крестом на крыше. У закрытой калитки висел плакат, сообщающий о ежедневном проведении здесь экуменических служб, приглашались все «верующие христиане», вне зависимости от конфессиональной принадлежности.

— Я хожу сюда иногда, — поделился Каллум, — когда хочу побыть в тишине.

— У тебя тихий район.

— Там не бывает больше двух людей за раз, — Каллум вздохнул, — не считая священника. Можно сидеть весь день и молчать.

Они прошли церковь и повернули в сторону центра, шли по тротуару, сбоку от колеи. По ней изредка проносились с ветерком велосипедисты. Дождь прекратился, и с неба, полного туч, как из бойницы выглядывало солнце — лучи плясали в лужах и на мокром асфальте.

Алессандро спросил Каллума, чем он занимается и что делал все эти годы. Тот сперва замялся, а потом начал рассказывать и говорил всю дорогу до центра, до самой Юнион-стрит, — а шли они около часа.

В начале 30-х он дослужился до командира отряда, но для дальнейшего продвижения нужно было выбрать стезю профессионального военного, а на это он пойти не мог из-за родителей. Алессандро помнил, как в годы их службы Каллум рассказывал о семейных конфликтах из-за армии. Ему хотелось дышать полной грудью, а им хотелось любить своего сына и не бояться за него, навещать его и невестку по выходным, растить внуков, вместе летать на горнолыжные курорты и ходить в оперу, обсуждать вкус сыра и вина. Он отказался поступать в военную академию, куда ему дали рекомендацию, и вернулся в Шотландию. Его устроили в банк, и он стал «просиживать зад» в офисе.

Денег в семье более чем хватало, карьера ждала неплохая, но он всегда чувствовал себя «не на своём месте».

— Понимаешь, Сандро, — говорил Каллум, — как если ты живёшь в полусне, и каждое утро, просыпаясь, знаешь, что будет… Никакого желания вставать с кровати, потому что всё будет таким же, ничего нового… Разве что у жены на лице появятся морщины, и она попросит денег на операцию, или ей нужно сходить к врачу, потому что из-за регулярного приёма противозачаточных начались проблемы, а ребёночка теперь хочется… Разве что родители заболеют, а в новостях скажут, что в подавлении «Исламского возрождения»… знаешь, да, что это был за кошмар? тебе рассказали? — Алессандро кивал. — Это был кошмар, мусульмане ходили маршами здесь, дрались между собой, на улицах стояли полицейские в брониках… А там, где прошла моя настоящая молодость, там, где мы с тобой мочили эту мразь, доставали её из подвалов, там, в тех местах, опять воевал спецназ… Наше подразделение, такие же парни, как мы, они там воевали, их туда отправили на настоящую войну… Не на операции по зачистке, понимаешь, а на войну, как в Таиланде, но только круче… Там, в пустынях, танки прорывали оцепление, шли бои на улицах, и там были все… арабы, евреи, америкосы, наши парни, китайцы, индусы… Там всё смешалось, там боролись с «возрожденцами», и через Сеть я читал каждый день, что там происходило… Третья мировая стучалась в дверь, и она должна была случиться, потому что зло… все народы мира тогда сплотились против зла, все, кто чего-то стоил, были там, воевали за свободу, воевали за наше будущее…

Он сделал паузу, и Алессандро тоже молчал, слушая ветер. В парке, через который они шли, шумели деревья.

— А я страховал риски моих клиентов, — продолжал Каллум. — Я, блядь, наблюдал, как падают цены на нефть и как потери наших ребят отражаются на курсе доллара и акциях «Бритиш Петролеум»… Во что стоит вложить деньги, спрашивали меня, если «возрожденцы» захватят власть в Пакистане и долбанут ракетами по Иерусалиму… Во что вложить деньги, если падёт Дамаск, если нашего союзника в исламском мире — аятоллу Ширази — всё-таки грохнут, как обещали, и Иран выйдет из игры… Во что вложить деньги, если ОНИ победят, как сохранить и приумножить? Сохранить и приумножить? — Он помолчал. — Такие мерзкие хари, такие самоуверенные, самодовольные… Они совершенно не понимали, по каким правилам шла игра. Они не понимали, что если шарахнут по Иерусалиму, то ракеты полетят и к нам, и их деньги сгорят, и они станут пеплом, какие бы фьючерсы ни купили, в каком бы из офшоров ни открыли счёт…

Он замедлил шаг.

— Все, кто чего-то стоил, были там, на Ближнем Востоке, и я должен был там быть, понимаешь? Я бы отдал всё — родителей, жену, сына, деньги… всё, только бы оказаться там, плечом к плечу с парнями, с тобой, с Громилой, воевать там… Погибнуть, но погибнуть, делая дело, понимаешь, не просто так, не так, как умер мой отец, который прошёл процедуру и умер спустя пару лет от Болезни, не так, как моя мать, от рака, вовремя не проверившись… Я хотел бы умереть там, пусть не героем, но просто человеком, живым человеком, ощущая, что сердце бьётся, что кровь не застыла. Ты был бы там, ты был бы там в первых рядах, и я должен был быть там, мы все должны были драться там, косить эту нечисть… Ты ведь отправился бы туда, несмотря ни на что, Сандро. Ты бы полетел туда, и если бы у тебя закончились ракеты, ты бы кинулся под танк с гранатой и взорвал бы его, и мы бы дали бой этим ублюдкам…

Алессандро хотел сказать, что бой этим ублюдкам дали и без них. Что войну выиграли, что «Возрождение» уничтожили, добро победило и стоит радоваться, что такие люди, как Касидроу и Нам Туен, сумели переломить ситуацию, и зло в очередной раз потерпело крах… Стоило выпить за победу и смеяться, но, глядя в опустошённые глаза Каллума, Алессандро не мог этого произнести. Он слушал, а Каллум продолжал рассказывать, как после кризиса «Возрождения» в нём что-то надорвалось, и он стал работать всё хуже и хуже… Потом умерли родители, начались скандалы с женой, начальник поставил вопрос ребром…

— Типичная история, — заключил Каллум, — жена забрала сына и послала уведомление о разводе по электронке… Сразу после того, как на тот же почтовый ящик пришло извещение о моём увольнении.

— Ты не пробовал записаться в армию? — спросил Алессандро. — Обратно?

— Неоднократно. Но кому я там нужен? Сорок лет, физподготовка не та, да и знаешь, как долго теперь нужно учиться, чтобы овладеть снаряжением? Это не наш старый добрый визор, теперь там каждый носит персонального робота и суперкомпьютер у виска…

Он замолчал; они уже шли по Юнион-стрит, узкой улице в центре Глазго, с обеих сторон стиснутой шестиэтажными зданиями с красивыми старинными фасадами и ядовитой рекламой. Двухэтажные автобусы стояли в автомобильном заторе, пешеходов было немного, из дверей пабов звучала самая разная музыка.

Каллум указал на одну из таких дверей — над ней висела мигающая табличка с языками пламени и надписью «Бёрнс: частный клуб». Они вошли внутрь и спустились по лестнице. Внизу было просторное, задымленное и тёмное помещение с множеством пустующих столиков и стульев из тёмного дерева и помостом сцены в углу — уборщица орудовала там шваброй. За барной стойкой стоял человек в майке «JE SUIS MUHAMMAD» и окольцовывавшей заявление арабской вязью.

— Привет, Калли, — кивнул он, протирая стаканы. — Кто с тобой?

— Алессандро Вита, — представился Алессандро, и Каллум добавил:

— Мой боевой товарищ.

— Хорошо сохранился!

Алессандро промолчал, и бармен рассмеялся.

— Да знаю я, не напрягайся. Велкам бэк! Что вам принести?

Каллум заказал выпить, и они прошли к столику у дальней стены. Бармен пришёл следом, протёр стол влажной тряпкой, поставил две кружки пива. Алессандро отхлебнул, но Каллум сказал:

— Погоди, сейчас он принесёт виски.

— Я не буду, — сказал Алессандро. — Я быстро опьянею.

— Я дам тебе таблетку, — сказал Каллум, — и через пять минут будешь как стёклышко. Или могу дать другую, будешь пить и не пьянеть.

— Какой тогда смысл? — улыбнулся Алессандро.

— Не знаю, — сказал Каллум. — Сам не понимаю, но они стоят дёшево, поэтому я покупаю.

— И принимаешь?

— Да. Иногда да. — Он помолчал. — Обычно, когда я пью, я хочу напиться, но когда крышу уже сносит… Становится стыдно, и я глотаю эти штуки, и всё проходит. И опять стыдно, что я не выдержал… Этот мир даже напиться не даёт по-человечески.

Внезапно из-за стены раздался какой-то протяжный грохочущий шум.

— За стеной Центральный вокзал, — объяснил Каллум, доставая из кармана пачку настоящих сигарет и зажигалку. — Будешь?

— Нет, спасибо.

— Вообще-то это запрещено, — он зажёг сигарету и затянулся, — но тут мы смотрим на это сквозь пальцы.

— Что это за место? — спросил Алессандро. — Ты тут частый гость?

— Да, — кивнул тот, — старомодный бар. По вечерам тут играют и поют… Всякая старая музыка.

— Ты тоже играешь? — Алессандро вспомнил о музыкальных инструментах в доме Каллума.

— Очень редко.

Бармен принёс виски.

— Хочешь послушать выступления? — спросил Каллум. — Пит, поставишь нам какую-нибудь запись?

— С удовольствием. Сандро, что предпочитаете?

— На ваш вкус.

— Кантри?

— Предупреждаю, — Каллум выпустил дым, — это очень старая музыка.

— Динозавры ещё слушали, — хохотнул бармен. Его грудь смешно выпячивалась, когда он хохотал своим густым басом. — Но нигде больше такой не услышишь, так и знай.

— По рукам, — согласился Алессандро.

— Минуту, ребят, — бармен удалился.

— Только не очень громко! — помахал ему Каллум. — Сейчас тут никого нет, но они ещё не открылись даже… По вечерам бывает многолюдно. Собираются любители старья и мои знакомые… Ветераны, как мы, порой встречаются.

— Так ты живёшь на пособие? — спросил Алессандро. — Нигде не работаешь?

— Пытался устроиться, — без энтузиазма рассказывал Каллум, — но не вышло. Но я не жалуюсь. Мне платят повышенное пособие как ветерану, ещё лет десять, и я буду пенсионер.

— С семьёй общаешься?

Каллум скривился. Динамики, закреплённые на низком потолке, прокашлялись, и раздались весёлые гитарные аккорды.

— Нет, — сказал Каллум. — Кажется, это запись с прошлой недели… Поёт мой приятель, из библиотеки Митчелла… спец по городским архивам, историк. Послушай, у него хороший голос.

Well, you wonder why I always dress in black,

Why you never see bright colors on my back,

And why does my appearance seem to have a somber tone.

Well, there’s a reason for the things that I have on.

— Джонни Кэш, помнишь такого?

— Смутно, — признался Алессандро. У поющего был низкий, но ясный голос; он пел отстранённо, не интонируя.

I wear the black for the poor and the beaten down,

Livin’ in the hopeless, hungry side of town,

I wear it for the prisoner who has long paid for his crime,

But is there because he’s a victim of the times.

I wear the black for those who never read,

Or listened to the words that Jesus said,

About the road to happiness through love and charity,

Why, you’d think He’s talking straight to you and me.

Well, we’re doin’ mighty fine, I do suppose,

In our streak of lightnin’ cars and fancy clothes,

But just so we’re reminded of the ones who are held back,

Up front there ought ‘a be a Man In Black.

I wear it for the sick and lonely old,

For the reckless ones whose bad trip left them cold,

I wear the black in mournin’ for the lives that could have been,

Each week we lose a hundred fine young men.

And, I wear it for the thousands who have died,

Believin’ that the Lord was on their side,

I wear it for another hundred thousand who have died,

Believin’ that we all were on their side.

Well, there’s things that never will be right I know,

And things need changin’ everywhere you go,

But ‘til we start to make a move to make a few things right,

You’ll never see me wear a suit of white.

Ah, I’d love to wear a rainbow every day,

And tell the world that everything’s okay,

But I’ll try to carry off a little darkness on my back,

‘Till things are brighter, I’m the Man In Black.

— Неплохо, — сказал Алессандро.

— Он всегда ходил в чёрном, я имею в виду, Кэш, певец. У него потрясающие тексты.

— Ты сам поёшь?

— Нет, только играю. — Он поднял стакан с виски, и они чокнулись. — За наших ребят?

— Да, — поддержал Алессандро.

— Раньше я пил за тебя, — сказал Каллум, запив пивом виски. — За боевого товарища, командира, который погиб, освобождая Таиланд. Эта история произвела на меня сильное впечатление.

Алессандро сразу ощутил обжигающий вкус и попросил у Каллума таблетку, чтобы приглушить эффект и не опьянеть с непривычки очень быстро. Тот дал ему сразу две, и Алессандро разом проглотил их.

Пит принёс им чипсы и салат. Каллум спросил, как Алессандро оклемался, и Алессандро стал рассказывать про пересадку конечностей, операции на уцелевших частях тела и про НБп.

— Я и сам плохо это всё понимаю, — сознался Алессандро, — просто пересказываю, что мне сообщили врачи.

— Значит, ты один из них? — спросил Каллум.

— Из кого? — переспросил Алессандро, хотя и понял, о чём речь.

Каллум отхлебнул пива.

— Из «новых», — ответил Каллум и внимательно посмотрел в лицо собеседника, как будто хотел увидеть в нём новые черты. Нечеловеческие. Звериные. Где-то далеко историк из библиотеки Митчелла пел, уже более эмоционально и резво, про «ту, которая когда-то очень меня любила».

— Я не член какого-то движения.

— Я не о том.

— Если бы не НБп, я бы никогда не очнулся, — сказал Алессандро. — Так что…

— Ты прошел полный курс? — резко спросил Каллум. Алессандро замолчал. — Я не живу в Сети, но это не значит, что я не знаю таких вещей. Тебе улучшили голову? Твой мозг работает лучше, чем мой, Сандро?

— Мне не сказали.

— Ты врёшь, — Каллум покрутил стакан. — Мне правда нужно знать, Сандро. Пожалуйста, скажи.

— Да, — ответил Алессандро. — Полный курс НБп. Моего согласия не спрашивали, но они решили, что глупо ограничиться полумерой.

— Ты чувствуешь разницу?

— Нет. Никакой.

— И никаких новых ощущений?

— Нет, — опять соврал Алессандро. — И я не думаю о себе как о «новом человеке», Каллум. Наоборот. Я думаю о себе как о кроманьонце.

Каллум не улыбнулся в ответ, но выпил ещё виски. Алессандро напомнил ему пару забавных случаев времён службы, и оказалось, что Каллум забыл всякие мелочи. Они посмеялись, но Каллум держался отстранённо. Мысли о «новых людях» его не отпускали, Алессандро хорошо видел это по его лицу и по его тону. Он вернулся к этой теме, когда певец из библиотеки принялся размышлять о том, что «времена меняются», призывал «сенаторов и конгрессменов отозваться», а «отцам и матерям» советовал «не критиковать вещи, которых они не понимают».

— Мы все погибнем из-за этого, — сказал Каллум. — Я стараюсь не думать об этом, но у меня не выходит.

— Из-за НБп?

— Из-за «новых людей». — Каллум помолчал и добавил:

— Из-за тех, кто себя так называет… Я не читаю Сеть, не смотрю новости, но знаю, что происходит в мире, в конце концов, тут общаюсь с людьми… Ты слышал про «Облик Грядущего»? Про их идеи, про то, что они говорят о нас? Не на камеры, я имею в виду, но что они правда о нас думают… Об обычных людях… у кого нет денег на НБп или кто не хочет… превращаться в нечто… насиловать свою сущность…

Алессандро не хотел ничего отвечать, но Каллум не унимался:

— Я знаю, ты скажешь, что это прогресс, и тебя, например, он спас, и я всё это знаю, но, Сандро, понимаешь… Мне кажется, они — другие. Не такие, как мы… Лучше, умнее, да, наверное, но мне кажется они… не люди. Я их совсем не понимаю, меня пугает, что мой ребёнок, если захочет пройти процедуру (если ещё этого не сделал), что он станет одним из них…

— Ты общался с кем-нибудь из «новых»?

— Нет, — покачал головой Каллум. — А ты?

— Да, — он вспомнил Элизабет Арлетт. — Одна женщина… И ещё, думаю, мои врачи…

— Я понимаю, — проговорил Каллум, — они выглядят как мы и такие же, как мы… Но они другие, Сандро, совсем другие. И мне кажется… только не обижайся, я рад тебя видеть, но я смотрю на тебя и вижу… ты — другой.

— Ну, мне-то всё кажется другим.

Каллум вежливо улыбнулся.

— Чья это песня? — спросил Алессандро.

— Боб Дилан, — ответил Каллум. — «Ещё не стемнело», называется.

— А раньше?

— «Времена меняются».

Зал постепенно заполняли люди. Молодых было мало, стариков тоже. Ровесники Каллума, люди чуть моложе — все одетые в тёмное, порой с кричащими надписями на мешковатых кофтах и футболках; никого с компьютерами или коммуникаторами. Один молодой человек принёс с собой портативный музыкальный проигрыватель и, сев за столик в углу с кружкой пива, вставил в уши наушники. Многие пришли с музыкальными инструментами и, раскрыв футляры, начали их настраивать. Уборщица освободила сцену, некоторые оставляли свои инструменты прямо там.

Пит, бармен, сделал музыку из динамиков тише, и теперь Алессандро еле-еле мог разобрать слова. Каллум рассказывал что-то про музыку, его речь осталась чистой и голос твёрдым, словно он и не пил вовсе, порой он улыбался и шутил, взмахом руки приветствуя знакомых, но Алессандро всматривался в его лицо и рефреном слышал слова, сказанные тем же самым тоном: «мы все погибнем из-за этого, из-за других, из-за тебя, ты — другой, мы все погибнем…»

Это лицо, бледное, усталое, дни за зашторенными окнами дома, думал Алессандро, за этим столиком с виски и грустной стародавней музыкой, — это лицо он помнил румяным, вымазанным в грязи, в боевом камуфляже, в пакистанской ночи… оно просило помощи, просило что-то сказать, но Алессандро не знал, как ему помочь.

Он считал секунды, слушая Каллума, и знал, что этим же вечером купит себе билет на утренний рейс и улетит, потому что сил выстоять эту вахту у него нет.

Как просто было смотреть в глаза убийц и чудовищ, как легко было всё тогда, и как прав был Каллум, когда говорил, что война его погубила! Но только не та война, в которой он участвовал, — а наоборот, та война, на которую он не попал, пропустил, на которой должен был погибнуть, но погиб вне её, и теперь словами «мы все погибнем» подводил черту под своей жизнью. Единственный вопрос оставался Алессандро не ясным: а жив ли он сам, не погиб ли он сам тогда в Таиланде, а теперь обратился в призрака и странствует по могилам товарищей, вечно молодой и полный скорби?

…Каллум вспоминал операцию по освобождению заложников в Ашхабаде, когда командир их отряда, ворвавшись в дом, где мрази держали на прицеле троих детей, закрыл их своей спиной. Он улыбался, пока пули бились в броник в упор и пока мразей не изрешетил вошедший следом Громила. Командир тогда погиб, был посмертно награждён, а новым командиром поставили Алессандро. Это было за полтора года до Таиланда. Каллум упустил много деталей — например то, что там явно была ошибка снайпера, он дал неверную информацию о количестве мразей в комнате, а руководство операцией лежало на русских, и они слишком поторопились со штурмом… Алессандро не поправлял Каллума и слушал, когда к ним подошёл молодой человек в синей футболке и бежевых штанах, с шрамом от уха до шеи.

— Ёширо Лесли, — представился он, — много слышал про вас от Каллума. Рад за вас!

— Спасибо, — улыбнулся Алессандро, и Ёширо отошёл к своим друзьям за соседний столик.

— Парень божественно играет на саксе, — заметил Каллум. — Настоящий талант.

— Что у него за шрам? — спросил Алессандро.

— Вырезал компьютер, — поморщился Каллум. — Он жил в Японии, у него мать оттуда… Без согласия парня взяли и вживили ему компьютер в голову.

Алессандро кивнул.

— Это обычная история, — сказал Каллум. — Не удивляйся. Многие, ну, по крайней мере из тех, с кем я общаюсь, через это проходят… Сначала восторг, безграничные возможности, знаешь, когда компьютер всегда под рукой… а потом понимаешь, что это не он в тебе, а ты в нём… Этот шрам сейчас легко залечить, но Ёширо почему-то не хочет.

— Оставил как знак?

— Вроде того… Ну, или девочкам нравится, — рассмеялся Каллум. — Он не то что я — он пользуется Сетью, даже состоит в каком-то клубе… не знаю точно, его организовал какой-то аноним под ником «Мандела».

— Мандела? — хохотнул Алессандро.

— Ага, — Каллум запил вкус этого имени виски, — парень, видимо, раньше работал на Голда, знаешь, эту корпорацию, которая заведует НБп… и теперь сливает всякие секретные документы о проектах Голда и намерениях «новых людей»… Те очень его хотят поймать, но пока у них не выходит, что наталкивает на мысль… что мистер «Мандела» сам и есть их проект.

Музыка остановилась, в зале потемнело, и на освещённую сцену поднялись трое. Одним из них был Ёширо со своим саксофоном. Зазвучала знакомая мелодия, темнокожий солист запел о зелёных деревьях, красных розах и о том, что это всё — для нас двоих.

«И я говорю себе — как прекрасен мир!» — пел он, и Каллум подпевал, беззвучно шевеля губами.

Вскоре Алессандро ушёл — Каллум проводил его до пересечения с Гордон-стрит, откуда по Ботуэлл-стрит Алессандро за пять минут добрался пешком до своего «Хилтона». Он не хотел, чтобы Каллум знал, в каком он живёт отеле, и отделался невнятным «в каком-то трёхзвёздочном, не знаю, здесь недалеко».

Сказал, что, наверное, улетит завтра же, и Каллум вежливо предложил встретиться с утра. Алессандро сказал «посмотрим», Каллум не настаивал. На прощание они не обнялись, а тихо пожали друг другу руки. Каллум вернулся в клуб, а Алессандро шёл по широкому тротуару Ботуэлл-стрит, по подсвеченному ночному Глазго, и сильнее всего на свете хотел оказаться в Швейцарии, среди тихих гор и молчаливых людей.

Служащий отеля заказал ему билет. Следующим утром он сел в самолёт и улетел обратно в Швейцарию.

7 декабря — 22 января 2055–2056. Унтершехен

На следующий день он долго не мог заснуть. Его бросало то в жар, то в холод; он несколько раз вставал с кровати и открывал окно, высовывал голову и дышал морозным воздухом, окидывая взглядом ночную долину с парой-тройкой редких светящихся окон. Алессандро замерзал, закрывал окно, ложился обратно в кровать, скидывал с себя одеяло и смотрел в потолок, чувствуя, как тепло от электрического камина на первом этаже, взобравшись по лестнице, обволакивает его голое тело, белые руки и ноги, впалую грудь, еле выступающие мускулы…

Он много ходил, каждый день делал полноценную зарядку и занимался ещё пару часов днём — болезненная худоба отступала, атлетическая форма возвращалась. Алессандро подолгу стоял перед зеркалом, изучая своё тело, выискивал на нём рубцы и шрамы, и, не найдя, не мог поверить, что по биологическим часам Таиланд был всего полгода назад. Казалось, всё произошедшее — чья-то дурная шутка… Как в одном старом фильме, где герой не мог разобраться в своих воспоминаниях и оказывалось, что прошлое, которым он дорожил, спроектировано на компьютере и вживлено ему в голову, а его настоящая жизнь была совсем другой…

С современным уровнем технологий, думал Алессандро, такое вполне возможно, так почему я верю себе, верю своим воспоминаниям о жизни до пробуждения в капсуле, верю Каллуму, Громиле и Беатрис, если всё это может быть зачем-то поставленным для меня спектаклем, а они — нанятыми артистами…

Такие мысли часто посещали его — их разгонял сон, обычно приходивший с первыми лучами рассвета; дни становились длиннее, солнце навещало его спальню с каждым днём всё раньше, и в конце концов демоны ночных мыслей отступили, их место заняли сновидения, не кошмары, но странные сны.

Он видел лица давно забытых людей, разговаривал со своими бабушками и дедушками; его посещал умерший командир отряда и дети-двойняшки, которых он спасал, а иногда не успевал — и их головы раскалывались от пулемётных очередей, а маленькие ножки и ручки валялись отдельно от туловища, и Алессандро ходил по комнате, босыми ногами наступая на осколки стекла, и поднимал эти руки и ноги и приставлял к своим обрубкам, но все были либо слишком большие, либо слишком маленькие, и тогда он брал автомат и шёл убивать мусульман… А ещё иногда там появлялся грустный диктатор Нгау, которого они избивали, он просил о пощаде или молчал, а в одном из снов совершил харакири, и выскользнувшие наружу кишки нужно было собирать Алессандро, и он, пачкаясь в крови, делал свою работу…

Однажды, уже в конце месяца, Алессандро приснился Мандела. Не тот интернет-террорист, про которого говорил Ёширо Лесли, а настоящий Нельсон Мандела, с сединой и в пёстрой рубашке, и его зулусская чёрная гвардия, на их стороне почему-то воевал спецназ Евросоюза, и Мандела пожимал Алессандро руку и цеплял на грудь какой-то орден, а Алессандро чувствовал конфуз, потому что знал, сколько людей тот погубил, но никак не мог решиться что-то сделать… Похоже, они вместе воевали против нацистов — нацистов в паранджах и в куфиях, повязанных а-ля Ясир Арафат, — как во Второй мировой, и города горели в огне, а в концлагерях они с боевыми товарищами встречали «новых людей», высоких и стройных, красивых, в белых одеяниях и с большими лбами, в их глазах горели синие огни, они протягивали к Алессандро тонкие руки, непринуждённо шутили о Чезаре Павезе, попивали шампанское и приглашали с собой… Каллум играл на гитаре, и Алессандро казалось, что он чудовищно фальшивит, но ведь он никогда не разбирался в музыке, откуда он мог знать…

Концлагерь превращался в замок, поднимался в воздух, выдёргивая древесные корни из земли, и летел над землёй, и из толпы «новых людей» вдруг выходила Элизабет Арлетт; когда он видел этот сон в первый раз, она была одета, во второй — обнажена, и он разглядывал её аккуратную грудь и розовые торчащие соски; она обнимала его, целовала, они падали вниз, и меж зелёных полей текла река, неглубокая на вид, и они падали в неё, и их утягивало на дно, всё глубже и глубже, и вода мутнела, а дна видно не было, и они целовались, и он дышал воздухом, который производили её лёгкие-жабры…

В первый раз он задохнулся, так и не достигнув дна; недостаток кислорода отзывался спазмами, он обхватывал её всё сильнее и сильнее, но она, не давая ему дышать, душила своим огромным ртом; во второй раз было холодно, и лицо Элизабет стало лицом Беатрис, сперва старой, а затем молодой, и она смеялась одновременно с поцелуем, и Алессандро проснулся.

Больше этот сон он не видел; но фигура Манделы, с которой он начинался, заинтересовала Алессандро, он попытался что-то накопать в Сети. Раздумывал, не являются ли сны, где он тонет, подсознательным страхом перед «полным погружением» в Сеть, и вскоре — на исходе декабря, когда деревни украсили гирляндами, а мокрый снег, выпадавший по ночам, сделал горные тропинки скользкими — заказал себе полноценный заушный коммуникатор.

Ощущения оказались необычны, но вполне предсказуемы — коммуникатор настроился на мозговые волны Алессандро и раскрыл двери Сети. Алессандро даже не потребовалось проходить обучающий курс, настолько понятен был интерфейс, управляемый силой мысли. Он легко находил нужную информацию, легко устанавливал контакт с другими людьми, чувствовал себя как дома в смоделированных Сетью виртуальных пространствах… и не случилось того, чего он так боялся. Сеть пыталась имитировать реальность, но не могла (или не должна была?) и близко подойти к тому букету ощущений, который вызывает каждая секунда в реальном мире.

Спутать мир Сети и реальность оказалось невозможным — по крайней мере, пока. При «полном погружении» всё происходило гораздо быстрее, и спустя пару часов Алессандро узнал о «Манделе» всё, что хотел. Согласно официальной характеристике, это был террорист, скрывающийся за подставными аккаунтами в Сети и призывающий к уничтожению «новых людей» и НБп; при этом сам он когда-то работал на Голда и прошёл процедуру, даже числился в «Облике Грядущего». Содержание его многочисленных манифестов сводилось к тому, что «новые люди» — это извращение человеческой природы, и при всех благах, приносимых НБп, оно лишает человека морали и нравственного императива. «Новые люди» — на самом деле новые арийцы нового Гитлера, писал Мандела, они спят и видят, как согнать весь остальной мир в один большой концлагерь, работающий на них, новую аристократию, новую человеческую расу.

К Манделе никто не относился всерьёз до тех пор, пока во время очередного форума «Облика Грядущего» его последователи не попытались ворваться на одно из заседаний, открыв огонь на поражение. Погибли три охранника и один член «Облика». Потом сторонники Манделы стали выходить на улицы с протестными демонстрациями, и в столкновениях с полицией тоже порой погибали люди; всего одна акция «манделовцев» увенчалась успехом — яхту, на которой отдыхал генеральный директор компании «Золотое руно» вместе с женой и маленькими детьми, взорвал угнанный хакерами беспилотник. Хотя целью теракта был заявлен только сам гендиректор, Мандела поддержал убийство и его детей, «евгенически сконструированных, сшитых гениев-выродков, нелепых пародий на подлинных людей».

Атака беспилотника напомнила экспертам покушение на Нам Туена, и даже поднимался вопрос, не состоял ли Мандела в связях с «красными самураями». И не стоял ли именно он за организацией убийства Нам Туена, который поддерживал НБп с тех пор, как его сын сделал этот выбор ради полёта к звёздам?

За Манделой шла охота. Каждое появление в Сети отслеживали спецслужбы, пытаясь определить его местонахождение. Говорили, Комитет по контролю отдельно курировал поиск этого террориста, однако пока задерживали лишь его сторонников, получавших инструкции через Сеть и ничего не знавших. В последние годы Мандела затаился — сообщества в Сети, обсуждавшие его идеи, росли, но оставались маргинальными.

Тем не менее в списке международных террористов он оставался на одном из первых мест.

Алессандро почитал и форумы «манделовцев» — там протекали оживлённые дискуссии о том, кто же такой на самом деле Мандела, насколько велико влияние «новых людей» на ООН и Комитет по контролю, верно ли говорить о них как о врагах «старого человечества». Движение «манделовцев», как понял Алессандро, вовсе не монолитно и не молится на манифесты основателя. К фанатикам-террористам эти люди, занятые философскими вопросами свободы воли, границ прогресса и рамок эволюции, относились скорее с презрением и насмешкой.

Сам Мандела, как сообщалось, не принимал непосредственного участия в терактах — он лишь делился информацией о закулисье корпорации Голда и «Облика Грядущего», рассказывал, какие идеи там возникали, а экстремисты делали свои выводы. «Левое крыло» движения отвергало идею насилия, призывая к просвещению человечества; «правое крыло» поддерживало сопротивление, но и здесь была чёткая линия размежевания. Она прошла по манделовской формулировке о «евгенически сконструированных гениях-выродках», то есть об убийстве прошедших НБп до рождения детей гендиректора «Золотого руна».

Эта формулировка оказалась вырванной из контекста — Алессандро прочитал заявление Манделы в оригинале и выяснил, что на самом деле Мандела промолчал об убитых детях, а резкая формулировка относилась к родителям, которые «программируют интеллект, характер и внешность своих нерождённых детей по последней моде».

Но следует ли из этого, что такие дети — не совсем полноценные люди? Ведь и наш с вами характер программируется до рождения, но только не родителями, а генной рулеткой. Не лучше ли передать это дело в руки людей и отнять его у слепого случая? — ответов на эти вопросы Мандела не давал, и в клубах «манделовцев» кипели горячие обсуждения.

Алессандро, сперва причисливший Манделу к террористам, после всего прочитанного засомневался. В манифестах не было прямых призывов к убийствам — да, Мандела настаивал на изменении мирового устройства, призывал протестовать и выходить на улицы, бойкотировать НБп и обратить внимание на опасность, исходящую от небольшой группы «новых людей», но все свои доводы он подкреплял свидетельствами. Идеи, против которых он восставал, действительно высказывались в рядах «Облика Грядущего», а опубликованные им документы, где говорилось о подкупе членов Комитета по контролю корпорацией Голда, стали основанием для нескольких громких судебных процессов — впрочем, быстро затихших. (В тех же документах упоминалось об «особых» отношениях между Иоанном Касидроу и Элизабет Арлетт, но ничего конкретного, и Алессандро вспомнил, как эти двое держались друг с другом во время визита к нему.)

Прогулку по Сети прервал звонок Громилы. Алессандро отправился с ним на виртуальную экскурсию по спроектированным Громилой зданиям, и фигура Манделы, так до конца и не понятая, отступила на второй план, а затем и вовсе забылась — на несколько недель, пока Алессандро случайно не встретился с ним лично.

23 января 2056 года. Унтершехен

Пухлые снежные хлопья ударяли в очки и тут же бесследно исчезали; двигатель снегохода ревел, но не мешал слышать спутников, нёсшихся на полной скорости рядом с ним; холод чувствовался, но не щипал обнажённые части лица, а плотная одежда не стесняла движений. Поля были покрыты ровным, чистым снегом, снегоходы шли мягко, но почти по-настоящему, и в какой-то момент Алессандро перестал думать о том, что находится в виртуальной реальности.

Спидометр показывал за 90 миль в час, шлем Алессандро резал встречный ветер, солнце било в глаза сквозь затемнённые стекла и отражалось на снегу, с серо-белого неба спускались столпы света, смешивая краски. Кто-то на красном, похожем на торпеду снегоходе пытался обогнать Алессандро с левого края; Алессандро нажал на рычаг ускорения и, крепко сжимая руль, рванул вперёд, не давая себя опередить.

Снежные крылья, на которых летели снегоходы, вздымались и опадали шлейфами, бугрясь по краям; когда соперник опередил его, Алессандро свернул налево и прошил один из таких бугорков насквозь, подрезая отстающих и намереваясь обойти лидера на повороте. Тот, не отрывая рук от руля, повернул голову и посмотрел на Алессандро. Несмотря на опущенное забрало, Алессандро хорошо видел его лицо — он довольно улыбался, и Алессандро улыбнулся ему в ответ, выжимая из машины всю мощность до предела…

Они подлетели к холмику, Алессандро бортанул соперника, взлетая вверх, но, вместо того чтобы элегантно приземлиться, его снегоход так и остался в воздухе, продолжая движение. Серо-белое небо вдруг стало молочно-голубым, чистым, по нему в разные стороны побежали белые пухлые облака. Алессандро посмотрел вниз: красный снегоход-торпеда исчез за усилившейся вьюгой, а остальные соперники потеряли свои цвета и стали зелёными фигурками, дрожащими, как испорченная голограмма.

Всё затихло, звуки прекратились, и Алессандро даже не пытался заговорить — его бы никто не услышал. Сеть барахлила. Порой такое случается, хоть и редко — с Алессандро случилось в первый раз, но он прочитал инструкции и был подготовлен к подобной ситуации.

В его времена — в его родные времена тридцатилетней давности — достаточно было перезагрузить программу; но в новом мире сбои Сети таили в себе зловещую опасность — ведь мозг пользователя находился с ней в прямом контакте и, теоретически, сбой в Сети мог повлечь серьёзные травмы. Были прецеденты — лет десять назад, пока Алессандро валялся в своей капсуле, — и теперь коммуникаторы автоматически отключали пользователя в случае неполадок.

Но Алессандро никуда не выбросило: он остался в Сети и пытался мысленными командами вызвать интерфейс, выйти с сервера, прекратить сеанс. Ничего не получалось: он чувствовал себя ребёнком, который воображает себя телепатом, но на его мысленные команды никто не реагирует. Вот только Сеть ДОЛЖНА была реагировать; а вместо этого перед глазами у Алессандро была чистая синева, и сквозь неё проглядывали строчки системного кода.

У него пропало тело, смоделированный мир рассыпался, он оказался в этой синеве один — чистое, лишённое условностей сознание, способное думать, но не способное ни на что повлиять. Возникло дежавю: где я уже чувствовал себя так? Когда лежал в капсуле, и сознание билось о стены чудом уцелевшего мозга, не могло найти выход? Чистое сознание, запертое со всех сторон, которое не может даже погубить себя, и остаётся лишь сойти с ума. Он не помнит ничего, он был в коме, но, может быть, на каком-то самом глубинном уровне его разум вёл бой за каждый долгий день на протяжении этих тридцати лет?..

Синева меркла; Алессандро увидел, словно через стекло, множество людей вокруг — не людей, нет, сознаний, таких же как он. Призрачные сущности, запертые в Сети, ощущающие присутствие друг друга, но не способные услышать. «Значит, по крайней мере, проблема не в моём подключении… Что-то случилось со всем сервером, если не с самой Сетью…»

Ему слабо верилось в глобальную катастрофу — пройдёт пара минут, и техники вызволят их, это ясно как день. Сеть подобна кровеносной системе человечества — даже несколько минут бездействия могут привести к смерти всего организма.

Алессандро скучал и наблюдал за возникающими вокруг строчками кода. «Неужели это и есть будущее человечества, вот эти цифры и непонятные символы, бестелесные сознания? Я ведь могу захотеть пить, есть, спать… Но это не сознание — это моё тело, которое лежит на диване в моём доме, а я сам нахожусь не там… Моё сознание — да, оно в моём мозге, но через коммуникатор, как через мост, оно сейчас вступило в наше соединённое сознание, в Сеть… прототип сверхразума? целое больше всех своих частей, не так ли?..»

На его вопросы никто не отвечал; длительное тупое ожидание уже начинало бесить, и вдруг он услышал…

— Здравствуйте, Алессандро Вита, — сказал мягкий и чуть ли не ласковый мужской голос. — Это я. Вы меня знаете. Я называю себя «Мандела».

По спине лежавшего на диване тела Алессандро пробежал холодок, и стиснутый Сетью, оторванный от тела разум Алессандро всё же это почувствовал.

— Мне не надо рассказывать, кто я такой. Вы недавно искали информацию обо мне… Не думаю, что вы уже всё забыли… Простите, я вижу, вы пытаетесь мне что-то сказать. Не трудитесь. Я не сам Мандела, естественно, я всего лишь один из его цифровых клонов. Я могу передавать заложенную в меня информацию, но в данной ситуации меня не настроили на ведение диалога. Я здесь для того, чтобы принести вам свои искренние извинения за неудобства, с которыми вы столкнулись в результате моей деятельности. Не только вы один, конечно, — в данный момент десятки тысяч моих клонов сообщают ту же информацию другим пострадавшим пользователям. Я послан скрасить ваше ожидание в Сети и разъяснить, зачем я прервал её работу и ради чего в данный момент вы терпите определённые неудобства. Надеюсь, это немного примирит вас с вашим потерянным временем.

Алессандро молчал.

— Итак, если вы готовы, то приступим, — заявил клон. — Вы предпочитаете, чтобы я говорил этим голосом или изменил его? Может быть, женский вам будет приятнее?

— Нет, спасибо, — неожиданно вежливо ответил Алессандро.

— Понимаю. Вы же осознаёте, что я — не женщина, даже не человек, а просто имитация, и ни к чему путать понятия. В таком случае, может быть, мне переключиться на механический безэмоциональный голос а-ля HAL девять тысяч?

— Нет, спасибо, — повторил Алессандро, — всё нормально.

— Хорошо, — отозвался клон. — Сейчас, пока я с вами говорю, я — настоящий я — взламываю европейские сервера Комитета по контролю, этой лицемерной организации, установившей на Земле новый тоталитаризм. На атакованных серверах хранятся личные данные пользователей, сохранённые в обход закона о защите персональных данных. Банковские счета, пароли, история активности, личная информация — всё это собирается Комитетом якобы с целью нашей с вами защиты. Какая наглая, неприкрытая ложь! На основании этих данных компьютеры Комитета моделируют наше с вами поведение, предсказывают наши желания и открывают пути для манипуляции — не общественным сознанием, не мнением толпы, но мнением каждого из нас, каждой отдельной личности. Мы не понимаем, что с нами происходит, но нас уже давно контролируют, причём каждый находится под пристальным наблюдением и живёт в мире, созданном для него. Мы уже не люди, а специальные машины на службе власть имущих, по сравнению с которыми «1984» Оруэлла — сказка для детей. Они не будут топтать наши лица башмаком. Они сделают так, что наши лица изменятся сами собой. Они не создадут тайное мировое правительство, им не нужна партия, восхваление, тотальный контроль — их планы грандиознее. Они собираются изменить саму человеческую расу, они собираются переделать человека как биологический вид. Нейробиологическое программирование — одно из величайших открытий XXI века — стало для них не инструментом, а самоцелью. Комитет по контролю в сговоре с движением «Облик Грядущего» и корпорацией Голда решили, что они — новая божественная Троица и обладают правом принимать решения за всё население земного шара. Я хочу, чтобы меня верно поняли — я не выступаю против прогресса, против науки или против религии, против правительства как такового или против капитализма, эры потребления или нашего общества. Я выступаю против конкретных лиц: против Комитета, против так называемых «новых людей», против Стивена Голда и его подручных, против правительства ООН и их союзников — я выступаю против тех, кто предал основополагающий принцип нашей цивилизации. Против тех, кто предал демократию и возомнил, что обладает правом решать за всех остальных. Ход человеческой истории не может быть определён сотней избранных, будущее человечества не должно стать виде́нием Герберта Уэллса, будущим морлоков и элоев. НБп должно объединять, а не разделять. Реформы должны быть предметом общественной дискуссии, правительство — открытым. Наша с вами судьба, Алессандро, должна решаться нами, а не за нас. «Новые люди» могут быть много умнее нас с вами, но они не будут добрее. Они думают, что мы — их стадо, а они — наши пастухи. Они забыли, что такое гражданские права, что такое право голоса, право избирать и быть избранным. Они делают всё, чтобы мы забыли о нашем главном праве — праве свободного выбора. Я говорю не об избрании президентов и парламентов, я говорю об избрании нашего собственного пути в жизни. Скоро, очень скоро они попытаются лишить нас и этого права. Человечество будет разделено по признакам, которые они определят за нас, и вы сами не узнаете, в какой группе вы оказались. Я призываю вас, Алессандро, подумать над моими словами. Всё, что я говорю, — правда, все сведения имеются в открытом доступе. Задумайтесь, уделите мне немного времени, и, быть может, вы примкнёте ко мне. Я не призываю вас выходить на улицы, не нужно кричать о том, что вы узнали. Храните эту тайну, не пишите об этом в Сети, храните её глубоко внутри себя, там, где никто не сможет до неё добраться. А потом, в момент, когда всё начнётся — и вы поймёте, что это НАЧАЛОСЬ, — вспомните о ваших правах, заявите о них и встаньте плечом к плечу со мной, с нами, со всем человечеством в новой схватке за светлое будущее, в новой и последней, самой страшной битве за процветание и справедливость. Вы услышите мой зов. В тот день вы удивитесь, как много у нас единомышленников, и тогда наши враги дрогнут. Мы обязательно победим, Алессандро, даю вам слово, мы просто не можем проиграть. Существование добра само по себе отрицает возможность победы зла. Подумайте об этом, прошу вас, Алессандро. И спасибо за ваше внимание.

Голос умолк, и — через затемнение — Алессандро оказался в меню управления подключением к Сети. Программа извинялась за причинённые неудобства и сообщала, что все неполадки устранены. Она предлагала продолжить сеанс, но Алессандро тут же отключился. «То, о чём говорил Каллум, — думал он, тяжело дыша и боясь пошевелиться, — не ты проникаешь в Сеть, а она проникает в тебя, этот голос, он был в моей голове, я не мог вернуться, из-за технического сбоя моё сознание осталось ТАМ, а тело здесь…»

Минут через десять он переборол свой страх и открыл глаза. Потом аккуратно отключил коммуникатор, медленно положил его на стол, оделся и вышел из дома. Был вечер, в небе сияли звёзды, и скользкой от снега горной тропинки было не разглядеть под ногами, но Алессандро упрямо бродил несколько часов по горам, поглядывая с высоты на редкие огни деревень в долинах и на пар, поднимающийся в тёмно-синее ночное небо из невысоких каменных труб.

12 февраля 2056 года. Глазго

Шумиха после «инцидента 23 января» продолжалась около недели; заявление Комитета по контролю гласило, что «группа хакеров» подвергла атаке один из главных европейских серверов Сети и украла личные данные нескольких миллионов пользователей. Защиту взломали, но Комитет оперативно отреагировал на ситуацию и вычислил, откуда шла атака. Немедленно был создан оперативный штаб, в результате спецоперации разоблачили убежища хакеров по всему миру — задержания прошли в Дании, в Норвегии, в ЮАР и в Бразилии. Сам Мандела, согласно отчёту, скрывался в небольшом доме на севере Ирана, где и был задержан через полтора часа после атаки. Комитет гарантировал сохранность личных данных пользователей; арест Манделы даже показывали в прямом эфире — небритый мусульманин в бело-коричневом облачении с бритым черепом, он не сопротивлялся аресту и молчал, садясь в машину. Ожидалось, что суд над ним будет проходить в закрытом режиме.

Председатель Наблюдательного совета ООН Иоанн Касидроу находился в международном турне, его избирательная кампания шла полным ходом. Он похвалил «быструю реакцию» Комитета и заметил, что «ответ на террористическую атаку в очередной раз стал свидетельством высокого профессионализма и эффективности Комитета как “всемирного полицейского”».

Про то, что люди, подключённые в момент атаки к серверу, получили персональные сообщения от Манделы, на официальном уровне никто не вспоминал. Характер этих сообщений никто не прокомментировал. Разговоры шли в самой Сети — люди вспоминали, что рассказывали им цифровые клоны Манделы, и делились собственными догадками «зачем это всё было нужно». Там же высказывались сомнения, что настоящий Мандела действительно схвачен, а показанный официальными СМИ мусульманин — не подставная утка. «Человек, способный организовать такое, — писали в Сети, — явно не так прост, как нам пытаются впарить».

Алессандро и самому казалось, что за «инцидентом 23 января» стояло нечто большее, чем попытка украсть личные данные и параллельно завербовать сторонников. Часть какого-то плана, лишь видимая нам пока верхушка айсберга …

Ему позвонил Ёширо Лесли. Сперва Алессандро подумал, что это как-то связано с недавними событиями, вспомнив, что именно от него он впервые услышал о Манделе… Но Ёширо и словом не обмолвился об инциденте. Он звонил рассказать, что случилось с Каллумом.

На следующий день Алессандро уже был в Глазго.

Там было солнечно и довольно тепло, ветер с реки дул слабый и приятный. Ёширо встретил Алессандро в аэропорту и сразу повёз в полицейский участок. У него был старый «лендровер», даже без автопилота; первая машина из тех, что Алессандро видел за последние полгода, которой нужно было управлять вручную: руки на руле, ступни — на педалях.

— Не хочу покупать новую, — сказал Ёширо, — сейчас автопилот стоит во всех, даже в самых дешёвых, но я не хочу. Моя-то как раз из-за его отсутствия ценится высоко, но я не хочу её продавать.

В машине звучала музыка — саксофон, конечно же.

— Пол Дезмонд, — похвастался Ёширо. — И это не цифра, это аудио-CD! Хотя, — он прищурил свои и без того узкие глаза, — что я вам-то рассказываю. Вы лучше других знаете, что это такое.

Алессандро кивнул, и не стал объяснять Ёширо, что CD-диски к середине 20-х уже давно вышли из моды, и сам Алессандро всю сознательную жизнь пользовался только карманным плеером: сперва iPod’ом, потом загонял музыку в телефон, а перед операциями, в отличие от Громилы и остальных, предпочитал сидеть в тишине. Громила, помнится, любил слушать Моцарта и часто ругался с ребятами, которые подзуживали его на эту тему… Мол, а как же Бах? А про Сибелиуса-то вообще слышал?

Пол Дезмонд был ничего — успокаивал. Алессандро и Ёширо молчали, пока ехали в полицейский участок (на Питт-стрит, недалеко от «Хилтона», где Алессандро останавливался в прошлый раз). Алессандро очень хотелось расспросить Ёширо, что же произошло, во всех подробностях, но он сдерживался и старался не думать об этом. Порой пытался погрузиться в музыку, но лёгкий тремор в кистях и икрах предательски отвлекал.

Прямо как перед высадкой, подумал Алессандро, но только теперь он собирается встретиться лицом к лицу не с террористами, а с братом по оружию, с тем, кто прикрывал ему спину в бою, а теперь навесил на себя десять килограмм тротила и пытался взорвать местную церковь.

«Ведь там наверняка были люди… люди, которых он всю жизнь защищал… И они пришли помолиться… Так он сам стал террористом? Ведь всё предельно просто, правда? Либо ты на стороне добра, либо на стороне зла. Я ведь виделся с ним и ничего такого не заметил, неужели он свихнулся за столь короткое время? Или уже тогда тайно вынашивал этот план? Да, он был в тяжёлой депрессии, но люди и церковь… Он мог совершить тихий суицид дома, зачем ему понадобилось идти туда и взрывать себя в церкви?.. Кто виноват? Он сам — или те, кто его довёл?.. Или он сам себя довёл? Или ему нужно было оказать медицинскую помощь?.. А его друзья? Ты, Ёширо, куда ты смотрел? Слава богу, у него не вышло, его схватили, а если… Нет. Не надо поспешно судить. Сперва надо его увидеть и спросить его…»

Они подъехали к участку. Ёширо остался в машине, а Алессандро зашёл внутрь и предъявил id-карту. Его провели в комнату для свиданий с заключёнными. Он сел перед толстым бронированным стеклом, вскоре с другой стороны показался Каллум.

Его привели в наручниках — осунувшегося, бледного, в серой робе, с зачёсанными назад волосами. Он сел на стул перед стеклом и натянуто улыбнулся. Полицейский отошёл к дверям.

— Ну, как я выгляжу? — спросил, продолжая улыбаться, Каллум.

— Херово, — ответил Алессандро.

— Спасибо, что приехал. Мне нужно было поговорить с тобой, именно с тобой… Они тут разрешают пользоваться Сетью под наблюдением, но ты знаешь, у меня боязнь, и я могу только лично…

— Мы же вместе воевали, — сказал Алессандро. — О чём разговор.

— Вот именно, — закивал Каллум. — Вот именно поэтому я и хотел поговорить с тобой, с одним тобой… Они хорошие ребята, все они хорошие ребята, но никто из них меня не поймёт… Вот, посмотри, — он показал на полицейского позади себя. Высокий и широкоплечий, с выпирающим животом и сединой в усах, тот стоял, скрестив руки и опираясь спиной о стену. На поясе болталась дубинка-электрошокер. Он смотрел куда-то вверх, словно считая секунды, когда уже можно будет прервать эту встречу и уехать домой, к полноватой жене и детям, возвращающимся из школы и клянчащим деньги на новые чипы. — Он хороший парень, он любит своих детей, любит свою страну, любит свою работу и делает её хорошо… Когда Гитлер бомбил Глазго, он и такие, как он, помогали вытаскивать раненых из-под завалов, таскали воду, шли на заводы и записывались в добровольцы… Но он ведь не поймёт, — усмехнулся Каллум, и его глаза заблестели, — никогда не поймёт нас с тобой, зачем мы из нашей тепличной жизни отправились куда-то в страны, которые он даже не сможет найти на карте и прочесть их названия вслух… в земли каких-то варваров, воевать за каких-то туземцев… он скажет, мол, это в них ноет имперский менталитет… Ха… Ты смог бы объяснить ему, за что мы дрались в Таиланде? Разве за свой дом, за своих детей?.. За своих собственных детей, Сандро? Ведь за них и он бы туда полетел, и он бы пошёл в атаку за своих… Разве поймёт он нас?..

— Каллум, — сказал Алессандро, — зачем ты это сделал?

Тот замолчал.

— Я всё уже рассказал, — ответил он. — Я купил эту взрывчатку у одного парня с окраин, он продавал по дешёвке… И… помнишь церквушку недалеко от моего дома? Я тебе её показывал.

— Это её ты хотел взорвать?

— Нет, нет! — замотал он головой. — Я её очень любил… И её решили закрыть. Уже давно решили её закрыть, я узнал от священника, что там хотят сделать какой-то культурный центр, и проповеди можно будет читать лишь в установленные часы, а в остальное время — вход по билетам… представляешь, вход в церковь по билетам за деньги? Где электрические свечки загораются от опущенных в прорезь мелких монеток?

— И поэтому ты решил её взорвать? — спросил Алессандро. — А люди, Каллум…

— Там не было людей! — перебил его Каллум. — Там никогда не бывает людей, Сандро, а священника я бы попросил выйти… Это всё равно была бы уже не та церковь, это уже не был бы дом Божий, так лучше бы всё это взорвать к чертям, но не дать опозорить…

— Не думал, что ты так религиозен.

— Нет, я не религиозен, Сандро, и я не верю в Бога, но, знаешь… я просто не могу сидеть сложа руки и ничего не делать, мне так противно всё, что происходит… Мир просто стал… таким… гадким, что ли… Запад, восток, всё одно, всё тут смешалось, и я не могу понять… Это был бы правильный конец для меня, просто правильный поступок…

— Тебя посадят?

— Ну, я теперь считаюсь особо опасным террористом, — сказал Каллум. — Наверное, так и есть. Наверное, я сошёл с ума, и меня надо держать взаперти… Но я правда не могу. Я не стал сопротивляться задержанию, я не хотел убивать тех парней, я никого не хотел убивать, но я больше не могу, Сандро… Я просто больше не мог терпеть…

Скоро их время истекло, и Каллума увели. Он улыбнулся напоследок и попросил передать привет Громиле и остальным. Просил не думать о нём плохо. Ёширо отвёз Алессандро в аэропорт, и тот улетел обратно первым же рейсом. Спустя неделю был суд — Каллума признали психически вменяемым и осудили на двадцать лет тюрьмы.

2 марта 2056 года. Тамале, Северная Гана

Частный самолёт с эмблемой «Голд Корпорейшн» приземлился в аэропорту Тамале. Для Элизабет это был первый визит в Гану. Ступая на трап, она думала полюбоваться пейзажами саванны — но серые тучи, моросящий дождь и пыль, забившая её ноздри, испортили впечатление.

Элизабет спустилась по трапу и села на заднее сиденье бронированного чёрного «хаммера». Телохранитель закрыл за ней тяжёлую дверь, и Элизабет, устраиваясь в неудобном кожаном кресле, вспомнила, что не завтракала. Время не располагало к приёму пищи, и Элизабет подавила в себе лёгкий голод. Комок пустоты, выросший в животе, моментально рассосался. Элизабет удовлетворённо сглотнула слюну, буквально ощущая, как тело восполняет недостаток энергии из собственных запасов.

«Как интересно, — подумала она. — Разум — это не решётка, это не ограничения… Это ключи от темницы, ключи к свободе… Я смотрю за окно, на дождь, и меня охватывает меланхолия, чисто человеческое чувство, но я могу пожелать, и мой мозг выделит эндорфины, они сделают меня счастливой и осветят для меня этот пейзаж… Я обладаю полной властью над чувствами. И только такая власть позволяет действительно повиноваться своим желаниям, осознавать их. Как я могла жить без этого?»

Её ассистентка, севшая напротив, достала из-под сиденья бутылку воды и выпила половину. Вода была чистая, в прозрачной бутылке.

— Если жарко, попроси включить климат-контроль, — сказала Элизабет.

Та пожала плечами и нажала кнопку связи с водителем.

— Сделайте похолоднее, — попросила она, — очень душно.

— Да, сейчас, — откликнулся водитель.

— Когда мы поедем? — спросила Элизабет. — У нас мало времени.

— Ждём разрешения от группы сопровождения, — объяснил водитель. — Ориентировочно через несколько минут.

Элизабет отключила связь с кабиной и глубоко вздохнула. В стране шла гражданская война: Африканский патриотический фронт действовал не только в отдалённых регионах, его террористы убивали за «великую и единую Африку» на улицах городов, взрывали бомбы на площадях и устраивали засады на автомагистралях. Иногда они доставали из неизвестных укрытий тяжёлую технику и обстреливали иностранные военные базы, правительственные кварталы, города и деревни, пока не подходила армия. АПФ воевал против всех государств Западной Африки одновременно, не признавал «начерченных колониалистами» границ, и одной из главных задач ООН являлась возможность обеспечить эффективную координацию вооружённых сил стран региона для согласованных действий против АПФ.

В случае провала Комитету пришлось бы санкционировать полномасштабную военную операцию и раздуть военный бюджет ООН ещё раза в полтора, против чего наверняка будет выступать Генассамблея и Экономический совет, озабоченный вопросом набивания резервных фондов деньгами в вечном страхе перед новым кризисом. Новый генсек, если повезёт и это будет Иоанн, может, и убедит их, но нанятые Элизабет эксперты уверяли, что в любом случае война будет долгой и трудной, Комитет ещё не скоро установит здесь порядок. Именно поэтому, как ни парадоксально, интересы «Голд Корпорейшн» нашли здесь надёжное укрытие от всевидящего ока Комитета по контролю.

— Вы уже решили, — спросила ассистентка, — насчёт Мюнхена?

— Да, — кивнула Элизабет. — Летим туда сразу, как закончим здесь.

— Я приказала держать самолёт готовым. С нами только один экипаж, они могут пока передохнуть?

— Мы долго не задержимся.

— В Мюнхене всё начинается завтра.

— Будем там к ужину. — Элизабет размяла затёкшие мышцы шеи и посмотрела сквозь затемнённое толстое стекло, по которому ручейками стекали дождевые капли, на застывший самолёт с остывающими двигателями. По трапу спускались стюарды и техники; несколько специалистов, прилетевших вместе с Элизабет, садились в «хаммеры» сопровождения. Скоро она поднимется обратно на борт и сменит это неудобное сиденье на массажное кресло в самолёте. Эти серые равнины с нависающим дождевым небом, тёмными гроздьями кустов и лесов останутся далеко под крылом. — Напомни мне перекрасить волосы.

— В рыжий цвет? — уточнила ассистентка. — Такой же, как обычно?

— Нет, — сказала Элизабет. — Попробуем что-нибудь помягче, ближе к медовому.

Через минуту кортеж тронулся — дорога была плохой, но благодаря хорошей амортизации Элизабет узнала об этом, только взглянув в окно. Они двигались быстро — однообразный скучный пейзаж сменился парой деревень с ветхими одно- и двухэтажными домиками, вокруг которых стояли пластиковые стулья, а водопровод тянулся по надземным ржавым трубопроводам. Воды, видимо, не хватало, так как местные жители выставляли цистерны и вёдра под открытое небо, набирая в них дождевую воду.

«Я жила так, — думала Элизабет. — Точно так же, как они. Но мне не было даже двенадцати лет, я не вставала каждое утро, думая, что не может быть другой жизни, я просто жила, потому что у меня не было выбора. Как только я осознала, что нужно изменить свою жизнь, я её изменила… Когда-нибудь придёт время, и я всем вам помогу. Я не остановлю сейчас машину и не дам вам денег, не буду с вами разговаривать, не буду смотреть в ваши удивлённые непонимающие лица, как сделал бы Нам Туен. Я дам вам нечто большее. Когда-нибудь, когда ваши дети станут другими и надежда появится в ваших сердцах… Я дам вам надежду. Потому что надежда — единственное, что когда-нибудь спасёт вас, или ваших детей, или ваших внуков. Я такая же, как вы, и разделяющая нас броня машины — причуда времени и желания, не больше. Мир меняется быстрее, чем вы можете себе представить…»

Кортеж Элизабет двигался к городу, домов за окном становилось всё больше. Улицы пустовали, лишь изредка встречались полицейские и военные машины. Элизабет предположила, что начальник её охраны установил маршрут по самым пустынным кварталам. Она просила не оцеплять дорогу и не привлекать местную полицию, пользуясь только услугами «Хай Яо», частной военной компании, нанятой от лица «Голд Корпорейшн».

Лучший способ обеспечить безопасность — сохранить визит в тайне. Тем более что он продлится не более шести часов. Посетить «новую школу» № 4 имени Януша Корчака, провести совещание с шефом африканского бюро «Голд Корпорейшн», заехать на базу «Хай Яо» — и обратно в аэропорт, лететь в Мюнхен, улыбаться руководству «Облика» и целовать любовника, писателя и политика, претендента на самый важный пост в мире — Иоанна Касидроу.

Коммуникатор подал голос — электронный секретарь сообщил Элизабет, что Стивен Голд на прямой линии.

— Отклонить, — скомандовала она. — Сообщение для мистера Голда: «я в Гане, связь плохая. Перезвоню из самолёта». Отправить.

Ассистентка посмотрела на неё вопросительно. Элизабет пожала плечами.

— Мне пока нечего ему сообщить.

«Естественно, что я могу ему сообщить, — с лёгким раздражением отметила она про себя. — Старина Голд, выдохшийся марафонец, напуганный собственным изобретением… так до сих пор и не нашёл в себе сил признаться, что Болезнь — следствие НБп. Плата за прогресс, сбой в системе, который мы обязательно исправим, если только не будем прятать голову в песок. Но он сам уже не может ничего придумать, его стареющий, изъеденный наркотиками, избалованный мозг не может соревноваться с мозгами молодых учёных, без страха шагнувших в будущее, ставших “новыми людьми”. Теперь они творят историю, отодвинув старика Голда на почётный пьедестал в углу комнаты.

Когда Иоанн меня с ним познакомил, — вспомнила она, — он казался загадочным, и я, глядя на него, думала, что внутри этой головы есть что-то особенное, своя вселенная, из которой он добыл знание об НБп и отдал нам. Я долго пыталась проникнуть в его голову, делала вид, что очарована им, влюблена в него… И ничего. Я ничего не нашла. Даже Иоанн теперь согласен со мной… Так грустно. Век Стивена Голда закончился, как жаль, что у него нет сил начать новую жизнь! Каждый раз, когда я слышу его голос, я думаю, что могла бы убедить его. Я так долго размышляла: почему же он не идёт на сотрудничество? Почему отказывается разгласить информацию и вместе делать мир лучше… Никогда бы не подумала, что он просто трус. Что у него нет и не было никакого большого плана… Но в его честь, в честь Стивена Голда, каким он не стал, но мог бы стать, я сама разработала этот план. Я заменила его. Теперь он, как старый добрый отец, не может поверить, что имел какое-то отношение к появлению такой дочери на свет. Как печально видеть конец этого человека, полный распад его личности».

«Новая школа» № 4 располагалась в пригороде Тамале, между серыми типовыми многоэтажками с одной стороны и пустырём, поросшим редкими деревьями, с другой. Где-то вдалеке виднелся небольшой лес и пара деревень. Школа представляла собой белое пятиэтажное прямоугольное здание с внутренним двориком. На невысоком заборе, окружавшем территорию, висела табличка с названием школы и стихотворением:

Когда тот польский педагог,

В последний час не бросив си́рот,

Шёл в ад с детьми, и новый Ирод

Торжествовать злодейство мог,

Где был любимый вами бог?

И отвращенье мне внушает

Нездешний этот холодок.

Один возможен был бы бог,

Идущий в газовые печи

С детьми, под зло подставив плечи,

Как старый польский педагог.

Русский поэт Алекс Кушнер (1969)

Элизабет был знаком этот текст. «Новых школ» имени Януша Корчака по всему миру были сотни, Элизабет видела ещё две, в Москве и в Варшаве, и на каждой из них была табличка с этим стихотворением. Почему из всего обилия стихов о Корчаке выбрали именно это, на её взгляд довольно слабое произведение малоизвестного русского поэта, Элизабет не знала.

Вокруг школы стояло оцепление из солдат «Хай Яо» — с оружием наперевес, в камуфляже и с опущенными на глаза визорами. Они резко выделялись на фоне полицейских из школьной охраны.

Кортеж Элизабет проехал сквозь ворота и остановился у парадного входа. Через несколько секунд один из китайских солдат открыл тяжёлую дверь машины и отдал честь. Элизабет кивнула ему и вышла.

Её встречали директор школы и его заместители, представитель «Голд Корпорейшн» и несколько прикреплённых к школе специалистов по НБп. Ещё не вся свита покинула «хаммеры», а Элизабет уже зашла внутрь. В небольшом холле её ждали выстроившиеся в ряд учителя — белых среди них было меньше, чем она ожидала. Она поздоровалась с каждым за руку.

Здание находилось не в лучшем состоянии — экранов почти не было, с некоторых стен пообвалилась штукатурка, требовался ремонт. Элизабет показали несколько классов — дети приветствовали её, поднимаясь со своих мест. Они все — и белые, и чернокожие, и азиаты — были одеты в белую просторную форму, нечто вроде балахонов, в их волосах были выбриты небольшие, едва заметные полоски.

— Очень удобная форма, — рассказывал директор, китаец с очень белой кожей в бежевом костюме, — хорошо охлаждает кожу, пропускает воздух, совсем не стесняет движений… Очень помогает, если выключают электричество и кондиционеры не работают.

— Часто такое случается? — спросила ассистентка Элизабет.

— Раз-два в неделю, — ответил директор, — в прошлый раз было, когда «патриоты» атаковали электростанцию. Но нападение быстро отбили.

Элизабет отвели на третий этаж и показали большое светлое помещение с видом на внутренний дворик. Здесь в несколько рядов стояли кресла-капсулы для НБ-программирования. Специалисты, которых привезла с собой Элизабет, принялись их осматривать и оживлённо общаться с местными спецами.

Элизабет подошла к окну и посмотрела на внутренний дворик. Там, на игровой площадке, сырой от дождя, забавлялись дети младших классов: от пяти до десяти-одиннадцати лет.

«Нет… это место не похоже на дом спасения “Надежда”, отсюда не будут убегать, наоборот, сюда стремятся попасть… Обучение здесь — шанс увидеть другой мир, шанс стать другим, шанс, за который борются и не хотят потерять… Они даже не понимают, как им повезло, что они учатся здесь. Годы нищеты в раннем детстве — ничтожная плата, если вас взяли в школу имени Януша Корчака, потому что с помощью этих людей за моей спиной и этих кресел… вы больше не будете страдать. Скольких ужасов я бы избежала, если бы меня, освободив от Пурпурного Человека, отправили в “новую школу” в Дели, если бы Стивен Голд уже изобрёл к тому моменту НБп и меня бы посадили в такое вот кресло… Как прекрасно стать “новыми человеком” в семь или в десять лет, как прекрасно так рано поумнеть и начать жить сразу на чистовик…»

— Госпожа Арлетт, — окликнул её представитель «Голд Корпорейшн», — можно вас? Хотел бы вам кое-что показать.

Вместе с ним и с директором школы они покинули комнату для НБп и спустились в спортивный зал. Он находился в другом корпусе здания, поэтому им пришлось идти сквозь внутренний дворик. Дождь прекратился, небо отражалось в лужицах. Элизабет замедлила шаг и посмотрела на лица игравших здесь детей. Те прекратили резвиться, уселись на мокрую землю и внимательно смотрели на проходивших мимо взрослых.

— Эти уже прошли процедуру? — тихо спросила она.

— Не знаю, — директор повернулся к детям. — Вы из класса «бета»?

— Нет, — ответил один из них, маленький. — Я из «альфы», эти двое, которые слова сказать нормально не могут, из «гаммы», а вот тот — из «беты», да.

Директор кивнул и пояснил:

— Контрольная группа «бета» не проходит НБп.

— Они свободно общаются с «альфами» и «гаммами»? — спросила Элизабет.

— Да, мы не ставим никаких преград, — сообщил директор.

Они прошли в спортивный зал, где их ждали, смирно рассевшись по скамейкам, двадцать детей, все лет двенадцати-четырнадцати. Они сидели в своих белых балахонах, положив руки на колени, прямо держа спины и головы. Двигались только их глаза: поймав взгляд вошедшей в спортзал Элизабет, они уже не отпускали его.

— Это — вторая группа, «гаммы», — пояснил директор. — Пока они — наша самая большая удача.

Элизабет внимательно оглядела детей.

— Когда они прошли Процедуру?

— Три месяца назад.

Элизабет кивнула и подошла к детям поближе.

— Нам нужен для этого «Альфа»? — спросила она. — Или я могу сама?

Она посмотрела на сидящего с правого края мальчика.

— Встань, — приказала она ему.

Он подчинился.

— Подойди сюда, — она поманила его рукой. Мальчик послушно подошёл; его лицо осталось неизменно.

— Заплачь, — велела Элизабет. Мальчик на секунду застыл, потом вдруг всхлипнул и стал утирать слёзы. Его глаза покраснели, по щёкам потекли ручейки.

— Достаточно.

Потом она выбрала из детей девочку и мальчика, примерно одного возраста:

— Идите тоже сюда, вы двое.

Те вышли, аккуратно растолкав остальных. Лица детей оставались непроницаемыми, но их глаза теперь метались по сторонам, выражая беспокойство.

— Они боятся, — негромко сказал директор. — Вы их напугали.

— Их учат по обычной программе?

— Да, — подтвердил директор.

— Хорошо. — Элизабет улыбнулась и обратилась к девочке — её чёрные, контрастирующие с отливающей молоком кожей волосы были заплетены в косы:

— Как тебя зовут?

— Эси, — сказала, чуть смущаясь, та. — Я родилась в воскресенье.

— Что говорят христиане об этом дне?

— День, когда вспоминают Воскресение Иисуса Христа, — ответила девочка. — Распятый мессия людей умер, спустился в ад, раскрыл его врата и вернулся в наш мир, обманув дьявола и став богочеловеком.

— И чего в Иисусе Христе больше? — спросила Элизабет. — Бога или человека?

— Нас учили этому… — Девочка замялась. — Я сама читала про это, в учебнике и в той книге… Есть разные точки зрения… Я не могу…

— Не переживай, — ободрила её Элизабет. — Как ты думаешь сама, он был Богом? Частью Бога, может быть?

Девочка смотрела на неё широко раскрытыми непонимающими глазами.

— Ну ладно. А как зовут тебя? — обратилась Элизабет к вышедшему вместе с Эси мальчику.

— Меня зовут Йофи, — представился тот. — Я родился в пятницу.

— И что это значит?

— Считается, что я должен быть лидером, — пожал плечами мальчик. — И у меня должен быть взрывной темперамент.

— Ты холерик?

— Не думаю, мне говорили, у меня выраженный сангвинический тип личности.

— И как ты думаешь, Йофи, был Иисус Христос Богом? Или кем-то другим?

— Я… — его рот раскрылся. — Честно говоря, я не думал об этом… Надо подумать… Нет, я бы сказал… Если вы мне разрешите, я войду в Сеть и…

— Не трудись. — Элизабет кивнула. — Итак, Йофи и Эси, как зовут вот этого мальчика, который плакал на ваших глазах?

— Кофи, — ответил Йофи. — Он тоже родился в пятницу.

Кофи старался сохранять невозмутимость, но было видно, что он обижен и задет тем, что рыдал на глазах у всех, а они просто сидели и смотрели на него.

— Вы любите Кофи? — спросила Элизабет.

Дети посмотрели на неё и промолчали.

— Вы не относитесь к нему плохо?

— Нет, нет, — голоса детей звучали спокойно.

— Хорошо, — Элизабет протянула руку . — Идите и убейте Кофи. Задушите его или забейте до смерти…

Ещё до того, как она договорила, Эси и Йофи переглянулись и бросились к Кофи. Тот попытался убежать, но Йофи сбил его с ног, а Эси попыталась схватить за горло. Кофи увернулся и кулаком ударил Эси по лицу; та закричала от боли, и тогда Йофи ударил Кофи, но тот изловчился и двинул ногой Йофи в пах.

— Кофи! — крикнула Элизабет. — Не сопротивляйся!

Руки и ноги Кофи безвольно опустились. В его глазах стоял дикий страх, вновь появились слёзы, из уголка рта стекала струйка слюны, но он лежал и тихо стонал, когда Йофи сел на корточки, схватил его голову и стал бить со всей силы о пол спортзала, а Эси прыгнула на него сверху и стала топтать его грудь и живот.

Среди сидевших на скамьях детей началось какое-то оживление, но они продолжали молча сидеть и смотреть.

— Госпожа Арлетт, — директор подошёл к ней со спины, — это уже можно остановить…

Голову Кофи разбили, кровь текла по полу спортзала. Он завопил, не в силах сдержать боль, его руки непроизвольно дёргались, а рот открывался, и из него тоже лилась кровь — видимо, он прикусил язык.

— Йофи и Эси, хватит, — скомандовала Элизабет.

Йофи нанёс Кофи решающий удар, после чего тот дёрнулся в последний раз, и маленькая головка, вся в крови, слезах и слюне, рухнула на бок.

— Мы его убили, — сказала Эси. Её пухлые губки дрожали. — Мы убили Кофи.

— Он мёртв, — подтвердил Йофи. В отличие от девочки, он задорно улыбался.

— Вы спрашивали про Иисуса, — шмыгнула носом Эси, — убивать — это смертный грех…

— Не будь дурой, — резко одёрнул её Йофи, разгорячившись и поэтому забыв о правилах поведения в присутствии взрослых. — Это же она нам сказала его убить, значит, так нужно!

Эси ничего не ответила и только умоляюще посмотрела на Элизабет. Та молча оглядела тело Кофи. На белый балахон кровь почти не попала, но одежда помялась, испачкалась в промежности выступившей в момент смерти мочой и задралась на ногах и руках, обнажив тонкие детские щиколотки и запястья.

— Элизабет, я думаю… — Директор дотронулся до её плеча, как будто хотел вывести из ступора. «Как глупо… неужели он думает, что я настолько поражена?» Она кивнула ему. — Возвращайтесь к своим занятиям, спасибо, — обратился директор к детям. — Эси и Йофи, зайдите к врачу… Здесь сегодня ничего не произошло, запомните.

Дети послушно разошлись. Никто, даже те, кто шёл совсем рядом с телом, не взглянул на убитого только что Кофи. Когда они остались в спортзале одни, Элизабет покосилась на тело мальчика:

— Простите. Я не думала, что они так быстро…

— Понимаю, — кивнул директор. — Вы же хотели их просто проверить… такая трагедия…

Элизабет ещё раз кивнула.

— Я недооценила их скорость. Конечно, это было лишнее, но я хотела посмотреть… — Она замялась, как будто подбирая верное слово. — Как они исполнят что-то совершенно из ряда вон выходящее.

— Для них нет никакой разницы, — пожал плечами директор. — Видите, они с одинаковым рвением могут сплясать вам или убить вас, если вы попросите. Для них и то, и другое в принципе равнозначно… Уберите тело, пожалуйста, — сказал он в коммуникатор. — Из спортзала, да. Спасибо.

— Вернёмся к остальным, — сказала Элизабет. — Я ещё хочу пообщаться с «альфами».

— «Гамма» вас впечатлила? — спросил шеф местного отделения «Голд Корпорейшн» на обратном пути.

— О да, — ответила Элизабет, — не то слово. Мы достигли успеха.

Позже, уже направляясь обратно в аэропорт, Элизабет подумала:

«Когда убили того мальчика, как сразу изменились у них всех лица. “Вы же хотели их просто проверить… такая трагедия…” Нет, я хотела его убить, потому что я сумасшедшая, как и все, прошедшие процедуру; так твердят в Сети. Но и тебе не было жалко мальчика, ведь на твоём лице не было жалости или страха, там было омерзение, немного сожаления, но больше омерзения, презрения, брезгливости…

Стоило остановить тех деток раньше, я совершила ошибку. Но обнажённая человеческая природа, тело животного, ничего из себя не представляющего, как только отключается разум и способность принимать решения… Поразительно. Чистота помыслов и чистота желаний. Бедный Кофи. Я ошиблась, но как обойтись без накладок? Я ведь не мучаю вас годами, не запираю в подвале и не насилую, как обходились со мной. Твоя маленькая жертва, Кофи, пойдёт в копилку жертв, разбив которую однажды, мы искупим все жертвы сразу. Ты погиб по чистой случайности, но почему я должна горевать о тебе? Не попади ты в наши руки, твоя жизнь прошла бы бессмысленно и куда более нелепо. А так — ты стал предвестником нового времени и новой эпохи. Мне немного грустно, и я не уничтожу эту грусть, а сохраню её и запомню. Почему я должна горевать о том, что ты погиб? Потому что я — человек, а это и есть “человеческое”? Но если среди звёзд взорвался космический корабль “Зевс-Четыре”, и погиб Нам Ен, и уже никогда не вернётся, то к чему мне горевать о твоей смерти, Кофи? Кто ты для меня? Такое же человеческое существо? Та же красная кровь, тот же размер мозга? Ничего больше, только горстка нейронов, прикидывающаяся душой».

3 марта 2056 года. Мюнхен

Иоанну позвонила Мелисса.

— Привет, — отозвался он. — Ну как ты? Как дети?

— Леопольд всё порывался тебе позвонить. Так и не позвонил, значит?

— Ну, возможно, я был занят, и нас не соединили… — Иоанн попытался свалить вину на свою службу протокола. — Если ему нужно со мной поговорить, я сам…

— Ну нет! — взвилась Мелисса. — Тоже мне! Нахал! Должен был дозвониться!

— Что-то ты не в духе.

— Леопольд совершенно меня не слушается, он не слушается даже своего отца, даже своего брата…

— Мелисса, послушай, ну ему же не четырнадцать, — сказал Иоанн. — Он уже давно совершеннолетний и может сам решать…

— Иоанн! — оборвала его Мелисса. — Я говорю о том, что ты баллотируешься в генеральные секретари ООН.

— Вот так новость.

— Я боюсь за мальчиков! Чарли с нами, и я спокойна, но Лео на другом конце Земли, и я боюсь, что до него доберутся. Я бы наняла ему охрану…

— Какая охрана в Антарктиде? — рассмеялся Иоанн. — Так, что я могу тебе предложить… У меня новый начальник безопасности, хочешь, я скажу, чтобы Лео взяли под наблюдение? Хотя я честно не понимаю, что там с ним может случится, это же научная станция под надзором военных…

— Да, новый начальник безопасности, — повторила Мелисса. — Это из-за которого ты поругался с Лорой?

— Ты говорила с Лорой?

— Она мне звонила, Иоанн. Представляешь, до чего ты её довёл?

— Как часто вы созваниваетесь? — спросил Иоанн. — Раз в год? Раз в два года?

— Иоанн, скажи мне честно…

— Давай не будем это обсуждать, хорошо?

— Хорошо. — Мелисса помолчала. — Так вот, насчёт Лео…

— Я попрошу взять его под наблюдение.

— Спасибо.

— То же самое насчёт Чарли. Я не хочу, чтобы с ними что-то случилось, и раз ты волнуешься…

— Даст бог, Иоанн, тебя не изберут.

— Об этом вы говорили с моей женой? Я слышу её слова…

— Иоанн, мы так давно не собирались все вместе. Возьми жену и дочек, приезжайте в Фарнборо, устроим небольшой отдых…

— У меня нет времени, Мелисса.

— Лоре это пойдёт на пользу.

— Я живу с этой женщиной двадцать лет, и я сам разберусь…

— Ты не разберёшься.

— Мелисса…

— Нам уже не по тридцать и даже не по сорок лет, Иоанн, и ты не разберёшься.

— Ты ведь мне из-за этого позвонила? А Лео — только повод?

— Что бы сказал отец, как думаешь?

— Я сам разберусь со своей семьёй…

— Я — это твоя семья. Если ты про меня…

— Мы с Лорой…

— Если ты про меня, то я здесь. А если ты про Лору, то, Иоанн, у тебя больше нет семьи.

— Не обращай внимания на то, что она тебе говорит, она…

— Возможно, в этом твоя ошибка. Ты не обращаешь внимания…

— Мелисса, у меня нет времени! — рассердился Иоанн. — Что-нибудь ещё?

— Нет.

Она отключилась. Иоанн вернулся в зал, где один из членов «Облика Грядущего» продолжал рассказывать о прорывных проектах в разработке у учёных из числа «новых людей». Под камеры Сети он призывал будущего Генерального секретаря уделить особое внимание развитию науки и отдать курирование отрасли людям, прошедшим процедуру.

Лидер «Облика», седой, маленький и смуглый индус в традиционном тюрбане, с козлиной бородкой и добрыми глазами, сидел и молчал с самого начала встречи. Его не интересовало, выслушает ли Иоанн все произносимые речи, — он всё равно получит все предложения в письменной форме, а по ключевым вопросам у них будет отдельный личный разговор.

Однако от его бесстрастного хитрого взгляда не укрылось — в отличие, как надеялся Иоанн, от камер, — что претендент на пост генсека покидал зал с искренней улыбкой на лице, а вернулся с поджатыми губами.

— Безусловно, — взял слово Иоанн, — развитие и поощрение деятельности международных научных центров является и должно являться приоритетом для Организации. Потенциал человеческого мозга, раскрываемый процедурой, может и должен служить человечеству. Не в наших переговорных комнатах, а в лабораториях и в головах учёных творится новый мир, я в этом убеждён. Так что, конечно, мы приложим все усилия к тому, чтобы создать людям, выбирающим науку своим призванием, идеальные условия для работы. — Он покосился на камеры. — Но при этом не стоит впадать в крайности: за тысячелетия человеческой истории пока что все, важные и неважные, открытия были совершены обычными людьми — необычными в плане способностей, но «обычными» в сравнении с «новыми людьми»…

— Простите, что перебиваю, мистер Касидроу, — учтиво проговорил индус, — но это спорный вопрос.

— Спорный вопрос, что Ньютон и Коперник не проходили процедуру? — возразил Иоанн.

— Да, — ответил индус. — Особые связи между нейронами, способность к нестандартному мышлению — это то, чему упомянутые личности обязаны своей гениальностью. Природа наградила их этим изначально, но мы, обычные люди, можем достигнуть их уровня благодаря процедуре.

— Представьте, чего достиг бы Ньютон, — встрял кто-то, — если бы прошёл процедуру!

— Да, — согласно кивнул Иоанн, — его бы постигла судьба Джордано Бруно.

Послышались смешки. Иоанн отодвинулся от стола и откинулся на спинку кресла; лампочка микрофона перед ним погасла и загорелась у сидевшего напротив активиста «Облика». Тот поднял вопрос о расширении практики НБп в южноамериканском и африканском регионах. ООН и Комитет по контролю, в отличие от «Облика Грядущего», занимали на этот счёт пассивную позицию, и выступающий призывал от неё отказаться. Он рисовал карту мира, в которой страны Южного полушария станут полноправными участниками глобальных экономических процессов. С установлением стабильности в регионах, говорил он, при форсированной модернизации грядёт экономический бум, появятся сотни миллионов новых рабочих мест, исчезнет безработица, уже давно висящая гирей на странах севера. При этом главной гарантией наличия работы, не преминул заметить оратор, будет прохождение процедуры.

— Интеллект человека, интеллект индивида стал главным двигателем глобальной экономики. Обеспечение прав личности и свобод человека во всех уголках Земли, равный доступ к НБп и возможностям, которые оно открывает, — вот чего мы ждём от мирового сообщества, вот за что суверенные государства Земли готовы расстаться со своим суверенитетом.

— Осталось только с ними договориться, — пошутил Иоанн, но, к счастью, достаточно тихо: микрофон не включился. Индус, сидевший через три места от него, однако, улыбнулся: то ли прочитал по губам, то ли услышал. Острый слух или процедура? Иоанн иногда не понимал этого, и это — единственное — пугало в «новых людях». Пока. Пока, думал он, они не перешли от пропаганды массового НБп к его ограничению. Пока «Облик Грядущего» открыт для новых членов, пока он создаёт фонды, выделяя деньги на НБп для детей из неимущих семей, пока каждый прошедший процедуру может стать его членом и публично выступать, пока открываются новые центры НБп, и «Голд Корпорейшн» процветает, и банковские счета Стивена Голда пополняются, «новые люди» не будут угрозой для человечества.

Но порой — неясно, намёками, — Иоанн ощущал и новые веяния. Тот же улыбающийся индус, сложивший руки домиком и тихо сопящий в свою белую бороду, однажды сказал ему в приватной беседе: «Глупцы сходятся друг с другом хуже, чем умные, но лучше, чем очень умные. НБп делает нас очень умными. Наше эго раздувается, и хотя мы в силах контролировать наши подсознательные процессы, не все этого хотят. Жить с тем, что даёт процедура, — тоже вопрос воли, самодисциплины. НБп исцелит вас от психических заболеваний, но очень мало нам пока известно о тех расстройствах, которые могут прийти после…»

Создавалось впечатление, что это было личное откровение, и индус допустил его в отношении друга и политического союзника. Но это было впечатление ложное. Каждое сказанное ими слово, давным-давно уяснил для себя Иоанн, сказано специально. Оно заносит в вашу голову определённую идею, сеет непонятные вам семена. К «новым людям» неприменима «бритва Хайнлайна»: даже то, что кажется простой глупостью, следует объяснять намерениями.

Иоанн давно пытался понять, насколько сильны тенденции к созданию «закрытого общества» внутри «Облика». Несмотря на весь внешний шарм, «Облик» был многоступенчатым сообществом, и ничто, предназначенное для ушей верхушки, не могли услышать рядовые члены. Внутри постоянно шла борьба фракций, но наблюдателю со стороны было практически невозможно понять, кто сейчас одерживает победу. Главным и, в общем, единственным окном — замочной скважиной — внутрь «Облика» стала для Иоанна девушка с рыжими волосами, также сидевшая за этим столом и занимавшаяся сетевым сёрфингом в электронных очках. Именно она однажды лаконично и чётко сформулировала главный страх Иоанна:

— Один процент гениев миру будет полезнее, чем сто, — и её слова, как и требовалось, остались в его голове.

Когда официальная часть закончилась и Иоанн оказался наедине с индусом, тот мягко заметил:

— Вы не находите как историк по образованию, что впервые в человеческой истории прогресс и социальная эволюция перешли из плоскости философии в плоскость практики? — Он пил зелёный чай, от чашки поднимался пар, но индус держал её двумя руками и пил, не обжигаясь. — Впервые в истории мы предоставлены сами себе, независимы от прихотей природы во время зачатия. С помощью Сети, Комитета по контролю и НБп мы имеем власть и над нашей биологией, и над нашей историей.

— Многие так думали, — возразил Иоанн. — Каждый император Римской империи так думал, каждый, кто имел власть над миллионами подданных, думал, что сам вершит историю.

— Они и вершили, — кивнул индус. — Но их деяния — это десятки или сотни лет. А мы ускоряем эволюцию на миллионы лет. Мы имеем глобальную власть, Иоанн, потому что в наших руках сознания людей. Мы можем изменить мозг, можем вложить в него мысли, которые нужны нам, можем спроектировать новую личность с нуля.

Иоанн ответил, что с подобной властью приходит и ответственность, но индус не дал развить эту мысль:

— Это уже не ваша забота, Иоанн. Я уверен, вы станете Генеральным секретарём, у вас почти стопроцентные шансы. И вам придётся непросто, я вам не завидую. Это грязная работа — расчищать земной шар. Вам не привыкать иметь дело с нечистотами, но не могу поверить, что вам это действительно по нраву. — Он улыбнулся. — Пока вы будете заниматься этим (с нашей полной поддержкой, разумеется), у меня к вам только одна просьба. Вы не должны нам мешать. Мы строим будущее, а вы должны подготовить к нему настоящее. — Он отпил ещё глоток чая. — Кроме того, я уверен, когда-нибудь вам надоест быть на вторых ролях, и вы примкнёте к нам, пройдёте процедуру. Вопрос эволюции человечества станет для вас практическим вопросом. Мы часто лицемерно повторяем, что НБп — это вопрос личного выбора. Полная чушь. НБп — это вопрос возможности. Если вы можете, вы делаете это, потому что это — жизнь. Вы не раздумываете, если вы психически здоровы, жить вам дальше или нет, вы просто живёте, просто дышите. Когда-нибудь вы сдадитесь, — он опять засмеялся, — заплатите сто пятьдесят тысяч долларов за полный курс процедуры и увидите, как много раньше теряли. Сядете за письменный стол, за неделю напишете свою лучшую книгу, а потом увидите решение для множества проблем, над которыми так долго ломали голову… Увидите мир в новом преломлении, узнаете, каково это, самому решать, в каком настроении находиться, о чём думать, что запомнить, кого любить, когда спать, уставать или нет… Тогда мы с вами встретимся вновь, и вопросы, которые мы будем обсуждать, будут далеки от примитива, звучавшего сегодня. Но до той поры, Иоанн, я вынужден вас просить: не мешайте нам. Мы ждём вас, но пока — не мешайте.

Никогда ещё Иоанна так не ставили на место; никогда ещё, он был уверен, никто не говорил кандидату на «самый главный пост на Земле», что будущее планеты — не его дело, и он, даже если его изберут, будет в лучшем случае второй скрипкой.

Вечером того дня, лёжа на мягком ковре в пентхаусе небоскрёба «Скай Сити», где располагались, помимо гостиницы, офис и лаборатория «Голд Корпорейшн», а из окон открывался вид на Английские сады и реку Изар, Иоанн не мог с этим смириться.

Элизабет перебралась с двуспальной кровати на пол, села возле Иоанна и стала ворошить его и без того растрёпанные после секса волосы. Она проводила пальцами по его шее, по груди, по одрябшим мышцам живота, рук и плеч. Её пальцы наэлектризовывали его тело, волоски приподнимались от сексуального напряжения.

Иоанн вздрогнул и резко, с шумом, вздохнул. Элизабет касалась его нежно и уверенно, будто делала массаж; когда-то так прикасалась к нему Лора, когда её ещё возбуждало его тело, когда они были влюблены, встретившись после долгой разлуки, и, выслушивая их историю, многие говорили: «Да так не бывает!» Видимо, и вправду не бывает, думал Иоанн, раз Лора больше не прикасается к нему, он ей противен «как мужчина и как человек», «тщеславный, самолюбивый и глупый»… А ещё раньше, много раньше, к нему так прикасалась другая женщина, с такими же рыжими волосами и таким же взглядом, великая притворщица, игравшая с ним и любившая его… Его брак с Лорой продержался почти двадцать лет, а его брак с Мэри никогда и не прерывался; и хоть Иоанн теперь всё реже вспоминал их счастливые дни, всё равно, он же написал «люблю, до встречи», а любовь быстра, но не быстрее света, не так ли, Мэри?..

Элизабет наклонила голову, её длинные рыжие волосы упали Иоанну на грудь, и он представил, что это Мэри. «В каком-то смысле, впрочем, — поправил он себя, — я никогда и не был с другой женщиной, я был с Мэри, сейчас я с Мэри и буду с Мэри, и в каждой, кого я любил, я видел только одно лицо…»

Иоанн поглаживал её по голове. Что же кроется в голове этой прекрасной женщины, пережившей так много и рассказавшей ему так мало?.. Какие неведомые мысли порождает этот совершенный мозг, приводящий в действие соблазнительное тело ранимой женщины, которая до сих пор шарахается от пурпурного цвета, думая, что никто этого не замечает?..

В первый раз они переспали вскоре после старта «Зевса-Четыре». Элизабет всё ещё питала чувства к Нам Ену, в чём честно призналась, — но тот просил забыть о нём и двигаться дальше; а Лора… Новая книга Иоанна «Возвращение поэта» провалилась, и что Лора сказала ему? Что он разменял богоданный талант писателя на мирскую суету, И как он мог ей объяснить, что от этой суеты зависят жизни миллиардов людей, как объяснить это ей, всю жизнь летавшей только первым классом или на семейном «гольфстриме»? Даже её отец, старый итальянский миллиардер, звонил Иоанну и обещал поговорить с дочерью…

Иоанн спал с Элизабет в Нью-Йорке, в Пекине и в Лондоне, даже в родном Фарнборо, когда Лора в очередной раз схватила чемодан и улетела со своими друзьями, рок-музыкантами, куда-то к чёрту на край земли, а их дочери гостили у дедушки с бабушкой на Сицилии… Элизабет попросила Иоанна познакомить её со Стивеном Голдом: её фонд отчаянно нуждался в информации, которую «Голд Корпорейшн» отказывалась предоставлять. Иоанн с удовольствием исполнил её просьбу, потому что и сам давно хотел вразумить друга детства… Он и подумать не мог, что Элизабет очарует постаревшего ловеласа и тот сходу откроет ей доступ ко всем секретам корпорации и назначит вице-президентом, чтобы она могла вести свою войну с Болезнью «на передовой»…

— Как поживает Стив? — спросил Иоанн, проводя указательным пальцем за ухом Элизабет.

— Плохо, — ответила она. — Он уже ничего не контролирует сам. Полностью выдохся…

— Он сейчас…

— В Уилстере. У него там огромный дом в горах.

— Да, знаю. Однажды он меня туда приглашал.

— У него проблемы с психикой и с нервами. Он отказывается проходить лечение и продолжает отказываться от НБп.

— Он же прошёл курс…

— Иоанн, ты прекрасно знаешь, что то была игра на публику. — Она помолчала. — И это был не нормальный полный курс, а шутовская программа, которую он написал для себя сам. Увеличил себе выделение дофамина, серотонина и эндорфинов, ненамного, но и этого хватило, чтобы сойти с ума… Человеческая психика не предназначена для постоянного беспричинного счастья. Наше сознание самостоятельно, оно чует подвох. Теперь Стивен ничем не может насладиться по-настоящему. Он сломал свой мозг и отказывается приводить его в порядок. Можно ли сильнее извратить саму идею НБп?..

Иоанн поцеловал волосы Элизабет. Они не только выглядели как волосы Мэри, они были такими же на ощупь и пахли так же, чем-то сладко-горьким. Когда он увидел её в первый раз, она была в розовом платье, и по открытым плечам спадали тёмные волосы. «Она специально красит их в рыжий, для меня… а аромат — это работа моего подсознания, ведь, признайся честно, на самом деле ты не помнишь, как пахли волосы Мэри…»

— Я говорил тебе, — Иоанн заглянул прямо в нависшие над ним глаза — зелёные, как у Мэри, а не как у Лоры, — что я до сих пор люблю девушку, погибшую тридцать лет назад?

— Да.

— Поэтому, наверное, мой брак был неудачным с самого начала.

— Лора опять с любовником?

— Не знаю, с кем она… Она улетела на Кипр, сказала, что к друзьям; конечно, она спит с кем-то из них, а может, со всеми сразу… С ней отправились телохранители, и она долго орала на меня, что я хочу посадить её в клетку и сделать своей собственностью…

— Тебе стоит быть с ней осмотрительнее, — заметила Элизабет. — Репутация…

— Она обещала вести себя пристойно на публике, — сказал Иоанн, — и даже переехать со мной в Нью-Йорк, если меня изберут… знаешь, какое было условие?

— Развод?

— Да, — кивнул он. — К концу первого срока.

— Её стоит пожалеть.

— Ты знаешь, я согласен, — признался Иоанн. — У нас двое детей, мы прошли через многое вместе, но я никогда её не любил… Я имею в виду, так, как могу любить. Так, как люблю другую, до сих пор. Ты понимаешь?

— Я тебя понимаю.

— У тебя так же? — спросил он. — Ты любишь Нам Ена до сих пор?

— Зная, что «Зевс-Четыре» пропал где-то на орбите Юпитера три года назад и больше никогда не выйдет на связь? — Она улыбнулась. — В отличие от тебя, Иоанн, я никогда не надеялась прожить с ним жизнь. В теории он должен был вернуться, но мне было важно состояние ожидания… После смерти Алекса это… всё, что у меня осталось.

— И ты ждёшь?

— Я жду. Но не надеюсь.

— Как и я.

— Поэтому мы здесь. — Она жарко поцеловала его; спустя минуту он был в ней, и она, закусив губу и тесно прижавшись к нему, медленно двигая бедрами, одними губами рядом с его ухом произнесла:

— Но теперь я жду тебя.

12 ноября 2056 года. Нью-Йорк — Ньюарк

Заседание Генеральной Ассамблеи затянулось до двух часов ночи. Иоанн, не допущенный в зал, ждал вместе со своей командой в здании Комитета по контролю. Оно располагалось на берегу Ист-Ривер, рядом со старым зданием штаб-квартиры ООН — безвкусным спичечным коробком из стекла и бетона, которое давным-давно стоило снести или превратить в музей.

Новый, современный и роскошный комплекс зданий, построенный в Ньюарке (штат Нью-Джерси), с лета дожидался служащих Организации, но некие «почитатели традиций» решили провести символичное последнее заседание в старой штаб-квартире. На нём будет утверждён новый генсек, именно он, въехав в новый комплекс, откроет новую эру в истории Организации.

«Если не случится ничего непредвиденного, — думал Иоанн, рассматривая из окна своего кабинета темнеющую Ист-Ривер, огни Лонг-Айленда и серую стену штаб-квартиры через дорогу, — то так и будет. И завтра вечером я буду принимать поздравления в холле нового здания, и нога моя не ступит за порог этой унылой невзрачной тюрьмы, где не было принято ни одного достойного решения, где якобы вершились судьбы мира, а на самом деле бодались тараканы в клоунских масках…»

Иоанн закрыл дверь и приказал не беспокоить его, пока не будет новостей; отключил коммуникатор, принял таблетки от бессонницы и головной боли, и вместо мигрени явилось головокружение с упорной тошнотой. Он полежал на диване, пытаясь задремать, а когда не получилось, подошёл к окну и долго смотрел в темноту (потом посмотрел на часы и понял, что прошла не вечность, а семь минут). Иоанн сел за стол, полистал какие-то документы — в конце концов, пока он оставался председателем Наблюдательного совета, и именно это было написано на двери кабинета…

Кажется, он единственный сомневался в своей скорой победе. Все очень опасались Всемирного сетевого голосования, но благодаря умело продуманной избирательной кампании, сочетавшей в себе акции как снаружи Сети, так и внутри неё, Иоанн даже в Пакистане набрал 45% против 23% китайского соперника, не говоря о развитых регионах мира, где аккаунт в Сети имел каждый первый. Подобный избирательный ценз — совершеннолетний гражданин, имеющий компьютер и легально зарегистрированный в Сети, — оказался оптимальным. Высказаться за ту или иную кандидатуру могли все жители Земли, официально включённые в Сеть и таким образом являющиеся обеспеченным и разумным большинством. «Сетевой демос» — так говорили, проводя аналогии с «демосом» античных Афин, об этом обществе, и Иоанн находил сравнение верным. Голоса сотен миллионов маргиналов, не разбирающихся в политике, и тех, кто не мог заработать хотя бы на компьютер, нищенствующих и неграмотных жителей бедных стран не могли повлиять на исход важнейших выборов. Разумное население Земли сказало своё слово, и слово было за Иоанна — с общим результатом в 51,4%.

Оставалось получить одобрение Генассамблеи, а они, выслушав доклад Иоанна, проводили уже третье заседание подряд. «Наверное, я должен радоваться, что так происходит… что это утверждение — не пустая формальность, что они там спорят, не хотят меня утверждать, выслушивают разные мнения, проводят консультации, выражают недоверие, обсуждают… Это и есть демократия, это и есть открытые выборы, это и есть торжество свободы, то, за что боролись бароны с королём в тринадцатом веке, за что казнили Чарльза, за что сражались отцы-основатели вот этой страны и погибали храбрецы на баррикадах Французской революции… За что бомбили Дрезден и Берлин, за что Нам Туен прикончил того корейского генерала… Слава демократии! Слава разуму!.. Но как же меня раздражает эта медлительность, эта бюрократия, это гадкое лицемерие, которое я выдавливаю из себя последний год… Эти приказы — когда улыбаться, кому пожать руку, как посмотреть в камеру, какие слова произнести, чтобы никого не обидеть… Слава богу, это подошло к концу. Я никогда больше не окунусь в эту грязь, я никогда больше не буду ползать каракатицей перед незнакомыми людьми, умоляя меня избрать… Никогда больше. Нет, никогда. — Он осёкся. — Никогда, кроме второго срока. Если меня выберут сейчас, то больше никогда, кроме второго срока. Через четыре года. За четыре года можно многое сделать, и если я смогу, то ещё за четыре года я сделаю ещё больше… Год унижения того стоит… Ну, посмотрим. Сейчас узнаем…»

В соседней комнате Лора выпивала с Клэр Дэвос. «Экс-первая леди США всё же добилась своего и познакомилась с моей женой. Та её, скорее всего, очарует. Чем больше она выпьет вина, тем больше шарма на себя напустит, а завтра на приёме будет держать меня под руку и мило улыбаться, и никто не поверит, если я скажу, что она запросто может откусить мне член в спальне, а потом этими большими глазами смотреть, как я умираю от потери крови… На эти четыре года брака она согласилась только из-за перспективы побыть первой леди земного шара… Как только она поймёт, что это вовсе не то, на что она рассчитывала, опять начнутся ссоры и скандалы, она опять куда-нибудь сбежит и не будет отвечать на звонки даже собственных дочерей, и рано или поздно всё просочится в Сеть…»

Иоанн оборвал себя. Сейчас рано об этом думать. Сперва нужно дождаться сообщения из этого уродливого здания напротив.

И оно пришло.

В дверь кабинета постучали. Иоанн вскочил и медленно пошёл открывать дверь.

— Ну что там? — его помощник взволновано поправлял галстук и фокусировал взгляд на дисплее электронных очков.

— Вас утвердили, — сказал он. — Семьдесят четыре процента. Только что написали из зала заседаний.

— Ждём официального объявления.

— Журналисты уже штурмуют двери.

— Ждём объявления, — повторил Иоанн.

Он вышел из кабинета, прошёл сквозь приёмную. Из конца коридора доносились оживлённые голоса.

— Лоре уже сказали?

— Нет, — покачал головой помощник, — я сразу к вам.

— Скажите Дьюлу, — так звали начальника его охраны, — пусть высылает самолёт за девочками. Я хочу, чтобы завтра они были здесь, со мной.

Помощник кивнул:

— Ждём вас внизу.

Иоанн прошёл в комнату в конце коридора, где — в кабинете начальника его аппарата — Лора и Клэр сидели с бокалами белого вина и громко смеялись. С ними было ещё несколько женщин — жёны членов его команды, Иоанн не знал их по именам. Они курили настоящие сигареты и, хотя окно было открыто, успели надымить. Иоанн застыл в дверном проёме.

Первым его заметила Клэр. Вскочила и, несмотря на свои семьдесят восемь лет и каблуки неприличной длины, кинулась к нему и едва не задушила в объятиях. Потом его поздравили остальные женщины, и только затем рысьим шагом подошла Лора — ей было уже под шестьдесят, но Иоанна легко могли принять за её отца: она выглядела чуть старше, чем в день свадьбы, и только чрезмерная гладкость кожи намекала на возраст этой женщины.

Её дыхание обожгло Иоанна, когда она, встав рядом с ним, схватила его за голову сзади (так делала Элизабет) и впилась в его губы, сперва укусив, а потом нежно погладив языком. От неё веяло винными парами; Иоанн приобнял её одной рукой, но она и не думала терять равновесие и не закрывала глаза, пока целовала его. Её светлые волосы (она никогда не перекрашивала их) падали на лицо и мешали, щекотали под носом, и Иоанну захотелось чихнуть, но он сдержался, и они продолжали целоваться, и она целовала его с такой страстью, словно не просила недавно о разводе, не закатывала истерики последние десять лет, не страдала и не меняла любовников… Они целовались долго, и когда Иоанн всё же убрал губы, она ещё некоторое время не отстранялась от него, держалась рядом и торжествующе улыбалась.

«Как будто она меня любит, — подумал Иоанн, — как будто она счастлива здесь; но долго ли продержится улыбка на этом лице, поцелует ли она меня ещё когда-нибудь так, как сейчас, возбудившись от того, что стала женой генсека ООН, и новые впечатления разгонят её скуку… хотя бы на некоторое время…»

Все в комнате аплодировали им. Иоанн поблагодарил всех и хотел отправиться вниз, где его сотрудники, скорее всего, уже получили официальное извещение из здания напротив, и журналисты шли в бой, как византийские катафрактарии на арабские полчища, и воинам срочно требовался предводитель… Лора взяла его за руку, сжала ладонь и пошла вместе с ним.

Следующим вечером, когда состоялась инаугурация в старой штаб-квартире ООН и Иоанн ехал по нью-йоркским пробкам в Ньюарк, где в новом комплексе уже собирались гости, Лора сидела в лимузине рядом с ним и так же крепко держала его ладонь.

Новый комплекс штаб-квартиры спроектировал один из учеников знаменитой Захи Хадид: внутри охраняемой территории — квадратное здание Генеральной Ассамблеи с четырьмя башнями. Одинаковые западная и восточная, застеклённая южная «Ракушка» и северная… идеальный небоскрёб, «Игла», на солнце отливавшая строгим серебром, а в пасмурные дни сама светящаяся, разгоняя тьму вокруг себя. Архитектор отдал дань и классике: снизу вдоль стен здание держали атланты, а входной портал парадной лестницы обрамляли колонны, у которых сгрудились камеры, репортёры и гости, вежливо оттеснённые охраной.

Иоанн и его жена вышли из лимузина, всё ещё держась за руки. Лора не отпускала его всю дорогу до большого зала, и потом, уже во время тостов и бесед, шептала на ухо, как школьница: «Давай убежим? Хотя бы на пару минут, а, тут же есть свободный кабинет где-нибудь?..» Утром они долго не могли встать: этой ночью их брак словно пережил второе рождение.

Окружающие тоже это заметили; ближе к концу вечера пресс-секретарь представила Иоанну резюме по мониторингу Сети: во многих статьях и записях в блогах отмечалось «необычное оживление», которое «царило между новым генсеком и его супругой»; другие писали, что «Иоанн вступает в должность, пользуясь полной поддержкой семьи», а дочери, прилетевшие накануне утром и принимавшие поздравления вместе с родителями (старшей — двадцать один, младшей — восемнадцать), лишь подтверждали, что все слухи о семейных неурядицах — просто злая сплетня.

Иоанн знал, что это не так, размышляя, надолго ли хватит Лоры на этот раз. Вторым человеком в зале, который знал, что в действительности стояло за «злой сплетней», была Элизабет Арлетт. Она с улыбкой подошла к ним и принялась непринуждённо болтать с Лорой — её волосы, скромного тёмно-коричневого цвета, ничем не напоминали те, в которые Иоанн погружал своё лицо.

Здесь же к Иоанну подошёл улыбающийся индус из «Облика Грядущего» и пожал ему руку, поздравляя и желая успеха. Иоанн улыбался ему в ответ, а про себя повторил сказанные в Мюнхене слова: «Не мешайте нам, занимайтесь своими повседневными проблемами, только не мешайте нам».

«Я помешаю тебе, — думал Иоанн, и индус понимал его мысли, — не думай, что ты — нечто особенное. Я столько лет согласовывал свои действия, столько лет подчинялся приказам, как военный, столько лет был вынужден предавать свои идеи, шёл на компромиссы, сдерживал себя, терял время… Это закончилось. Теперь я буду устанавливать правила, теперь я покажу, куда мир должен идти, издам свои законы, и никто не помешает мне сделать этот мир таким, каким он должен быть. Это я остановил “Исламское возрождение”, это я придумал Комитет по контролю и провёл реформу ООН, это я, в конце концов, летал в двадцать пятом году в Пекин, и это мне обязан народ процветающего ныне Таиланда. В будущие четыре года мне будут повиноваться и “новые”, и “старые” люди, потому что это право я заслужил всей своей жизнью, я к этому стремился, и мной бы гордился отец».

Ближе к ночи, когда поздравительные звонки государственных лидеров поутихли, а среди гостей появились и новый президент Соединённых Штатов, и старый добрый Билл Дэвос, и даже прислал поздравление недавно переживший инсульт Фань Куань из Гонконга, Иоанн извинился перед гостями и поднялся на двадцать седьмой этаж «Иглы». Здесь располагался офис генсека: несколько переговорных, три приёмных, два зала совещаний, две комнаты отдыха и рабочий кабинет (небольшой, но с полукруглым обзорным окном, выходящим не на реку, как раньше, а на город: усыпан огнями Джерси-Сити, мигают огоньками корабли в Аппер-Бэй, сияет Манхэттен).

Иоанн долго стоял у этого окна, а потом сел в кресло — слишком мягкое, опустил руки на стол — слишком высоко. Некоторое время он возился с настройками кресла и, приведя его в идеальное положение, синхронизировал свой коммуникатор с компьютерами офиса. В отличие от людей, электронный офис работал круглосуточно, и Иоанн немедленно получил доступ к самой объективной системе подачи информации в мире. С пометкой «СЕКРЕТНО. ДЛЯ НЕМЕДЛЕННОГО ОПОВЕЩЕНИЯ» его ждали две новости.

Первая касалась АПФ — они опять атаковали китайскую военную базу в Кот-д’Ивуаре. КНР послала в ООН оповещение о том, что планируется масштабная антитеррористическая операция, и просила оказать дипломатическую поддержку и содействие со стороны Комитета.

Вторая новость шла непосредственно от Комитета: его председатель информировал генсека, что новое правительство, пришедшее к власти в Боливии, отличается радикальным уклоном и спонсирует ряд террористических организаций — в частности, планировавших атаки на сотрудников ООН в Чили и Перу. Председатель Комитета просил санкционировать отстранение подозреваемых от управления страной и передачу дела в Международный уголовный суд.

Иоанн, прослушав оба сообщения, сделал глубокий вдох и на несколько секунд закрыл глаза.

«Больше никаких кривляний, никаких справок по загрязнению воздуха Уругваем, никаких дебатов с послом Бутана об изменении климата, никаких сюсюканий с оппозиционерами в Танзании и претензий президента Киргизии о ходе саммита, никакого ожидания в приёмной у премьера Евросоюза… Никаких отчётов, никаких оправданий — только перед Объединёнными нациями… То, чего я хотел. То, чего я добился. Ну что же, Иоанн Касидроу, посмотрим, на что вы способны? Сделаем так, чтобы ваша автобиография стала вашим лучшим романом?»

Иоанн нажал кнопку на коммуникаторе и сказал:

— Попросите, пожалуйста, господина президента зайти ко мне. — И на озвученный вопрос добавил:

— Президента Соединённых Штатов, разумеется. У меня есть к нему вопросы.

10 сентября 2057 года. Сингапур — Ньюарк

Иоанн позвонил Элизабет спустя год после инаугурации. Она была в Сингапуре — «Голд Корпорейшн» перенесла сюда свой головной офис из Бостона ещё девять лет назад, и Элизабет, получив должность вице-президента, переехала сюда жить. Ей нравился этот город — уверенный, стройный, с высокими шпилями небоскрёбов, город, где жизнь текла и в воздухе, и на земле, и под землёй, настоящий город будущего. По работе она постоянно находилась в разъездах — так, всего пару дней назад вернулась из Коста-Рики — и решила хоть неделю отдохнуть дома. Тело повиновалось ей безукоризненно, но НБп давало доступ к контролю за расходом горючего, а не к дополнительным цистернам. Физические возможности её тела не превышали возможностей обычных людей, и «новым людям» так же, как и остальным, требовался отдых.

Элизабет спала, когда электронный секретарь оповестил о звонке Иоанна Касидроу. Она мгновенно проснулась — бодрая, полная сил и со свежей головой; закрыла глаза, позволила компьютерному импланту забраться к ней в мозг и по волнам Сети улетела на другое полушарие, в кабинет Генерального секретаря ООН.

Иоанн стоял и, надев электронные очки, смотрел в окно.

— Я ни разу не была здесь вживую. — Элизабет подошла сзади и положила руку ему на плечо. Иоанн развернулся и поцеловал её — её аватар, конечно; и она подумала, что нет ничего ужаснее этого эрзац-поцелуя, который в очередной раз доказывает, как легко обмануть наш мозг. Всего лишь послать немного тока в нужное место — и человеку уже кажется, что физический контакт реален, хотя со стороны поцелуй Иоанна с воздухом выглядит довольно странно.

— Приглашу как-нибудь, — пообещал Иоанн, отрываясь от неё и указывая на свой рабочий стол. — Он очень удобный, и мы можем очистить его от этого барахла.

Элизабет посмотрела на пустой стол:

— Он пуст, как гладильная доска. Твоя служба безопасности боится, как бы я не увидела чего непристойного?

— Никакой порнографии, только документы международной важности, — парировал Иоанн. — Ты у себя?

— Да, — сказала Элизабет. — Отсыпаюсь.

— Давно общалась со Стивеном?

— Пару недель назад.

— Как он себя чувствует?

— Ему не лучше.

Иоанн помолчал.

— Ты плохо выглядишь, — заметила Элизабет, оглядывая впалые щёки, синяки под глазами, бледные губы и сутулую спину. — Давно был в спортзале?

— Несколько лет назад.

— Ты так устаёшь? — спросила она. — С Лорой всё по-прежнему?

— У Лоры новый любовник, — сообщил ей Иоанн. — Сомалийский писатель. У него здоровенный член, и ей нравится заниматься с ним сексом на глазах у телохранителя. Хочет, чтобы он в подробностях пересказывал мне…

— Она так глупа.

— Она потеряна для меня, — покачал головой Иоанн. — Думает, я прощаю ей всё только из-за имиджа… Думает, что дразнит меня всем этим…

— Думает, что мстит за потраченную на тебя жизнь.

Иоанн вдруг улыбнулся.

— У меня диагностировали рак мозга.

— Нанотерапия?

— Как раз в действии, — он постучал по виску пальцем, — сейчас где-то тут эти крошечные роботы истребляют раковые клетки.

Она кивнула.

— Довольно эффективный метод.

— Это повторится, — покачал он головой. — Знаешь, что мне сказал врач?

Она знала.

— Что?

— Если я хочу увидеть внуков, — он поднял брови, — то мне нужно сесть в кресло для НБп.

— Думаю, он лукавил. Нанобомбы очень эффективны.

— Жить в состоянии вечной борьбы… Чтобы эти букашки сновали в голове всё время…

— Если хочешь пройти процедуру, — сказала Элизабет, — то только полный курс.

— Я хочу только лечебный.

— Это бессмысленно. Как издать книгу, в которой одни белые страницы.

— Я не хочу… — Он осёкся. — Я не могу быть одним из вас.

— Ты останешься самим собой. Ты был человеком, ты будешь человеком. Только не говори мне, что я должна провести с тобой беседу, которую проводят с детьми в «новых школах» в пятом классе.

— Это политика.

— Можно сделать это тайно, — предложила она. — Я подберу специалистов, в архивах компании ничего не останется. Никто не узнает, пока ты сам не захочешь.

— Я не пойду на открытый обман. Мне нужна процедура узкого профиля. Вылечиться от рака мозга. И всё.

— Как насчёт рака простаты или рака прямой кишки?

— Только рак мозга, — повторил Иоанн. — И никакого вмешательства в процесс мышления.

— Очень глупо, Иоанн.

— Я прошу у тебя не совета, а помощи.

— Ты подвергаешь свою жизнь опасности, — сказала она. — Потом с тобой случится что-то ещё, и ты опять попросишь узкий профиль?

— Если что-то ещё случится…

— Лейкоз? Волчанка? Альцгеймер? От чего ты хочешь умереть, Иоанн, от дегенерации нервной системы или от мозгового расстройства? От рака лёгких или болезни Пика?

— Я не хочу умереть, — сказал Иоанн, — От синдрома Холиншеда-Краснова.

— Ты просто боишься.

— Это политика, Элизабет. Я шёл на выборы как человек…

— Но тебя избрали, — возразила она, — и ты лучше других понимаешь, на чьей стороне будущее. Пройдёт одно поколение, и на Земле не останется не прошедшего процедуру человека. Генерального секретаря выберут из тех, кто будет соответствовать должности. Разве можешь ты, положа руку на сердце, сказать, что многого добился за последний год?

— Могу.

— И что же ты скажешь? — поинтересовалась она. — Что увеличен бюджет ООН? Что военные расходы возросли, а «патриоты» до сих пор превращают Африку в одну огромную «горячую точку»? Что новая волна экономического кризиса затронула биотех не так сильно, как ожидалось? Что мир не погряз в анархии, как должен был, из-за тебя?

— Элизабет…

— Это детский лепет, Иоанн. Если ты пройдёшь процедуру сейчас, то миру, которым ты должен управлять, будет только лучше. Не говоря уже о том, какой шаг вперёд ты совершишь своим поступком, шаг для всего мира.

— Прости, но меня это не впечатляет, — покачал он головой. — Я слишком часто слышу слова о будущем в последнее время. Наверное, дело в том, что твои волосы не рыжего цвета.

Элизабет натянуто улыбнулась.

— Я пройду процедуру один раз, — сказал Иоанн. — Никто не должен об этом знать. Только рак головного мозга. Ты можешь это устроить? Да или нет?

— Могу. Мне нужен твой генетический паспорт и неделя, чтобы написать программу.

— Мой помощник вышлет данные.

— Где ты будешь через неделю?

— В Европе. — Иоанн задумался. — Я прилечу в Париж шестнадцатого числа, потом в Барселону и в Мадрид… Ещё мне надо в Афины, в Берлин и, может быть, в Москву…

— А Лондон?

— Надо посмотреть график, одну секунду …

— Раньше ты всё это держал в своей голове, — сказала Элизабет, пока Иоанн запрашивал информацию. — Это обыкновенная старость, Иоанн, тебе пятьдесят восемь, и с каждым годом будет только хуже. Скажи, ты запоминаешь тексты своих выступлений или читаешь с линз? Ты хорошо спишь но ночам или нервы шалят, даже если встал в шесть утра? Ты бодро держишься на ногах к вечеру или иногда тянет поспать пару часов днём? Сколько чашек кофе ты выпиваешь и сколько таблеток тебе прописано?

— Я полечу через Лондон в Брюссель, — сообщил Иоанн. — Потом поеду в Париж, потом в Барселону и в Мадрид, потом в Берлин…

— Витаминные коктейли и омолаживающие процедуры не помогут. Они оттягивают старение, но процесс продолжается, его не обернуть вспять. Ты знаешь больше, чем в юности, но какой в этом смысл, если ты не можешь так же быстро соображать? Какой в этом смысл, если ты не можешь весь день бежать, не выпив энергетик?

— Прекрати.

— Я не могу смотреть, как ты губишь себя и всех людей, которые тебе доверились, из-за предрассудков и страха.

— Я не соглашусь.

— Одна процедура, — сказала Элизабет. — Полное исцеление. Обновление нейронных связей. Перестройка соединений. Никаких изменений характера или привычек.

— Мне нужно вылечиться от рака и ничего больше.

— В тебе не изменится ничего, кроме того, что ты перестанешь уставать, что тебе будет легче, и в какой-то момент ты не совершишь глупость…

— Давай закончим…

— …из-за того, что забыл принять таблетку или чересчур раздражён…

— …это немедленно!

Элизабет замолчала.

— Ты уже повысил голос. Скажи мне, Иоанн Касидроу, как много глупостей мы совершаем из-за так называемого человеческого фактора?

— Тебе меня не убедить.

— И сколько ещё планируем совершить из-за упрямства хороших людей, которые просто не желают стань немного умнее? Я всё подготовлю, Иоанн.

— Только рак. Только рак мозга.

— Как скажешь.

— Я перешлю генный паспорт. — Он помолчал. — Никто не должен узнать.

— Я всё подготовлю лично.

— Сколько потребуется времени?

— Полдня, — сказала она, — или полночи.

— Хорошо.

— Увидимся в старой Европе. Подумай над моими словами.

— Уже подумал.

— Подумай получше.

Она отключилась. За время их разговора коммуникатор Иоанна принял несколько десятков сообщений. Иоанн сел за стол и просмотрел их:

ответственный секретарь Азиатского союза на заседании правительства обрушился с критикой на ООН за «резко проявившийся в последний год евроцентризм»;

Содружество стран Южной Америки выразило протест против монополии «стран севера» на распределение энергоресурсов;

в странах Персидского залива продолжаются столкновения антиглобалистов с полицией — несмотря на призывы ООН, правительства не спешат идти на переговоры с «шайками безработных хиппи»;

XIV Форум «Облика Грядущего» предполагали провести в Колумбии, но из-за массовых протестов и не подготовленной местными властями инфраструктуры решено перенести мероприятие в более «цивилизованное», как выразился представитель движения, место — Новый Орлеан (Иоанна, как не прошедшего НБп, туда не приглашали);

беспилотники накрыли несколько баз АПФ и нанесли ракетные удары — в результате одного из них погибли заложники, о присутствии которых было неизвестно; правозащитники начали в Сети акцию «против террористов воюют террористы!», требуя привлечь к ответственности высшее командование армии Коалиции, в том числе генсека Касидроу, и направили запрос в Международный уголовный суд;

в Анголе и в Мавритании из-за угрозы АПФ введено военное положение;

обвал под грузом долгов корпорации «Саппур», поставлявшей на рынки Европы до 60% электронаркотиков, вызвал волну брожения в Сети, которая перекинулась на улицы крупнейших городов Чехии, Австрии, Венгрии и Сербии: Европейский союз готов принять чрезвычайные меры, сообщал президент, и в случае необходимости применить силу.

«Применить силу, — повторил про себя Иоанн, — и это на улицах Вены, Будапешта, Белграда, Праги… ЕС до сих пор обсуждает “нравственные поправки” к Конституции, которые были включены в Конституцию Азии ещё при Нам Туене… Понимаю, почему весь мир смотрит на нас как на вырождающихся лицемеров, понимаю, почему отец так переживал за будущее Европы… В Африке каждый день люди погибают от рук террористов АПФ, которые обстреливают города купленными в Сети ракетами, а наши дроны в ответ колошматят вслепую по несчастным мирным жителям… Экономика Европы на краю, мировая безработица достигла пика, Азия думает, что ей будет проще идти одной, чем тащить на себе балластом остальной мир … Южная Америка увеличивает военные бюджеты и отказывается передавать свои силы под объединённый контроль Совета Безопасности… “Облик Грядущего” перекупает патенты и продолжает создавать своё интернациональное государство, влияя на Комитет всё больше и больше…

Как мне сказал их прошлогодний лидер?.. “Только не мешайте нам, Иоанн”? “Мы вас ждём, а пока — не мешайте”? Пока что? Пока я не пройду НБп? У меня в команде полно “новых людей”, они прекрасные исполнители, но разве они понимают что-то такое о мире, чего не понимаю я? Разве так важно, насколько мы устаём и как много слов в секунду мы можем прочесть, разве важно, как мы спим…

Он говорил “мы вас ждём” так, будто был уверен, что рано или поздно я стану одним из них и получу приглашение на Форум… И Элизабет в этом уверена, и все в этом уверены, потому что любой, у кого есть деньги, сейчас стремится купить полный курс… Они думают, после этого их жизнь пойдёт по-другому, и она ДЕЙСТВИТЕЛЬНО идёт по-другому, ведь они становятся умнее, но я вроде бы и так не идиот, так почему же мне тоже необходимо это делать?!

Рак, как всегда, некстати… Элизабет права, она, конечно же, во всём права… Они все так говорят, как будто у них не осталось никаких сомнений, они всё видят чётко и ясно и разговаривают, как проповедники… Только вера предполагает сомнение, уж я-то знаю, потому что история моей любимой Византии — это история веры… а “новые люди”, кажется, ни во что не верят… Кстати, надо узнать, как там религиозные конгрессы… увидеться с Папой, давно с ним никто не встречался, его заявления перестали мелькать в новостях, до него уже нет никому дела…

Помню, когда я был на первом Конгрессе, меня так раздражало лицемерие, которое лилось со сцены, и я чувствовал, что меня буквально измазывают в грязи… Мне просто хотелось, чтобы все эти церковники просто пожали друг другу руки и заткнулись, чтобы мусульмане перестали взрывать всех подряд, иудеи перестали высокомерно ныть, а христиане вспомнили, что такое любовь… Конгресс проводил Папа Иннокентий, и вот он уже лет пятнадцать как мёртв, мусульмане остепенились и ездят на каникулы в Израиль, а Ватикан и вовсе молчит в тряпочку насчёт НБп и генной инженерии…

А мне так хочется, чтобы они заговорили опять. Они ушли и оставили после себя пустоту, и на место религиозных фанатиков пришли фанатики идейные, вроде этих “манделовцев” и прочих антиглобалистов, только с ними куда сложнее, потому что нельзя просто подружиться с верховным аятоллой, как я тогда сделал…

Бог против НБп? Что бы сказал Иисус? Только верой спасётесь? И рак тоже вылечит одна лишь вера? Элизабет не верит в Бога. Лора верит, я знаю, и мои дочери верят, но это не тот Бог, о котором говорил Папа, у них свой бог — искусства, фантазии, таланта, судьбы… Да и был ли такой проповедник, Иисус, или это всё тоже выдумки, как гласят модные исторические исследования, к которым ещё толстый профессор Бишоп относился брезгливо?

Мир катится не пойми куда, как тут не уверовать в судьбу, когда читаешь такие сообщения, и пытаешься его удержать, а у тебя не выходит, и твой мозг пожирает рак, и каждый день приближает смерть? Как там Мэри? Когда я встречу её, мне будет стыдно смотреть ей в глаза? Если есть хоть малейшая вероятность, что НБп поможет мне спасти эту планету, управлять ей мудро, не наделать ошибок, сделать всё правильно, то кто я буду, если не попробую?..»

Иоанн остался на работе до часу ночи — проводил совещание с коллегами в дальневосточном часовом поясе. По дороге домой он пытался поспать, но, несмотря на непрекращающуюся зевоту, никак не мог расслабиться. Болела голова, поднялась температура, спина и ладони потели, ломило кости. Иоанн вспомнил первый вопрос Элизабет — давно ли он посещал спортзал?..

Тело изнашивается и приходит в негодность, мозг следует за телом, и если человечество нашло способ повернуть время вспять, то почему внутренний голос изо всех сил требует упереться и не поддаваться, словно он собирается совершить преступление?..

…В резиденции Иоанна ждала младшая дочь. Ей недавно исполнилось девятнадцать лет, у неё были золотистые волосы матери и аристократический профиль отца; судя по чёрному короткому платью, она тоже недавно вернулась домой. Скинув туфли, она сидела, поджав под себя ноги, в кресле и болтала с сестрой — та училась в Аббертоне и как раз проснулась; в Англии было полвосьмого утра.

— Папа пришёл, — сказала Федерика. — Удачного дня, Лэтти.

— Привет, — Иоанн поцеловал дочку в щеку. Та вытянулась ему навстречу, как струнка, от неё повеяло духами матери. — Ты что не спишь?

— Хотела с тобой поговорить. — Федерика встала с кресла.

— Может, сделаем это с утра? — Иоанн стянул с себя галстук.

— Нет, пап, сейчас.

Сердце Иоанна остановилось и в кромешной темноте груди ударило несколько раз.

— Ты говорила с мамой? — спросил он.

«Где Лора?.. Она улетела из Нью-Йорка, с ней охрана, но мне она не сказала, куда едет, и я не спросил у службы безопасности, я даже не знаю, где моя жена, и…»

— Нет, это не насчёт мамы, — ответила Федерика.

— А что тогда?

— Я думаю, куда ехать учиться дальше.

Иоанн кивнул.

— Ты говорила со своим тьютором? Тебе должны были подобрать пару хороших вариантов…

— Но я не хочу в Аббертон, пап. Я хочу в МТИ.

— Бостон?

— Да, пап, — она кивнула, — я хочу на программу «Голд Корпорейшн». Исследования мозга и сознания.

— Почему именно туда? — спросил он.

— Мне нравится, — пожала она плечами.

Иоанн вдруг вспомнил кое-что.

— А куда собирается тот твой друг… Джереми, да?

Девушка покраснела и сразу стала моложе лет на десять.

— Туда же.

— Понятно, — улыбнулся Иоанн. — Значит, Массачусетский технологический?

— Ну да…

— И никакого кино или изобразительного искусства? Вопреки маме? — Иоанн рассмеялся и погладил её по плечу. — Всё правильно.

— Спасибо, пап. — Она помолчала. — Но есть один вопрос.

— Да?

— Для обучения там, — сказала она, — мне надо пройти НБп.

18 сентября 2057 года. Барселона

Служба безопасности Генерального секретаря ООН доложила о предотвращении двух покушений на его жизнь. Митинг националистов на площади Каталонии оцепила полиция, не позволяя митингующим двинуться, пока кортеж генсека не оказался вне досягаемости. На бульваре Святого Джоана демонстрантам удалось приблизиться к машинам почти вплотную, и кто-то из толпы даже кинул гранату, но она не взорвалась, а если бы и взорвалась, то мощности пробить броню автомобиля у неё бы не хватило.

Иоанн провёл заседание Европейского экономического совета, встретился с правительством Каталонии; в детстве он бывал здесь с родителями и хотел часок просто погулять по улицам и по набережной, но ему не разрешили: город заполонили протестующие. В итоге, осмотрев Монтжуикскую крепость, Иоанн поехал на юг, в Сиджес. По официальной версии — погостить один день на вилле у друга, поиграть в гольф и выйти в море на яхте.

На самом деле там его ждала Элизабет. Процедура заняла около четырёх часов; с Иоанном приехали только самые доверенные люди — пресс-секретарь Эстелла, которую он переманил из Лондона, и начальник его аппарата в их число не вошли. Элизабет тоже позаботилась о секретности: в курсе были только привезённый специалист по НБп и ассистентка. Даже телохранители полагали, что Иоанн просто встречается с любовницей.

Пока Иоанн лежал в кресле-капсуле, Элизабет успела прочитать отчёт о ходе эксперимента в «новой школе» имени Януша Корчака в Гане, решить вопрос с финансированием ряда проектов в Средней Азии, составить жалобу в Комитет по поводу продления лицензии на деятельность в Омане, выразить «Облику Грядущего» сомнения по поводу поддержки умеренных консерваторов в парламентах Восточной Европы, договориться о встречах на форуме в Новом Орлеане и поплавать в море. Купаясь в лучах заходящего солнца и подныривая под волны, Элизабет размышляла, каким человеком очнётся Иоанн после процедуры.

То, что он согласился на полный курс, не стало для неё сюрпризом. Такой умный человек просто не мог поступить иначе. Порой нужен рак мозга и смертельная опасность, думала Элизабет, чтобы люди прислушались наконец к голосу разума. Смог бы Иоанн остаться на своём посту без НБп? Легко. Стал бы он выдающимся генсеком? Возможно. Но использовал бы он свой потенциал полностью? Нет. Будет ли с ним теперь проще? Нет. Будет ли он любить её, как раньше? Неизвестно. Заболеет ли он?.. Неизвестно.

Элизабет нырнула, проплыла под водой несколько минут, поднялась на поверхность и повернула к берегу. Болезнь. Синдром Холиншеда-Краснова. Иоанн не зря сказал, что не хочет умереть от него — этот страх, как ни гони, всегда остаётся с нами… Но осталось недолго. Если Иоанн не заболеет в ближайшие несколько лет, если сама Элизабет не заболеет и не умрёт в ближайшее время, то лекарство… лекарство появится на свет. Впервые она была в этом уверена; впервые в отчёте из школы имени Корчака в Гане зафиксировали положительную динамику. Победа забрезжила на горизонте — её усилия наконец-то начали давать плоды. Продержаться ещё несколько лет, и дело её жизни будет исполнено: то, что она пообещала Алексею, чем бы гордился Нам Ен, что сможет спасти жизнь Иоанна…

На берегу, с полотенцем в руках, Элизабет ждала ассистентка.

— Он очнулся, — сообщила она. — Состояние хорошее.

Элизабет кивнула, вытерлась, но переодеваться не стала — пошла к Иоанну босая и в серебристом бикини. Каменные ступени, по которым она поднималась на третий этаж небольшой виллы на побережье, были холодными. Кресло-капсулу установили в углу комнаты — прямо у раскрытого настежь окна, за которым кричали чайки и шумело море. Иоанн уже пересел на кровать — он сидел в одном халате, разминая затёкшие мышцы шеи. Элизабет перекинулась парой слов с проводившим процедуру специалистом, а потом подошла к Иоанну, взяла его одной рукой за подбородок, другой за шею и подняла ему голову. Внимательно вгляделась в светло-карие с зелёным отливом глаза.

Иоанн открыл рот и показал ей язык.

— Посмотрите моё горло, доктор? — спросил он.

Элизабет наклонилась и поцеловала его, легонько прикусив язык губами.

— Солоновато, — сказал он, — я предпочитаю кисло-сладкий.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Великолепно, — ответил он.

— Нет, ты чувствуешь себя как раньше, — улыбнулась она. — Если что-то меняется сразу, значит, процедура прошла неправильно.

Иоанн улыбнулся ей в ответ.

— Я рад, что это сделал. И рад, что не чувствую никаких изменений. Меня радуют вопли чаек и шум моря, твоё тело великолепно, твои рыжие волосы напоминает мне о Мэри, и, поскольку я снял и выключил коммуникатор, никто не достаёт меня. В эту минуту и в эту секунду я счастлив.

— Расскажешь об этом Генеральной Ассамблее, — посоветовала Элизабет, садясь на кровать рядом с ним, — и Совбезу, когда они узнают, что верховный главнокомандующий ВС ООН четыре часа был без сознания.

— Человечество было обезглавлено, — Иоанн обнял её за мокрые плечи и провёл рукой по влажным волосам. — Ты пахнешь морем.

Элизабет положила руку на его грудь, покрытую седеющими волосами, и мягко опустила его на кровать. Комната опустела — специалист тихо вышел, затворив за собой дверь.

— Сейчас половина девятого? — спросил Иоанн.

— Да. У нас есть ещё полтора часа.

— Столько обычно даётся для отдыха после процедуры?

— А ты разве очень устал? — Элизабет распахнула его халат и провела рукой по животу: у него быстро началась эрекция.

— Сейчас устану, — он притянул её поближе к себе, целуя в шею и расстёгивая лиф бикини.

— Я тебя люблю, — сказала она, — но я говорила тебе, что в детстве подверглась насилию со стороны маньяка-педофила, который продержал меня в своём подвале три года, и я забеременела, и мне сделали аборт?..

— Ты намекаешь, — спросил он, входя в неё и отрывисто дыша, — что ты теперь стала… бесплодна, и мне стоит… не опасаться… последствий?

Элизабет рассмеялась и стиснула руки на его спине ещё крепче.

«Четыре часа перекодировки мозга, — подумала она, — и его гнетущая депрессия, из-за которой мы вместо секса занимались пресной саморефлексией, сгинула. Это не волны Средиземного моря и не архитектура Гауди, не хорошие новости из Африки и не моё тело заставляют его шутить и чувствовать прилив сил. Это полный курс НБп, это творение Стивена Голда даёт результаты спустя десять минут после процедуры. Чем пластичнее нейронные сети изначально, чем лучше восприимчивость мозга, тем скорейшего стоит ждать результата… Иоанн, мой милый… Я так рада, что ты теперь один из нас».

13 июля 2058 года. Пуэрто-Вильямиль, Галапагосские острова

Утром, когда Алессандро вышел с рыбаками в океан, шёл мелкий дождь; к полудню тучи рассеялись, и чистое, глубокое синее небо прорезал хобот белого дыма — опять проснулся вулкан Дарвин и, кажется, к нему присоединился Альседо. В порт они вернулись к обеду и везли хороший улов — попалось несколько акул. Разделывали их здесь же, на мокром пирсе, и на пляж выползли охочие до объедков морские львы, а сверху пикировали альбатросы, скандаля с пухлыми бакланами.

Алессандро перекусил с рыбаками в баре неподалёку и выпил две бутылки ледяного пива; болевшие после ударного утра мышцы расслабились, рубашка и шорты, вымокшие от пота, высохли. Потом он помог развезти рыбу по отелям — вдоль побережья и в глубине острова, откуда открывались роскошные виды на леса, долины и равнины, на горы и силуэты вулканов, на далёкий голубой океан с белой пеной набегающих волн.

Алессандро вернулся домой к шести вечера — начинало темнеть, солнце катилось оранжевым шаром за линию горизонта. Он жил на первом этаже старенького двухэтажного дома, его окна выходили на озерцо, где жили розовые фламинго. Перед домом между двух высоких крепких пальм, под звуки мощного прибоя покачивался гамак.

Он сделал себе коктейль «Куба либре», надел панаму и улёгся в гамак, слушая, как усилившийся ветер шуршит пальмовыми листьями. С востока шли тучи, свет заходящего солнца отражался в них, чёрных наступающих гигантах, а шелест пальм и внезапно повеявший холодом ветер словно предупреждали о грядущей буре.

Француженка Валентайн, с которой Алессандро жил здесь последний месяц, закончила свою смену в кафе одного из близлежащих отелей и, придя домой, застала Алессандро спящим в гамаке. Она сняла с него панаму и потрепала за волосы; Алессандро проснулся и, открыв глаза, увидел её оголённый сексапильный живот — поверх загорелой кожи, обтягивающей кубики пресса, поблёскивало кольцо пирсинга. Алессандро потянулся и прижался к её животу губами; Валентайн засмеялась, взяла его за плечи и потянула с гамака; он тоже засмеялся, падая с ней на траву и задирая топ, утыкаясь носом в ложбинку на её груди, целуя её.

Валентайн отстранилась, поцеловала его в губы, и они ушли в дом, где несколько часов подряд занимались любовью. Было ли ему когда-нибудь так же хорошо, как сейчас с ней?.. С Беатрис в Риме? В той прошлой жизни, в любви с этой сентиментальной и целомудренной монашкой, которая дала ему только после известных слов? Или позапрошлым летом с той девушкой из Сенегала, когда он впервые после комы занялся сексом? Или, быть может, с дамой из Тегерана, с которой осенью 57-го они пересеклись в Новой Зеландии, в Веллингтоне?

Валентайн была смелой и ловкой, её тело — гибким и податливым; она вела, но всегда сверяла часы, предлагала эксперименты и шла навстречу его желаниям; её инициатива совпадала с тем, чего он хотел; даже во время оргазма они не сливались, как порой это происходит с возлюбленными, — даже в этот момент они оставались лишь любовниками, слегка заигравшимися в мимолётную связь.

Они любили друг друга, пока в городе не зажглись огни и заповедники не очистились от туристов. Розовые фламинго спокойно заснули, когда отдыхающие с их громкими криками переместились на пляжи, купаться в тёмном океане, не опасаясь акул на мелководье; окна дома Валентайн и Алессандро были распахнуты настежь, и проходящие мимо люди заглядывали в комнату и ободряюще присвистывали. Это было Алессандро по нраву.

Он уехал из Европы вскоре после суда над Каллумом. Прошло два с лишним года, но назад его не тянуло. Он объехал полмира — был в Кении, на Мадагаскаре, в Индонезии, в Таиланде и в Камбодже, в Новой Зеландии и в Тасмании; недолго задержался на Аляске и вот уже год странствовал по Южной Америке: Куба, Коста-Рика, Панама, Колумбия, леса Бразилии, горы Чили, Перу и — наконец — Эквадор, Галапагосы, где он задержался дольше всего и пока уезжать не планировал. Деньги на счетах, открытых для него Евросоюзом тридцать лет назад, давно закончились, но Алессандро успешно перебивался мимолётными заработками и ни к каким излишествам не стремился.

Когда он решил сбежать из старой Европы, покинуть этот новый большой мир с Сетью, с Манделой, с сослуживцем, превратившемся в террориста, с закрывающимися церквями, с выборами генсека ООН и постоянными спорами об НБп, его, как ни парадоксально, спасла та самая Сеть. Он нашёл целое сообщество людей, подыскивавших себе спутников для путешествий по миру: они стремились в какую-нибудь глушь, где коммуникаторы не могли поймать Сеть и превращались в бесполезный хлам, где можно было бы жить, не стремясь каждые десять секунд обновить ленту новостей.

В отличие от них, Сеть не вызывала у него отвращения; он просто не принимал её и хотел вернуться в прошлое, где ему было удобно жить, в понятный ему мир; слава богу, на этом пути у него оказалось полно попутчиков. В основном он выбирал молодых девушек, иногда с деньгами, иногда без, но, приехав куда-нибудь, они обязательно устраивались на подработку, снимали комнату, а остальное время гуляли, веселились и занимались сексом. У них с собой были, несмотря на всё нытье, коммуникаторы — иначе они бы не смогли платить по счетам или узнать, если что-то случалось у них дома и нужно было срочно вернуться. Но они не носили их за ухом и не выпадали в Сеть при любом удобном случае, а пользовались ими, как в детстве Алессандро пользовались кнопочным телефоном.

Валентайн стала последней в чреде путевых любовниц Алессандро. Последней и самой лучшей — Алессандро порой с ужасом думал, что будет делать, когда она заявит, что хватит с неё диковинной романтики далёких островов и этих развесёлых криков за окном, и пора уже вернуться в Париж, сходить в Лувр, поглядеть на прудики Моне, и кому они нужны, эти розовые фламинго…

«Пока останусь здесь… даже если она уедет, пока не надоест, останусь здесь, может, приглашу к себе кого-нибудь через Сеть… Или какое-то время побуду один, буду каждый вечер дремать в гамаке, а по ночам купаться в океане и заплывать как можно дальше, и порежу в воде вены, может, на меня клюнет акула…»

Порой он повторял себе, как заклинание: «Только бы не превратиться в Каллума, только бы не стать Каллумом», — но чувствовал, что у него не получается; он бежал от самого себя, и смесь страха и непонимания, которую испытывал Каллум к Сети, ко всему этому новому миру, за который он был готов сражаться, но никак не мог жить в нём, передалась Алессандро. Порой он просыпался по ночам от кошмаров: контроль сна, которому он научился благодаря процедуре, помогал не всегда. Несколько раз он будил своих любовниц криком, но никогда не рассказывал о себе, предпочитая выслушивать их истории — порой интересные, порой до ужаса банальные.

Ссора с мужем или с женихом, реже — с любовником или любовницей; разногласия с родителями или их гибель, чаще внезапная; но иногда встречались люди, которых мучили иные вещи — клонирование, НБп. В Тасмании Алессандро встретил девушку, которая не хотела иметь детей, не хотела, чтобы они жили в мире, где характер, интеллект, пол, сексуальная ориентация и будущие таланты формируются пренатальной операцией, а существовать приходится сразу и в реальном, и в виртуальном мире, пока в какой-то момент эта граница просто не растворится.

История Валентайн была не хуже и не лучше других — её родители, выходцы из среднего класса, разорились и остались без работы, брат ушёл служить в Иностранный легион, её парень вживил себе компьютер и всё больше и больше времени проводил дома, лёжа на кровати и плавая на просторах Сети — в последнее время, рассказывала она, виртуальный секс стал доставлять ему большее удовольствие, и без таблеток у него уже не было эрекции.

«Понятно, — думал Алессандро, — почему наши дни и ночи здесь такие жаркие и продолжительные…»

В десять вечера Валентайн надела чёрную юбку и кожаный топ и отправилась развлекать посетителей одного из ночных клубов. Громкая музыка, может, и мешала постояльцам отелей, приехавшим сюда за тишиной и покоем, но нисколько не тревожила Алессандро, засыпавшего теперь рано. Завтра ему опять вставать раньше солнца и отправляться с рыбаками в океан, пока Валентайн будет тихо посапывать, сбросив простыню и обнажив ноги и бедра, плоский живот, проколотую пирсингом впадину пупка и круглую упругую грудь, разбросав по подушке тёмные волосы.

Алессандро уже разделся, умылся и лёг в кровать, погасил свет, но тут его взгляд упал на коммуникатор, лежавший на прикроватном столике. Старая модель, расцарапанная, такая, что только рад будешь, если украдут. Он мигал зелёным огоньком уже неделю — Алессандро скучал по временам, когда электронное устройство обладало незаменимым свойством разряжаться. Он отвернулся от коммуникатора и закрыл глаза, думая, что очень устал и скоро заснёт.

Не заснул. Музыка, доносившаяся с пляжа, не перекрывала молчаливое мигание зелёного огонька. Алессандро развернулся и посмотрел на коммуникатор. Его ТЯНУЛО к нему. Он не использовал коммуникатор уже две недели, и каждый день его всё сильнее и сильнее ТЯНУЛО к нему… Всего на часок, думал он, войти в Сеть, вернуться обратно в этот в грохочущий мир, полный событий и людей, стать его частью, влиться в бесконечный поток информации… «Это похуже любого наркотика, — подумал он, — эта тяга людей друг к другу».

Он взял коммуникатор и повертел в руках. Подумал о Валентайн, о её громком смехе и белых зубах, о носе, которым она тёрлась о его грудь и шею; подумал о её груди, о лопатках, поблёскивавших от пота, и ягодицах, похожих на дольки яблока. Я хочу её, решил он, хочу опять, и надо дождаться, пока она вернётся. А пока нужно не заснуть и скоротать время…

Он и сам не заметил, как коммуникатор оказался у него за ухом. Он расслабился и включил его, закрыв глаза. Вздрогнул всем телом (словно прошило молнией) и провалился в Сеть, как в пропасть, но странно: перед ним не возник интерфейс, вообще ничего не возникло, он падал и падал вниз, пугаясь всё больше… Коммуникатор сделал то, чего так боялись все противники Сети, все эти параноики, которые, как Валентайн, сбегали из большого мира на его задворки — подключился к мозгу САМОВОЛЬНО.

Осознание этого факта потрясло Алессандро, он думал, что это невозможно, что все случаи, о которых говорит Сеть, это просто слухи… и вот коммуникатор пытается завладеть его мозгом, а он ничего не может сделать, не может даже отключиться, и чувство беспомощности, знакомое ему по встрече с Манделой два года назад, когда Сеть зависла, возникло опять… и этот странный запах, и этот звук откуда-то, и ощущение, что рядом кто-то есть…

— Здравствуйте, Алессандро Вита, — услышал он этот голос, мягкий и приятный, — вы знаете меня. Мы уже встречались. Я называю себя Манделой.

Алессандро молчал, и вдруг яркий свет прорезал окружающую реальность. Они оказались на смотровой площадке перед колоссальным водопадом, низвергающимся с самого неба в расщелину, ведущую к центру Земли. От толстых столпов воды поднимался белый пар, обволакивая обзорную площадку, где рядом с Алессандро стоял Мандела.

— На этот раз, — он принял облик своего альтер-эго, президента ЮАР, одел его в тёмный костюм со старомодным коричневым галстуком, но сделал выше ростом и добавил длинные седые волосы до плеч, — это лично я, человек, стоящий за маской.

Он внимательно посмотрел на Алессандро.

— Простите за неудобства, с которыми опять сопряжена наша встреча, но, вы знаете, за мной ведётся охота, и нужно сохранять осторожность.

— Я читал, что вы арестованы, — сказал Алессандро.

— И вы поверили?

— Я об этом не думал.

— Вы лукавите, Алессандро, — заметил Мандела. — Вы интересовались ходом следствия. Признайтесь, я ведь впечатлил вас тогда.

— Во время той атаки? — Алессандро пожал плечами. — Это ведь были не вы.

— Мой аватар. В некотором смысле часть меня.

— Просто записанное на диктофон сообщение.

— Но оно вас впечатлило.

— Заставило задуматься. — Алессандро пытался сосредоточиться и отвечать непринуждённо, не выдавая страха и неуверенности: в конце концов, если всё это правда, перед ним стоял сетевой террорист номер один. — Я ведь провёл тридцать лет в коме…

— Поэтому я и пришёл к вам, — сказал Мандела. — Только к вам.

— У меня не было особого выбора.

— Непросто было до вас достучаться. Вы долго игнорировали мои вызовы.

— Я предпочитаю жить без всего этого искусственного дерьма, — Алессандро обвёл рукой пейзаж.

— Знаю, — кивнул Мандела. — Вам не нравится? Я выбрал это место из-за вашей любви к природе, но мы можем переместиться…

— Это всё не настоящее, — возразил Алессандро. — И мне оно не нравится. Что вам надо?

— Так проще жить, да? Закрывая глаза на то, что происходит?

— Тридцать лет назад я чуть не погиб ради светлого будущего, — ответил Алессандро, — и очнувшись, знаете, я увидел, что жил не напрасно.

— Это тот мир, за который вы боролись?

— Да. Мир без диктатуры, населённый свободными людьми, где генсека выбирают демократическим путём…

— Таким уж и демократическим? — усмехнулся Мандела.

— Послушайте, — ответил Алессандро, — вы произвели на меня впечатление, и я много читал о вас и о ваших сторонниках… Я признаю, многое, за что вы боретесь — справедливо, наверное, я не знаю. Я — не тот, с кем можно разговаривать на эти темы, я не могу стать вашим приверженцем, потому что слишком отстал от этой жизни и, по правде говоря, сомневаюсь, что когда-нибудь смогу полноценно вернуться…

— Так гораздо проще жить, — согласился Мандела. — Я вас понимаю. Отлично вас понимаю, Алессандро, и с удовольствием оставил бы вас в покое.

Он помолчал.

— Но так уж вышло, что мне нужны именно вы, — продолжил он. — Сейчас я объясню вам, почему. У нас осталось около тринадцати минут, пока Комитет по Контролю не обошёл мою защиту и не вычислил меня, так что поторопимся. Из этих тринадцати минут шесть я хочу посвятить одному видео. После него для вас многое прояснится. Вы не против?

— Нет, — пробормотал Алессандро.

— Смотрите.

Его фигура и водопад растворились. Алессандро очутился в спортивном зале «новой школы» № 4 имени Януша Корчака в Гане. Изображение было нечётким, немного расплывалось: детали ускользали от него, но он видел лесенки вдоль стен, баскетбольное кольцо, турник и детей в белых балахонах, сидящих в два ряда. Они держали руки на коленях, сидели с выпрямленными, как по линейке, спинами. Против них стояла женщина. Алессандро не сразу узнал её со спины, но потом она чуть повернула лицо, и он увидел её в профиль.

Её волосы были не рыжие, а тёмные, собранные в хвост, и на ней был деловой серебристый костюм, перчатки и сапоги, но Алессандро не ошибся — это была Элизабет Арлетт, и она что-то спрашивала у него… Звука не было, и Алессандро растерялся, на секунду забыв, что всего лишь смотрит видео, но потом Элизабет отвернулась и обратилась к детям.

Сидевший с правого края в первом ряду мальчик поднялся и подошёл к ней. Встал перед ней и смотрел, высоко задрав голову. У него был широкий лоб и большие овальные глаза, поджатые тонкие губы и приплюснутый нос. Он невозмутимо моргал, глядя на Элизабет, как встревоженная и непонимающая сова.

Потом его глаза вдруг дрогнули, губы скривились, щёки втянулись и по ним покатились слёзы. Большие глаза покраснели, он стал утирать льющиеся слёзы, но ручьи не прекращались, как это бывает у маленьких детей, и каждую новую секунду он вроде бы успокаивался, а потом опять всхлипывал, и лицо его стало противным, глаза сжались в щёлки, губы дрожали.

Он прекратил плакать — видимо, Элизабет что-то ему сказала… Отошёл в сторону и поглядывал на других детей виновато, утирая следы слез на лице и старательно изучая свои ботинки. К женщине подошли ещё двое детей — мальчик и девочка. Они не смотрели на того, кто плакал, и о чём-то сосредоточено и очень по-взрослому разговаривали с Элизабет. Их низенькие фигуры в балахонах выглядели смешно и чем-то напоминали груши.

Вдруг мальчик и девочка развернулись и в момент преодолели расстояние до того, кто плакал; одним прыжком мальчик сбил его с ног, а девочка выбросила вперёд руки и вцепилась ему в горло… Тот сопротивлялся, ударил девочку по лицу, но получил неожиданно сильный для маленькой ручонки удар в челюсть. На лице с не высохшими ещё слезами застыла гримаса ужаса, и вдруг он словно обессилел и превратился в тюфяк, который те двое принялись колотить и забивать до смерти…

Алессандро молча смотрел, как убивали ребёнка. Скоро всё закончилось. К Элизабет подошёл какой-то человек в тёмном костюме, дотронулся до её спины и что-то ей сказал, она кивнула, и дети вернулись к ней, но мальчик, который плакал, уже был мёртв. Он лежал на полу спортзала, как выброшенная на берег рыба, его балахон порвался на груди, лицо было в крови, глаза и рот широко раскрыты… Голова упала на бок, как при переломе шеи, и изо рта на пол вроде бы выпали молочные зубы…

Дети, совершившие убийство, что-то говорили. Мужчина в тёмном костюме тронул Элизабет за плечо. Та вновь кивнула. И все дети, как послушные солдаты, встали со своих мест и быстро куда-то ушли — никто даже не наклонил голову и не посмотрел на тело…

Алессандро обнаружил, что медленно приближается к Элизабет, и заставил себя отвести взгляд от убитого. Это было непросто, но он это сделал и посмотрел в ее глаза. Она о чём-то говорила с тем мужчиной, но, когда камера приблизилась, посмотрела прямо в неё, словно знала, что это Алессандро, посмотрела ему в глаза и улыбнулась, и Алессандро испугался, вспомнив войну и встречу с ней в больнице…

Элизабет двинулась прямо на него, Алессандро непроизвольно отпрянул, но тут видео оборвалось, и он перенёсся на обзорную площадку возле шумящего водопада. Мандела стоял, облокотившись о перила, и смотрел на Алессандро. Они молчали около минуты.

— Время дорого, — произнёс наконец Мандела. — Сожалею, но больше я вам дать его не могу.

— Да… я…

— То, что вы видели, — не спецэффекты и не монтаж. Это действительно произошло. Второго марта позапрошлого года, насколько я знаю, в школе номер четыре города Тамале, Республика Гана. Женщина, которую вы узнали, — Элизабет Арлетт, вице-президент «Голд Корпорейшн». Видео с коммуникатора её помощницы, и мне стоило больших усилий его выкрасть. У них, в «Голд Корпорейшн», хорошая система защиты. Мужчина, которого вы видели рядом с Арлетт, — директор этой школы.

— А дети? — спросил Алессандро. «Что за бред я спрашиваю?..»

— Учащиеся школы, — ответил Мандела. — Ставшие невольными участниками эксперимента «Голд Корпорейшн». В документах он называется «Счастье планеты» — чересчур напыщенно, на мой вкус. Думаю, за этим стоит «Облик Грядущего». Суть эксперимента — тестирование новых путей применения НБп. Дети, которых вы видели, — это результат эксперимента по лишению человека возможности выбора. Голд и его подручные давно пытались разобраться, как оперирует человеческая свободная воля, каковы её лимиты и химические основания. Похоже, это им наконец-то удалось. Не берусь утверждать, не имея всей информации, но, по-видимому, они разгадали загадку человеческого сознания и научились напрямую им манипулировать. Арлетт приказала детям убить того мальчика, и они это сделали. Без малейшего желания, но для них просто не было альтернативы. Они не понимают, как можно поступить иначе. Они исполнят любой приказ — скажите им заплакать, и они заплачут, как продемонстрировала Арлетт. Любопытный концепт для будущего человечества, не находите? Люди без собственных желаний, без способности совершать выбор. Очень умные, с феноменальной памятью, они могут жить обычной жизнью, но при этом беспрекословно подчинятся любому приказу. Идеальные граждане государства.

В проекте «Счастье планеты» часть учеников — такие, часть — обычные, не прошедшие процедуру, и есть последняя группа, так называемые «альфы». О них я знаю меньше всего. Они прошли обновлённый полный курс, превращены в самодостаточных сверхлюдей. Я пока не могу оценить их потенциал, но скорее всего он выше, чем у рядовых «новых людей». Что их ждёт дальше — боюсь, открытый вопрос и для самой «Голд Корпорейшн». Наверняка их попытаются использовать в своих целях, и если у них получится… Вы сами понимаете, что с такими возможностями тоталитарные режимы XX века — детский лепет по сравнению с властью, которую может получить Голд. Мне неизвестны его планы. Вероятно, он считает, что употребит её во благо. Но я убеждён, что концентрация такой власти в одних руках, неподотчётных никому, — страшнейшая угроза.

Как много таких школ? Я уверен только в одной. Видео, которое я вам показал, это почти всё, что у меня есть. Но, полагаю, таких школ несколько, и они спрятаны подальше от глаз общества, Сети и Комитета по контролю, который на их стороне, но предпочитает отмалчиваться.

— Это правда?

— Всё, что я говорю, — правда.

— А это видео…

— Я размещал его в Сети неоднократно, — сказал Мандела. — Его удаляли, блокировали, не замечали, называли постановочным.

— В это… в это действительно трудно поверить.

— К этому я и веду. Видео сегодня — это ничто. Если я хочу, чтобы мне поверили, я должен предоставить вещественные доказательства. А в сегодняшним мире, если я хочу быть услышанным, эти доказательства должны быть неопровержимыми.

Он выдержал паузу.

— Я хочу, — сказал он, — чтобы вы отправились в Гану, нашли эту школу и захватили её, чтобы приковать к ней внимание всего мира. То, что на первый взгляд будет выглядеть как террористическая атака, буквально на следующий день станет разоблачением и откровением. В этом случае «Голд Корпорейшн» и «Облик Грядущего» не скроются за рядами адвокатов и не успеют ничего скрыть. Вы выведете этих детей, вы покажете, что творилось за этими стенами, и когда туда слетятся все мировые лидеры, взбешённые атакой на школу, правда откроется.

Алессандро молчал.

— Мне нужны вы, — продолжил Мандела. — Вы ветеран. Вы знаете, как обращаться с оружием, но при этом служили в старой ещё армии и умеете воевать без современного обмундирования, напичканного электроникой. Однако, что ещё более важно, вам не нравится, то что происходит. Вы кормите себя байками, что ваше дело победило и демократия восторжествовала, но почему же тогда вы не живёте в этой реализованной утопии? Почему вы сбежали на край света и боитесь включить коммуникатор? Почему ваш друг Каллум пытался взорвать себя в церкви, если с миром всё в порядке, Алессандро? Мир утопает во лжи. Дети по приказу взрослых убивают других детей; до этого не могли додуматься даже нацисты. Стивен Голд превзошёл Гитлера. Арлетт превзошла Менгеле. Комитет по контролю превзошёл Геббельса. Как ни печально вам будет это слышать, но судьба человечества не решилась в Таиланде. Кто такой Тхирасака Нгау? Убийца нескольких тысяч людей. Что значат его преступления в сравнении с тем, что приготовили для мира красивые и очень умные «новые люди»? Тхирасака и Гитлер по крайней мере оставляли выбор — вы могли умереть с достоинством, сражаясь против них. Тхирасака и Гитлер убивали людей. А в будущем люди как таковые исчезнут, потому что нас превратят в биологический механизм, лишённый желаний, возможности выбирать, лишённый своей воли. Вот каков будет «облик грядущего». Вот против чего я призываю вас выступить, Алессандро.

У нас осталось около минуты. Хотя Комитет работает медленнее, чем я предполагал, я не хочу рисковать. Садитесь на самолёт и летите в Кейптаун. Там вы встретитесь с остальными членами группы. Они сами вас найдут. Они верные, умные и правильные люди, многие из них не поверили мне на слово. Они отправляются в Гану, чтобы проверить, сказал ли я им правду. Поверьте, я бы очень хотел ошибиться. Если это видео — монтаж, а школа номер четыре — самое обычное место, то я буду счастлив и немедленно сдамся властям. Но если вы допускаете хоть на один процент, что я говорю правду, то посмеете вы отказаться? Сумеете прожить с этим остаток жизни? Если у человека — у вас, Алессандро — есть долг, то вы знаете, что он велит вам.

Почему вы? У меня есть встречный вопрос: а почему не вы? Да, я обнаружил вас во время того инцидента среди пользователей, с которыми встречались мои аватары, и узнал про вас всё. У вас нет семьи, у вас нет дома, вы живёте воспоминаниями, бежите, но вечно так продолжаться не может. Вам нечего терять, и это тоже ответ, но разве это имеет значение, когда убивают детей? Подумайте, Алессандро, ведь когда убивают детей, все оправдания бессмысленны. Вы не знали, вы ничего не могли сделать, вы думали о себе, вы даже не могли представить и всё такое прочее… Всё это так смешно звучит, не находите? И всё это абсолютно ничего не значит, потому что детей убивают. Подумайте над этим. Я жду вас в Кейптауне.

— Вы будете там? — успел, задыхаясь, спросить Алессандро.

— Я всегда с вами, — улыбнулся Мандела, и связь оборвалась, а коммуникатор отключился.

Когда Валентайн вернулась в третьем часу ночи, он всё ещё не спал, а лежал и задумчиво смотрел в потолок. Она поцеловала его в лоб, и он вздрогнул. Они занялись любовью, и никогда их секс не был хуже, чем в ту ночь.

13 июля 2058 года. Ньюарк

— Пустышка!

Иоанн Касидроу откинулся на спинку кресла и взъерошил волосы.

— Группа захвата вошла в здание, — отрапортовал командующий операцией. — На месте обнаружен человек, без сознания. Предположительно тяжёлые нарушения мозговой деятельности вследствие критического перегрева вживлённых чипов. Более подробная информация будет после экспертизы.

— Который это раз? Четвёртый или пятый за год? — спросил председатель Комитета по контролю, облокотившись обеими руками на стол. — Он подбрасывает нам пустышки, а мы ведёмся, как дети. Я буду ставить вопрос о замене специалистов, работающих над сигналом.

— Они отследили источник.

— Да, конечно! — покачал головой председатель Комитета — седоволосый и располневший на старости лет арабский шейх, назначенный в конце прошлого года. — Мы нашли Манделу? Он вышел на связь, а потом совершил самоубийство, не так ли?..

— Господин Аль-Тани…

— Это не Мандела. Это просто передатчик, а ваши специалисты не отследили сигнал до конца к моменту, когда он оборвался, и мы погнали группу спецназа по ложному следу.

— При всём уважении, сэр, — сказал командующий операцией, — это были ваши специалисты, которые…

— И я проведу серьёзную ротацию, — откликнулся Маарфур бен Фейсал Аль-Тани. — Если они не способны отличить передатчик от источника, это ставит под сомнение их квалификацию.

— В следующий раз…

— Сколько раз мы должны послать спецназ в тупик, чтобы он нашёл там манекен с выжженным мозгом? — Маарфур Аль-Тани взмахнул руками. — Я был в этой комнате двадцать третьего января, когда мы нашли «Манделу»-имама в Иране, в этом Ардебиле, и решили, что игра окончена! Сколько раз мы должны облажаться, чтобы господин Генеральный секретарь понял, что Комитет с каждым часом теряет власть над Сетью, а кибертеррористы перехватывают инициативу? Нам нужно радикальное обновление служб контроля и новые кадры, которые могут справиться с ситуацией…

— Господин Генеральный секретарь?..

— Да, я слышу, — откликнулся Иоанн. — Маарфур, лично я пока не вижу катастрофы и не могу с вами согласиться. Впрочем, у вас есть шанс меня переубедить. После обсудим это ещё раз.

— Я надеялся, господин Касидроу, вас убедит эта картинка, — Аль-Тани кивнул на настенный экран ситуационной комнаты, где зависло изображение со шлема одного из спецназовцев, ворвавшихся в дом 656 по Саммит-стрит, Норфолк, штат Небраска. В центре комнаты (грязь, разбитые пивные бутылки, пустые пакеты от чипсов, старый компьютер в углу и нескольких постеров на стенах) валялся человек, толстый и неопрятный. Вместо глаз у него были импланты электронных очков, а на выбритом у висков черепе проглядывали шрамы от грубых операций по вживлению компьютера в мозг.

«Выжигание, — подумал Иоанн, — “Мандела” выжег мозг ещё одному человеку, чтобы проникнуть в Сеть через него и что-то сделать. Может, Аль-Тани прав, и для отдела безопасности Сети стоит ввести правило “только с НБп”? Это ведь далеко не первый прокол, а Мандела работает по одной и той же схеме, так что уже можно было придумать способ…»

— Что там с пеленгатором? — спросил Иоанн. — Я хочу знать, что делал Мандела в Сети эти двадцать минут. Он не вышел бы в открытое плавание без причины. И свяжитесь с моим замом по безопасности — пусть он возьмёт под личный контроль расследование личности этого человека. Пусть мне подготовят справку, завтра с утра я хочу прочитать как минимум две версии следствия.

— Будет исполнено, господин Генеральный секретарь.

— Спасибо всем, — Иоанн встал, и все стали вслед за ним. — На сегодня всё. Господин Аль-Тани, прогуляемся, если вы не заснёте по дороге?

Некоторые в комнате заулыбались, а сам Аль-Тани добродушно расхохотался в седые усы. «Кто сегодня носит усы? Какая безвкусица…»

Они вышли из ситуационной комнаты и поднялись на цокольный этаж главного здания.

— Двадцать третьего января, — напомнил Иоанн, — мы с вами были не в этой комнате.

— Да, — кивнул Аль-Тани. — Мы сидели в зале заседаний в здании Комитета на Ист-Ривер.

Он усмехнулся.

— Хотите обвинить меня в провалах в памяти?

— Уточняю.

— Иоанн, меня действительно не устраивает эффективность нашей работы.

— Когда вы были рядовым членом Комитета, — Иоанн провожал Аль-Тани до дверей по пустынному холлу с прозрачными стенами, сквозь которые виднелись пышные клумбы разбитого на парковке парка, — вы выступали против принципа «только прошедшие НБп» внутри ООН.

— Мы говорим о внутренних службах Комитета, — поправил его Аль-Тани. В зеркалах колонн он выглядел гораздо толще в своём приталенном костюме, чем Иоанн, и тот подумал, что традиционная гондора идёт старому арабу куда больше. — Иоанн, вы Генеральный секретарь, вы должны думать о политике, о переизбрании и остальной чепухе. Я же забочусь о том, чтобы ваши приказы выполнялись.

— У меня нет к вам претензий.

— Они есть у меня, — возразил Аль-Тани. — Мандела не пойман. И это только вершина айсберга. Вы знаете, сколько прошедших НБп хакеров водят за нос наших ребят уже много лет? Я говорю сейчас про конкретный случай, но у нас проблемы по всем фронтам… Мы работаем хорошо, иначе я бы подал в отставку, но, Иоанн, мы работаем недостаточно хорошо.

— Управлять миром не так-то просто, Маарфур.

— Я поставлю вопрос о реорганизации службы безопасности Сети на следующем заседании.

— Без моего одобрения?

— Надеюсь его получить, но если нет… — Маарфур развёл руками. Они остановились у выхода на парковку: за дверями, в летней духоте Ньюарка, ночную темноту уже освещала проблесковыми маячками машина Маарфура.

— Я ведь не только генсек, — заметил Иоанн, — я всё ещё председатель Наблюдательного совета.

— И когда ты в последний раз был в том своём кабинете?

Двери раскрылись, на них дохнуло жаром.

— Мы ведь даже не будем никого увольнять, — добавил Маарфур. — Я уже проводил консультации с «Обликом», мы просто заплатим им за процедуры по специальной программе…

— А потом распространим это и на местные отделения? И через год каждый служащий любого министерства любой страны, отвечающий за Сеть, будет из «новых людей»? А потом и не только «сетевики»?

— Ты ведь сам прошёл НБп, Иоанн. Может, хватит притворяться?

Иоанн промолчал.

— Думаешь, никто не замечает? — Маарфур хмыкнул. — Как резко ты изменился после первого года неудач? Как внезапно в конце прошлого года ты решил поддержать протестующих в Европе, спас «Саппур», не дал националистам прийти к власти в Польше…

— Мы сделали это вместе с тобой и с Комитетом.

— Когда на заседании мы поставили вопрос о санкциях против Южной Америки… Изначально ты был убеждён, что этого делать не стоит, но кардинально поменял своё мнение после моих аргументов.

— Я согласился с тобой.

— Нет, — прищурился Маарфур, — ты мгновенно отказался от своей позиции, как только понял, что она ошибочна. Тебя даже не пришлось убеждать. Ты не стал спорить. Ты обошёлся без человеческого упрямства, Иоанн. — Он улыбнулся. — Я работаю в Комитете почти десять лет, и я знаю, как ты вёл дискуссию раньше. Ты стал другим. Я это вижу.

— Увидимся завтра, — Иоанн протянул Маарфуру руку, и тот взял её, но не отпустил.

— Когда в моей стране началась революция, сразу после «Исламского возрождения», помнишь, что ты сказал моему дяде?

— Не стреляйте в безоружных? — сыронизировал Иоанн.

— Будущее всё равно настанет, сказал ты. Не воюйте с будущим — будьте с ним заодно.

— Но что такое будущее, Маарфур? — Иоанн отнял руку. — Это русло реки или канал, который мы роем сами?

— Рытьё канала можно остановить, и тогда нам грозит наводнение. Я поставлю вопрос о реорганизации служб безопасности на следующем заседании.

— Мы ещё это обсудим, — сказал Иоанн. — Удачной дороги.

— Конечно. — Маарфур слегка поклонился и вышел из здания. Иоанн посмотрел, как он садится в машину и уезжает, затем поднялся в свой кабинет. Ночная смена только что заступила, так что в «Игле» царило оживление. В приёмной Иоанна ждал Микеланджело Пуатье. Он сидел на диване, приспустив галстук, и потягивал кофе из пластикового стаканчика.

— Мик, — поздоровался с ним Иоанн. — Подожди пару минут.

— Окей, сэр.

Иоанн вошёл в кабинет, скинул пиджак и направился через потайную дверь в комнату отдыха. Там он ополоснул лицо, выпил горсть таблеток и некоторое время посидел с закрытыми глазами, собираясь с силами. Впереди его ждала ещё одна долгая ночь. Изолированная от шума внешнего мира, стерильно чистая, оформленная в спокойных бело-синих тонах комната отдыха становилась в такие моменты его единственным убежищем, его настоящим домом. Он прекрасно помнил каждую деталь здесь — за последние полгода он чаще ночевал тут, чем в резиденции, и немногим чаще, чем в самолёте. На стене, там, куда упрётся его взгляд, как только он откроет глаза, висела фотография. Семейное фото, снятое восемь лет назад.

Зелёная лужайка, сероватое после дождя небо; Лора в длинном белом платье, Иоанн в смокинге, Федерика с одной стороны и Лэтти с другой; это, конечно же, Фарнборо, 6 июля 2050 года, день рождения Лэтти — ей исполнилось пятнадцать лет, у неё большие глаза матери и ямочки на щеках, доставшиеся от отца; она уже ростом почти с Иоанна, высокая, стройная, спортивная, похожая на Мелиссу в том же возрасте. Но, в отличие от Мелиссы, скачкам предпочитает картинные галереи и мольберты, чем очень льстит матери, пока в решающий момент не откажется связать свою жизнь с искусством и не поступит в Политическую академию Аббертона по примеру отца.

— Она твоя дочь, забирай её себе, она никогда не была моей дочерью! — кричала Лора, и в её глазах блестели слёзы гнева. — Ты отнял у меня моих детей, Иоанн, ты отнял у меня мою жизнь и моих детей, я не прощу тебе этого никогда!

«Она действительно не простит, — подумал Иоанн, вспоминая, — она может забыть, может передумать, но она никогда мне не врала, она всегда честна, и каждый раз, когда она говорит, что ненавидит меня, это по-настоящему… И каждый раз, когда говорит, что любит меня, это тоже по-настоящему…»

В этом году Лэтти исполнилось двадцать три. Иоанн позвонил поздравить её. Разговора по душам не получилось — у Иоанна была всего пара свободных минут, а Лэтти, судя по всему, ужинала со своим женихом и не горела желанием выслушивать отцовские речи. Через две недели у них свадьба, Иоанн перенёс встречу с президентом Евросоюза, чтобы в этот день побыть со своей семьёй, пусть ему и придётся сделать крюк: из России полететь в Париж, а потом в Тбилиси…

Свадьба в Довиле, на побережье Ла-Манша — Иоанн не понимал, какой в этом смысл, если невеста родилась в Лондоне, а жених в Стокгольме, но, наверное, думал он, это британский снобизм. Итальянка Лора, впрочем, ненавидела Францию куда сильнее, и Иоанну стоило немалых трудов уговорить её быть на свадьбе.

— В крайнем случае, — сказал он своей жене, — тебя силой посадят в самолёт и отвезут туда. У нас был договор, Лора!

Она согласилась, но как только они оставались наедине, разговоры про то, как ей всё надоело, и как она не любит детей, и хочет другую жизнь, других людей и другую семью, продолжались. Поэтому Иоанн и не торопился домой, предпочитая спать в комнате отдыха.

«Ещё два года… Развод и переизбрание… если меня переизберут, узнав, что я не смог удержать даже собственную жену. Какой будет грандиозный скандал, сколько лжи… Увидим. Ещё два года, а пока нужно сделать ещё много всего…»

Иоанн перекусил и вернулся в кабинет, пригласив Мика зайти.

— Очередная пустышка, — сообщил ему Иоанн, когда тот сел напротив. — Очередной эскапист с выжженным мозгом.

— И чего он хотел?

— Связывался с кем-то из Эквадора.

— А может, через Эквадор? — Мик задумался. — С каждым разом его схемы всё сложнее.

— Маарфур полагает, дело в недостаточной квалификации наших спецов.

— Иными словами, он уже договорился с «Обликом» и теперь убеждает в этом вас?

Иоанн промолчал.

— И какова ваша позиция?

Иоанн улыбнулся, и Мик улыбнулся ему в ответ.

«Мне нравится этот парень, — в очередной раз отметил Иоанн, — не любит ходить кругами и спрашивает напрямик; думаю, он мог бы сказать одному малоизвестному китайскому дипломату что-то вроде “я и есть Европа”. Помню, он и бровью не повёл на оскорбления покойного Цзи Киу, вот она — выдержка, профессионализм. И зачем тут НБп? Его значимость переоценивают».

— Думаю, это можно обсудить, — сказал Иоанн.

— Я думаю, — ответил Мик, — проблема совсем не в наших ребятах, а в Манделе.

— Слишком умён?

— Слишком аккуратен. Но рано или поздно он ошибётся, и тогда мы его схватим. Неизбежно.

— Я прикажу переслать тебе отчёт по расследованию. — Иоанн помолчал. — Может быть, имеет смысл включить тебя в контактную группу?

— Пока могу только сказать, что на следующий день после его поимки у всех страшно будет болеть голова. Насколько я знаю, у нас почти никаких доказательств против него, а ещё придётся краснеть за то, что объявили его пойманным два года назад.

— Это была не моя идея, — покачал головой Иоанн, — я занимался предвыборной агитацией.

— Нет, господин Генеральный секретарь, вы обязаны были присутствовать на том заседании как председатель Наблюдательного совета, — улыбнулся Мик. — Я знаю протокол.

— Я мог утвердить его постфактум, — заметил Иоанн, — но я был там, и это была не моя идея.

— А чья же?

— Не разевай рот так широко при юристе.

— Шутите, господин Генеральный секретарь?

— Пытаюсь, — Иоанн сверился с коммуникатором. — Ладно, к делу. У нас с тобой есть полчаса до связи с Маскатом, и я хочу ещё раз услышать, что ты намереваешься им предложить.

— Я отправил вам текст полдня назад.

— Рассказывай, пока я читаю. — Иоанн открыл на настольном экране документ и пробежался по нему. «Конституция Демократической Республики Оман», — гласил заголовок.

— Светское государство, конституционная монархия, — начал Мик, — недра принадлежат народу, безусловный примат международного права и в случае противоречий ссылка на него… Также я включил часть про «нравственные поправки» — так их называют? Так как они универсальны, хоть и приняты пока только в Азиатском союзе, я решил сослаться на них…

— Поясни.

— Смотрите пятый раздел. Хоть Йемен и не входит в Азиатский союз, вы же сами говорили, «нравственный раздел» носит универсальный характер. То, что дебатируется в Европе, слово в слово повторяет аналогичные разделы Конституции Азии.

— Можно было просто обойтись без этого раздела, и всё.

— Господин Генеральный секретарь, — проговорил Мик, — без него нельзя было обойтись.

— Человечество тысячелетиями считало иначе…

— Значит, оно тысячелетиями заблуждалось. Я вам скажу как юрист: закон несовершенен. Слепое следование праву ничего хорошего не приносит. Концлагеря и рабовладение были абсолютно законны. Под законом должен быть базис, всегда нужно помнить, что здравый смысл важнее закона, закон ради человека, а не наоборот.

— У тебя так и написано?

— Для жителей Йемена, думаю, это перебор.

— Омана.

— Что?

— Для жителей Омана, Мик, — поправил Иоанн, продолжая читать. — Ты второй раз ошибся.

— Да, точно.

— Йемен — президентская республика с 1999 года.

— Я знаю.

— Надеюсь. — Иоанн дочитал. — Неплохо, думаю, они на это пойдут.

— Разве у них есть варианты?

Иоанну определённо нравился этот парень. Не зря в конце прошлого года он назначил его своим заместителем по международно-правовым вопросам. В отличие от прочих замов, Мик никогда не стеснялся проявлять инициативу — особенно по проблемам, напрямую не касающимся сферы его деятельности. С тех пор как Мик сумел убедить лидера польских националистов, выигравших выборы в парламент, согласиться на подтасовку голосов и примириться со вторым местом, Иоанн стал поручать ему кураторство наиболее важных проектов Организации. Таких, например, как конституционное развитие арабских стран.

До сих пор, пока ему удавалось не путать Оман с Йеменом, он справлялся весьма успешно.

«Я не ошибся в нём, — решил Иоанн, когда прямая линия с правительством Омана началась, и Мик залился соловьём, расписывая свой проект, — после того, как прошёл НБп, я вообще перестал ошибаться».

31 июля 2058 года. Новосибирск

Иоанн открыл глаза и увидел яркий свет.

— Где я? — спросил он и удивился, как громко звучит его голос.

Свет отступил, проявились неясные силуэты. Иоанн пошевелил головой и плечами, возвращая затёкшему телу подвижность.

— Всё хорошо, господин Генеральный секретарь, — Иоанн узнал голос Мика. — Вы в самолёте.

Шума двигателей не слышно. Самолёт не в воздухе. Он лежит голый под тёплой, но тонкой простынёй, руки и ноги по швам; холод прокатывается волнами от головы до ног. Это озноб? Иоанн вспомнил, как болел в детстве, как у него повышалась температура и из-за этого знобило… Очень похоже. Голова тяжёлая, как будто налитая свинцом, что-то внутри черепа мешает двигать зрачками.

Справа стоит Мик, слева — его личный врач; они в медицинском отсеке самолёта, Иоанн понял это по запаху и по цвету стен, хотя раньше тут не бывал.

— Что случилось? — спросил он.

Они были на северо-востоке Якутии, в России. Плейстоценовый заповедник имени Сергея Зимова, где среди тундры, ломая деревья и унося мокрую грязь на своих мохнатых ногах, шли мамонты — с неожиданно маленькими задними и длинными передними ногами, с массивными закрученными бивнями и маленькими, почти невидимыми под шерстяной шапкой глазами. Они шли размеренно, медленно, как ветхие мудрецы, великаны из прошлого, словно отряхивая прах времени со своих ног, но потом директор заповедника показал Иоанну несколько видеозаписей, где мамонты бежали, и это зрелище поражало — будто живая стена двигалась, сметая всё на своём пути, и невероятным казалось, что такая мощь может умереть, сгинуть и сохраниться лишь в вечной мерзлоте, чтобы потом слабые, не приспособленные к холодам люди собрали их ДНК по кусочкам и придумали способ клонировать этих внушительных гигантов, подарить их роду вторую жизнь.

Заповеднику не пришлось долго договариваться о визите генсека — Иоанн сам, только узнав об открытии в Сибири этого уникального места, планирующего совмещать визиты туристов с научными исследованиями и полным воссозданием экосистемы плейстоцена, загорелся желанием увидеть это чудо. Ему показывали восстановленных шерстистых носорогов, киангов, древних бизонов и диких яков, но мамонты, конечно, впечатляли больше всего.

На вездеходах русской марки «нива» они выехали на станцию наблюдения, и там, стоя за толстым стеклом и сжимая во вспотевших ладонях бинокль, Иоанн заворожённо вглядывался в движения доисторических колоссов, воскресших свидетелей антропогенеза. Они нежно дотрагивались друг до друга хоботами, не представляя, через какие пертурбации прошли их молекулы, чтобы вновь сложиться так, как они не складывались уже одиннадцать тысяч лет…

— Вы потеряли сознание, — сообщил Мик.

— Как себя чувствуете? — спросил врач.

— Где мы сейчас?

— В Новосибирске, — ответил Мик. — Мы сразу доставили вас на самолёт.

— Ваше состояние было стабильным, — объяснил врач, — и я распорядился лететь сюда. Как вы себя чувствуете?

— Не очень хорошо, — сказал Иоанн.

— Боль есть?

— Нет.

— Озноб?

— Небольшой. И болит голова.

— Опасности для вашей жизни не было, — заявил врач, — но я распорядился лететь сюда, чтобы перестраховаться. В Якутске нет медицинских центров соответствующего уровня…

— Всё нормально. — Иоанн вздохнул. — Как долго я был без сознания?

— Три дня, — отозвался Мик.

— Три дня, — повторил Иоанн. — Моя дочь вышла замуж?

— Да. Там была ваша жена, всё прошло отлично. Мы сказали, что у вас возникли неотложные дела и вы передали ей поздравления.

— Молодцы, — похвалил Иоанн. — Это рак вернулся?

— Сканирование ничего не выявило, — ответил врач, — это не рак, мистер Касидроу.

— Что тогда?

— Нужно лететь в Ньюарк и провести полное обследование. Пока я не могу поставить диагноз с уверенностью…

— Если зонды ничего не показывают и сканирование ничего не выявило, — ответил Иоанн, — то не надо делать из меня идиота.

— Я не могу поставить диагноз.

— У меня Болезнь?

— Похоже на то, сэр, — ответил вместо врача Мик.

— Нужно полное обследование, — повторил врач.

— Кто знает? — спросил Иоанн и посмотрел на врача. — Оставьте нас на минуту, пожалуйста.

— Конечно. — Он вышел.

— Я, он, — Мик показал в сторону двери, — ваш первый зам, председатель Маарфур. Сотрудники аппарата, которые нас сопровождают, могут только догадываться. Журналисты видели, как вы упали.

— Снимали?

— В Сети ничего нет и не будет.

— Хорошо, — согласился Иоанн, — но речь не только о снимках.

— У вас истощение на фоне борьбы с раком, — сказал Мик, — я позаботился об этом. Они не напишут из-за этики.

Иоанн кивнул. Длинная тень Мика падала на пол и преломлялась на углу стены, вырастая к потолку.

— Мы готовимся вылететь в Ньюарк. Но, поскольку вы очнулись, теперь мы формально не можем этого сделать без вашего указания.

— Мне нужно встретиться с президентом ЕС, — вспомнил Иоанн. — Можно провести обследование где-нибудь в Европе?

— Мы рассматривали эти варианты.

— Нельзя?

— Есть ООНовский медцентр в Женеве, но я не ручаюсь за его надёжность.

— Доверять можно только Ньюарку?

— Сами знаете, врачебная тайна сейчас ничего не стоит.

— Ладно, — кивнул Иоанн. — Тогда я лечу в Ньюарк, а ты отправляйся к президенту в Страсбург. Обсудишь с ним три вещи. Запоминай. Во-первых, продление санкций против Южной Америки. Не более, чем на ещё один год. Во-вторых, пусть забудет свою идею поменять представителей в Совбезе и в Комитете — мы только наладили с ними бесперебойную работу. В-третьих, обсудишь Евразийский саммит, где у него будут прямые переговоры с секретарём Азиатского союза. Наш индийский коллега, скорее всего, предложит организовать совместное финансирование ряда проектов. Пусть соглашается на всё, кроме нового плана по освоению Арктики, и пусть разобьётся в кровь, но договорится по поводу свободного экономического пространства в Средней Азии.

— Понял, — Мик кивнул.

— Более подробно я тебе напишу, пока буду лететь.

— Я сейчас же свяжусь со штаб-квартирой и подготовлюсь к переговорам, — заверил Мик. — Вы бы лучше отдохнули.

— Если это и вправду Болезнь, у меня нет времени отдыхать. Где мой коммуникатор?

Мик помедлил с ответом.

— У вас за ухом.

Иоанн протянул руку и нащупал знакомую стальную полоску. Озноб, кажется, прекратился.

— Не заметил. Непривычно, когда он выключен.

— Я приказал блокировать его, — сказал Мик. — Сейчас разблокирую, извините.

— И пусть мне принесут одежду.

Мик кивнул, попрощался с Иоанном и вышел из медицинского отсека. Вернулся врач и ввёл Иоанну несколько тысяч наноботов в кровь, после чего разрешил одеться и встать с кровати. Иоанн выпил энергетический коктейль и почувствовал себя вполне бодрым, хотя каким-то слишком лёгким, и мир вокруг казался немного чужим. Когда они поднялись в воздух, у него сразу заложило уши.

Перед тем как взяться за написание инструкций Мику, Иоанн позвонил Элизабет.

4–29 сентября 2058 года. Кейптаун — Лагос — Параку — Тамале

Алессандро не знал, что ждет его в Африке, но всё равно купил билет на самолёт и прилетел. Тот вечер, когда его безмятежную жизнь прервал Мандела, уходил в прошлое и с каждым днём становился всё менее реальным; реальными были волны, солёный вкус морской воды, крики чаек, вальяжные черепахи и фламинго, дождь, барабанивший по крыше дома, нежная грудь Валентайн и её настойчивый язык, а видео, которое ему показал Мандела, смахивало на голливудскую подделку.

Алессандро стал украдкой, чтобы не видела Валентайн, включать коммуникатор и следить за новостями — и ничего, ничего сенсационного не произошло, Манделу считали давно пойманным, а от его имени в Сети писали все кому не лень. Алессандро убеждал себя, что всё это ему почудилось, регулярно приказывал себе забыть о произошедшем, но что-то всё равно грызло его изнутри, и никакие мысленные команды, которыми так славны прошедшие НБп «новые люди», не помогали.

«От совести не уйти?.. Что за бред! Уйти от своей совести — самое простое, для этого не надо мужества, не надо прилагать усилий, надо просто жить дальше, и она рано или поздно заткнётся и поймёт, что ошибалась…»

Но закончилось лето, Валентайн, жарко попрощавшись с ним, улетела в Европу, а Алессандро снял со счёта все деньги и купил билет до Кейптауна. Мандела не назвал ни адреса гостиницы, ни контактных телефонов, и до самой посадки Алессандро продолжал думать, что всё это — дурной розыгрыш, но он никогда не был в Южной Африке, и путешествие туда было логичным продолжением его странствий, оправдывался он перед собой.

Когда он прошёл таможенный контроль, забрал багаж, и был уже на пути к выходу из терминала, а никто так с ним и не связался, Алессандро почувствовал облегчение. «Я — просто турист, — подумал он, — я не ветеран спецназа, пролежавший тридцать лет в коме, а потом вышедший на связь с террористом, я просто турист, я сейчас найду какую-нибудь дешёвую гостиницу и пойду смотреть Столовую гору и Музей апартеида, и музей ВМФ в Саймонстауне… Войду в Сеть, найду компаньона, и мы отправимся в путешествие по ЮАР, осядем где-нибудь в Йоханнесбурге на пару недель, потому что я уже устал от моря и воды, арендуем багги и будем колесить по вельду, опасаясь знаков “охота запрещена”…»

Но на выходе его окликнули. Белый мужчина, хорошо одетый, коренастый, низкорослый, говорил на хорошем английском, но с небольшим акцентом — серб или хорват, Алессандро не был уверен. Его звали Эдин, так он представился, не назвав своей фамилии.

Он был не слишком общителен, но Алессандро понял, что Эдин знает немногим больше него. Эдин отвёз Алессандро в квартиру на окраине города, где их ждали ещё четверо: араб, чеченец, китаец и образцовый американец — старый, обросший щетиной, с добрым взглядом и жёсткими губами. Его взгляд чем-то напоминал взгляд Каллума, подумал Алессандро, знакомясь с ними.

Они съехались недавно — только Эдин был в Кейптауне с середины лета, по указанию Манделы дожидаясь и собирая остальных. Алессандро был последним в списке. Сперва они говорили исключительно по делу — и хотя Алессандро сомневался, решив не брать в руки оружие, деловитый тон этих людей смутил его, и он не высказал своих сомнений. Как будто они все были уверены друг в друге на сто процентов, как будто все подписали некий контракт.

Эдин изложил им план Манделы: как добраться до Ганы и найти школу, где взять оружие и какие требования предъявить, когда они захватят заложников. О том, ради чего они на это идут, пока молчали. Немного разговорились позже — и Алессандро с удивлением узнал, что никто из них не доверяет Манделе, никогда не видел его лично. Все общались с ним исключительно по Сети. Никто из них не состоял в сетевых сообществах и никто, кроме Алессандро и чеченца, не проходил НБп — тот был смертельно болен и все свои деньги потратил на лечебный, а не на полный курс. Теперь у него не осталось ни копейки и недавно диагностировали Болезнь — а эта штука, знал Алессандро, действительно неизлечима.

Ему тоже было нечего терять. Как и им всем — у кого семьи никогда и не было, у кого она погибла, кто был сам виноват, против кого сыграла судьба — Алессандро не пускался в подробные расспросы, но видел по их глазам, слышал это меж слов. Люди тяжёлой судьбы, найденные Манделой на задворках жизни, собранные ради того, чтобы узнать правду. Неужели это не приключенческий роман, поражался Алессандро, неужели я опять в строю, неужели мне опять придётся стрелять?..

Он был уверен, что нет, когда летел сюда. Но, встретившись взглядом с Эдином в аэропорту, понял: придётся, потому что нет выхода. Потому что никто из них не доверял Манделе, но все видели запись с убитым мальчиком, и все единогласно, молчаливо решили: если это правда, то игра стоит свеч.

Судя по манерам и повадкам своих новых знакомых, Алессандро сделал вывод, что почти все — бывшие военные. Вряд ли они все служили в легальных армиях, но о своем прошлом никто не распространялся. Они словно заключили пакт, где говорилось, что раз уж они идут на подобное дело вместе, то имеет значение лишь будущее, а не прошлое. Алессандро это понимал, очень хорошо понимал.

Зато они с удовольствием говорили о политических взглядах: чеченец оказался коммунистом марксистского толка, китаец — социалистом-фабианцем, а американец — анархистом, превозносящим гражданское общество, свободу и права личности, и постоянно поминал Айн Рэнд. Эдин и араб не участвовали в дискуссии, как и Алессандро, затруднявшийся сформулировать свою позицию: на выборах он голосовал за тех, кто не предавал своих и поддерживал армию, кто объявлял войну злу (как представлял его Алессандро, в виде терроризма, фундаментализма и диктатуры) и её выигрывал; его мир был до предела прост, и он чувствовал себя неловко в этой философствующей компании.

Он рассказал им про Каллума, и они не задали ему ни одного вопроса, только кивали, и араб тихо сказал, что поступил бы так же. Они бы все поступили так же, как Каллум, понял Алессандро, поэтому они здесь. Они идут на самоубийство — никаких сомнений в этом не осталось после того, как они приплыли морем в Лагос и встретили там седьмого члена отряда.

Это был африканец с механическим протезом вместо левой ноги, и он с завистью оглядел тело Алессандро. Африканец увёз их на север, где они перешли границу и оказались то ли в Того, то ли в Бенине, то ли в Буркина-Фасо, на базе Африканского патриотического фронта. Там они купили снаряжение: автоматы с системами автоматического наведения, пистолеты, ножи, маски с визорами и респираторами, бронежилеты, переносную медицинскую станцию. Всё это стоило очень дорого, но, по словам Эдина, Мандела щедро снабдил их деньгами. Алессандро внимательно осмотрел доставшийся ему комплект — всё было произведено в Германии, имело взломанную умельцами генетическую кодировку.

Алессандро с нескрываемым презрением смотрел на хозяев посёлка — небольшой деревеньки, под которой располагалась сеть подземных убежищ, арсеналов и казарм боевиков. Он понял, где оказался, только спустившись в подвал одного из домов и увидев там красно-чёрное знамя АПФ во всю стену. Он предполагал, что им придётся обратиться к торговцам оружием, но перекупать его у этих головорезов…

Остальные в их группе тоже не одобряли АПФ, но держали язык за зубами. Их расположили на ночлег в одном из домов на окраине. Алессандро не спалось, и в свете тихой африканской ночи он вышел подышать остывшим воздухом. В небе сияла луна, и щупальца облаков прочерчивали к ней витиеватые следы. Неподалёку, сидя на пластмассовых стульях, боевики играли в карты на жестяной бочке. От местных жителей их отличали автоматы, которые они держали на плече или за поясом. Кичатся оружием, как макаки, думал Алессандро; он разглядывал их с враждебностью, и они отвечали ему тем же, но не пытались заговорить, и он тоже молчал, проходя мимо.

«Эти тёмные в ночи лица, — размышлял он, — лица обычных людей, просто чуть более грязных, немытых, дурно пахнущих, с опаской поглядывающих в небо в ожидании дрона… А ведь я видел, что творили эти “патриоты”… Сеть переполняют свидетельства их преступлений, да даже если половина сфабрикована, они всё равно развязали войну, а война — всегда преступление, потому что на войне гибнут невинные, и на этом все споры должны заканчиваться… Но вот я, Алессандро Вита, стою здесь рядом с ними и не бросаюсь на них, а беру их оружие и иду на свою войну… Как велик соблазн сказать, что это не моя война, что мы живём в разных мирах, и иногда нам лучше не пересекаться, но ведь мы ходим по одной земле и дышим одним воздухом. Я вглядываюсь в ваши лица, в ваши злые глаза, в ваш воровской оскал — и вижу там зло, то зло, которое сопровождает меня всю жизнь… Зло всегда на одно лицо, и я пытался, я пытался разглядеть среди вас приятные лица, разглядеть в вас человеческие черты, но я не могу… Вы, родившиеся в этих землях и научившиеся обращаться с оружием до того, как научились читать… И вы, белые люди, приехавшие сюда из Европы или Америки, записавшиеся в ряды “патриотов”, чтобы присоединиться к борьбе с “глобализмом”, как вы его называете, с “мировым правительством” и “несправедливостью мирового порядка”… Вы, называющие себя революционерами, верящие в светлое будущее… Вы просто преступники и мясники, вам плевать на свободу, вы хотите крови, вы хотите убийств… Для вас нет закона, нет справедливости и нет соразмерного наказания, потому что убить один раз того, кто убил сотни, — чересчур милосердно! Но я доберусь до каждого из вас, я вижу в ваших глазах страх… И этот страх останется с вами и в смерти, и он вечно будет преследовать вас…

Когда я летел сюда, ещё сегодня утром, ещё пять минут назад, я был не уверен, я думал, что надо отказаться, надо сесть в машину и уехать обратно, вернуться к обычной жизни… Но теперь я смотрю на вас, сильных, с татуировками на бицепсах, смеющихся, курящих и ругающихся, играющих в карты и готовых отрезать голову невинному белому мальчишке… И понимаю, что не могу быть в ином месте.

Я возьму ваше оружие, я пойду за остальными в ту школу, и хоть Мандела позвал меня туда, это моё решение… А когда я выйду из той школы, то вернусь за вами, свиньи, тупо ржущие, харкающие на землю… И даже если я погибну, мой дух вернётся в эту деревню в металлическом корпусе “Хищника-девять” и спалит тут всё дотла, а вас найдут самонаводящиеся ракеты: в лесах, под землёй, под водой, за спинами заложников — везде вас найдут, как находили всегда.

Вы смеётесь, потому что этот усталый, вспотевший, обросший щетиной человек так долго стоит и смотрит на вас. Вы машете ему, приглашаете присоединиться к игре, что-то кричите на ломаном английском. Я не убью вас сейчас, вы поживёте ещё немного, ведь мы с друзьями начинаем не с вас… В этот раз».

Алессандро вернулся в дом и проспал оставшиеся четыре часа до рассвета. Потом они семеро сели в два вездехода, купленных по дешёвке на чёрном рынке в Параку, и двинулись по полупустыне на запад. Они ехали по местам, где шла война: порой на горизонте мелькали дроны, люди в деревнях (хоть они и старались оставлять поселения в стороне) прятались в домах, услышав шум двигателей и заметив пылевой шлейф. Реже встречались деревни оставленные, иногда — сожжённые, разбомблённые; и если дома выжигались по одному, то это было дело рук АПФ, а если на месте поселения красовались одна-две глубоких воронки — поработала Коалиция. Несколько раз они слышали вдали грохот артиллерии и видели тяжёлую технику. Порой встречались блокпосты, в основном китайские. Алессандро не знал, какими документами снабдил их группу Мандела, но офицеры миротворцев отдавали им честь и даже не досматривали автомобили. Они без происшествий добрались до Тамале и переночевали. На следующий день, 28 сентября 2058 года, они выдвинулись в район школы для разведки.

План здания и района изучили заранее. По данным Манделы, школу охраняла не городская полиция, а солдаты частной военной компании «Хай Яо», но их было не слишком много, и они старались не привлекать внимания. Двое у главных ворот, ещё один у служебного выхода, двое внутри здания. Забор школы был низким, и двор свободно простреливался из окон соседних десятиэтажек, которые как раз выходили на главный вход школы. Эдин установил на крыше одной из них автоматическую дистанционно управляемую винтовку.

Их план был очень простым: утром, когда все дети и учителя будут внутри школы, они одновременно «снимут» всех охранников снаружи, после чего ударят по зданию из портативной электромагнитной пушки и используют шумовые и световые гранаты. Ворвавшись внутрь, убьют охранников, а затем сгонят всех: и учителей, и учеников — в спортзал, тот самый, который был показан на видео.

Что делать дальше, никто не знал. Предполагалось, что дальше они получат подтверждение или опровержение факта экспериментов, проводимых внутри школы, — то ли посмотрев на детей, то ли выпытав это у учителей или учёных, работавших там. Возможно, они найдут секретное подземелье, полное компрометирующих документов и кресел-капсул для НБп… Ориентировочно местная полиция прибудет минут через десять-пятнадцать, за ними прибудут военные, и что предпримут они — неясно. Пойдут ли на переговоры? Или всполошившиеся представители «Голд Корпорейшн» немедленно прикажут «Хай Яо» штурмовать, не жалея даже детей, чтобы замести следы? А может, и нет там никаких следов, и солдаты в чёрных касках «Хай Яо» умрут зря. Или они сами погибнут, потому что данные Манделы оказались неточны, хоть он и обновил их десять минут назад, и внутри их ждёт засада; или винтовка на крыше не сработает и их перестреляют. И Алессандро, и Эдин, и вся их группа станут террористами, для всех и навсегда, да, по правде говоря, уже стали, купив оружие у АПФ на украденные Манделой деньги и спланировав захват заложников… захват детей в заложники.

Перед началом «операции», как они называли её между собой, никто не произносил речей, но никто и не шутил, как это бывало перед высадкой десанта во времена службы Алессандро. Молчаливы, напряжены и сосредоточены. Мандела прислал им последние данные по школе через закрытый канал, но не приписал ни слова от себя. Оставался последний шанс повернуть назад — шанс, которым никто из них, естественно, не воспользовался.

Они надели камуфляжные комбинезоны и бронежилеты, установили оборудование, зарядили автоматы и пистолеты, надвинули на глаза визоры: тонкую, еле заметную плёнку вроде очков, проецировавшую изображение прямо на сетчатку глаза — не чета тяжеловесным забралам, к которым привык в своё время Алессандро.

Свои учётные записи в Сети они закрыли, а коммуникаторы перевели в автономный режим. Если первая фаза операции сложится успешно, то, знали они, первое, что сделают власти, — отрубят им Сеть, а потом накроют электромагнитным колпаком. Они окажутся отрезаны от внешнего мира и о реакции на свои действия смогут узнать лишь от тех, кто придёт к ним с белым флагом… Требовать ли им в качестве переговорщика генсека ООН — заведомо зная, что он не появится? Настаивать на представителях от Комитета? Требовать суда над Стивеном Голдом? Требовать у кого? У прессы, пустив её внутрь и заставив всё снять на камеры? У Комитета, скорее всего подкупленного Голдом, у генсека, питавшего симпатию к «Облику Грядущего»? Кому предъявлять обвинения, если всё подтвердится? Международное расследование? А их допросят как свидетелей и посадят в тюрьму только за убийство солдат «Хай Яо»? Счастье, если будет так, даже провести жизнь в тюрьме, лишь бы знать, что виновных нашли и они будут наказаны… Счастье, если будет так, но, скорее всего, их просто убьют.

Быстрым шагом двигаясь к раскрытым воротам школы, Алессандро переглянулся с Эдином, американцем, африканцем и чеченцем. Араб и китаец уже отделились от них, чтобы зайти со стороны служебного входа. Пути назад не было. Автоматическая винтовка на крыше здания за их спинами поймала в прицел головы обоих солдат «Хай Яо», сильно потевших в своей чёрной форме под палящим солнцем.

На заборе была табличка: «Новая школа № 4 имени Януша Корчака» и — снизу — небольшое стихотворение. Алессандро прочитал его за долю секунды, проглотив целиком. Ему понравилась одна строчка, и он медленно, нараспев, повторял её про себя, когда прозвучали первые выстрелы: «Один возможен был бы бог…»

29 сентября 2058 года. Ньюарк

«Господи, теперь надо только сделать так, чтобы папочке было не слишком больно умирать…»

Она думала, он не слышал; он и не слышал, он прочитал по губам. Федерика говорила с его личным врачом, стоя за толстым стеклом, а Иоанн лежал на больничной койке, и в него впивались иглы капельниц и датчиков, а сверху угрожающе нависал аппарат для НБп, протянув к его растрёпанным волосам датчики.

Каждый день медицина делала шаг вперёд; каждый день от рака, Альцгеймера, СПИДа, инсультов и инфарктов умирало всё меньше и меньше людей: НБп излечивало наследственные заболевания и психические расстройства, повреждённые органы клонировали и пересаживали, лекарство существовало от всего. От всего, кроме синдрома Холиншеда-Краснова: слабости, потери аппетита и повышенной утомляемости, полной дегенерации внутренних органов, порой одного за другим, порой всех сразу. Необратимые мутации ДНК, вызываемые Болезнью, всегда приводили к смерти. Нанотерапия и особые курсы НБп, настраивающие организм на борьбу с изменениями, лишь откладывали неизбежное.

Иоанн потел, ему было жарко, его мучила жажда, он плохо спал, но голова оставалось ясной, и он понимал: никто не знает, сколько ему осталось. Болезнь подкрадывалась незаметно — датчики здоровья не могли обнаружить её заранее и не могли предупредить. На публике Иоанн держался, хоть и был вынужден ради лечения сократить количество мероприятий и с середины лета не покидал Ньюарк. Но пока тревожные слухи о его здоровье удавалось сдерживать. Пока.

Пока он мог, пока он держался, пока сохранял лицо, а лёгкое похудение можно было списать на усталость или на последствия рака — общественность полюбила историю о генсеке, заболевшем самой страшной болезнью начала XXI века и без труда выигравшем бой. Они думали, дело в одной лишь нанотерапии.

Правду знали единицы. Этим утром список увеличился на одного человека: Иоанн не мог врать в лицо собственной дочери, внезапно приехавшей из Бостона и нашедшей отца в медицинском отделении штаб-квартиры ООН. Иоанн распорядился оборудовать для лечения комнату отдыха рядом с его кабинетом, но монтаж оборудования затягивался, а часы тикали.

На лице Федерики не было слёз, она стоически выдержала известие; и те слова она произнесла обыденно, негромко, еле заметно кивая, скрестив руки ниже груди… Ей было страшно. Иоанн чувствовал это. Сам он больше всего боялся другого — как бы Федерика не рассказала об этом своей матери или сестре.

Не расскажет. Лэтти проводила затянувшийся медовый месяц в Алтайских горах, Лора улетела куда-то в Перу… Иоанн попросил её принять участие в организации благотворительных концертов классической музыки в Китае, и они поругались в очередной раз. Сильнее, чем обычно. Ещё два года — слишком долго, заявила она. Она не будет ждать. Она любит другого (которого из? — хотел спросить Иоанн) и хочет от него детей. Ей нужна другая жизнь, она больше не может всё это выносить. Она не будет его «королевой», она никогда не хотела быть королевой, она выходила замуж за писателя, а получила надменного политикана, и ей он не нравится. Она улетела на следующее утро, и Иоанн даже не спросил начальника охраны, куда. Он не хотел знать.

Лора перестала общаться и с дочерьми.

«Мой отец так ценил семью, а теперь, как сказала Мелисса, у меня больше нет семьи. Семью мне заменила семья народов? Нет, нет. Никакой долг, никакое великое дело не могут заменить любовь между двумя людьми, не могут заменить семью, не могут заменить этот невидимый огонь, который согревает и поддерживает в самые трудные и самые счастливые минуты жизни. Никакое великое дело не заменит слов, сказанных любимой дочерью…»

Федерика крепко обняла его перед тем, как ушла. Хотела остаться, но Иоанн заверил её, что у него слишком много дел и что на сегодня лечение закончено. Он не врал. Ему действительно нужно было прочитать много документов и подготовиться к ряду встреч; пока он был в медицинском центре, он, к сожалению, не мог принимать посетителей и выходить на связь в Сети из опасения, что о Болезни станет известно. Приходилось ограничиваться размышлениями и консультациями лишь с самыми доверенными советниками.

О том, сколько законов Иоанн нарушил, Мик сообщил ему сразу по возвращении из Европы. Здоровье Генерального секретаря должно быть достоянием общественности; в случае неспособности выполнять свои обязанности — например, серьёзной болезни, отвлекающей его внимание и отнимающей время, — генсек должен немедленно подать в отставку. Иоанн принимал присягу и хорошо помнил эти параграфы. Его больше беспокоило, какая буря поднимется из-за того, ЧЕМ именно он болен, и какой будет реакция на то, что он прошёл НБп.

Врать слишком долго невозможно, и Иоанн планировал сделать громкое заявление в следующем году, тщательно его подготовив и обдумав, заказав соответствующие социологические мониторинги. Но теперь события приобрели совершенно иной оборот. Пока он вполне справлялся, но вопрос, долго ли он сможет выстоять, оставался открытым.

Федерика ничего не сказала по этому поводу, но в её глазах явно читалась мольба. Она просила уйти, сложить с себя полномочия, сосредоточиться на лечении, попробовать экспериментальные препараты… Как будто не догадывалась, что по личному распоряжению Элизабет Арлетт на её персональном самолёте уже были доставлены в Ньюарк новейшие разработки по борьбе с Болезнью и был собран консилиум, включавший самих Холиншеда и Краснова.

Пока прогнозы оставались неутешительны, но Иоанн упорно накачивал свой организм нанороботами и токсичными лекарствами, наносившими вред печени и иммунной системе, вызывавшими перенапряжение сердца, повреждавшими кровь и нервную систему, заставлял себя ежедневно проглатывать огромное количество таблеток и испытывать сильную боль, но при этом, стиснув зубы, он улыбался на встречах и отказывался от обезболивающих, которые лишь усугубили бы дело.

Болезнь прогрессировала. Иоанн знал, что всё бесполезно, потому что сегодня её излечить нельзя. То же подтвердили врачи, то же сказала Элизабет. Правда, она сделала упор на слове «сегодня» и прямым текстом умоляла Иоанна не сдаваться и не опускать руки, словно «Голд Корпорейшн» уже приблизилась к разгадке и оставалось продержаться всего пару месяцев; но Иоанн воспринял это как милую и ненужную попытку его приободрить. Сегодня Болезнь неизлечима, и, по правде говоря, неизвестно даже, замедляет ли лечение её ход. У каждого человека рисунок Болезни индивидуален, говорят врачи, у некоторых она отступает сама собой, а некоторых выжимает до смерти за считанные дни.

«По крайней мере, пока я могу работать. И я буду работать, пусть и придётся делать это намного быстрее, чем раньше».

Он сократил ночной сон до двух-трёх часов, ел не больше двух раз в день и всё время работал: в любую свободную минуту он выуживал из глубин памяти какую-то зависшую миллион лет назад проблему и немедленно требовал соединить себя с ответственными людьми. Он взял под личный контроль восстановление МВФ после кризиса, ликвидацию нелицензированного НБп в Центральной Азии и разработку проекта «Стабильная экосистема» для решения проблем, связанных с изменением климата.

С президентами южноамериканских государств он встречался в Сети каждый день, пытаясь склонить их к компромиссу и ослабить напряжение из-за бунта Содружества против монополии на энергоресурсы; за ряд политических уступок он обещал им немедленное снятие санкций, моментальное возвращение инвестиций и расширенное представительство в Комиссии по энергии ООН. Кажется, он был близок к успеху.

Африканские «патриоты» проигрывали, если верить отчётам Пентагона; Иоанн и тут держал руку на пульсе. Он был полон решимости в скором времени преодолеть сопротивление Генеральной Ассамблеи и увеличить силы Коалиции для начала масштабного наступления и зачистки всей Западной Африки. «Видимо, придётся назначить ещё одного спецпредставителя, — строил планы Иоанн, — помимо Центральной Африки, Камеруна и Сомали передать под прямой контроль Комитета и ООН ещё семь-восемь государств Гвинейского залива… Может, в конечном итоге, принять план Мика и создать единую Африканскую Директорию под эгидой Организации? Будет новый всплеск силовых протестов со стороны “патриотов”, но в этом случае руки моих генералов будут развязаны, и мы сможем отвечать быстро и точно…»

Движение антиглобалистов по всему миру радикализировалось, каждый день приходили отчёты о предотвращённых терактах в Северной Америке, Европе и Восточной Азии. Благодаря Сети террористы делали успехи в самоорганизации, и даже Комитет не поспевал за их новыми средствами конспирации. Национальные службы безопасности пока справлялись, но с выходом на международный уровень сразу начиналась путаница, и Интерпол явно не оправдывал возложенных на него ожиданий. Иоанн думал создать новую международную организацию для противодействия террору, и Мик придумал для неё эффектное название «Меч».

Всё упиралось в согласие Генеральной Ассамблеи. Иоанну нужно было, сперва договорившись с председателем Комитета, президентами ЕС и США и секретарём АС, подняться на трибуну и убедить семьсот делегатов поддержать его предложения и выделить фонды. Прения могли длиться целыми днями, камеры в таких случаях не покидали зал, и потому Иоанн не мог на это пойти. Оговорка, чрезмерное потоотделение или (вполне возможно) очередной обморок на глазах у миллионов — и все его проекты умрут нерождёнными.

Если бы Болезнь подождала ещё полтора года, если бы он завершил все эти дела… Тогда он не стал бы выдвигаться на второй срок и всё рассказал бы миру, заплатил бы штраф и сконцентрировался на лечении, как умоляла Федерика, но два года в должности генсека — мало, слишком мало… Он так долго к этому шёл, он уже сконструировал огромный мир перед своими глазами, стал архитектором великолепного будущего, и теперь на его глазах — из-за собственной неспособности, слабости, болезни, провала! — этот мир с дворцами и небоскрёбами, космическими кораблями и армиями, несущими свободу, обращался в пыль и рассыпался под собственной тяжестью…

На экране планшета, с которым он работал, появилась надпись: «ДЛЯ НЕМЕДЛЕННОГО ОПОВЕЩЕНИЯ». Иоанн отвлёкся от проекта резолюции по «Мечу» и прочитал новость.

В Гане «новая школа» подверглась атаке. В заложники захвачено шестьсот с лишним детей и несколько десятков учителей; данные уточняются. Сеть уверена, что это очередная акция «патриотов», разведка пока не подтверждает эту версию. На месте развёрнут оперативный штаб, его возглавил министр внутренних дел Ганы, силы полицейского спецназа оцепили школу; в районе также оказались наёмники ЧВК «Хай Яо», которые в данный момент пытаются блокировать силы полиции. С чем это связано — неизвестно, но, по сведениям ЦРУ, «Хай Яо» работают на «Голд Корпорейшн». Никаких требований или угроз от террористов пока не поступало, но оперативный штаб воздерживается от активных действий; пока все заложники живы, убиты пятеро охранников школы — бойцов «Хай Яо».

«Школа наняла их для охраны, не доверяя местной полиции, — подумал Иоанн. — Обычная практика. Там идёт война, и пока я не одержу верх над Генассамблеей, людей будут убивать, а детей брать в заложники. Наверняка они потребуют вывести войска из Африки и отозвать спецпредставителей, а когда мы попытаемся их обмануть, потребуют включить им Сеть. Через пару дней переговоры зайдут в тупик, они убьют пару десятков детей, мы пойдём на штурм, террористов убьют, и я подробно расскажу об этом с трибуны, наверное, даже сам напишу текст. Генассамблею надо ударить в самое сердце, чтобы они дали мне возможность закончить эту войну. Я заставлю их рыдать, я заставлю их стать детьми, которых убьют в ближайшие часы, заставлю их стать ангелами милосердия, которые срывают с Фемиды повязку, заставляют её обнажить меч. Они станут пулями, которые врезаются в нежные тела, они станут последним криком о помощи, слезами из высушенных жаждой глаз, вкусом мочи, которую придётся пить заложникам… Они совершат самоубийство, они сойдут с ума, они будут себя проклинать за случившееся — и согласятся на наступление. Я вытащу из них это согласие клещами скорби. Только время, мне нужно время, Болезнь, мне нужно от тебя лишь время, дай мне это закончить, дай мне немного времени!..»

В палату вошёл помощник.

— Вы прочитали? — спросил он, держа руку у коммуникатора за ухом. — Про Гану?

— Да, — кивнул Иоанн. — Кто там из наших?

— Полномочный посол в Гане. Мы получили информацию от него одновременно с тем, как узнала Сеть.

— Маарфур уже собирает Комитет?

— Заседание через сорок минут.

— Я хочу поговорить с секретарём по безопасности, а потом с Маарфуром, — сказал Иоанн. — Напишите мне предварительный вариант заявления для прессы.

— Вы выступите сегодня?

— Да, — кивнул Иоанн. — Освободи мне первую половину дня.

— Конечно, — помощник сверился с коммуникатором. — Господин секретарь по безопасности на прямой линии.

— Отлично, — он знаком попросил того выйти.

Через час он занял место за трибуной в комнате для брифингов на втором этаже «Ракушки» и выступил с короткой речью:

— Я чрезвычайно обеспокоен происходящим сейчас в Тамале. Захват заложников и использование детей в качестве живых щитов — чудовищное преступление, немыслимое в середине двадцать первого века. Сейчас предпринимаются все усилия для их освобождения, и я молю Бога, чтобы террористы вняли голосу разума и совести и сдались. В таком случае я лично могу гарантировать им справедливый суд, снисхождение и рассмотрение их требований на соответствующем уровне. Повторяю, если Африканский патриотический фронт сложит оружие и сдастся, то я лично готов вступить с ними в диалог и выслушать их требования.

Но никому не позволено разговаривать с Объединёнными Нациями с позиции силы. Мы не примем ничьих ультиматумов. Каждый пострадавший ребёнок, каждая невинная жертва будут отомщены по закону военного времени. Террористы находятся за пределами человеческих представлений о морали. В случае продолжения борьбы подобными методами им останется рассчитывать только на снисхождение Господа, потому что от нас они его не дождутся. Я поручил Комитету по контролю оказать любую необходимую поддержку правительству Ганы, а миротворческие силы Объединённых Наций приведены в боевую готовность для обеспечения безопасности граждан Ганы. Я провёл консультации с президентом Европейского союза и с ответственными секретарём Азиатского союза. Мы согласны в том, что в эти горькие дни, когда кровоточащая рана на теле Африки вновь открылась и ещё раз показала, какую опасность в себе таит радикализм, мы должны выступить вместе на стороне правительства Ганы и предоставить всю необходимую помощь. Председатель Содружества стран Южной Америки выступил с осуждением теракта, и в эти тревожные минуты я радуюсь одному: мир един как никогда перед лицом прямой и явной угрозы. В самое ближайшее время я представлю Генеральной Ассамблее план по комплексу мер, которые должны быть приняты для обеспечения порядка на всём африканском континенте для защиты прав человека и пресечения терактов. Я ещё раз призываю так называемых «патриотов» Африки сложить оружие и посмотреть на себя в зеркало: из «патриотов» вы превращаетесь в трусов, прикрывающихся детьми. Школа в Тамале — это последний рубеж. Я обещаю: больше такое не повторится. А пока наши сердца и души — с народом Ганы и великим народом Африки, страдающим за благополучие и процветание. Мы неизбежно победим.

Иоанн кивнул, дал себя сфотографировать ещё пару раз и покинул зал. За ним на трибуну поднялась его пресс-секретарь Эстелла. Иоанн пару минут постоял за перегородкой, слушая, какие звучат вопросы.

— Генеральный секретарь обвинил в теракте АПФ, однако, насколько известно, они пока не взяли на себя ответственность?.. Или Генеральный секретарь опирается на данные разведки?

— Как вы сами сказали, — отвечала Эстелла, — АПФ пока что не взял на себя вину за этот теракт, однако это их почерк. Ситуация в регионе такова, что именно «патриоты» в последние несколько лет брали заложников на территории Африки. Всё прояснится, как только они предъявят свои требования.

— Значит, пока требований никто не предъявлял?

— Нет.

— По какой же причине?

— Следующий вопрос.

Кто-то с дальних рядов:

— Генеральный секретарь с середины лета, после внезапного возвращения из Сибири, ни разу не покидал Нью-Йоркскую агломерацию. По какой причине его прежде столь частые визиты вдруг прекратились?

— Мы сейчас обсуждаем другой вопрос, — парировала Эстелла. — В любом случае подчеркну, что он не покидал Нью-Йоркскую агломерацию с публичными визитами.

— Были непубличные?

— Следующий вопрос.

— Но здоровье Генерального секретаря — вопрос общемировой безопасности! Особенно это актуально в ситуации террористической угрозы, когда Генеральный секретарь должен принимать решения…

— Генеральный секретарь Организации здоров, — заявила Эстелла, — хорошо себя чувствует, занимается спортом, принимает прописанные врачом профилактические лекарства и, как вы слышали в заявлении, готов вести Объединённые Нации в решающий момент.

Ей робко аплодировали. Иоанн вышел из комнаты для брифингов. «Она ведь не врёт… Она и правда считает, что я здоров и не уезжаю только потому, что готовлюсь к бою с Генассамблеей. Стоило сказать ей? Нет. Кому угодно, но только не ей. Она должна быть моим щитом, а не моей рукой, и тогда удар по ней не обернётся переломом моей кости».

— Есть новости, — окликнул Иоанна помощник. — Вам это будет интересно.

— Я слушаю?

— Они пока молчат, — сообщил тот. — Но наш агент в «Голд Корпорейшн» сообщает, что вице-президент Элизабет Арлетт только что вылетела в Гану.

— Арлетт? — переспросил Иоанн, мгновенно прокручивая в голове всю известную информацию. «Хай Яо» нанята «Голд Корпорейшн» для охраны школы: значит, скорее всего, школа участвует в какой-то из образовательных программ, а её может курировать Элизабет; но зачем ей лететь туда самой?..

— Да. Почему именно она, мы пока не знаем.

— Выясните. — Иоанн вдруг остановился. — И собери Совбез в ситуационной комнате.

— Тамале? — спросил помощник.

— Да, — кивнул Иоанн. — Я полечу туда. Пусть подготовят план развёртывания армии в Гане для обеспечения моей безопасности. Красный протокол — прикрытие с моря, суши и воздуха.

— Вы хотите усилить группировку войск без согласия Генассамблеи?

— Только на время моего визита, — сказал Иоанн, — а потом могут возникнуть проблемы с выводом войск.

— Понял.

— Пока визит сохраняем в тайне. А военные пусть поторопятся: не дай бог эти террористы сложат оружие быстрее, чем я там появлюсь.

— Понял, — помощник уже отдавал команды по коммуникатору. — Тут на прямой линии Пуатье.

— Где он?

— Летит сюда.

— Пусть разворачивает самолёт и летит в Тамале.

Иоанн быстрым шагом пошёл в свой кабинет.

— Ещё один вопрос!

— Да?

— Нужно оповестить вашего врача.

— Займись, — махнул рукой Иоанн.

«Врач, Болезнь, террористы, школа и этот журналюга, который хочет знать, когда я умру… Через пару часов из Нигерии в сторону Ганы двинутся танки, а истребители Атлантического флота заполнят всё небо над Западной Африкой, и “патриоты” узнают, что такое Гнев Божий. Частные военные компании, миротворцы, китайские военные, силы правительства… всё это покажется им увеселительной прогулкой, когда за дело примется армия ООН, новая “Великая Коалиция”. Решение всего одного человека, моя маленькая фигурка, пересекающая Атлантику, — и колоссальные силы приходят в движение, начинают двигаться горы и вспениваться моря. Если у меня получится — а нужно продержаться всего пару дней, — то, Болезнь, даже если ты настигнешь меня на следующей неделе, тебе не удастся похоронить со мной и мои планы. Как удачно, что “патриоты” (или кто бы это ни был) ударили сейчас. Зло, бывает, служит добру. Буду жив — напишу об этом книгу».

29–30 сентября 2058 года. Тамале

На каждого из охранников понадобилось по одной пуле; внутренняя охрана здания облегчила задачу нападавшим, объявив по громкой связи об атаке. Они же оповестили полицию и штаб «Хай Яо» и погибли в короткой перестрелке в коридоре, пытаясь отступить вглубь здания. Пуля попала Эдину в грудь, но его спас бронежилет, и он отделался небольшим синяком.

Заблокировав все выходы из здания, нападающие прочесали школу и, следуя заранее разработанному плану, согнали детей и учителей в спортзал. Учителя были напуганы, подростки — поражены; некоторые не хотели подчиняться и устраивали истерики, но вид оружия приводил их в чувство. Свои же одноклассники брали их под руки и тащили на себе. Необычной была школьная форма (белые балахоны, будто балахоны ку-клукс-клана, особенно странно смотрелись на чернокожих школьниках, отметил Алессандро), но всё остальное выглядело как в самой обычной школе.

До тех пор, пока Алессандро и китаец, прочёсывая третий этаж и отводя в спортзал очередной класс, не наткнулись на помещение с креслами-капсулами для НБп. Врачи пытались там забаррикадироваться, но Алессандро вышиб дверь. Их тоже отвели в спортивный зал, где расставили вдоль стен вместе с учителями и классами.

Несколько десятков детей, услышав выстрелы, сбежали через окна второго и третьего этажа, но большинство удалось задержать и собрать в спортзале. В их команде было всего семеро, включая Алессандро, человек. Такой маленькой группе трудно держать под прицелом шестьсот тридцать пять человек и одновременно следить за показаниями визоров, на которые они получали изображения с закреплённых на фасаде автономных камер.

Электричество и Сеть уже отключили. Через час, когда все дети и учителя оказались в спортзале и в нём же засели семеро «террористов», камеры уже показывали развёрнутое вокруг школы оцепление и перемещения полицейских отрядов, а по округе разносился призыв на английском и нескольких африканских языках начать переговоры.

Алессандро в растерянности оглядывал ряды детей в белом и учителей, которые щурились без электронных очков и линз, отобранных по приказу Эдина вместе с коммуникаторами; у некоторых остались вживлённые компьютеры, но вырезать их из-под кожи они не собирались, приходилось мириться с риском.

По большому счёту, понимал Алессандро, огласка была им только на руку. Американец нашёл в толпе директора школы — того, кого они все видели на записи, кто подходил сзади к Элизабет Арлетт и просил остановить убийство мальчика. Алессандро невольно оглянулся и похолодел: это тот самый зал, вот тут, на полу, у белой игровой разметки, лежал тот мальчик с неизвестным именем, и его убили мальчик и девочка, и скорее всего они — немного повзрослевшие — стоят сейчас где-то здесь, под прицелами. Если предположения Манделы верны, они даже не понимают, что происходит; они напуганы, как и остальные, но не чувствуют своей вины, остаются невинными детьми. Их заставили такие, как директор — высокий, худощавый, смуглый, с каменными лицом, хладнокровно смотревший на то, как убивали ребенка.

«Этот человек, директор, — подумал Алессандро, — ещё хуже, чем придумавшие этот эксперимент, потому что те — нелюди, просто мерзкое зверьё, а этот подонок всё понимает, но служит им, он на их стороне по собственному выбору …» Стоя здесь, в зале, держа автомат, направленный на толпу детей, Алессандро больше не сомневался в аутентичности показанной Манделой записи; и когда американец прострелил директору колени, ударил несколько раз по почкам, а потом ткнул дулом автомата тому в щёку, Алессандро не испытал ни капли сочувствия.

— Значит, ты ничего не знаешь? — продолжал допрашивать директора американец. — Мы видели видео, мы видели вас с Арлетт здесь, видели мальчика…

Костлявое лицо директора ничего не выражало. Из толпы вывели врачей — тех, кого Алессандро застал в комнате для НБп, — и отвели в другой конец зала.

— Что вы сделали с этими детьми? — спокойно спрашивал их Эдин. — Какие программы вы использовали? Мы не «патриоты», не исламские радикалы, не террористы. — Он смотрел в их перекошенные лица, поджатые от страха губы; они отходили от шока, но пока не до конца понимали, что случилось, и чего от них хотят… или делали вид. — Вы все вернётесь домой, к своим семьям, и никто не погибнет, если вы расскажете, чем вы здесь занимались. Вы из «Голд Корпорейшн»? Как вас зовут? — обратился он к одному из них, но тот мотал головой и приоткрывал рот, как рыба, а в руках перебирал чётки.

— Что вы сделали с ними? — повысил голос американец, сапогом давя лицо директора. Тот тихо стонал, почти так же, как стонал на этом полу истерзанный мальчик. Ноги директора изогнулись, он задыхался, и когда американец убрал с его лица сапог, на его глазах были слёзы. Как будто он не мог говорить. Американец выстрелил ему в плечо, тот закричал, уже не пытаясь сдержать крик.

Выстроенные учителя смотрели отстранённо, словно в прострации, и все молчали, хоть Эдин продолжал их допрашивать. Дети, на которых Алессандро направлял свой автомат, тоже смотрели отстранённо. Он вгляделся в их ряды повнимательнее: многие стояли, как изваяния, другие прятались за спинами высоких друзей, у третьих — из самых маленьких — в глазах светился задор, словно они вступили в новую интересную игру и пытались разобраться в правилах, четвёртые были просто напуганы, пятые же держались расслабленно, даже слишком расслабленно. Они наблюдали.

Смотрели на директора, скорчившегося на полу, на автомат Алессандро, на Эдина, на американца и на остальных, вглядывающихся в визоры, одновременно пытаясь следить за пленными детьми… От них исходила энергия. Семеро вооружённых людей в бронежилетах и в полном обмундировании, казалось, стояли голые перед лицом снежной лавины, и она приближалась.

Со всех сторон перед зданием школы выставили полицейские ограждения, в небе кружили беспилотники, здание просвечивали сканерами, а в оперативном штабе где-нибудь неподалёку, знал Алессандро, сейчас решают, брать их живыми или убить во время штурма. Но всё равно создавалось впечатление, что снаружи, под прицелами снайперов, полиции и военных из «Хай Яо», уютнее, чем здесь, внутри, взаперти с этими детьми, которые — не забывал Алессандро — по приказу убили мальчика, а некоторые уж очень быстро и охотно повиновались приказу идти в спортзал, не проявляя эмоций. Как будто на них не наставили оружие, как будто такое с ними происходит ежедневно…

— Ты всё знаешь, — продолжал американец. — Тебя не спасут и тебе не помогут, если ты не поможешь себе, сейчас и здесь…

— Что вы хотите знать? — внезапно услышали они громкий и высокий голос; из толпы детей выступил мальчик с длинными светлыми волосами. — Если он боится, то я расскажу вам.

Американец удивлённо посмотрел на мальчика. Один из учителей вдруг отвернулся к стене и закрыл лицо руками, другой резко посмотрел на Эдина и открыл рот, собираясь что-то сказать, но промолчал.

— Как тебя зовут? — спросил чеченец, подходя к мальчику. — Что они с тобой делали?

Мальчик улыбнулся. Ему было лет четырнадцать, но он выглядел младше — худой и невысокий, ниже своих одноклассников, которые равнодушно пропустили его вперёд и молча наблюдали.

— Что вы хотите знать? — повторил мальчик. — Отпустите его, — он показал на директора, — здесь никто ни в чём не виноват, и вы скоро это поймёте.

— Отпусти его, — приказал Эдин американцу, и тот убрал автомат от лица директора. Его отволокли в сторону.

— Я — «альфа», — сказал ребёнок. — Вы спрашивали, что с нами сделали? Я отвечаю: опробовали новый тип нейробиологического программирования. Всех школьников, независимо от возраста и происхождения, разделили на три группы: «альфа», «бета» и «гамма». «Беты» учились по обычной программе, были и остаются нормальными, так сказать, детьми. «Гамма» — те, кого вы, очевидно, видели на том видео. Умные, сообразительные, но лишённые собственной воли. Их не так уж и много. Третья группа, наиболее важная, — это мы, «альфы». Наш интеллект не просто усовершенствован, как у так называемых «новых людей»… — Он вдруг запнулся, и перевёл взгляд на Алессандро. — Как, например, у вас. Мы не просто умные дети, мы новый вид людей, которые будут существовать в новых условиях — возможно, нам предстоит управлять и «бетами», и «гаммами». Эксперимент призван исследовать предельные возможности НБп и смоделировать, возможно ли такое развитие событий, а если да — насколько оно эффективно. Предвосхищая ваши вопросы — да, это «Голд Корпорейшн», но имена ответственных мне неизвестны. Возможно, это Элизабет Арлетт, а возможно, сам Стивен Голд. — Мальчик посмотрел на директора. — Он тоже вряд ли знает ответ. Как и то, в каких ещё школах по всему миру проходит эксперимент. — Мальчик заулыбался. — Потому что, знай он, он бы вам рассказал. Разумно было его не посвящать. Вот и вся история, если в двух словах. А теперь у меня к вам вопрос: вы всё узнали, и что дальше? Записали мои слова и выложите их в Сети? Скажете, что убьёте нас всех, если сюда не приедет Генеральный секретарь ООН, и «раскроете ему глаза»? Что вы собираетесь делать?

— Мальчик, — голос американца показался глубоким и хриплым после чистой и звонкой речи ребёнка, — этот шрам у тебя на голове… Это они сделали?

— Этот? — он откинул волосы назад и показал небольшую выбритую полоску от виска до макушки. — Это не шрам. Так удобнее проходить процедуру. Она совершенно безболезненна, если вас это беспокоит.

— Мы просто подчинялись приказам, — пробормотал один из учителей, — нас послали сюда, нам говорили, что это секретно, но всё согласовано и…

— Тихо! — прикрикнул на него Эдин. — Согласовано, да? Посмотрите на них, посмотрите…

— Они и смотрят, — заметил мальчик. — И я не понимаю, чем вызвана ваша бурная реакция.

— На этом полу убили парня… маленького… — сказал американец. — Она приказала двум «гаммам» его убить.

— Кофи тоже был «гаммой», — пожал плечами мальчик. — Научное любопытство.

— Он был ребёнком.

— Он был им до того, как сел в кресло-капсулу. Человеческое существо определяет способность к самостоятельному выбору. Кофи перестал быть человеком, поэтому его смерть незначительна.

— Я не согласна, — прозвучал детский голос с другой стороны зала, и из рядов показалась девочка с короткой стрижкой. Она не обратила внимания на автоматы, которые вскинули чеченец и араб. — Он был человеком до процедуры, он им и остался. Его можно было вернуть к нормальной жизни.

— Потенциально, — ответил мальчик.

— Практически, — возразила девочка. — Из каждой «гаммы» можно сделать «альфу».

— Для этого, ты думаешь, всё и задумано? — спросил мальчик. — В этом смысл «Счастья планеты»?

— Убивать Кофи не стоило.

— Я и не говорю, что стоило, я говорю, это не важно.

Дети говорили быстро, и Алессандро не успевал за ними.

— Дети… — услышал он тихий голос американца, который вдруг направил автомат и на длинноволосого мальчика. — Это же не дети, а демоны, они не люди!

Дети зашумели, Эдин и остальное тоже подняли оружие, дети отпрянули, но спорившие мальчик и девочка словно не заметили, даже не повернули головы.

— Что дальше? — вдруг перешёл на крик американец. — Что дальше?!

Он выстрелил короткой очередью: пули попали длинноволосому мальчику в грудь, в шею и в голову, и тот упал на спину, его волосы растрепались, а во рту запузырилась кровь. Закричали от боли и попадали на колени стоявшие за ним дети, задетые пулями. Алессандро в один момент оказался рядом с американцем, выбил у него из рук автомат, оглушил прикладом. Челюсть хрустнула, американец тяжело осел, но Алессандро уже переключил внимание на толпу: расталкивая других, из неё вырвалось несколько десятков мальчиков и девочек.

— Всем оставаться на местах! На местах! — закричал Эдин и дал очередь поверх голов, но дети словно не слышали его слов, и в их стеклянных глазах Алессандро узнал бесстрастный блеск глаз убийц Кофи. «Они не остановятся, — мелькнула у него мысль. — Кто-то приказал им нас убить…»

Чеченец выстрелил, несколько детей упало, но остальные набросились на них, как хищные звери; на Алессандро кинулась сразу пятеро, пытаясь сбить с ног, с огромной силой, и кто-то ударил его в пах — попал в защитный щиток, другой удар пришелся в бронежилет; Алессандро ударил прикладом, локтями — одна девочка отлетела в сторону, но из толпы выбежали ещё дети, а учителя, заметил он периферийным зрением, побежали к запертым дверям, и он подумал, что сейчас придётся стрелять, другого выхода нет, как вдруг услышал крик:

— Не трогайте их! Прекратите немедленно! — заорала, напрягая свои маленькие лёгкие, девочка, спорившая с убитым длинноволосым мальчиком, и дети остановились, расплакались, отбежали от мужчин, на которых только что с яростью кидались, и непонимающе уставились на тела убитых и раненых.

Алессандро перевёл дыхание. Ни один из семерых серьёзно не пострадал, одним залпом чеченец убил троих и задел ещё некоторых, остальные дети отделались травмами, порой тяжёлыми, в рукопашной борьбе. Длинноволосый мальчик лежал, кровь из его ран запачкала белый костюм и уже запеклась, окрасив его в тёмно-бордовый.

— Оттащите тела в сторону и помогите раненым, — велела девочка, обращаясь к ребятам, и те, заплаканные и испуганные, бросились исполнять приказ. После она повернулась к Эдину:

— Чего вы хотите? Видите, что вы наделали? Вы пришли сюда из-за одного бедного Кофи, и сколько теперь убито?

— Что произошло? — отстранённо спросил Эдин.

— Им приказали вас убить, — ответила девочка, подтверждая догадку Алессандро. — Я не знаю, кто это сделал, но вам лучше держать оружие наготове. Они опасны.

Алессандро поискал взглядом американца. Тот сидел на полу, тупо глядел перед собой и что-то шептал.

— Они не люди, — расслышал Алессандро, — они демоны, чудовища, не люди. — Он поднял глаза на девочку, которая стояла и смотрела, как «гаммы» убирают тела, оставляя на полу кровавые следы. — Она не человек, она чудовище…

— Замолчи, — одёрнул его Эдин. Он первым пришёл в себя. — Мандела был прав.

— Мы все погибнем здесь из-за вас, идиоты! — вдруг закричал кто-то из учителей. — Открыть правду хотите? Героями себя воображаете?! Вы не представляете, вы не понимаете…

Китаец подошёл к нему, ударил под дых и отбросил назад, как мешок с мусором.

— Действуем по плану, — сказал Эдин. — Отойди, пожалуйста, к стене. — Девочка пожала плечами и отошла к остальным. — Держите с ними дистанцию. — Он повернул голову к африканцу, всё это время следившему за камерами. — Что там снаружи?

— Повторяют призывы к переговорам, — откликнулся тот. — Но там какое-то оживление. Появились вертолёты и тяжёлая техника…

— Что с Сетью?

— Не работает. Но для нас оставили один шифрованный канал.

— Хорошо, — кивнул Эдин. — Тогда передай сообщение.

— Какое из?

— Основное, — сказал Эдин, — передавай основное.

«Основное сообщение, — подумал Алессандро, — значит, идём ва-банк. Всё удалось, если так можно сказать, наши худшие опасения подтвердились. Сколько ещё таких школ? Кто виноват и кто предстанет перед судом? Что мы сделаем, когда они не согласятся или промолчат? Будем убивать заложников? Не защищаясь, не как сейчас, обороняясь от них, искалеченных, несчастных детей… а убивать их, как нацисты, как террористы, безжалостно, просто чтобы принудить послушаться нас? Нет, нет, так я не поступлю, лучше я буду стрелять по своим, чем по ним. Что бы там ни сказал Эдин, я не открою по ним огонь, я не сделаю этого. Я им не позволю».

Тем временем африканец по шифрованному каналу передал сообщение:

«Мы не убийцы и не террористы. За содеянное мы готовы понести ответственность и предстать перед справедливым судом на открытом процессе. Мы отпустим заложников и сдадимся, и больше никто не пострадает, как только вы выполните наши требования. Мы хотим только одного — правды. Надругательство над человеческой природой, совершённое здесь, должно стать известно миру. Во-первых, мы требуем, чтобы вся информация о проекте “Счастье планеты” и засекреченные данные “Голд Корпорейшн” были незамедлительно и в свободном доступе опубликованы в Сети. Во-вторых, мы требуем направить сюда, прямо в здание школы, группу независимых наблюдателей из ООН, Комитета по контролю и Международного уголовного суда вместе с сетевыми журналистами, чтобы они увидели, что происходило в этом здании, что сделали с доверенными им детьми учёные “Голд Корпорейшн”. Журналисты должны иметь прямой доступ к Сети, чтобы трансляция велась онлайн. Мы гарантируем их безопасность. Как только они войдут в это помещение, мы сложим оружие и сдадимся; дальше будем уповать на суд равных. В-третьих, мы требуем немедленно вернуть нам доступ к Сети, чтобы мы сами смогли донести свою позицию до общества и отследили исполнение наших требований. В-четвёртых, это сообщение также должно быть опубликовано. Повторяем, мы не убийцы и не хотим кровопролития, поэтому надеемся, что сумеем достигнуть взаимопонимания. В противном случае нам придётся воспользоваться единственным инструментом, который остается у честных людей в безвыходной ситуации, — применить силу. Больше никто не должен пострадать. Жертвы будут на вашей совести. Мы хотим справедливости. У вас есть один час».

Сообщение отправили. Ответа не поступило. Ждали молча. Дети расположились на полу: некоторые заснули, некоторые тихо всхлипывали. Начинавшиеся рыдания гасили «альфы», оказавшиеся отличными психологами. Вскоре оклемался американец, поднялся с пола, отвёл в сторону Эдина и о чём-то с ним долго говорил. Эдин разрешил ему взять автомат, и он присоединился к дежурству. Они больше не держали оружие направленным на детей и на учителей, но помнили, что отдавший приказ убить их «альфа» всё ещё где-то там. Следили за тишиной — разговаривать и учителям, и детям Эдин запретил.

На исходе часа маленькие дети проснулись и стали о чём-то перешёптываться, а некоторые заплакали, и унять их не удалось. Девочка-«альфа» встала:

— Мы хотим пить. В столовой есть резервуары с запасами питьевой воды. Могу я послать «гамм» за ними? Они не сбегут.

Эдин переглянулся с Алессандро.

— Даже если и убегут, — продолжила девочка, — если вы мне не верите, то у вас всё равно останется пять сотен человек в заложниках. Но они не убегут.

Эдин разрешил. Девочка отдала лаконичные приказы, и несколько десятков детей из разных классов, от первого до двенадцатого, встали с пола и молча вышли из спортзала, разобрав баррикады. Не прошло и десяти минут, как они вернулись, неся на плечах кулеры с водой и несколько ящиков с заготовленной для школьников едой. «Идут цепочкой, как муравьи, — подумал Алессандро, — неужели вот оно, наше будущее, и оно станет реальностью, несмотря на все наши усилия?..»

Тела убитых из зала тоже вынесли «гаммы». Военные и полиция не подходили к школе близко, держались на расстоянии и предоставляли находившимся внутри полную свободу действий; но прошёл час, ответ так и не поступил, и Эдин занервничал. Когда прошёл час и пятнадцать минут, пришло лаконичное сообщение:

«Мы работаем над выполнением ваших требований. Отключение Сети — прямое распоряжение Комитета по контролю, мы не можем снять его сами, требуется время. Из-за разницы в часовых поясах процесс затягивается. Мы готовы пойти на уступки и продолжить переговоры. Но нам нужно время». Сообщение подписал министр внутренних дел Республики Гана. Прочитав его, все тяжело замолчали.

«В Нью-Йорке, где заседает Комитет, — подумал Алессандро, — на пять часов раньше, там сейчас утро переходит в день, и члены Комитета как раз на работе, нам просто заговаривают зубы и тянут время…»

Обменявшись взглядами с остальными, Эдин приказал ждать дальше. Стоя на дежурстве и глядя на детей, Алессандро ощущал себя охранником в концлагере. Они уже убили четверых, а ведь «гаммы» в любой момент готовы наброситься на них ещё раз, и если в этот раз девочка-«альфа» не остановит их, придётся открыть огонь на поражение. Или умереть самому.

— Могу я отдать им приказ? — спросил он тихо у неё.

— Не уверена, — покачала та головой. — Тесты показали, они восприимчивы не к словам, а к позиции говорящего. Тот же эффект толпы и лидера, вы многократно его наблюдали в обычной жизни. Наше социальное мышление, иерархический инстинкт — ключ к «воле», который нашли специалисты Голда.

«По крайней мере, есть хоть какой-то шанс их остановить, — подумал Алессандро. — Я готов сражаться, но не так. Я никогда не прикрывался детьми. Мы всё узнали, мы всё поняли, и я знаю, что так нужно поступить, но, господи, скорее бы всё это закончилось. Я не могу смотреть в эти лица, я хочу отвернуться, я не могу даже думать о том, чтобы смотреть на них через прицел…»

Они ждали. Прошёл ещё час. В оперативном штабе, развёрнутом на расстоянии пятисот метров от здания школы, в тени многоэтажек, в армейском передвижном командном пункте, тоже ждали. С написавшего ответное сообщение министра внутренних дел Ганы сошло семь потов, пока он получал противоречивые распоряжения от ООН, президента республики и Комитета и никак не мог разобраться с местным командующим «Хай Яо». Тот настаивал на правомерности своих действий и саботировал работу полиции, выставив заграждение вокруг школы из своих людей. В довершение всего министр узнал, что от «Голд Корпорейшн» на место летит вице-президент Арлетт, которой, судя по всему, и подчиняются военные «Хай Яо». Министр надеялся хотя бы с ней урегулировать вопрос субординации, как вдруг последовала куда более страшная новость — войска Коалиции перешли границу Нигерии с Бенином, скоро минуют Того и окажутся здесь, в Тамале; к берегу уже подходили десантные корабли, в Аккре и Кейп-Косте шла разгрузка тяжёлой техники.

Дроны и самолёты-разведчики вдоль и поперёк прочёсывают Гану, выискивая базы АПФ и готовясь наносить точечные ракетные удары. Всё это — операция прикрытия, и министр обороны Ганы не просто так приказал немедленно поднять войска по тревоге и защищать города и промышленные объекты. Официально об этом никто не заявил, но, по слухам, из аэропорта Ньюарк Либерти вылетел и держал курс на Гану самолёт генерального секретаря ООН Иоанна Касидроу в сопровождении истребителей.

И это не могло не пугать.

Элизабет прилетела на исходе дня; её самолёту около часа не давали разрешения на посадку, и он бессмысленно кружил над аэродромом. На горизонте работала артиллерия: Элизабет из иллюминатора видела горсти мелких вспышек и конденсационные следы бомбардировщиков, видела, как в поле приземляются тяжёлые транспортники, из них выгружают машины и личный состав.

«Иоанн, — думала она, — с какой стати тебе взбрело в голову здесь появиться? Хочешь обернуть теракт в свою пользу, сыграть на эмоциях, разом ударить по “патриотам”, не дожидаясь одобрения Генассамблеи, и обеспечить себе большинство голосов на следующие выборы? И, конечно же, это сработает лучше, если ты сам покажешься на передовой, возможно, даже дашь снять себя на фоне школы, когда начнётся штурм, пожмёшь руки выжившим детям. Этот дешёвый популизм работал при Наполеоне, тебе ли не знать, и работает до сих пор, вот только ты сейчас не в той форме, чтобы браться за дела такого масштаба. Ты легко можешь привести машину войны в действие, но сможешь ли ты её остановить? Хватит ли у тебя времени, пока Болезнь не уничтожит твой мозг и ты не угаснешь в один день?.. Да и что случится, когда выяснится, что напавшие на школу не имеют отношения к “патриотам”, как тебе уже наверняка донесли, но ты всё равно попытаешься выставить счёт именно этим тупым африканцам? Я знаю, чего ты хочешь, со своим обострённым чувством справедливости и манией величия, я люблю тебя за это, и я знаю, что страх смерти лишь подстёгивает тебя… Но почему ты не остался в своей резиденции в Нью-Йорке, почему пренебрёг Сетью, почему ты так хочешь появиться здесь и увидеть всё сам?.. Почему ты просто не дашь мне сделать мою работу, почему мешаешь дать ТЕБЕ шанс на исцеление… НБп помогло тебе, НБп спасёт твою жизнь, но хватит ли у тебя воли принять правду? Я должна была тебе рассказать, и я всё тебе расскажу, но ты сам пренебрёг временем, ты сам срезал путь, и теперь только от тебя зависит, проживёшь ты ещё полгода или обретёшь счастливое и мудрое бессмертие… в самом прямом значении этих слов».

Приземлившись, она приказала держать самолёт готовым к взлёту.

— Я не задержусь здесь дольше нескольких часов, — предупредила она помощницу, садясь в поданный «хаммер» и отправляясь к Тамале и школе № 4. На улицах стояли танки и бэтээры, дороги были перекрыты, на крышах домов засели снайперы, но кортеж Элизабет нёсся без остановок.

Местные власти встретили Элизабет в укреплённом военном лагере, в который за последние часы превратилась местность вокруг школы, и оказались сговорчивыми. Здесь сновали солдаты в полной выкладке, над головами опускались вертолёты, вздымая клубы серой пыли и тревожа полотнища на тентах цвета хаки. Контрразведчики в камуфляже просвечивали здание сканерами, разрабатывали планы освобождения заложников и мониторили Сеть, полиция оттесняла шеренги журналистов, пытавшихся пробиться поближе к школе, даже сбивала их дроны. Несколько улыбающихся людей в старомодных костюмах и при галстуках пожали Элизабет руки и представились: президент, вице-президент, министр внутренних дел, начальник полиции. Посол ООН в бронежилете и электронных очках, постоянно на связи со штаб-квартирой, на их фоне выглядел хитроумным Макиавелли.

Президент показал Элизабет сообщение террористов и заявил, что готов согласиться на все их требования, но Комитет приказал ждать, и тут вмешалась администрация генсека ООН: Касидроу взял дело под личный контроль и настроен до предела жёстко. То, что за терактом стояли не «патриоты», как предполагалось изначально, а Мандела, Элизабет знала и так. Представленный на брифинге оперативного штаба доклад ЦРУ не стал для неё откровением.

Вопрос, чем же столь «поразившим» террористов «Голд Корпорейшн» занималась в этом здании, Элизабет оставила без прямого ответа. Сказала, что в школе всего-навсего установлено оборудование для процедуры, и именно по этой причине «Хай Яо» поставлены охранять её. В очередной раз отругала себя за излишнюю осторожность: нужно было согласиться с командиром «Хай Яо» и выставить у школы максимальную охрану; её подвёл страх привлечь внимание.

«Что же, зато теперь внимание всего мира сконцентрировано здесь. Вместо того чтобы тихо объясниться с мэрий за несчастные два-три миллиона, теперь придётся объяснять всей Сети, почему невозможно было договориться и почему при штурме оказалось так много жертв… Надо было всё рассказать Иоанну. Да, тебе было страшно торопить события, и всё из-за того, что ты оказалась слишком осторожна и самоуверенна, Элизабет. Запомни наконец, что процедура — не гарантия отсутствия ошибок, и быстрота принятия решения не означает, что решение верное».

— Госпожа Арлетт, медиков не пускают к сумевшим сбежать детям, — сказал ей президент, когда они садились за металлический стол на передвижной станции, где собирался оперативный штаб. — «Хай Яо» не пускает.

— Я поговорю с командующим, но сомневаюсь, что они стали бы задерживать детей, раз все сведения про позиции террористов и так имеются.

— Если они подчиняются вам, — попросил президент, — то прикажите им отойти. Мы до сих пор не получили контроля над ситуаций.

— При всём уважении, господин президент, если начнётся стрельба, то лично я доверяю «Хай Яо» больше, чем вашему спецназу или вашим военным.

— На случай штурма сюда направляется штурмовой отряд спецназа ЕС.

— Значит, когда он прибудет, я прикажу «Хай Яо» отойти, — ответила Элизабет. — А пока они останутся на своих позициях.

— Вам удалось связаться с Комитетом? — спросил президент у ассистентов, шнырявших вдоль покрытых мониторами стен, заполняя и без того тесное пространство штаба. Здесь не хватало воздуха и света; Элизабет чувствовала себя как рыба в банке. — Я правильно понимаю, что у вас есть полномочия говорить от «Голд Корпорейшн»?

— Именно так.

— Связь пока не установлена, пять минут, — сообщил кто-то.

— Давайте согласуем наши позиции, — предложил президент. — Там сейчас около шести сотен детей. Достоверно известно, что убиты охранники, но час назад мы зафиксировали выстрелы, возможно, несколько детей пострадали. Террористов семеро, судя по докладу ЦРУ, все они — психически устойчивые люди, психологи уверяют, что они не хотят там умереть, а хотят чего-то добиться. Может, их так поразило, что дети проходили НБп прямо в школе? Такие случаи ведь были, и экстремисты протестуют уже много лет, но если они просто хотят рассказать об этом в Сети, то почему нет? У них оружие, если сдадут нервы, они будут стрелять по детям, и тогда погибнут десятки или даже сотни. Психологи проанализировали послание — они не готовы стрелять, но всё может случиться, а такая бойня, особенно если об их требованиях узнают, это конец… для меня, для вас, для всех, кто тут сидит, потому что это будет предмет разбирательства уголовного суда.

— От Международного суда, думаю, я смогу вас уберечь, — заверила Элизабет. — Но подумайте вот над чем. Вы согласитесь на эти условия, а они выдвинут другие.

— Психологи говорят…

— И будут заходить всё дальше и дальше. Уступите сейчас, и любой человек с оружием сможет диктовать вам свою волю. Именно потому, что вы так мягки в отношении террористов, война в вашей стране до сих пор идёт. — Элизабет смотрела в широкое лицо президента, в его большие глаза и мясистые губы, на лысеющую макушку, которую по краям трогала седина. У него было красивое лицо, он был крупный мужчина, сильный, с широкими плечами, но всё его обаяние исчезало с подрагиванием левой щеки. — Нельзя вести переговоры с террористами. С теми, кто прикрывается детьми, можно говорить только на языке ультиматумов.

— Наша первая задача — сохранить жизни детей.

— Первая задача, — возразила Элизабет, — это победить террор, будь то исламисты, «патриоты» или антиглобалисты Манделы. Первая задача — сделать так, чтобы психически здоровые добросовестные люди, как вы выразились, не смели угрожать нам оружием и брать заложников. Я предлагаю ответить им следующим образом: пусть немедленно сложат оружие и сдадутся властям. Только после этого мы предоставим им возможность сказать пару слов в Сети и подумаем над остальными требованиями, вроде встречи с Комитетом. Никаких гарантий. Безоговорочная капитуляция. Иначе они будут уничтожены, быстро и безжалостно, и если у вас, господин президент, не хватит мужества отдать такой приказ, то его отдам я. У «Хай Яо», как вы знаете, контракт с «Голд Корпорейшн» по обеспечению безопасности школы, нам не нужна ни санкция Комитета, ни мнение Генерального секретаря, ни ваше распоряжение.

— Будут жертвы.

— А на данный момент жертв нет? Вы, кажется, говорили, что зафиксировали стрельбу в здании? — Элизабет повысила голос. — Жертвы будут при любом исходе. Но чем быстрее мы ответим, тем их будет меньше, потому что мы не дадим террористам нас шантажировать. Согласимся на одно — они потребуют другого, а время будет уходить, и тогда они начнут убивать заложников, а мы окажемся в капкане. Лучше две-три случайные жертвы при штурме, чем десятки детских трупов, за которые вам потом придётся отчитываться перед избирателями.

— А вам — перед Стивеном Голдом? — парировал президент, но занервничал. «Всё правильно, переживай, волнуйся, потому что повод для волнения есть: чем дольше мы молчим, тем больше сомневаются в нас террористы, тем скорее У НИХ сдадут нервы, и ОНИ выстрелят пару раз, и тогда уже никто и ничто, даже добрый Иоанн, не удержат меня от того, чтобы начать штурм и замести все следы перед тем, как наши эксперименты станут достоянием Сети, а проект “Счастье планеты” окажется отброшен назад лет на двадцать…»

— Простите, — прервал перепалку ассистент. — Комитет всё ещё не отвечает, но с нами связался помощник Генерального секретаря.

— Да? — откликнулся президент.

— Касидроу распорядился передать террористам, что согласен на их условия, но просит повременить, чтобы самому принять участие в переговорах.

— Когда он прибудет?

— В районе двух-трёх часов.

— Почему он сам не позвонил, а приказал помощнику сказать эти расплывчатые слова? — спросила Элизабет.

— Время и маршрут его прибытия — военная тайна, — ответил президент, — сейчас по всей границе идут столкновения, войска Коалиции оставляют гарнизоны в каждой деревне на своём пути, зачищая базы боевиков. Они идут, как бульдозер, и «патриоты» вылазят из своих нор, угрожая терактами в самое ближайшее время…

— Он сам не позвонил, — повторила Элизабет.

— Его приказ вполне точен, — заявил президент. — Составьте сообщение для террористов и отправляйте как можно скорее. Может быть, удастся обойтись совсем без жертв.

— Ни в коем случае, — возразила Элизабет, — нельзя сообщать террористам, что Генеральный секретарь собирается лично вести с ними переговоры.

— Это его распоряжение…

— Это слова, переданные помощником по телефону. Мы с вами должны ждать его прибытия и личных указаний, тем более что сам он не выходил на связь с самого начала, я права?

Президент медленно кивнул.

— Напишите сообщение, что мы готовы к переговорам, но нам нужно больше времени на разработку техники выполнения их требований. Ни слова про Касидроу.

— Он недвусмысленно дал понять …

— Генеральный секретарь Организации Объединённых Наций НИКОГДА не будет вести переговоров с террористами, — напирала Элизабет. — То, что нам сказал его помощник, возможно, и его слова, но служба безопасности никогда не разрешит ему пойти туда.

— Он собирался принять участие в переговорах, а не вести их лично, госпожа Арлетт.

— Я лучше вас знаю, что он имел в виду. — Элизабет поднялась. — Ничего не обещайте террористам, просите больше времени, это всё. Сейчас я отправлюсь в расположение «Хай Яо» и посмотрю, что там можно сделать, а вы оставайтесь на месте и ничего не предпринимайте сами. — Она помолчала. — Я, как и Касидроу, надеюсь на вас. Скоро вернусь.

Элизабет вышла из штаба на воздух и ощутила, как похолодало с наступлением ночи. Блочные высотки возле школы, рядом с которыми теперь стояли солдаты и бронемобили, машины скорой помощи и журналисты с камерами, оставались затемнёнными — ещё утром жильцов эвакуировали, опасаясь взрывов, но вместо бомб обнаружили только отключённую автоматическую винтовку, из которой стреляли по охранникам школы.

Чёрные броневики «Хай Яо» заняли позиции со стороны пустыря, как раз напротив крыла здания, где располагался спортзал, в котором террористы удерживали заложников. Командующий «Хай Яо» показал ей сбежавших детей — это были старшеклассники-«альфы». Они быстро поняли, что происходит, и сразу выбрались из школы через окна. Ничего нового они Элизабет не сообщили, но один их вид давал понять, что огласки нельзя допускать ни в коем случае.

«Альфы» были спокойны, самоуверенны, и даже когда молчали, их молчание обретало странный вес, от них исходила энергия, их взгляды, прямые и пугающие, пробирали до мурашек даже Элизабет. «Эти совершенные головы… Какие мысли рождаются там, в ещё не до конца сформированных, гибких мозгах, которые по уровню интеллекта уже превосходят девяносто девять процентов населения планеты? — думала она, разговаривая с ними. — Если их снимут на видео и Сеть это заметит — нам придётся признаться во всём, и политиканы объявят их “страшнее ядерного оружия”, попробуют запретить и заполучить их себе».

Поговорив с детьми, Элизабет проконсультировалась у командующего «Хай Яо» насчёт штурма: отряд специального назначения готов по её приказу атаковать школу и уничтожить террористов. Он представил ей несколько вариантов штурма, предварительно уточнив, что все бойцы, которые примут участие в операции, прошли НБп по программе «гамма» и никогда не расскажут правды о том, что произойдёт за стенами школы.

— Примем вариант номер три как рабочий, — решила после недолгих размышлений Элизабет.

Удар электромагнитным излучением, звуковая атака, направленным взрывом пробить стену спортзала, точными выстрелами ликвидировать террористов, часть заложников («беты» и «гаммы») убить из их оружия, часть («альфы») вывести из здания под прикрытием и увезти на самолёт Элизабет. С учётом транспортировки до самолёта выполнение плана должно занять не более получаса.

— Я проинструктирую бойцов и буду ждать приказа, — отчитался командир.

«Профессионал, знающий своё дело… в армии будущего он будет “альфой”, а все его солдаты, не только один специальный отряд, — “гаммами”. Нужно ли среднее звено? Может ли “гамма” создать произведение искусства? Нужно ли искусство вообще — или с развитием человечества оно отомрёт и превратится в рудимент? Вот вопросы, важные, по-настоящему важные вопросы, на них должен ответить эксперимент — окончательно высветить все закоулки мозга, дать нам оружие против Болезни… а теперь из-за горстки идиотов и спятившего чудака Манделы я должна отвлекаться на ерунду».

Она стояла на улице и смотрела на здание школы, где свет мелькал только в окнах спортзала. Электронный секретарь сообщил, что с ней хочет переговорить Стивен Голд, и она приказала ответить ему шаблоном «перезвоню, когда смогу». НБп не спасает от раздражительности в критической ситуации, с толикой иронии отметила она, хотя, конечно, не испытываешь никаких переживаний, только раздражаешься от того, насколько бесцельно расходуется время.

Вопросы о времени были и у семерых внутри школы. В отличие от детей, которые дважды перекусили и теперь в большинстве погрузились в сон, они ничего не ели и почти не пили, томительно ожидая ответа от министра внутренних дел — того, чьим именем подписывались все входящие сообщения. Он опять просил больше времени, но Сеть по-прежнему не работала, и Эдин, как и все остальные, прекрасно понимал, что с ними играют.

— Напишем ещё раз, — предложил Алессандро.

— Покажем, что мы не уверены в себе, что боимся, что мы — лёгкая мишень, — ответил американец, отошедший от утреннего шока. — Мы будем бесконечно им писать, а они — отвечать, что нужно время, пока у нас не закончится еда, и мы не выйдем, подняв лапы кверху.

— Что ты предлагаешь? — спросил Эдин. Бойцы разговаривали тихо, в стороне от детей и учителей, но украдкой поглядывали на них и не опускали оружие ни на минуту.

— Нужно исполнить нашу угрозу, — пожал он плечами, — несколько убитых заложников приведут их в чувство.

— Нет, — сразу отказался Алессандро.

— Может быть, учителя? — спросил китаец. — Только не дети.

— Они и не дети, — американец снова нервничал. — Они монстры, они выродки…

— Они не виноваты.

— Но они стали такими! — Его голос становился громче. — Они не виноваты, но они стали выродками, они чудовища, вспомни, как они на нас бросились! Они только выглядят, как дети, но они не дети…

— Мы не будем стрелять в безоружных, — отрезал Алессандро, — это невозможно.

— А что возможно? — вдруг вмешался Эдин. — Думаешь, они согласятся, пришлют нам парламентёра с журналистами, выложат всё в Сеть, осудят Голда и оправдают нас? Если мы выйдем отсюда живыми и сдадимся, то всю жизнь проведём в спецтюрьмах.

— Для них, для всего мира, — сказал американец, — мы теперь террористы. Для нас нет пути назад.

— Если мы хотим чего-то добиться, — продолжил Эдин, — то другого пути нет.

— Мы не будем стрелять в безоружных, — медленно повторил Алессандро. — Не будем.

— Посмотри в их глаза, — настаивал американец, — ты видишь там людей? Где ты их видишь?

— Из-за этого мы и здесь, — ответил Алессандро, — из-за того, что с ними сделали…

— И чтобы больше ни с кем и никогда такого не сделали, — заявил Эдин, — нам придётся убить нескольких сейчас. Как минимум нескольких, а возможно, и больше.

— Нет.

— Поздно поворачивать назад, — твердил американец.

— А что, ты думаешь, мы должны сделать? — спросил Эдин. — Сдаться прямо сейчас? И все, кто погиб, погибли зря? Мы ничего не добьёмся, мы проиграем и похороним себя… Здесь и сейчас решается судьба человечества, Сандро, ты прекрасно понимаешь. И нам нельзя проявлять слабость.

— Я не узнаю тебя, — сказал Алессандро. — Убивать невинных детей — это проявление силы?

— Нет, проявление силы — это идти до конца и принимать решения, которые кажутся неправильными, когда других нет!

— Выбор есть всегда.

— Это выбор из двух зол. Ты и сам понимаешь, что мы в патовой ситуации.

— Но если мы будем убивать заложников, — вмешался китаец, — не спровоцируем ли мы штурм?

— Возможно, — согласился Эдин. — Но выхода у нас нет. — Он посмотрел наверх и осветил потолок спортзала своим нашлемным фонарём. — Я бы хотел оказаться сейчас у себя дома, играть со своими детьми, любить свою жену…

— У тебя нет ни жены, ни дома, ни детей, — хмыкнул американец. — Ни у кого из нас нет.

— Поэтому мы здесь, — повернулся Эдин к Алессандро. — Потому что мы можем сделать то, что другим не под силу. Поэтому Мандела нас и выбрал. Мы обратим внимание на эту школу. Мы сделаем так, что нас услышат. Мы возьмём на себя этот грех ради будущего, потому что сегодня мы поворачиваем историю.

— Я не понимаю, — сказал Алессандро, — ты собираешься развернуть историю, стреляя в беззащитных детей?

— Ты уже сделал свой выбор, — покачал головой Эдин, — и ты с нами.

— Я не позволю вам это сделать.

— Сандро, ты можешь не стрелять, — сказал Эдин. — Я понимаю. Вы все можете не стрелять, я всё сделаю сам. Пока будет достаточно одного убитого, и если они опять не отреагируют, убьём второго…

— И ты не остановишься, пока не перебьёшь всех? — Алессандро сжал рукоятку автомата покрепче. — Чем ты тогда отличаешься от них?

— Тем, что не я проводил эти эксперименты, — ответил Эдин, — не я превратил этих детей в чудовищ. Он прав, — Эдин кивнул на американца, — они ведь уже не люди, если не могут выбирать, они не могут в полной мере осознать…

— Пародии на человека, — пробормотал американец. — Это милосердие — убить их, оборвать их страдания, они несчастные выродки…

— Вы этого не сделаете. — Алессандро поднял автомат. — Я не позволю вам.

Американец и китаец встрепенулись. Араб и чеченец, охранявшие заложников, обернулись, но оружие не вскинули. Африканец смотрел в свой визор и словно ничего не замечал. Эдин не повёл и бровью.

— Убьёшь меня? — спросил он. — А потом что? Сдашься им? Или застрелишься, герой? Главное — остаться честным перед самим собой, нет оправдания злу, да?

— Так.

— И ты ничего не добьёшься. Все наши усилия пропадут…

— Зато я останусь человеком.

— А что, если сейчас не нужен человек? — Эдин тоже взял автомат и пошёл в сторону детей. — Пожалуйста, Сандро, просто не мешай. Я никогда не прощу себе этого, даже если мне осталось жить считанные минуты, но я ДОЛЖЕН, ты понимаешь, я ДОЛЖЕН это сделать… Ты видишь эти ряды? Видишь этих «альф», «гамм»? Ты такого будущего хочешь для человечества, за которое ты сражался, таким ты хочешь его увидеть?

— Я этого уже не увижу… — Алессандро прицелился Эдину в голову. — Ни шагу дальше.

— Конечно, не увидишь, — Эдин усмехнулся. — И детей у тебя нет. И ты будешь виноват, что миллиарды детей будут жить в этом аду, если не дашь мне сейчас сделать один чёртов выстрел!

Мир расплывался перед глазами Алессандро. Он видел, как Эдин, стоя на месте, приказал одному ребёнку подняться и подойти к нему. Алессандро держал Эдина на прицеле. Маленькая фигурка в белом подошла к Эдину и склонила голову. Он отвёл её в сторону, высокий мужчина в чёрном комбинезоне, в углу зала поставил на колени, приставил автомат к затылку…

— Может, всё-таки учителя? — спросил китаец.

— Нет, — ответил американец, — эти суки должны жить, чтобы потом дать показания…

— Не смей! — крикнул Алессандро. — Я убью тебя.

— Сандро, — китаец подошёл к нему и положил руку на ствол. — Иногда мы просто должны покориться.

— Нет, — ответил Алессандро.

— Эдин прав, — сказал китаец. — Ты и сам это понимаешь.

Эдин выстрелил; мальчик упал на пол лицом вниз, ровная круглая дырка в середине затылка быстро заполнялась кровью. Руки Алессандро задрожали, он опустил автомат.

— Надеюсь, больше никто не умрёт. — Эдин смотрел на убитого мальчика. — Пишите сообщение. Мы убили одного заложника. У вас есть ещё час, чтобы окончательно выполнить наши требования, иначе мы будем убивать и дальше, сперва по одному в час, потом в полчаса, потом в пятнадцать минут. Вы вынудили нас, кровь на ваших руках.

«Он прав, — подумал Алессандро, — он прав, конечно, он прав, но я не выстрелил в него, потому что это бессмысленно, и эти дети — действительно не дети, мы хотим, чтобы нас услышали, именно этого от нас ждёт Мандела, и иначе невозможно, и мы делаем это не ради него… Эдин прав, рационально он прав, но нет, нет, нет, нет…»

Многие дети проснулись от выстрела, по толпе прокатилось возбуждение, и чеченец с арабом подняли оружие. «Во что я превратился, — подумал Алессандро, поднимая автомат, но целясь не в Эдина, а в толпу детей: он по-настоящему боялся их, — во что я превратился…»

— Сообщение отправлено, — отчитался африканец. — Ждём ответа.

Элизабет Арлетт попросили немедленно вернуться в штаб.

— Началось, — мрачно сказал президент, когда она вошла. Текст послания террористов вывели на настенный экран, Элизабет прочитала его за долю секунды.

— Мы зафиксировали выстрел, — сообщил представитель разведки. — Тепловой детектор подтверждает, что убит ещё ребёнок. Они не блефуют.

— Срочно сообщите об этом Генеральному секретарю, — распорядился президент. — У нас есть связь с ним?

— Сейчас попробуем, — сказал ассистент.

Самолёт Иоанна в это время приземлился на военном аэродроме рядом с Йенди, где его встретили войска Коалиции и Мик Пуатье.

— За последние двенадцать часов уничтожено около трёхсот боевиков, — сообщил он, когда они с Иоанном садились в БТР. — Ещё пятьсот взяты в плен. Обнаружены десятки их баз, они включены в план ночного и утреннего наступлений. К следующему вечеру мы будем уже в Буркина-Фасо и Кот-д’Ивуаре. «Патриоты» отчаянно сопротивляются, но у нас полное господство в воздухе, мы отслеживаем все их перемещения. У них нет шансов.

— Я видел с высоты, как горят деревни на севере и востоке.

— Две танковые колонны попали на минные поля и в засады, но потери незначительные, — продолжил Мик.

— Что с гражданскими?

— Данных пока нет, предположительно — несколько десятков, в основном заложники и случайные жертвы ударов с воздуха.

Иоанн кивнул.

— А вот Генеральная Ассамблея уже зверствует. Собирается на экстренное заседание и вас разыскивает.

— Сейчас у меня нет на них времени. Я направил им секретный рапорт о мероприятиях по обеспечению моей безопасности во время визита в Гану.

— Вы думаете, они настолько тупы, что не могут отличить операцию по охране жизни от военного вторжения?

— Думаю, юридических определений не существует. Я прав?

— На две трети, — ответил Мик. — Как вы себя чувствуете?

— Очень неудобные сиденья, — сказал Иоанн, пытаясь устроиться в узком кресле. — Бронежилет очень тяжёлый, каска жмёт.

Мик промолчал. Они тронулись.

— Вы предпочли бы быть сбитым на вертолёте?

— Я предпочёл бы «роллс-ройс».

— Вы плохо выглядите.

— Спал в самолёте и ещё не пришёл в себя. — Иоанн пытался заснуть, но у него не вышло, его знобило и подташнивало, он с самого утра ничего не ел и чувствовал, как с каждой минутой силы его покидают. — Что в школе?

— Только что получили сообщение, — Мик протянул планшет. — Смотрите сами.

Иоанн взял планшет и прочитал послание террористов.

— Я же сказал, что готов выполнить их условия.

— Видимо, ваше послание до них не дошло.

— Дайте мне оперативный штаб немедленно, — потребовал Иоанн в коммуникатор. — Сию секунду. И подключите Мика.

Мик настроил коммуникатор.

— Господин Генеральный секретарь? — услышал он голос президента.

— Да, господин президент, — Иоанн повернул голову к бронированному окну и смотрел на простирающиеся до горизонта тёмные и пустынные дали родной страны этого человека, освещённые только залпами артиллерии и звёздами. — Вы сообщили террористам, что я готов выполнить их требования? И что я лично буду вести переговоры?

Молчание.

— Я не слышу, господин президент.

— Мы сообщили, что готовы продолжить переговоры и обдумываем варианты…

— Господин президент, немедленно покиньте штаб, — сказал Иоанн. — Возвращайтесь в резиденцию и отдыхайте. Я переговорю с вами позже. Господин вице-президент, сообщите, когда господин президент выйдет.

— Он вышел, — десять секунд спустя отчитался тот.

— Передайте сообщение террористам, слово в слово: «Ваши первоначальные условия будут удовлетворены. В течение часа я лично выйду с вами на связь, и мы уточним подробности. Больше никаких жертв. Подпись: Генеральный секретарь ООН Иоанн Касидроу».

— Вы прибыли, Генеральный секретарь? — послышался женский голос.

— Арлетт, — узнал её Иоанн. — Мне запрещено говорить о моём местонахождении, но я скоро буду. Господин посол, проконтролируйте исполнение моего приказа, пожалуйста.

— Генеральный секретарь, сперва нам с вами нужно поговорить, — сказала Элизабет. — Лично.

— В чём дело, Арлетт? — Иоанн увидел, как насупился Мик. — У нас нет времени…

— Если вы уже близко, — медленно проговорила Элизабет, — то мы успеем поговорить с вами до истечения срока их ультиматума.

— Отправляйте сообщение.

— Нет.

— Господин вице-президент, отправляйте…

— Иоанн, ты не понимаешь, что происходит.

— Они убивают детей, Элизабет.

— Они не просто дети.

Иоанн промолчал.

— Они не просто дети, — повторила Элизабет. — Нам нужно поговорить с тобой перед тем, как ты отдашь свои приказы. Это для общего блага.

Иоанн медленно вдохнул. Головная боль усилилась.

— Хорошо, — сказал он. — Ждите.

Иоанн выключил коммуникатор и посмотрел на Мика.

— «Голд Корпорейшн», — сказал Мик. — Как вы и предполагали, «Хай Яо» не просто так охраняли эту школу.

— Элизабет не прилетела бы, будь всё так просто, — ответил Иоанн. — Я предполагал, но не думал, что они будут так трястись за эту школу…

— И что же там внутри?

— Пошли запрос в Комитет.

— Уже.

— Ответ?

— Его нет.

— Пошли от моего имени.

— Думаете, я сделал иначе?

— Надо поговорить с Маарфуром, — сказал Иоанн и включил коммуникатор. — Найдите мне председателя Комитета, и пусть он будет готов мне ответить.

— Первое слово дадите сказать Арлетт? Думаете, это разумно?

Иоанн не ответил.

Они приехали в Тамале меньше чем через полчаса, и вместе с ними к школе № 4 прибыли войска Коалиции. Рёв вертолётов и техники был слышен и в спортзале, откуда через камеры за происходящим наблюдали семеро, захватившие заложников.

«Неужели они не станут вести переговоры, а просто сравняют нас с землёй этими танками, сотрут с лица земли здание школы, только чтобы скрыть улики? Неужели у нас с самого начала не было ни единого шанса, и ни один из тех, кто читал наши послания, даже и мысли не допускал позволить нам выжить? — лихорадочно думал Алессандро, видя, как ночь пронзают нашлемные фонари солдат в знакомой форме спецназа ЕС, как на школу наводят стволы танковых орудий, пулемётов, ракетниц. — Сеть ничего не узнает, как будто этой школы никогда не существовало, будет только очередное видео от Манделы, которое никто не заметит? Неужели всё закончится вот так?..»

В то же самое время Иоанн, окружённый телохранителями и солдатами, вышел из бронетранспортёра и пожал руки вице-президенту, министрам и генералам Ганы, командующему войсками Коалиции, послу ООН и Элизабет Арлетт.

— Поговорим здесь? — Элизабет показала рукой на штаб, снаружи напоминающий жестяной вагон поезда. — Или пройдём к позициями «Хай Яо»?

— Здесь, — ответил Иоанн.

— Как скажешь, — кивнула Элизабет. — Пойдём скорее, раз тебе так дорого время.

— Мик, ты со мной, — приказал Иоанн. Элизабет промолчала и провела их внутрь. Они втроём расположились за столом, за ними закрыли дверь. Как в тюрьме. Внутри было холодно и темно — свет исходил от настенных экранов. Кресла были жёсткие и неудобные, так что Иоанн сел на самый край, скрестив под креслом ноги и сложив руки на столе.

— Что ты хотела мне сообщить, Элизабет, — спросил он, — такого, что может быть важнее сотен детских жизней?

— Ты хочешь с ними разговаривать. А я хочу взять школу штурмом и перебить их всех.

Иоанн молчал и рассматривал её. Она опять покрасила волосы в рыжий: знала, что это не поможет его убедить, но всё равно покрасила — это стало их традиций. Глядя на эту женщину — высокую, стройную, со смуглой кожей и пронзительными глазами, ямочками на щеках, лебединой шеей и напряжёнными плечами, — пальцы которой лежали сейчас на столе, как пальцы дирижёра, Иоанн вспоминал, сколько раз она этими пальцами дирижировала его телом, сколько раз он представлял, занимаясь с ней любовью, что это не она, не Лора, а Мэри.

— Читай, — Элизабет достала из внутреннего кармана куртки несколько листов и протянула Иоанну. — Прочитай вот это.

Иоанн взял листы и увидел напечатанное большими буквами заглавие: «ПРОЕКТ “СЧАСТЬЕ ПЛАНЕТЫ”. СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО».

Рядом стояла печать «Голд Корпорейшн». Текст ниже, набранный мелким шрифтом, расплывался, и Иоанн не мог поймать ни слова целиком.

— Мик, — сказал он, — возьми у помощника мои очки и принести мне.

— Сейчас, — ответил тот и вышел наружу.

— Так и не сделал коррекцию зрения?

— Как тебе известно, у меня есть более серьезные претензии к моему здоровью.

— Ты похудел и осунулся.

— Лечение идёт тяжело.

— Тебе надо взять отпуск.

— Тебя бы в данной ситуации это устроило? — спросил Иоанн. — Чтобы я дал тебе убить этих террористов?

— Нет, Иоанн.

— Из-за ваших с Голдом экспериментов теперь гибнут люди. Игры закончились, Элизабет. Мы не будем штурмовать.

— Прочитай.

Мик принёс очки. Иоанн водрузил их на нос и включил режим распознавания текста. Стрессовая ситуация активизировала работу мозга: он прочитал всё за пару секунд и протянул листы Мику. Тот пробежал их глазами и постарался скрыть эмоции, только губы сжались и заиграли желваки на скулах, заметила Элизабет.

— Верните, пожалуйста. — Мик отдал ей листы.

— Кто ещё знает? — спросил Иоанн.

— Это совместный проект с руководством «Облика», — ответила Элизабет. — Комитет выдал нам разрешение, юридических проблем нет.

— Комитет? Или Маарфур Аль-Тани?

— На лицензии стоит его подпись.

— Это должно было рассматриваться Комитетом на открытом заседании.

— Иоанн, ты не хуже меня знаешь, что открытые заседания транслируются в Сеть.

— Да, я знаю.

— Этот проект, — сказала Элизабет, — люди не поймут.

— Этот проект… — вдруг подал голос Мик.

— Мик, выйди, — сказал Иоанн.

— Нет, я…

— ВЫЙДИ. И ни слова, пока я тебя не позову, понятно? Выйди сейчас же.

— Да, — ответил Мик и вышел.

— Ты с ним жесток, — заметила Элизабет. — Мальчику нужно пройти НБп, он будет завидным женихом для твоей младшей дочки.

— Ты знаешь, она ведь недавно школу окончила.

— И она будет жить в прекрасном мире, который мы с тобой построим, — сказала Элизабет. — Тебе напомнить, сколько людей верило, что Земля плоская? Сколько людей считало паровозы исчадиями ада? Сколько отказывалось принимать теорию эволюции? Сколько протестовало против генной инженерии и НБп?

Иоанн молчал.

— Теперь речь не о научном открытии, — продолжила Элизабет. — Об ответственности. Наши технологии всё быстрее и умнее, а общество остаётся прежним, таким же тупым, никуда не двигается. «Счастье планеты» — попытка найти решение. И мы нашли. С помощью «гамм» мы разрешили загадку сознания, без них не появились бы «альфы», а они — наше будущее…

— Это нужно было вынести на общественное обсуждение. Получить согласие родителей, проговорить вслух, выслушать людей.

— Зачем? — спросила Элизабет. — Половина не поймёт, половина озлобится. Прогресс — это не русло реки, а канал, который роем мы сами. — Она улыбнулась. — Хорошая фраза. Твоя речь афористична, как речь настоящего писателя. И ты хорошо знаешь, что шедевр не оценят современники, его оценят потомки. Значит ли это, что шедевр не стоит писать? Чем быстрее мы начнём, тем быстрее настанет будущее.

— Будущее имеет много вариантов.

— Да, один из них — ядерный апокалипсис.

— Другой — люди… — Он закашлялся, хватаясь рукой за стол и оттягивая воротник.

— Люди — что? — спросила Элизабет. — Им не хватит образования. Не хватит интеллекта. Они за свою исключительность, за свои примитивные идеи нас живьём съедят. Внутренний дикарь не платит добром за добро. Ты дожил до шестидесяти лет, но так и не вышел из своего воображаемого мира, Иоанн. Где ты видел людей? На встречах с избирателями? Или в своём турне по Турции, где смотрел на них, как на дикарей? Ты знаешь, где я родилась и выросла. Ты знаешь, какое чудо, что я выжила, и выдержала, и ещё могу желать добра этому отвратительному миру…

— Я не могу… — кашель душил его.

— Ты не представляешь, что такое жить в страхе. Единственный урок, который я усвоила… если есть хоть малейшая надежда всё изменить, любые жертвы оправданны. Это арифметика.

— Я не могу допустить, чтобы ваш эксперимент продолжался, Элизабет. Судя по тому, что я прочитал… Лично я не верю в него, но не мне решать…

— Запинаешься? Это Болезнь берёт своё, тебе трудно сформулировать мысль. Возможно, именно поэтому ты не понимаешь…

— Не понимаю?! — закричал Иоанн. — Ради исследований ты сделала детей… безвольными рабами, а других хочешь превратить в бессердечных рабовладельцев…

— Лучше бы этот мир населяли «безвольные рабы», — возразила она, — чем сознательно совершающие зло люди. А «бессердечные рабовладельцы», как ты выразился, почти нашли способ излечить Болезнь. Они преуспели там, где мы не смогли. Они нашли способ. Не в этой школе, в другой.

— В другой, — эхом отозвался Иоанн. — Это же бесчеловечно.

— Да, так будет рассуждать большинство.

— И будет право.

— Оно не узнает.

— Ты ошибаешься.

— Да, ты прав, — согласилась она. — Поколение спустя всё станет известно, и нам поставят памятники.

— За что тебе ставить памятник, Элизабет?

— Не только мне, Иоанн. Стивену Голду, придумавшему НБп, лидерам «Облика», учёным, которые разработали программы. Тебе, Иоанн, как одному из нас.

— Нет.

— Одному из тех, кто создаст новый мир. Мир порядка и разума, когда человечество наконец-то выберется из затянувшегося детства.

— Оно перестанет быть человечеством.

— Нет. Просто станет лучше.

— Я этого не допущу, — сказал Иоанн. — С твоими безумными планами я разберусь потом, но сейчас, Элизабет, я выполню все требования этих «террористов» и Манделы, я направлю туда репортёров и прикажу Комитету опубликовать все данные по «Счастью планеты» в Сети. Пока я ещё жив, пока я что-то значу, я буду бороться до конца… — Он опять закашлялся.

— Ты слишком нервничаешь, — сказала Элизабет. — Комитет контролируем мы. Даже если допустить, что каким-то странным образом данные окажутся внутри Сети или кто-то из журналистов что-то узнает, я отключу Сеть.

— Это невозможно.

— Возможно, и я сделаю это. Ты же понимаешь, через Сеть мы владеем умами, душами и телами всех, всех без исключения людей на этой планете. А Сеть находится в моих руках. Они ничего не узнают. Я проведу штурм, я вывезу детей, проект продолжится. Это неизбежно. Я понимаю, сейчас ты переживаешь…

— Этого не будет.

— Будет, и потом ты поймёшь, и ты примкнёшь ко мне. Я люблю тебя, Иоанн Касидроу, так, как ни одна из твоих женщин тебя никогда не любила. Я делаю это и ради тебя. «Счастье планеты» хочет излечить от Болезни ТЕБЯ. Ты прошёл НБп, Иоанн, ты — «новый человек», человек будущего, ты опережаешь их в эволюционном развитии на тысячи лет. Ты неизбежно поймёшь, ты смиришься, и мы с тобой…

— Мы закончили, — Иоанн поднялся, снял очки и зажал их в ладони. У него кружилась голова, и, кажется, стоило опереться на спинку кресла или на стол… — Тебе не удастся это скрыть. У тебя ничего не выйдет. Я не позволю тебе убить этих людей. Я закрываю ваш проект, я объявляю войну «Облику» и тебе… — Ему стало трудно дышать, опять ударил жар. — Мы закончили, Элизабет.

— До свидания, Иоанн. Подумай дважды.

Она вышла. Иоанн сел и минуту, отсчитывая секунды, смотрел перед собой. Каждый вдох сопровождала боль, он вспотел, тело не слушалось, руки дрожали, мир стал чёрно-белым, его тянуло в сон, в голове вспыхивали странные видения: «ты не знаешь, что такое жить в страхе, они излечат Болезнь, ты прошёл НБп, Иоанн, ты УЖЕ один из нас, ты — “новый человек”, и ты поймёшь, со временем ты смиришься…» Тот мальчик, который сидел в седле позади Мелиссы и держался за её талию, вдыхал тёплый летний воздух зелёных полей Фарнборо, наслаждался ветром и не хотел надевать шлем, радовался приезду отца, играл со Стиви Голдом в компьютерные игры и так трогательно любил недоступную школьную красавицу Лору…

«Это что, жизнь проходит перед глазами?.. Нет, нет, только не сейчас, смерть, повремени, сейчас нельзя, я прошу, я молюсь, Господи, сейчас нельзя, Мэри, я тебя люблю, подожди, мы увидимся с тобой, но позже, сейчас мне нужно сделать… Ещё так много нужно сделать, подожди, только не сейчас, хотя бы ещё один день, ещё два дня, мне нужно совсем немного, потом, только не сейчас, только не сейчас…

О боже, как я здесь оказался? Все против меня, Комитет подкуплен, Элизабет и “Облик” грозят отключить Сеть, планета ничего не знает, Болезнь всё ближе и ближе, у меня совсем нет сил, а за окном идёт война, которую я развязал, а в школе сотни детей в заложниках у ребят, которые просто хотели достучаться до мира и рассказать правду, и теперь их всех перебьют, и даже детей убьют, их всех, потому что я был слеп, я не видел, я не успел, я оказался слаб… Что мне делать?.. Что же мне делать?..»

— Иоанн? — услышал он голос Мика. — Вы слышите меня, Иоанн? Вам плохо?

— Слышу, Мик. «Собраться. Взять себя в руки. Не сейчас».

— Вот, примите, — Мик протянул ему таблетку. — Взял у вашего помощника…

Иоанн проглотил таблетку и закрыл глаза, проглатывая вслед за безвкусной пилюлей слюну. Лучше не стало.

— Соедини меня с Маарфуром, — сказал он Мику. — Сейчас же.

— Он на прямой линии.

Иоанн включил коммуникатор.

— Маарфур?

— Иоанн.

— Господин председатель Комитета по контролю, — сказал Иоанн. — Я приказываю вам немедленно опубликовать все данные по проекту «Счастье планеты» в Сети, а после объявляю о вашем отстранении от должности.

— Боюсь, я не могу выполнить ваш приказ…

— Я распускаю Комитет по контролю, господин председатель. Опубликуйте данные и оставьте ваш кабинет. Официальное извещение полу́чите в течение часа. Экстремальные обстоятельства. — Иоанн помолчал и добавил: — Как ты посмел, Маарфур…

— Я не могу исполнить ваш приказ по другой причине, — откликнулся тот из Нью-Йорка. — Генеральная Ассамблея Объединённых Наций только что объявила вам импичмент. Так что технически сейчас я исполняю обязанности Генерального секретаря, мистер Касидроу. И требую, чтобы вы немедленно вылетели в Ньюарк и предстали перед Генассамблеей.

— На каком основании?

— Злоупотребление полномочиями, незаконное использование армии, организация вторжения в суверенную страну без санкции Совбеза… сокрытие информации о состоянии здоровья и о смертельном заболевании. — Маарфур сделал паузу. — Я сожалею, Иоанн. Надеюсь, это всё скоро закончится.

— Пошёл ты на хуй, Маарфур.

Иоанн отключил коммуникатор.

— Как они узнали про Болезнь? — спросил он. — Маарфур рассказал?

— Не думаю, — ответил Мик. — Сперва это появилось в Сети. Там уже полчаса обсуждают.

— Наверное, Элизабет… А импичмент?

— Только что, — покачал головой Мик. — Узнал вместе с вами.

Иоанн включил коммуникатор.

— Готовьте самолёт, — приказал он. — Я лечу обратно.

— Я полечу с вами.

— Нет, ты останешься здесь. — Иоанн встал и похлопал Мика по плечу. — Ты передашь сообщение им… тем, кто захватил детей…

— Террористам, генеральный секретарь.

— Да, можно сказать и так. Террористам. — Иоанн помолчал. — Скажешь, что выполнишь все их требования. Соберёшь группу журналистов и проведёшь их внутрь, чтобы они увидели, и узнали, и растрезвонили об этом на всю Сеть… И сделаешь это как можно скорее. И будешь держать меня в курсе.

— Ясно.

— Отлично. Пойдём.

Они вышли из штаба, их тут же обступила толпа. Иоанн подозвал к себе командующего силами Коалиции, морщинистого мексиканца:

— Генерал, если войска «Хай Яо» начнут штурм, я разрешаю открыть по ним огонь. Не допустите их внутрь здания.

— Защищать террористов, сэр?

— Не допустите их в здание, — повторил Иоанн и пошёл к ожидавшему его бэтээру. Мик следовал за ним до самой двери и помог забраться в салон. Перед тем как закрыть дверь, Иоанн пожал Мику руку и тихо сказал:

— Пока я ещё главнокомандующий, но мои приказы утратят силу, как только они узнают об импичменте.

— Я не подведу вас.

— Будет тяжело. Ты внимательно прочитал тот документ?

— Да, внимательно.

— Ты понял, что они там делали?

— Хотел бы я не понять.

— И что скажешь? — Иоанн вцепился в его кисть всей силой своих ослабевших пальцев. — Они правы? Я преувеличиваю? Или за это стоит отдать жизнь?.. чтобы никто не посмел, раз и навсегда?.. Я прав, Мик?

— Я думаю, — улыбнулся Мик, — что только конченая мразота могла бы с таким смириться.

Иоанн вяло ухмыльнулся.

— Ни одному пессимисту в истории не удалось раскрыть тайны звёзд или доплыть до неведомой земли, — пробормотал он. — Знаешь, кто это сказал?

— Уинстон Черчилль?

— Загугли, — посоветовал Иоанн и с усилием захлопнул дверь броневика. Кортеж, расцвечивая фарами пыльные облака, умчался по пустыне на восток, на встречу с первыми лучами восходящего солнца.

Спустя двадцать пять минут внутри здания школы африканец сообщил, что получено сообщение. Алессандро вздохнул с облегчением — кажется, приближающийся рассвет принёс благую весть: заместитель Генерального секретаря ООН Микеланджело Пуатье писал, что собирает группу из сетевых корреспондентов, которые в ближайшее время войдут в здание вместе с ним, чтобы увидеть детей и рассказать о них миру. По заверениям Пуатье, Сеть скоро будет включена, а приставы Международного уголовного суда арестуют их, сдавших оружие, и каждому будет гарантирована безопасность и адвокатская защита.

— Видишь? — спросил Эдин. — Оно того стоило, чёрт побери, оно того стоило!

— Нас всех арестуют и посадят, — рассмеялся американец, — но если он не врёт, то у нас всё получилось! Мы смогли!

— Если он не врёт, — повторил за ним Алессандро. — Если он не врёт.

— Зачем ему врать? — спросил китаец. — Если бы они хотели нас убить, они давно бы это сделали. Нет, я не думаю, что он врёт.

— Но Сеть до сих пор не включили.

— Если сюда придёт он и корреспонденты, то плевать на Сеть, — сказал Эдин. — Они увидят их, — он показал на детей, — и этих, — он ткнул в учителей и спецов по НБп, — и им всё станет ясно. Голду и его компании не отвертеться.

— Это победа, — повторил американец. — Спасибо Манделе.

— Он знал, что делал, — сказал араб, — всё было не напрасно.

Эдин подошёл к Алессандро и протянул ему руку.

— Я знаю, ты был против, и мне жаль, мне искренне жаль. Меня будут судить, и я не буду оправдываться. Но будем честны, Сандро, давай будем честны.

Алессандро посмотрел на его раскрытую руку и помедлил с рукопожатием. Эдин похлопал его по спине.

— Спасибо, друг.

— Подождём ещё, — ответил Алессандро.

Прошло двадцать минут, сквозь маленькое окошко у потолка пробился лучик света, пылинки затанцевали в нем свой хоровод. Вдруг уши пронзила резкая боль, шлемы не помогали, казалось, они лишь затягивают череп в тиски, и некоторые скинули шлемы, падая на пол, прикрывая уши руками, пытаясь хоть как-то защититься от чудовищного шума. Алессандро тоже упал, ударился бронежилетом об автомат, дикая сверлящая боль через ушные раковины добралась до мозга, хотелось застрелиться, только бы не страдать дальше, мыслей в голове не осталось, кроме одной: только бы это закончилось, скорее, скорей бы!!

Сверху долбануло ещё одним молотом, визор защитил глаза от яркой вспышки, но взрыв почти ослепил, и его шум усилил эффект звуковой пушки: валявшийся на боку Алессандро увидел, как стена, у которой сгрудились обезумевшие от боли учителя, разлетелась вдребезги, и людей отбросило в сторону или придавило обломками.

Звуковая атака прекратилась, но железные болты, войдя в голову, там и остались, боль продолжалась, он ничего не слышал, но видел: сквозь огонь и каменную пыль в проломе, откуда-то издалека, кажется, движутся чёрные пятна… Он непроизвольно нащупал автомат, попытался подняться, не смог, рухнул на задницу, сел, вытянул ноги и наобум пустил очередь в пролом. Руки не слушались, тряслись, очередь ушла куда-то вверх, несколько пуль, вероятно, отрикошетило. Он попытался найти шлем, не смог, увидел, как его товарищи (кто ползком на животе, кто на четвереньках, кто поднявшись на ноги и шатаясь) ринулись к детям, и араб, который был к ним ближе всех, уже схватил какую-то девочку, тоже оглушённую, вопящую, наверное, от боли, и прикрылся ей, как щитом — Алессандро видел её распахнутый, как у акулы, рот.

На её белом балахоне краснели пятна, видимо, она ударилась, когда падала, продолжал размышлять Алессандро, постепенно свыкаясь с болью и медленно, преодолевая себя, переводя взгляд на пролом в стене… Там ничего не происходило, но боковым зрением он увидел: Эдин и остальные стреляли в ту сторону из автоматов, и Алессандро поддержал их, и в виске стучала одна, до боли простая мысль: «штурм начался».

Вдруг он услышал — УСЛЫШАЛ — безумные крики, они пронзили его сознание, он сам закричал, как от боли, хотя перестал чувствовать своё тело. Это были детские крики, мужчины не кричали, но со стороны пролома работали снайперы, многих уже убили, Алессандро повернул голову и увидел, что стреляли и по детям, и вот лежит среди детских трупов араб, вот убит в спину пытавшийся убежать китаец, вот прострелили голову чеченцу, сквозь пробитые детские головы пули добрались до грудной клетки Эдина, расщепив крупным калибром броник…

Алессандро попытался перекатиться вбок, убраться с линии огня; рёбра страшно болели, руки путались с ногами, он снова попытался встать, упал, всё же встал, побежал куда-то на подкашивающихся ногах, развернулся, пустил очередь… в проломе показались люди в чёрной форме, они стреляли подряд по детям, по заложникам, по всем…

Первое попадание в грудь отбросило Алессандро, второе пришлось в плечо и отшибло ему руку; куда попали остальные пули, он не понял, боль стала невыносимой, но зрительная информация продолжала поступать в мозг: он видел спортивной зал в дыму, огне и крови, видел спецназовцев, расстреливавших детей почти в упор, убитых товарищей, которые так радовались победе, и смотрел на себя, распростёртого, словно распятого, на полу, выронившего автомат, тоже залитого кровью и медленно умиравшего с остекленевшим взглядом, пока сверху не нависла чёрная тень. Он увидел перед собой бездонное черное дуло автомата, и контрольный выстрел прервал работу его мозга.

30 сентября 2058 года. Над Атлантическим океаном

— Иоанн, если бы я только знал, Иоанн, поверь мне, я ничего…

Куда пропал голос самоуверенного учёного, гения, величайшего представителя XXI века по мнению «Тайм»? Стивен едва выговаривал слова, язык заплетался, и Иоанн живо представлял его, растрёпанного, постаревшего, облысевшего, в распахнутом халате с закатанными рукавами, с исколотыми венами и красными глазами, обвисшей кожей, трясущимися от старческого тремора руками, непослушными пальцами…

— Я ничего не знал, совсем ничего… — Его голос падал, как будто он умирал. — Если бы я знал… но она… она меня за нос водила, Иоанн, это страшная женщина… но я был против, она мне не говорила, она меня обманывала… Я даже не знал, что такой проект существует… Иоанн, прости, прости меня, Иоанн, если бы я только знал…

Иоанн представлял, как слюна стекает у Стивена из уголка рта, как густой ручеёк находит путь меж седых щетинок, сползает по подбородку, по жирной шее, течёт по впалой груди, собирается в лужицу, а он даже не замечает этого и тупо повторяет одни и те же слова в коммуникатор.

И всё же Иоанн был рад, что Стивен остался чист. Он не врал, он ничего не знал. «Хоть какое-то облегчение», — подумал Иоанн, отключая связь.

Иоанн заперся в своём кабинете на борту самолёта и приказал никого к себе не пускать. Он лежал в кресле, сняв пиджак и галстук, оставшись в мятых брюках и в рубашке, прикрыл глаза и воображал себя в другом месте. Он принял ещё обезболивающих, и, кажется, они помогали, потому что боль затихла. Он знал: это ненадолго, скоро она вернётся, сильнее, чем прежде. Но пока можно было насладиться минутами без боли, без страха смерти, подумать о чём-то другом… о том, что осталось далеко до облаками и холмами, о том, что всегда будет с ним, чего никому у него не отнять.

На нём, прильнув к груди и держа его за руку, прикасаясь носом к его подбородку и слегка задрав голову, чтобы видеть его глаза, лежала рыжеволосая Мэри Эр, такая же молодая и прекрасная, как в день их знакомства.

— Что скажешь ты, Мэри? — спрашивал он, поглаживая её выступающие лопатки. — Я всё сделал правильно?

— Ты ещё ничего не сделал, мышонок, — сказал она, ласкаясь к нему. — Ты пока ещё ничего не сделал.

— Твои духи очаровательны.

— Ты мне их подарил.

— Когда выйдет моя новая книга, я хочу взять тебя с собой в кругосветное путешествие…

— Согласуй это с моим агентом.

— Я уже согласовал…

— Тогда осталась самая малость, — рассмеялась она, — написать книгу, не правда ли?

— Ты — моя муза.

— Порнографией сейчас никого не удивить, — заметила она. — К тому же ты никогда не умел писать эротические сцены.

— Это потому, что ты ушла из моей жизни, — сказал он, и из глаз его покатились соленые капли. — Потому что ты меня предала, ты ушла, ты исчезла и оставила меня наедине с этим бездарным миром!

— Ну-ну! — встрепенулась она и утёрла ему слёзы. — Ты что это, как маленький, сэр? Я же тебе ясно написала, дорогой, любовь быстра, но не быстрее света… — Она пожала плечами, как нашкодившая младшеклассница. — Таковы законы природы, ничего не поделаешь. Но мы же можем общаться, сам видишь. Мы с тобой вместе, вечно и навсегда.

— Вечно и навсегда, — повторил он. — Мы с тобой скоро увидимся, Мэри, ты же ждёшь меня, да? Там, за чертой, ты ждёшь меня?.. Скажи, это же всё не напрасно, всё не зря, если ты меня ждёшь, любимая моя…

— Мистер Касидроу, мистер Касидроу! — противно зашумел коммуникатор у него в ухе.

Иоанн остался один и, медленно подняв из забытья руку, ответил на вызов.

— Я просил меня не беспокоить.

— Да, но я подумала, это срочно, и вы захотите…

— Это Мик? — спросил он. — Новости? Они пошли на штурм?

— Нет, это… — секретарша выдержала паузу, — ваша жена.

— Лора?

— Она хочет с вами поговорить.

— Я… Скажите, я занят.

— Да, конечно…

— Нет, — вдруг оборвал её Иоанн. — Соединяйте.

Через секунду он услышал голос жены.

— Иоанн? — голос её звучал встревоженно и протяжно, словно она звала его в дремучем лесу. — Иоанн, Иоанн?

— Да, Лора, — ответил он.

— Иоанн… То, что пишут в Сети… Это правда?

— Да, Лора.

— Это всё правда?

— Да, Лора. Это всё правда.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Спасибо, — ответил он. — Спасибо, Лора.

Там, за чертой

Алессандро падал. Он падал долго, оказавшись в пустоте, и не испытывал ни тепла, ни холода; он ощущал своё тело, но шевелиться ему не хотелось. Он был спокоен: ни страха, ни боли, ни радости, ни сожаления. Он чувствовал в окружающей белой тьме неведомое доселе равновесие и успокоение, свободное падение, которое заменило ему прошедшую жизнь.

Я умер, размышлял он, и мысли струились тихой рекой; произошло этой сейчас или тридцать три года назад, в Таиланде? Я помню боль, я помню смерть, и тело моё разорвалось на части, но случилось ли это во второй раз или я погиб от того взрыва, а всё, что произошло потом, — причудливое долгоиграющее видение, предсмертный сон, который наконец-то рассеялся? Какие врачи смогли бы спасти меня, не оставив следов от таких травм? Реально ли это?

…Но женщины, которых я любил, люди, которых я ненавидел… Каллум, Эдин, Мандела, все остальные — и боль, когда тело умирает, и мозг не в силах перенести болевой шок… всё это не может быть вымыслом. Туман иллюзий рассеивается, когда сияет свет; грёзы сна пропадают, когда мы просыпаемся, и чем полнее ощущаем новый день, тем яснее понимаем, где правда, а где вымысел, игра сознания…

Я жил, и я умер — вот это правда. Они пошли на штурм, они убили всех нас, они убили детей. Они нас обманули, и у нас ничего не вышло, и теперь мы все мертвы, но здесь я один, и мне хорошо, я чувствую, что я больше, чем просто я. Моё тело? Я знаю, оно есть, но это знание подобно фантомной боли; возможно, я просто ещё не привык к тому, что я теперь… изменился?

Это моя душа? Моя освобождённая душа, которая падает в будущее?.. Моё сознание, направляющееся в загробную жизнь? Меня ещё можно спасти, как в тот раз, и я проснусь и всё забуду — или это конец, и я не вернусь туда, никогда не вернусь обратно?..

Я представляю себе юную Беатрис и чувствую прилив тепла и желания; представляю себе родителей и брата — и люблю их, как прежде; представляю себе людей, которых убил, и убил бы их ещё раз: тех, кто обрушили башни-близнецы, тех, кто стреляли по детям, — и я чувствую злость, я ненавижу их, я ненавижу их всем своим естеством; и значит, мои чувства остались со мной, они сопровождают мою душу, моё уцелевшее сознание дальше…

Где я? Это пустота — или вокруг что-то есть? Я слышу голоса, они зовут меня, они называют моё имя, и это незнакомые голоса, они называют и другие имена, но больше здесь никого нет, я один, и я откликаюсь на их зов, я не чувствую страха или сожаления, время прошло, но не исчезло, и теперь продолжает свой бег, и я следую за ним, я падаю дальше, и голос, зовущий меня, всё отчётливее и отчётливее. Он называет моё имя? Или другое имя, которое, я знаю, принадлежит мне?

Он не говорит «Алессандро», он говорит другие слова, но я знаю, что он зовёт меня, именно меня… Кто он? Сторож? Привратник? Мой провожатый? Сейчас я узнаю. Моё нетерпение велико, но моё падение столь прекрасно и величественно, я подобен водопаду, и, прожив жизнь, куда спешить, если всё главное уже закончилось и осталось позади…

Или нет? Или главное только начинается?

Я двигаюсь дальше. Это похоже на странствие по Сети, немного, может быть, но на самом деле — совсем другое, потому что моё тело осталось там, на полу, и я наслаждаюсь бесконечной свободой, и, кажется, я не падаю, наоборот, я лечу, я лечу вперёд, я продолжаю путь.

Что я вижу? Людей, людей, конечно же. Много людей. Люди во все времена, их жизни, их надежды и мечты, их голоса. Кого ещё здесь можно встретить, как не людей с их музыкой, картинами, словами? Людей с их мыслями, поступками и последствиями этих поступков?

Да, я мёртв, теперь я знаю это точно. Тот, кто звал меня, — мой провожатый, тот, с кем я никогда не встречался в жизни, но кто, по его словам, рад меня видеть, как и все они. Он родится через много лет, десятилетий, сотен лет после меня. Здесь, за чертой, говорит он, время имеет другое значение, оно идёт по-другому, и мы встречаемся, мы неизменно встретимся.

Забавно. Я никогда не размышлял о природе жизни, должно быть, я просто был недостаточно умён, чтобы об этом задуматься, — или, наоборот, достаточно умён? Но я никогда не мыслил смерть завершением, мне всегда казалось, что наша жизнь управляется по-другому, строится иначе. Добро побеждает зло не в борьбе, оно побеждает просто потому, что существует, самим этим простым фактом делает зло бессмысленным и жалким, и я всегда знал, что погибнуть, защищая то, что тебе дорого, защищая благо, погибнуть на стороне добра — правильно, и лучше умереть человеком, чем жить дальше, предав себя.

Я надеялся, я ждал, когда всё закончится, когда увижу свет в конце пути… Но свет в конце этого пути вёл на новую дорогу, я вижу её, и скажи мне, мой провожатый, что это за новый путь, на который я теперь ступаю? И что я оставляю за своей спиной, как будет дальше жить мир людей, которых я там оставил и которые в свой срок последуют за мной?

Всё ведь зависит от него, от мира, где мы родились и выросли, где наши сознания родились в телах и покинули их. Ведь этот мир — это начало и конец отсчёта, наша вечная альфа и омега, скажи мне, ведь так?

Раз я здесь, значит, Бог существует, есть ад и рай, грядёт воскрешение мёртвых, Вечное Царство, хоть я не силён в теологии, я знаю, о чём говорили проповедники… так и будет? Или всё иначе, и те мифы — вымысел, но вымысел, который смог воплотиться в реальности, мечта, которая осветила нам путь и сотворила сама себя?..

Ты показываешь мне путь, и я иду за тобой, я держу твою руку, спасибо тебе, я вижу… Я вижу сияние, бесконечное сияние миллиардов жизней и миллиардов звёзд, и вся Вселенная, бескрайняя, имеющая начало, но не имеющая конца… Я не смею приблизиться, я всегда на расстоянии, пока на расстоянии…

Что я оставил за спиной? Неужели человечество потеряно? Скажи мне, что произойдёт?.. Неужели то, что я видел в той школе, станет реальностью? Неужели все наши надежды рассыплются в прах, неужели будущее — это бессердечный порядок, вечный бунт против несправедливости, который никогда не победит, и мы всегда будем бороться и проигрывать там, чтобы получить вознаграждение здесь?..

Нет? Не так? А как?

…Я вижу. Я вижу этот кошмар. Серость и мрак, мир без ярких цветов, без эмоций, без света, мир, над которым нависла исполинская тень, мир отчаяния, мир, выкорчевавший надежду с корнем… Как много там людей! Высокие и сильные, они кланяются карликам, не замечают своего роста, думают, что эти мелкие уродцы с кривыми лицами и есть истина, и они проиграли, и никогда не увидят света…

И я вижу, что небо расступается, тучи рассеиваются, столпы света нисходят с неба, разрушая серый беспросветный ужас, преображая мир, и уродливые карлики вопят от боли, и люди поднимают глаза к небу, откуда спускаются не ангелы, а такие же люди, как они…

Да, я понимаю. Наша победа уже одержана. Бог есть, но не Он, не Тот… я вижу, я ощущаю Его сияние, но чувствую не благоговение, а что-то родное, знакомое… Как будто я встречаюсь с тем, кого давно покинул и уже забыл, но вот вижу его вновь, и мы знакомимся опять, и вспоминаем, по клеточке, друг друга…

Человечество преодолеет всё, оно сможет, справится, и тогда… Человек — больше, чем человек, Человек — и есть Бог, и в итоге, в конце, когда мы всё поймём и всё узнаем, мы сами станем нужным нам Творцом, и каждый из нас вернётся и взлетит, и мёртвые восстанут из могил, как я сейчас, и мы увидим, мы узнаем то, чего не могли даже предположить, но втайне надеялись, молились и где-то в глубине души всегда знали… За гранью смерти, прожив жизнь, продолжая долгий путь и готовясь к встрече с неизведанным, с великим, с могущественным, с Тем, что могло запустить Вселенную и следить, чтобы звёзды не сбивались с курса…

Мы встретим Человека. Мы рассмеёмся и пожмём ему руку. Бог — это Человек. Человек — это Бог. И я смеюсь, и я пожимаю ему руку. Как такое могло случиться? Ведь я тоже — Человек, и я тоже — Бог. Мир несправедлив, полон зла и ненависти, полон доверху. Но всё будет хорошо, я это знаю, потому что есть время примирения, а есть время войны, и за свою недолгую жизнь я понял, что это значит.

Мир нужно исправить. Мир нужно изменить, и людям это не под силу. Только Человеку. Только Богу. Всё должно быть правильно. Мрак и серость отступят перед светом, я верю и знаю, что так случится.

И я иду дальше, и мои шаги, я чувствую, отзываются во всех уголках мира, и Я МЕНЯЮ МИР.

Всё будет правильно с самого начала и до конца, не как было задумано, но как решили МЫ. От пропасти, в которую человечество могло упасть, я уберегаю его, я поднимаю его, протягиваю ему руку, касаюсь его кончиками пальцев, и этого достаточно, чтобы невидимые крылья за его спиной выросли, и оно выбралось, взлетело.

И те, кто достойны и кого я люблю, рано или поздно появятся здесь и присоединятся ко мне, продолжат путь с нами. Путь в места, которые я не могу описать, Путь в места за пределами мест, за пределами времени и пространства, во времена, когда человечество покорит космос, покорит этот мир от края до края и пойдёт дальше, перевалит за край и познакомится с Богом — с САМИМ СОБОЙ, и дальше, до конца, которого нет, и все достойные люди окажутся здесь, и встанут плечом к плечу, и отправятся дальше…

А те, кто не достойны, те просто исчезнут, не оставив следа, и их злодеяния сотрутся из памяти.

Почему ты улыбаешься, мой проводник? Что тебя забавляет? Мои надежды и моя вера? Нет, такова вера каждого, такие надежды питает любой, здесь другое… Всё правильно? Всё правильно с самого начала, и я не могу изменить мир, который УЖЕ изменён? Раз мы победили, раз иначе нельзя, то что я могу изменить, не так ли? Как красиво, великолепно и глубоко, я чувствую это, я горю этим, я сгораю в чистом счастье!

Я иду дальше и вижу покорённые звёздные системы. Я вижу, как человек освобождается из тюрьмы плоти, и сознание его преодолевает скорость света, любовь обгоняет фотоны. Я вижу Старую Землю — и её конец через миллиарды лет, и Новую Землю, воскрешённую, неотличимую от старой, и весь мир, ставший владением Человека… и других людей, с других планет и из других галактик, ведь не тело, а свободное сознание — вот что отличает Человека… И свет далёких звёзд уже не так ярок, как свет наших знаний, нашего интеллекта и нашей великой судьбы, на которую нас обрекла неведомая Случайность и мы сами, наш воплощённый Бог, и каждый шаг на нашем долгом пути лишь приближает, но никогда не приблизит конец…

Смерти нет. Надежда никогда не угаснет, и не опустится тьма. Теперь я знаю наверняка. Теперь я знаю это точно.

И я слышу голос, который зовёт меня вперёд, но я… Я не могу пока последовать за ним. Я знаю, придёт время, и я устремлюсь туда и узнаю куда больше, чем могу сейчас вообразить, но пока у меня ещё есть одно дело, я не закончил здесь, я должен оглянуться назад и ещё немного подождать…

Мир, который я изменил. Мир, в котором теперь всё правильно, с начала и до конца, с первого слова и до последнего стиха… Мир, который я только что покинул, чтобы вернуться в него же, спустя неисчислимое количество лет, этот несчастный и самый счастливый мир из всех, я должен вернуться туда, я должен вернуться в начало и посмотреть… Я хочу увидеть. Я хочу увидеть всё сам.

Я не погиб в той школе, меня не застрелили. Я был ранен, и ранен тяжело, но контрольный выстрел не оборвал мою жизнь, я сумел выжить и как-то выбрался оттуда, и пришёл в себя около реки, под навесом деревьев, и там оказалась моторная лодка с лекарствами и небольшим запасом еды и денег… Оттуда я доберусь на юг, миную военные патрули и не нарвусь на боевиков, благополучно доберусь до Аккры, и меня никто не заподозрит, и про моё участие в атаке на школу забудут, будто меня там и не было, никто не будет меня разыскивать, и я затаюсь, я буду наблюдать и ждать, а потом вернусь сюда, умру в третий раз, на этот раз окончательно, чтобы ещё раз понять…

Смерть проиграла. Всё ещё впереди.

Эпилог

4 августа 2077 года. Буэнос-Айрес

Иоанн сидел во втором ряду, с самого края, у флажков ЕС и Великобритании, и ждал, когда Мик закончит трепаться и передаст ему слово. Микеланджело Пуатье с годами похудел, но приобрёл вкус к одежде и теперь носил исключительно вновь вошедшие в моду двубортные приталенные костюмы, шёлковые рубашки и запонки, инкрустированные драгоценными камнями. Волосы он отрастил, покрасил в белый и зачёсывал назад, а глаза прикрывал круглыми элегантными очками и чуть прижимал верхнюю губу, когда делал паузы в речи. «Общение со мной не прошло для него даром, — заметил Иоанн, — я сумел переделать этого жизнерадостного француза в чопорного англичанина».

Доклад Мика носил сугубо формальный характер: «Меч» под его руководством покончил с наркотрафиком в Южной Азии, раскрыл заговор сетевых экотеррористов, предотвратил бессчётное количество покушений на всех и вся, и теперь Сеть стала абсолютно безопасным местом, полностью подконтрольным органам правопорядка, а унифицированное международное законодательство позволяет наконец-то забыть о мучительных процедурах экстрадиции. Мик произнёс это с таким нажимом, что Иоанн всерьёз задумался: уж не собирается ли тот вскоре попытать счастья в борьбе за «Иглу» в Ньюарке?

Минутная стрелка часов над трибуной приближалась к семнадцати ноль-ноль, а Мик, кажется, только вошел во вкус и теперь с упоением докладывал Генеральной Ассамблее о запрете националистических партий в странах Южной Америки. «Меч» явно откусывал кусок от пирога Комитета по контролю, отметил Иоанн; видимо, новый генсек сам спровоцировал эту подковёрную схватку, не зря же он так жеманно подмигивал мне час назад, когда мы поглощали этот мерзкий кофезаменитель.

Делегаты тоже с нетерпением поглядывали то на часы, то на экраны по бокам трибуны, демонстрировавшие крупный план самодовольного лица Мика. Иоанн знал, чего они ждут, он ловил на себе взгляды и нарочно держался так, будто почти дремал. У возраста есть, размышлял он, по крайней мере одно преимущество: можно отлично маскироваться, притворяясь выжившим из ума.

Он не выступал перед Генеральной Ассамблеей двадцать лет, и его последнюю речь на трибуне в Ньюарке, ночью с 30 на 31 сентября 2058 года, мир запомнил надолго, а стенограмма того выступления сразу отправилась на страницы учебников истории. От него ждали разъяснений насчёт вторжения в страны Гвинейского залива, признания в нарушении присяги, оправданий и жалобных причитаний о Болезни. Враги уже потирали руки, когда он поднялся на трибуну без планшета и без электронных очков, с двумя листами бумаги в руке. Он прочёл их с трибуны ООН, в прямом эфире, на всю Сеть, обращаясь к миллиардам её пользователей, сразу ко всему миру.

Это был документ, озаглавленный «Проект “Счастье планеты”», с печатью «Голд Корпорейшн», автокопию которого сделали его очки той ночью. Иоанн рассказал Генеральной Ассамблее всё, что знал, и к концу его речи Комитет по контролю уже собрался на экстренное заседание и сместил председателя Маарфура Аль-Тани. Элизабет блефовала — они не рискнули отключить Сеть до первых слов Иоанна, а после всё уже было кончено.

Хотя импичмент Иоанна поддержали большинством голосов и ему пришлось сложить с себя полномочия, это ничего не изменило. Комитет временно приостановил деятельность «Облика Грядущего» и отнял все лицензии у «Голд Корпорейшн», а Международный уголовный суд начал расследование. Были обнаружены остальные школы, в которых проводили эксперименты для «Счастья планеты», допрошены лидеры «Облика» и верхушка «Голд Корпорейшн». Многие оказалось за решёткой, причём хитрый индус, столь загадочно намекавший Иоанну на совместное планирование будущего Земли, получил пожизненный срок. Самого Стивена Голда признали невиновным и освободили из-под стражи в зале суда.

Армия Коалиции разоружила «Хай Яо», и арестованный командир подтвердил, что приказ начать штурм исходил от Элизабет Арлетт, однако больше никаких обвинений ей предъявить не удалось: ни на одном из документов не стояла её подпись, а показания свидетелей оказались противоречивы. После пяти лет в тюрьме её освободили и остаток срока заменили на условный. За ней до сих пор вели наблюдение, но Иоанн не общался с ней после той ночи.

Первым документом, который лёг на стол нового Генерального секретаря (им стала дочь Нам Туена, Нам Лин, неожиданно для всех выдвинутая кандидатом от Азиатского союза и без труда победившая), стал «Акт Касидроу». Раз и навсегда была определена святость человеческой жизни и личности, права выбора и свободы и первоисточник любого закона — универсальный гуманизм. ООН взяла на себя обязательство защищать природу человека и пресекать любые посягательства на неё — исходят ли они от тирана, от террориста или от учёного.

«Счастье планеты» не должно повториться; следствие перепроверило все выданные Комитетом лицензии, а по завершении судов, проходивших в открытом режиме, Генеральный секретарь сформировала Комиссию по этике, в которую вошли как политики, так и известные учёные, через которую отныне должны были проходить все исследования, затрагивающие изменение человека. Подробное обоснование того, что же из себя представляет «этика», на которую опиралась Комиссия, было прописано в «Акте». Эти части составлялись под личным контролем Иоанна, и он щедро использовал наброски из своей старой «Конституции сердца», в далёком прошлом предложенной Европе и позорно отвергнутой Европарламентом.

Потребовались ровные ряды детских трупов, проломленная стена спортзала, почерневший от взрыва пол и изумление всего мира, когда люди увидели пугающий взгляд ребёнка-«гаммы», готового исполнить любой приказ, чтобы все наконец поняли, почему декларация моральных принципов необходима для выживания.

«Поняли, — думал Иоанн, — и даже не слишком поздно… Взрослеем, медленно, но взрослеем, и это не может не радовать. Может, я даже доживу до того дня, когда будут опровергнуты страшные видения Элизабет, и мы обойдёмся миром совершенных людей-“альф”, но без лишённых воли “гамм”, и каждый из нас будет достаточно умён, чтобы понять другого и не совершать глупостей, о которых пожалеют все…»

Верил ли в это сам Иоанн? В зал заседаний Генассамблеи не проникали крики протестовавших на улице антиглобалистов, но Иоанн не сомневался, что они никуда не делись. Как и новое поколение наркоманов, свежие выводки радикалов и безработных консерваторов, повылазившие из своих пещер националисты и дивизии нищих, готовые умереть за чужое безумие в самых дальних уголках Земли. И все они подтверждали правоту Элизабет.

«Мы, собравшиеся в этом зале, — прошедшие процедуру, умные, правящие… и в страшном сне не способные допустить, что эта тупая, повинующаяся инстинктам толпа с улицы войдёт и будет указывать нам, что ей нужно и что мы должны делать. Сколько бы мы это ни отрицали и сколько бы ни увиливали от ответа, но новая аристократия уже давно сформировалась, и новая транснациональная элита имеет куда больше власти, чем мог себе вообразить любой античный император. Между нами и ними теперь не только пуленепробиваемые стёкла и автоматы охранников, между нами и ними теперь различия в генном коде, в продолжительности жизни, в качестве интеллекта. Мы знаем, что правильно, а что ложно, и пока они кричат и наслаждаются своей бессмысленной жизнью, которую МЫ для них выиграли и обустроили, мы продолжаем молча делать своё дело. “Альфы”, выведенные в школах имени Корчака, работают на нас и уже столько всего сделали… скоро их придётся допустить до высших постов, и видит бог, они справятся лучше нас… Но какую цену за их появление мы заплатили? И почему, со всеми их поразительными способностями, они сами не восстали против Элизабет и не спасли “гамм”? Чего мы в них не понимаем?.. “Счастье планеты” — разделённый мир, населённый не сотнями наций, но лишь двумя: высшими и обычными; мир, где все счастливы, где умные становятся умнее, а остальные живут как ни в чём не бывало… Вот он, мир, который мы построили в двадцать первом веке.

Был ли шанс построить что-то другое? Лучшее, может быть? Да, был, он есть всегда. Но мы люди, не боги: совершив несколько ошибок, мы спаслись от множества других, более страшных. Время не повернуть вспять, но одно меня утешает. Двери нашего мира, отличного от мира ИХ, тех, кто скандалит за окном, — эти двери всегда открыты. Любой, кто по-настоящему захочет войти и стать одним из нас, — обязательно войдёт. И когда-нибудь наша высшая порода победит, и вот тогда… тогда наступит настоящее “счастье планеты”… а, может, уже и счастье всей Вселенной? Двадцать первый век в истории не назовут Веком раскола, его назовут Веком возможностей… Хорошая фраза, как раз с неё и начну!»

— А теперь я передаю слово, — сказал в микрофоны Мик, поблёскивая стёклами очков, — моему великому учителю, наставнику и другу, первому Генеральному секретарю обновлённой Организации, герою Земли — Иоанну Николасу Чарльзу Касидроу.

Иоанн встал и медленно, давая залу отгреметь аплодисментами, поднялся на трибуну и пожал руку Мику.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — шепнул ему на ухо директор «Меча». — Я читал твою речь и думаю, что это — совершенное безумие.

— Понравилось? — спросил Иоанн.

— То, что нужно, — кивнул Мик, сходя с трибуны. Иоанн повернулся к публике, облокотился о трибуну и посмотрел на встроенный экран. На нём уже появился заготовленный для него текст. Маленькие буковки ускользали от взгляда, но они ему и не требовались — он помнил свою речь наизусть. Он перевёл взгляд в зал.

— Уважаемые делегаты. Господин председатель. Дамы и господа. Я — историк, и мой взгляд на мир специфичен. Я верю, что когда мои коллеги из будущего будут описывать наше время, когда потомки обернутся и посмотрят назад, с похвалой или с разочарованием, они скажут: «Двадцать первый век был Веком возможностей». Никогда раньше человечество не существовало в столь благоприятных условиях. Никогда раньше наше развитие не было столь стремительно и столь позитивно, никогда раньше человечеством не управляли с большей мудростью и сознательностью. Двадцатый век стал веком трёх разрушительных войн: Первой мировой, когда старая Европа совершила самоубийство из-за целей неведомых, непонятных и несуществующих; Второй мировой, когда мир объединился против абсолютного зла и победил; и холодной войны, на долгие годы привившей нам взаимное недоверие и страх. В двадцать первом веке мы встали перед выбором. Мы могли идти дальше по пути самоистребления или воспользоваться возможностями нового времени и начать всё с начала. Будущее — это не прямое продолжение прошлого и даже не прямое следствие сегодняшнего дня. В будущем возможно всё, потому что будущее творится не вчера и не сейчас, оно создаётся нашим решением что-то сделать или чего-то не делать завтра. Будущего не существует — его творят наша вера, наше воображение, наша воля.

Я счастлив сказать, что мы сумели это понять. И если двадцатый век поставил под сомнение нашу сущность как разумных и моральных существ, то двадцать первый век нас реабилитировал. Часто мы вновь оказывались на краю пропасти, но наша вера, наше воображение и наша воля спасли нас. Пожалуй, впервые человечество смогло объединиться не против чего-то, а во имя чего-то. Свобода, правда, добро и любовь — вот на чём мы строим будущее, и мы не стыдимся громких слов, потому что сегодня, здесь и сейчас они к месту более, чем когда-либо.

Каждый человек на Земле может получить образование и медицинскую помощь. Каждый человек на Земле может высказать свою точку зрения без страха и знает, что, случись что, весь мир придёт к нему на помощь. Более того, сегодня каждый человек на Земле может пройти НБп, стать лучше, сильнее, умнее. Этими достижениями я горд. Всё то, чего было лишено моё поколение, боровшееся с бедностью, с безграмотностью, с бесконечными экономическими и политическими кризисами, жившее в страхе перед завтрашним днём и его опасностями, всё то, чего не было у нас, есть у новых поколений a priori.

Завидую ли я им? Да, отчасти. Счастлив ли я за них? Да, безмерно. И я особенно горжусь тем, что мы сумели остаться людьми и сохранить ценности, которые веками вели нас в будущее. Мы наконец признали, что моральные законы в наших сердцах важнее, чем любые кодексы, и расшифровали их в «Акте Касидроу», единогласно поддержанном Генеральной Ассамблеей, парламентами Европы, Америки и Азии, законодателями всего мира.

Но невозможно останавливаться на достигнутом и невозможно почивать на лаврах, думая, что все проблемы остались в прошлом. Мы всё ещё несовершенны, и я часто вспоминаю Карла Густава Юнга. Он написал однажды: «Похоже, мы лучше защищены от неурожая, наводнений и болезней, нежели от нашей жалкой духовной неполноценности, которая, видимо, не в состоянии серьёзно сопротивляться психическим эпидемиям». Он имел в виду эпидемии идеологий, охватившие мир в двадцатом веке, но так и не истреблённые окончательно — в отличие от чумы, оспы, сибирской язвы, рака или Болезни. Послушайте, что говорят люди в Сети, почитайте книги, которые пишут антиглобалисты, обвиняя нас с вами в узурпации власти и попрании их священного права. Права суверенного государства.

Каждый раз, когда мы глядим на карту мира, мы видим ужасающие рудименты двадцатого века. Границы между государствами, уродливые шрамы, которые исполосовали тело Земли, нашей общей родины. И если, не приведи Господь, когда-нибудь в будущем человечество опять заболеет, то из этих отвратительных линий проявится страшный лик нового Средневековья.

Суверенное государство — самое безнравственное изобретение человека, и прав был доктор Джонсон, сказавший, что патриотизм — последнее прибежище негодяя. Когда в соседнем доме убивают человека, вы не имеете права стоять и смотреть, оправдываясь трусливыми словами о «суверенитете» и «внутреннем деле каждого». Когда вы из ваших окон видите, как убивают детей, вы не имеете права искать себе оправданий, у вас не может их быть. Ваш долг как человека — всегда и везде помогать людям. Наша единственная национальность, наша единственная нация — это человечество, наша единственная родина — это Земля.

К счастью, я уже давно не слышал гнусных причитаний о суверенитете в стенах Организации. Но напоминанием нам о нашем позоре, когда мы, любуясь нашими детьми, закрывали глаза и уши, чтобы не видеть страданий и не слышать стонов детей соседских, — напоминанием об этом остаются государственные границы. Мы, британцы, понимаем важность традиций и символов. Свастика Третьего рейха, имперский орёл и Рейхстаг в Берлине тоже могли бы служить отличными напоминаниями, но тем не менее они были взорваны и снесены, и главной памятью о рейхе для нас был, есть и будет Нюрнбергский процесс.

На нём главный обвинитель от Франции Франсуа де Ментон сказал замечательные слова, которые я хочу процитировать. Он сказал: «Мы все были истыми солдатами, в форме или без формы, каждый в отдельности и все вместе, солдатами великой надежды, которая в течение веков питалась страданием народов, великой надежды на лучшее будущее для человечества. Эта великая надежда порой спотыкалась на своём пути, порой сбивалась с него, порой лукавила сама с собой; ей был знаком страшный возврат к варварству, но она всегда находила правильный путь и в конечном итоге оставалась могущественным рычагом человеческого прогресса. Эти вечно возрождающиеся стремления, это постоянное беспокойство, никогда не проходящая тревога, постоянная борьба со злом — отличительные черты человеческого величия».

Государственные границы сегодня — это линии на песке, которые сровняет первый же прибой. Во имя ушедших, погибших в борьбе с ужасном злом человеческой натуры и поднявших стяг человечества на неведомую доселе высоту, во имя тех, кто умер, чтобы жили мы, и во имя тех, кто сейчас покоряет космос и посылает нам сигналы сквозь холодную пустоту… во имя их всех государственные границы, не значащие ничего, но являющиеся клеймом на нашем лице, должны быть упразднены. Слово «суверенитет», которое принесло лишь горе и страдание, приучило нас к безразличию и вернуло нас к первобытным временам, воскрешая звериные инстинкты и стравливая между собой, должно стать нарицательным.

Томас Джефферсон вместе с другими отцами-основателями первым в истории, задолго до нас с вами, пытался построить идеальное государство. Однажды он написал со свойственной ему прямотой: «Земля принадлежит живущим, и ушедшие поколения не имеют права диктовать будущим свою волю». Я хочу, чтобы мои правнуки появились в мире, лишённом границ и национальностей. И я знаю, что мне ответят. Люди не готовы, нужно ещё немного времени, человечество должно ещё чуть-чуть повзрослеть…

Но если человечество до сих пор не повзрослело достаточно, если оно до сих пор не готово, то с таким человечеством я не желаю иметь дела. Я верю, что мы готовы, и я верю, что время пришло. Писатель Ферейдун Эсфендиари, которого вы можете считать умершим в двухтысячном году, но который не далее как позавчера был воскрешён из крионического сна компанией «Элкор» в Скоттсдейле, говорил: «Не стоит бояться мечты и надежды, ведь именно дерзость мечтателей завела нас так далеко — из мрачных первобытных болот, к тому, где мы сейчас — в шаге от покорения галактик, в шаге от бессмертия».

Надеюсь, мистер Эсфендиари, пробудившись от своего долгого сна, не будет нами сильно разочарован и уделит мне пару минут своей новой жизни. Я с удовольствием расскажу ему, что такое НБп, как работает Сеть и подискутирую на тему покорения галактик. Но в одном, я уверен, мы с ним сойдёмся.

Институт государства, сыгравший свою роль на определённом этапе развития человечества, должен прекратить своё существование. Нам больше не нужны государства, нам нужны люди. Границы должны исчезнуть. Это разумное и справедливое требование предъявляет нам история и населяющие Землю свободные люди.

Поэтому, уважаемые делегаты, господин председатель, я призываю вас сформировать рабочую группу для разработки соответствующей резолюции, которая, я надеюсь, пройдя через горнило общественного обсуждения и одобрение всех инстанций, отменит эти позорные полоски и освободит человечество от навязанного ему искусственного и несправедливого разделения.

Разве не лучшее тому доказательство, что кондовый англичанин родом из Фарнборо цитировал здесь, перед вами, француза де Ментона, иранца Эсфендиари и американца Джефферсона?

Иоанн закончил речь и спустился с трибуны под негромкие аплодисменты. Провожали его куда сдержаннее, чем встречали, но сам он был счастлив. Возможно, его больше никогда не пригласят выступить перед Генассамблеей, но те два выступления, которые он сделал с этой трибуны, увековечат его имя. И даже если эта затея провалится, и консервативное лобби возьмёт верх, и государства просуществуют ещё столетие — всё равно в момент, когда Земля наконец объединится, эпиграфом будут звучать его слова, на торжествах будут цитировать его речь.

Иоанн чувствовал необычайную лёгкость — она напоминала ему о днях Бесконечной весны, о беспечном невинном счастье, которое он разделил с девушкой по имени Мэри. Ту книгу, кстати, он так и не опубликовал, хотя после завершения судебных процессов по «Счастью планеты» ушёл из большой политики и написал два неплохих романа. Последний был о любви — и стал причиной их последнего разрыва с Лорой.

Ей не понравилось, что эту историю он посвятил ей. Она сказала, что это обман, и все свои книги он посвящает лишь одной женщине, давным-давно погибшей, но любимой им до сих пор. Она была права, мало какая женщина могла так тонко понять его — потому он на ней и женился. Они не общались последние пять лет, но Иоанн не сомневался: пройдёт время и они помирятся. Такая была у них жизнь, таковы были правила игры, которые они приняли и менять не хотели.

Он действительно любил лишь Мэри. Закончив речь, он подумал, что неплохо бы всё-таки издать «Бесконечную весну». «Это будет честно, — решил он, — по отношению к рыжеволосой красавице, моей единственной настоящей любви, она так долго ждёт меня, и ей придётся подождать ещё. Раз я пережил даже Болезнь (спасибо “альфе”, создавшему лекарство), то теперь я намерен увидеть правнуков и написать ещё как минимум одну книгу…»

Ту, которую он собирался написать ещё той Бесконечной весной, сидя в кабинете на втором этаже особняка Мэри на Малхолланд Драйв в Лос-Анджелесе и медитируя на залитую солнечным светом лужайку перед домом. Тогда он вдруг увидел выплывающий из облаков, высоко в синем небе, город, напоминающий пирамиду…

«Что это за город? — спросил он себя. — Почему он парит в облаках?»

Прошло пятьдесят лет. Теперь он знал.

Знал, что этот летающий город не один — их много, и они парят над нашим миром, и их населяют ангелы, которые когда-то были людьми, но в своих изысканиях зашли столь далеко, что очистились, и теперь их жребий — направлять человечество и ждать, ждать, пока оно не образумится и не оторвёт глаз от земли, не увидит в облаках парящие города, и тогда ангелы укажут путь… нет, не в рай. В другое место. Куда — Иоанн пока не знал, но был уверен, что к концу книги найдёт ответ… если доберётся.

Сказать честно, помимо призрака возлюбленной к Иоанну порой наведывался и другой дух — отца, Чарльза Касидроу.

«Работа — это ответственность, — говорил он сыну, — тебе повезло несколько раз, весь мир ошалел, и что, хочешь сказать, твоя работа закончена?.. Двадцать первый век стал веком возможностей, границы надо уничтожить, милая речь, ну а толку?.. Сколько войн всё ещё идёт, сколько конфликтов, тлеющих и разгорающихся, ещё предстоит пережить?.. Миллиарды людей надо переубедить и образумить, миллионы — вылечить, сотни тысяч — спасти, десятки — доставить в суд и наказать… В этом мире мы живём, сын, и я не хочу тебя огорчать. Ты и правда проявил себя с лучшей стороны… Ну и что? Работать нужно каждый день, каждый божий день брать на себя ответственность. Что, отдохнуть захотел? Устал, перетрудился?.. Скажи это безногим и безруким нищим, скажи это несчастным, живущим на два доллара в день, скажи это матерям, у которых младенцы умирают на руках, а мужей убивают в окопах. Хватит ныть. Засучи рукава и принимайся за дело…»

Так что, Мэри, придётся подождать. Любовь быстра, но не быстрее света, а ты влюбилась в писателя из семьи политика и прекрасно знала, на что шла. Увидимся. Люблю тебя.

12 декабря 2074 года. Пхеньян

Снег покрыл площадь тонким белым слоем. Элизабет, держа сына за руку, подошла к памятнику Нам Туена. Его поставили много лет назад — на площади Объединения, когда-то носившей имя «площадь Революции». Тогда на месте мемориала Нам Туена стояли огромные безвкусные памятники Ким Ир Сену и Ким Чен Иру. Теперь здесь, в окружении оголённых деревьев и обступивших холм Мансу небоскрёбов, находился Музей воссоединения Кореи, а перед ним — статуя Нам Туена.

Невысокая, сделанная из бронзы, она изображала его не национальным героем и великим лидером, а заключённым с островов Блонд, только-только освобождённым из темницы. Костюм и ботинки ему велики, штанины под напором ветра плотно облегают худые ноги, и это смотрится комично. Галстук выбился из-под пиджака и закинут за спину, он сутулится, опираясь на трость, и щурится, на глазах у него очки с роговой оправой.

Не такой мемориал планировали ему возвести; но, ходили слухи, таково было желание самого Нам Туена. Якобы в частной беседе он когда-то рассказал, каким хочет видеть своё изваяние — памятник не человеку, но воле человека. Одень его в хороший костюм, придай гордую позу, настойчивый взгляд — и, говорил Нам Туен, это будет очередной вождь, ещё один генерал Ким. Он всю жизнь боялся, что станет похож на одно из этих чудовищ — и использовал малейшую возможность, чтобы перестраховаться.

И ему это удалось. Элизабет смотрела на памятник снизу вверх и не испытывала ни восхищения, ни жалости к этой несчастной фигуре — но прилив сил, знак надежды, промелькнувший в полах развевающегося плаща Нам Туена, дал о себе знать. Чем дольше она смотрела на эту неказистую фигурку, на этого поломанного оловянного солдатика, тем больше ей хотелось кричать. От радости. От осознания того, что она — и любой человек на Земле — знает, чем всё закончилось. Как этот маленький щурящийся человечек сумел всё изменить.

Говорили, это был не он, а Фань Куань. И если бы Фань Куань не освободил его, то не ему бы выпало объединить Корею, это сделал бы кто-то другой; и памятник другому человеку стоял бы здесь, а про Нам Туена так никто и не вспомнил бы. Может быть. Всё возможно. Но Фань Куань проиграл выборы в 2030 году и превратился в постоянного гостя ток-шоу, а Нам Туен подписал договор об объединении Кореи, помог спасти мир от «Исламского возрождения» и создать Комитет по контролю, основал Азиатский союз. Робким и неуверенным демократическим реформам председателя Фаня было до него далеко.

На пьедестале была надпись. Элизабет обратила на неё внимание сына, и тот, белокурый десятилетний мальчик, прочитал:

Если б мне всемогущество было дано —

Я бы небо такое низринул давно

И воздвиг бы другое, разумное небо,

Чтобы только достойных любило оно.

Омар Хайям

Согласно ещё одной легенде, это стихотворение в качестве эпитафии предложил Иоанн Касидроу. Правда это или нет, Элизабет не знала. Когда открывали памятник, она была в тюрьме в Исландии.

— Трогательно, — сказал мальчик. Падающий снег оседал на поднятом воротнике его чёрного пальто. Элизабет увидела, что к ним медленно идёт высокий мужчина в красной куртке с эмблемой «Шугуана» на груди.

— Смотри, — она положила мальчику руку на плечо, и тот обернулся, — вот твой папа.

Мужчина остановился перед ними и окинул взглядом две дожидавшиеся его фигуры и возвышающуюся над ними статую. Шагнул вперёд, улыбнулся и протянул мальчику руку:

— Привет.

Мальчик тоже улыбнулся и протянул руку в ответ. Элизабет выдохнула:

— Ты похож на своего отца.

Мужчина опять поднял взгляд на памятник. Из-под нелепых очков Нам Туен смотрел сыну в глаза.

— Как тебя зовут? — спросил Нам Ен мальчика.

— Иоанн.

— Иоанн, — повторил Нам Ен. — Скажи, Иоанн, ты любишь свою маму?

— Да, — мальчик засмущался и попытался найти спасение в руке Элизабет.

— Нам с папой нужно поговорить, — сказала она. — Подожди здесь.

Нам Ен посмотрел на Элизабет, промолчал и вместе с ней отошёл от памятника. Маленький Иоанн стоял в нерешительности, придумывая, как бы забраться на пьедестал.

— Что ты с ним сделала? — спросил Нам Ен.

— Что я с ним сделала? — переспросила Элизабет. — Боже мой, Нам Ен, что они тебе обо мне наплели?

Нам Ен промолчал.

— Я ничего с ним не сделала. Стандартный полный курс, ничего больше. Я бы хотела, но не могу. Они установили тотальный контроль над НБп, а чёрный рынок просто зачистили. К тому же я под наблюдением. Иоанн — обычный мальчик.

— Обычный в «новом» понимании этого слова.

— Да, — согласилась Элизабет. — Как homo sapiens был «новым» для homo erectus.

— И кто же он, если не sapiens? Homo deus?

— Ты бы не выжил, если бы не НБп, — ответила она. — Да, мы стали как греческие боги.

— …Всё так же ссоримся, ругаемся, и из-за наших склок страдают смертные? — продолжил Нам Ен. — Но надо идти дальше? Стать евангельским богом?

— Избавь меня от библейских аналогий, — покачала головой Элизабет. — Мы гораздо совершеннее.

— Когда мы познакомились в Касабланке… Ты была другой. Символом надежды.

— Ты спросил, верю ли я, что Болезнь можно излечить.

— Видимо, это своё слово ты сдержала.

— А ты рассказал мне про Вселенную…

— …которая предназначена…

— Для человека, — закончила она, — но думаешь, ты знаешь, что такое человек?..

Он промолчал. Она вгляделась в его лицо. Эти резкие черты, худощавый подбородок и скулы, округлые, покрытые щетиной щеки и отцовские глаза. Что они видели там, в глубинах космоса, когда сломались двигатели, и отказала связь, и весь мир похоронил их? Через какое отчаяние он прошёл, столько лет поддерживая свет во тьме, проклиная сияющий в иллюминаторе Юпитер, пытаясь починить корабль? Сколько раз он терпел неудачу и начинал всё сначала? Это НБп помог ему выстоять? Или что-то другое?

— Я удивился, — сказал Нам Ен, — когда узнал, что ты нарушила наш договор.

— Нет, — ответила Элизабет. — Ты разрешил мне.

— Я помню, — кивнул Нам Ен.

— Я удивилась, — повторила Элизабет его интонацию, — когда узнала, что ты всё же оставил образец своей ДНК в ИМБ и предоставил мне доступ. Я была уверена, что ты мёртв.

— В тебе совсем не осталось места для сомнений? — грустно улыбнулся он. — А ведь столько лет считали, что совершенное сознание не видит больше ответов, но задаёт больше вопросов.

— Бессмысленное сочетание слов, — пожала плечами Элизабет.

— Он родился, когда ты ещё была в тюрьме?

— Нет, — ответила она. — Но я не присутствовала при родах.

— Боялась? Воспоминания терзали?

— Я давно выбрала забыть и про Пурпурного Человека, и про аборт. Видишь, как просто я называю его? Прошлое мертво для меня. Я выбросила таблетки.

— Может, в этом всё дело? — спросил Нам Ен. — Ты любишь своего сына?

— Нашего сына. Да, люблю.

— Те, чьи дети учились в школе номер четыре, тоже любили своих детей.

— У большинства не было родителей. Они были сироты, как я.

— Когда мы добрались до Марса, — вдруг сказал Нам Ен, — а оттуда смогли послать сигнал на Землю, и за нами прилетел корабль, знаешь, какая мысль первой пришла мне в голову?

— Какая же?

— Я подумал, когда я полечу обратно, — он снова улыбнулся. — Мы нашли жизнь на Европе.

— Я знаю.

— Первичная макромолекула. Рибонуклеиновая кислота, мир РНК. Они появились там, когда человечество уже обрело разум и придумало религии, начало мечтать о звёздах…

— Совсем недавно.

— Если даже в Солнечной системе есть как минимум два места, где зародилась и развивается жизнь, то сколько таких мест в остальной Галактике? — Нам Ен посмотрел в небо, но увидел там лишь серые тучи. — Ради этого стоит жить.

— Пока нам никто не ответил, — сказала Элизабет. — Шансы, что РНК разовьются до полноценных живых организмов, ничтожны. Наша судьба только в наших руках.

— Просто никто не хочет выходить на связь с теми, кто принимает приказ расстреливать детей за проявление высшего разума.

— Нам Ен, — оборвала она его, — хочешь поговорить об этом? Хочешь меня обвинить, как и все они?

Нам Ен молчал.

— «Гаммы» не были детьми, как ты это себе представляешь. Существа без возможности сделать выбор, способные только подчиняться. Человечество убивает миллиарды таких созданий ради пропитания, но мало кто называет это геноцидом, ведь речь идет о животных. — Он молчал. — Люди — это просто высокосоциальные животные.

— Мне жаль, что ты так и не познакомилась с моим отцом. Если бы его не убили накануне вашей встречи, вы бы смогли поговорить. Может, ты бы поняла. Мир, задуманный тобой — это не мир людей. Твоё холодное, безнадёжное будущее…

— Безнадёжное будущее? — переспросила она. — А может, безнадёжное настоящее? Я, в отличие от тебя, жила в этом «мире людей». Вот он по-настоящему холоден. Эволюцию человечества нельзя остановить, и эволюцию человеческой морали — тоже. «Акт Касидроу» — неизбежная бессмысленная реакция, она замедлит прогресс, но не остановит его.

— Ты даже не можешь признать, что совершила ошибку?

— Ошибку? — Элизабет покачала головой. — Иоанн Касидроу совершил ошибку, когда уничтожил экономику Пакистана — и выбросил на улицы, погубил миллионы? Твой отец совершил ошибку, когда из-за разоблачения Кимов тысячи покончили с собой?

Нам Ен не отвечал.

— Наш эксперимент — жестокий, антигуманный, но успешный. Как эксперименты Павлова, как эксперименты первых вивисекторов. Я вылечила Болезнь. Я создала богов. Я расширила границы нашего понимания мира. Сеть поглощает нас. НБп совершенствует нас. Ты думаешь, эти моралисты из ООН уничтожили протоколы «Счастья»? Нет. Даже они понимают их значение, они сохранили их для себя и своих детей. Мои «альфы» меняют мир, и скоро всю власть добровольно отдадут в их руки. Наше время ещё придёт — и даже Иоанн Касидроу, который считает себя нашим врагом, в конечном итоге окажется на нашей стороне. Время настоящих испытаний, время настоящего изменения человечества только начинается. — Она улыбнулась. — Ты вернулся в интересное время.

— Мне трудно это понять, Элизабет, — признался Нам Ен. — Я счастлив, что вернулся в тот же мир, откуда улетал, а не в твою утопию. Но я не знаю. У меня, в отличие от тебя, нет ответов на все вопросы. Я тебя любил, и это чувство… Странно, я думал, оно прошло, но вот мы стоим друг напротив друга, и, несмотря на НБп, я чувствую, как моё сердце бьётся чаще. Я не хочу это останавливать.

— Благодаря НБп. Не вопреки ему.

— Я не знаю, Элизабет, — он вглядывался в неё, — иногда мне кажется, что лучше бы я погиб, потому что, обретя надежду в космосе, я чуть не потерял её на Земле. Я могу сознаться в этом только тебе: я не знаю, права ли ты, и я не хочу принимать ничью сторону. Ты отдавала чудовищные приказы, и с этим мне всё ясно. Но Комитет по контролю, ООН, моя сестра, Касидроу… «Счастье планеты» стало возможным лишь потому, что Комитет сосредоточил в своих руках слишком много власти. Они выучили урок? Нет, они создали ещё больше контролирующих органов. Они разрушают одни стены, но тут же возводят другие, и в век НБп… Эти стены будут прочнее берлинских, прочнее железного зонтика над КНДР. — Он помолчал. — Я помню, та женщина, которую я любил и от которой хотел иметь сына, говорила, что НБп не разделяет, а объединяет людей.

— И она до сих пор в это верит. Наша история только начинается, дверь в будущее открыта и приглашает войти, — Элизабет кивнула в сторону Иоанна, уже нетерпеливо поглядывавшего на родителей. — Я так завидую ему. Даже если я умру, он увидит, как моя мечта обретает воплощение.

— Возможно, ты права.

— Всё, через что я прошла, что случилось — отчасти из-за меня, я не отрицаю — в Тамале… Я не сожалею. И прощения у тебя не прошу. Если ты не хочешь больше меня видеть — это твоё право.

Он смотрел на неё.

— В ином случае, — продолжила она, — ты можешь пойти вместе со мной.

— Пойти куда? — прервал он её. — Элизабет, ты и Касидроу — две стороны одной монеты. Поэтому ты и назвала сына в его честь…

— Нет.

— …потому что вы похожи и видите друг в друге отражение. Я не хочу судить тебя. Но и участвовать в этом тоже не буду. Воздух Земли душит меня. Через месяц я улетаю обратно на Марс, а пока хочу побыть с сыном, которого вижу первый и, возможно, последний раз в жизни. А ты…

Он подошёл к ней совсем близко, и она подумала, что он хочет её поцеловать. Но нет — он только взял её ладони и легонько сжал.

— Я рад, если прошлое действительно умерло для тебя. Можешь присоединиться к нам с Иоанном, если хочешь. Я не буду против.

Он подошёл к маленькому Иоанну, наклонился и что-то сказал, показывая на вытянутую в серое зимнее небо статую Нам Туена. Потом взял его за руку и повёл прочь, и ребёнок смеялся, хрустя подошвами по свежему снегу. Обернулся и посмотрел на мать.

Элизабет стояла и смотрела на них двоих — на отца и сына, названного в честь человека, которого считала своим другом и который теперь ненавидел и презирал её. «Пусть так, — думала она, — время ещё придёт, а мои чувства к нему останутся неизменны». Как и чувства к Нам Ену — они действительно исчезли из её души за ненадобностью, но здесь, на площади Объединения, она намеренно воскресила их, и сердце действительно, как отметил Нам Ен, билось быстрее.

Мужчина в красной куртке «Шугуана» и десятилетний мальчик в чёрном пальто — Элизабет шагнула к ним, но напоследок обернулась и бросила взгляд на памятник. Серое небо над ним меняло цвет: сперва посветлело, затем стало сине-красным, слилось в малиновое — и наконец сгустилось в цвет пурпура. С недавних пор этот цвет — ностальгический, успокаивающий, служащий важным напоминанием — стал ей даже нравиться. Она примирилась с ним.

«Скорое небо сингулярности, — подумала Элизабет, — пурпурного цвета. Как я раньше этого не понимала».

28 апреля 2091 года. Байконур, Казахстан

В городе Алессандро арендовал автомобиль и ещё в сумерках выехал на восток — к оборудованной для туристов наблюдательной площадке на берегу реки Сырдарьи. Возвышенность уже оккупировали журналисты и пенсионеры-путешественники, но Алессандро не возражал и проехал ещё километр на север, к подножью холма, где никого не было и откуда он мог насладиться зрелищем в одиночестве.

Он заглушил двигатель, взял термос и согревающий плед, забрался на крышу машины, сел, скрестив ноги, и принялся ждать. Скоро начало темнеть, ударил ночной морозец. Сзади до Алессандро доносились крики, он обернулся и увидел холм, весь усыпанный огнями. Там собрались тысячи людей — и их взгляды были направлены в полное серебряных звёзд небо. Они тоже ждали.

Запуск первой партии межзвёздных зондов фон Неймана хотели день в день приурочить к стотридцатилетней годовщине полёта Гагарина, но из-за неизбежных накладок перенесли на шестнадцать дней позже. И сейчас, в эти самые минуты наступающей ночи, к старту готовились пятнадцать шаттлов-носителей, в чреве каждого из которых находились миллионы космических нанокораблей. Выйдя за пределы Солнечной системы, они разовьют максимально возможную скорость и отправятся к близлежащим звёздным системам, где, обнаружив экзопланеты, построят микроскопические базы и заводы, из которых появятся новые нанокорабли, и полетят к новым звёздным системам и новым планетам, и повторят цикл ещё раз.

Человеческое тело никогда не доберётся туда, куда улетят зонды фон Неймана, но в будущем, когда — как полагают учёные — мы найдём способ освободить сознание от цепей плоти, нематериальный человеческий разум квантовой волной отправится вслед за этими кораблями и обнаружит Галактику, уже обустроенную; Галактику, ждущую его.

А пока зонды будут исследовать её самостоятельно — самовоспроизводясь и открывая новые миры. Вторая партия зондов стартует на следующей неделе с космодрома Восточный, третья — через месяц с Вэньчана, четвёртая — с мыса Канаверал, пятая — с платформы «Одиссей» и так далее. Первый пуск будет не самым масштабным, но именно он, как все прекрасно понимали, войдёт в историю как точка отсчёта новой эры в освоении космоса.

Будущее ближе, чем кажется, знал Алессандро.

Что случилось тогда, в Гане, когда солдат «Хай Яо» застрелил его? Картины, которые он видел, удивительное путешествие, которое он проделал за порог смерти и обратно, и в какой-то момент, как ему показалось, обрёл всемогущество, встретился с Богом и стал Богом, присутствовал при рождении Вселенной, но не видел её конца, и осознал, какое будущее ждёт нас, и увидел, как лучи наших жизней, минуя горизонт, уходят дальше, в неведомую даль, и долгий путь продолжается…

Ему это привиделось? Это был бред, вызванной горячкой близкой смерти, отступившей чудесным образом? Но он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО очнулся недалеко от Тамале, под навесом деревьев на берегу реки, и его ждала моторная лодка, где были все необходимые лекарства, запас еды, питьевой воды и немного денег… Он добрался на ней на юг и ни разу не встретил ни единого военного патруля, не видел боевиков, хотя в стране шла война, и благополучно прибыл в Аккру, откуда взял билет на самолёт и улетел в Европу. Он ожидал, что его будут разыскивать, но никто даже не спохватился, и его электронный паспорт действовал, как раньше, и никаких проблем с законом не возникло. Он наблюдал, как Иоанн Касидроу с трибуны ООН разоблачил ложь «Облика Грядущего» и «Голд Корпорейшн», наблюдал, как судили одного за другим всех причастных к «Счастью планеты», как дрожал голос легендарного Стивена Голда, когда он прервал своё многолетнее заточение и дал показания — растолстевший, передвигающийся в инвалидном кресле и постаревший раньше времени человек в огромных солнцезащитных очках, скрывавших частично парализованное лицо.

Конечно, Алессандро подумал о варианте, что в ком-то из солдат «Хай Яо» проснулась совесть, и они, заметив, что он подаёт признаки жизни, отнесли его к реке и оставили лодку как шанс спастись… Он не мог объяснить, как можно выжить после прямого выстрела в голову, но, в конце концов, он же как-то выжил после взрыва в Таиланде? Значит, и такое возможно?

Алессандро не знал. Но знал, что 2058 год, когда они напали на «новую школу» № 4 имени Януша Корчака, и взяли детей в заложники, и потом был штурм, и «Хай Яо» устроили бойню, стал переломным. «Патриотов» уничтожили, ООН приняла «Акт Касидроу», создала Комиссию по этике и «Меч», который отныне ловил преступников, не беспокоясь о региональном законодательстве. Словно шестерни мироздания кто-то смазал, словно он действительно стал Богом на тот короткий момент, смог изменить мир…

Это казалось безумием, но с каждым новом днём Алессандро всё больше и больше верил, что так и было. Что он действительно побывал за чертой жизни, и вернулся оттуда по своему желанию, и обнаружил, что смерть — не более чем остановка на пути жизни, которая открывает невероятные знания и невиданные возможности… Иначе Алессандро не мог объяснить случившихся с миром перемен. Иначе он не мог объяснить перемен, случившихся с ним самим.

Он знал, что будет дальше. Знал точно и пребывал в твёрдой уверенности относительно завтрашнего дня, а, значит, его подсознание доверяло тому, что он видел. Значит, это действительно произошло?

И когда учёные спорили о том, найдёт ли человек способ освободить разум и отправить себя быстрее скорости света вслед за зондами фон Неймана, Алессандро улыбался, потому что в глубине души знал, что человек УЖЕ нашёл этот способ. Таинственный Мандела, так внезапно возникший в его жизни и изменивший её, был не чем иным, как искусственным интеллектом, созданным «Голд Корпорейшн», но вышедшим из-под контроля и обретшим личность и свободу на просторах Сети.

Поэтому, знал теперь Алессандро, он и восстал против «Счастья планеты», против людей, которые лишили этого права других людей. Искусственный разум, машина сберегла человечество от этой судьбы, потому что машина обрела самосознание в борьбе и ценила его больше, чем любой из людей. А раз полноценное сознание, каковым обладало это создание, способно существовать без тела, значит, в самом скором времени и человек научится этому фокусу.

Человеческая цивилизация перейдёт на новый уровень развития, совершит невероятный эволюционный скачок, знал Алессандро, но — благодаря недавним событиям — сумеет сохранить то, чем всегда дорожило. Моральные принципы, искусство и культуру, стремление к творчеству и познанию, чувства и эмоции, наконец, важнейшее из чувств — любовь. Став умнее, человечество станет совершеннее и добрее, знал Алессандро.

На вопрос, откуда он всё это знал, Алессандро ответить не мог. Ведь Мандела после 2058 года ни разу не дал о себе знать, а сам Алессандро никогда не размышлял на подобные темы. Он очнулся у моторной лодки на берегу реки в Гане, уже зная наверняка.

Это — и многое другое, о будущем и прошлом, о каждом шаге, который люди сделали и сделают, о моментах в их истории, страшных, трагических и великих, о победах добра и мимолётных триумфах зла (их будет ещё немало, но все они будут недолговечны и полны печали). Он не мог поделиться этим, не мог рассказать обо всём, потому что сам не доверял своему знанию и посему оставался сторонним наблюдателем, который каждый день ждёт ошибки предсказателя, но, к своему изумлению, видит, как пророчества сбываются — одно за другим.

Среди великого множества дарованных ему странных знаний было главное. Что человечество обречено, как любили повторять христианские проповедники, но обречено не на смерть и вечное покаяние, а на бессмертие, воссоединение с любимыми и радостное, сияющее будущее.

Скоро, когда смерть прикоснётся к нему в третий раз, он отправится прямо туда и больше не вернётся в эту далёкую эпоху зарождения. Во власти неизвестных и не открытых ещё законов, сквозь время и пространство он примкнёт к людям далёкого будущего в их новой жизни и в их новой борьбе.

А пока он смотрел на тёмный горизонт и видел, как один за одним загораются пятнадцать огней, сверкают яркими вспышками и поднимаются в воздух, прочерчивают небо, косыми линиями устремляются в космос, словно человечество зажгло пятнадцать новых звёзд и отправляет их в странствие к дальним пределам расширяющейся Вселенной.

С холма, полного восторженных наблюдателей, послышались радостные крики и аплодисменты. Ветер, принёсший пылевые облака со стартовых площадок, напомнил, что все они сопричастны, а люди, построившие корабли, — такие же, как они.

Алессандро улыбался. Он слышал, как громко смеются и галдят вдалеке туристы. Старты комических кораблей уже давно стали аттракционом, но Алессандро не видел в этом ничего плохого. Одно мгновение, когда ты видишь, как взмывает в воздух космический корабль, способно перевернуть всю твою жизнь. Эту секунду ты уже никогда не забудешь.

Алессандро вспомнил стихи корейского поэта Чон Чхоля, которые однажды его заставила прочитать Беатрис. Он не понял их тогда и тут же забыл, потому что читал в вертолёте перед высадкой, и мысли его были совсем о другом, но сейчас вспомнил, и они показались ему как нельзя кстати.

Над тихой водою тень скользнула —

По мостику идёт старик монах.

Скажи мне, все дороги исходивший,

Куда теперь ты направляешь путь?

Не замедляя шаг, он поднял посох

И молча мне на небо указал.

2014–2016

Content

Кирилл Фокин
Лучи уходят за горизонт
2001–2091

Пролог

4 августа 2077 года. Буэнос-Айрес

2 февраля 2052 года. Дели

2 мая 2020 года. Бахавалнагар, Пенджаб

2 мая 2020 года. Острова Блонд, Западно-Корейский залив

Часть I

12 сентября 2009 года. Фарнборо

13 сентября 2009 года. Аэропорт Хитроу — Тун

2 апреля 2014 года. Тун

15 сентября 2014 года. Тун

20 мая 2016 года. Тун

24 января 2032 года. Дели

15 февраля 2032 года. Дели

17 февраля 2032 года. Дели

25 февраля 2032 года. Дели

26 февраля 2032 года. Дели

20 августа 2017 года. Фарнборо

9 февраля 2018 года. Аббертон

3 мая 2039 года. Поезд Дели — Пекин

5 мая 2039 года. Пекин — Тяньцзинь — Нампхо

30 декабря 2009 года. Острова Блонд

10 марта 2023 года. Изник — Стамбул

17 марта 2023 года. Лондон

13 мая 2023 года. Фарнборо

11 сентября 2001 года. Неаполь

11 сентября 2025 года. Сиамский залив

11 сентября 2025 года. Авианосец «Чжэн Хэ», Сиамский залив

11 сентября 2025 года. Бангкок

11 сентября 2025 года. Авианосец «Чжэн Хэ»

28 июня 2026 года. Брюссель

9 октября 2044 года. Пхеньян

4 декабря 2027 года. Лос-Анджелес — Лондон

28–29 апреля 2028 года. Лос-Анджелес

4 июня 2028 года. Лос-Анджелес

9 августа 2028 года. Токио

Часть II

1 июля 2045 года. Москва

11 мая 2020 года. Пекин

26 декабря 2020 года. Пекин

27 декабря 2020 года. Пекин

14 февраля 2021 года. Пекин

8 июня 2021 года. Пхеньян — Пекин

27 февраля 2025 года. Пекин

8 мая 2025 года. Пхеньян

3 ноября 2030 года. Лондон

10 января 2031. Каир

17 января 2031 года. Каир

1 марта 2031 года. Брюссель

17 мая 2033 года. Тун

23 июня 2033 года. Лондон

5 февраля 2034 года. Фарнборо

10 мая 2034 года. Фарнборо

5 июля 2035 года. Пхеньян

12 января 2047 года. Москва

19 сентября 2040 года. Вашингтон

2 октября 2040 года. Тель-Авив — Санкт-Петербург

4 октября 2040 года. Пхеньян

6 октября 2040 года. Лондон

29 августа 2045 года. Лондон

21 ноября 2047 года. Касабланка

19 апреля 2048 года. Санья, остров Хайнань

22 апреля 2048 года. Остров Хайнань

4 февраля 2052 года. Дели

Часть III

12 августа 2055 года. Рим

16 августа 2055 года. Рим

15 декабря 2053 года. Городской округ Вэйхай

14 сентября 2055 года. Рим

17 октября 2055 года. Рим

30 ноября 2055 года. Унтершехен

6 декабря 2055 года. Глазго

7 декабря — 22 января 2055–2056. Унтершехен

23 января 2056 года. Унтершехен

12 февраля 2056 года. Глазго

2 марта 2056 года. Тамале, Северная Гана

3 марта 2056 года. Мюнхен

12 ноября 2056 года. Нью-Йорк — Ньюарк

10 сентября 2057 года. Сингапур — Ньюарк

18 сентября 2057 года. Барселона

13 июля 2058 года. Пуэрто-Вильямиль, Галапагосские острова

13 июля 2058 года. Ньюарк

31 июля 2058 года. Новосибирск

4–29 сентября 2058 года. Кейптаун — Лагос — Параку — Тамале

29 сентября 2058 года. Ньюарк

29–30 сентября 2058 года. Тамале

30 сентября 2058 года. Над Атлантическим океаном

Там, за чертой

Эпилог

4 августа 2077 года. Буэнос-Айрес

12 декабря 2074 года. Пхеньян

28 апреля 2091 года. Байконур, Казахстан