Павел Парфин

Мексиканская любовь в одном тихом дурдоме

* * *

«…Последние годы Каннский фестиваль проявляет заметный интерес к картинам, относящимся к категории короткометражных. В этом году в конкурсном просмотре в категории „Лучший короткометражный фильм“ было представлено девять лент, среди которых хочется отметить работу украинских авторов…» Опубликовано на сайте Kinoprostir.ua 24.06 12:17

1

Титры: «29 апреля. Сумы, центр города».

Лиля и Витек Андрейченко вошли в арку и очутились в старом неуютном дворе, в который с трех сторон глядели неумытые окна заброшенных властью и Богом коммунальных квартир. Из дощатой уборной вышла баба в кое-как запахнутом домашнем халате и, зло зыркнув на чужих, исчезла за скрипучей дверью.

— Вот он! — Лиля звонко топнула левой туфелькой по крышке блестящего, будто нарочно начищенного, канализационного люка. — Гюго, открывай! — приказала она.

Андрейченко ухмыльнулся скептически, посмотрел сверху вниз на тоненькую Лилю, но перечить не стал, вынул из студенческого тубуса фомку и в два приема открыл люк.

— Кто там? — тотчас раздалось снизу. — Лиль, ты?

— Да, да, Колумб, все спок… Я не одна, с другом.

— Тогда раздевайтесь бегом и спускайтесь!

Лиля изучающе, будто впервые, глянула на Андрейченко: — Раздевайся, Гюго.

— До трусов? — вновь скептически ухмыльнулся Витек.

— Нет, до полового члена, — совершенно серьезно уточнила Лиля и сняла свитер, обнажив остренькую девичью грудь. Словно по команде, в одном из окон на первом этаже возникла жадная мужская харя и торкнулась пьяными глазенками Лилькиных сосков. Но облапать до конца не успела: за спиной мужика выросла баба в неряшливом халате и за шиворот оттащила мужика от окна. Вернувшись, она сурово наблюдала, как Андрейченко снимает с себя полощущиеся на ветру черные сатиновые трусы. Голая Лиля первой полезла в люк.

Спустившись по скользкой холодной лестнице, Андрейченко с некоторой толикой брезгливости опустил ноги до середины голени в черную шумящую воду. На удивление, она оказалась теплой и чистой. Диаметр коллектора впечатлял: казалось, в нем проедет «запорожец». Впереди мерцали гигантские светляки, вокруг пахло плесенью, мокрым кирпичом и машинным маслом. К этим трем запахам примешивался еще четвертый, о котором Андрейченко никогда не слыхал.

Лиля забрала у Андрейченко пакет с одеждой и повесила его на штырь, торчавший из стены. Потом подвела к голому лет 25 парню с длинными мокрыми волосами и в эспаньолке. Мужское естество парня было прикрыто куском то ли ткани, то ли кожи, напомнившим Витьку фартук его пятилетнего Шурки. Андрейченко сумел рассмотреть парня благодаря тому, что тот посветил на себя фонариком. «Это передник шамана из племени чилкаты», — шепнула Лиля Витьку, а потом, уже громко, представила мужчин друг другу:

— Колумб, это — Гюго. Гюго, это — Колумб.

— Хай! — сказал Колумб. Андрейченко покачал головой и молча взял протянутые ему такой же «передник шамана» и фонарик. Не удержавшись, посветил в спину удалявшейся от него Лили. Она мелькнула маленькими жемчужно-оранжевыми ягодицами и скрылась за поворотом коллектора.

Голос: «Витек Андрейченко впервые столкнулся с Лолитой, когда той было уже под пятьдесят. С Лолитой Витька познакомила шестнадцатилетняя Лиля. На вид ей Андрейченко не давал больше 14. У Лили был такой пронзительный взгляд, что поначалу Андрейченко никак не мог взять в толк, какого цвета у девчушки глаза и почему она нравится ему, хотя он старше ее больше чем в два раза…»

Лиля уверенно вела Андрейченко по черному нутру коллектора. На темной воде, один за другим вырываемые из мрака светом фонариков, занимались сексом какие-то люди. Ни одна пара не повторяла другую; но, осторожно перешагивая через подземных любовников, Андрейченко с удивлением замечал, как все они, словно сговорившись, замирали при его приближении.

У стенки жалась горстка людей, видимо побоявшихся заниматься любовью в канализационной трубе. Большинство из них курило самодельные, как удалось разглядеть Андрейченко, папироски с вонючим табаком. Такую же закурила Лиля. Затянувшись, она вдруг захотела поцеловать Андрейченко и, неожиданно для него, выдыхнула дым ему в рот.

— Это и есть твой перформанс? — через полминуты придя в себя после такой атаки, спросил Витек. Вместо ответа Лилька схватила руку Витька и засунула ее под свой «передник шамана». Наткнувшись на твердый девичий лобок, Андрейченко испугался проснувшейся в нем похоти, отпрянул назад и толкнул мужчину, овладевшего в воде женщиной. Парочка вдруг распалась; двумя белыми кораблями, не подавая признаков жизни, любовники поплыли в разные стороны, пока не столкнулись с другими любовниками и не замерли. Зато две другие парочки, получив импульс, без единого жеста заскользили по темной воде и через два метра врезались в подобных себе.

Андрейченко посветил вперед фонариком: оргия сбилась в бестолковую кучу, колыхаясь безвольно телами.

— Так они не-на-сто-ящие?! — разочарованно протянул Витек.

— Еще какие стоящие! — крикнула Лиля. — Гляди, Гюго, такого ты нигде не увидишь!

На другом краю оргии возник Колумб. Несколько секунд он воинственно потрясал над головой длинной палкой, затем метнул ее в самую гущу плавучих любовников. Один из них, кажется женщина, в тот же миг поднялась из воды. Копье застряло в ее пышной груди. Несколько человек, до этой минуты куривших «травку» и скромно жавшихся под стенкой, вразнобой метнули свои копья, остальные зрители накинулись на неподвижных любовников и длинными ножами стали наносить им удары. Убиенные, ощетинившись кто древком копья, кто рукояткой ножа, вставали из воды. Вдруг кто-то истошно заорал и бросился навстречу Андрейченко. Из левого бока мужчины торчал нож и хлестала черная кровь. В трех метрах от Андрейченко человек рухнул в воду.

— Так они все-таки настоящие?! — ничего не понимая, совершенно ошалев от увиденного, Андрейченко схватил в охапку Лилю и бросился в сторону лестницы. Маленькими, твердыми, как лобок, кулачками Лилька что есть силы дубасила Витька по голове: — Крейзи, это же перформанс!

Нос к носу Андрейченко столкнулся с Колумбом. С него спал «фартук», и он был вынужден телепать серым в подземных сумерках членом. Колумб схватил Витька за локоть и потянул в обратную сторону: — Назад, Гюго! Там менты! Кто-то выдал нас!

Настоящие люди бросились врассыпную, милиционеры, громко матерясь и тяжело шлепая по темной воде, хватали перформанов и волокли их к лестнице. Спустившись на три ступеньки, на лестнице стояла баба в неряшливом халате и грозно подзадоривала ментов: — Наддай им, Степаныч, наддай этим грязным сатанистам!

Андрейченко, чувствовавший себя ужасно обманутым и потому свирепый и злой, приготовился дать ментам отпор, но Лилька вдруг кошкой прыгнула ему на шею и повалила между двумя искусственными прелюбодеями.

— Замри! — влажно прошептала она и обвила торс Витька длинными тонкими ногами. Милиционер посветил на них и пожаловался приятелю: — Слышь, Микола, якшо моя жинка была б такой же гарной, как эта резиновая лялька, я бы трахал ее и среди этого говна…

— Тьфу, чему позавидовал! Какой-то тощей кукле! А будешь на свою жинку переть, я у тебя ее враз отобью!

Менты, еще минуту пошарив по воде и стенам фонариками, повернули к люку. Скоро гулко легла на него чугунная крышка и в коллекторе воцарилась кромешная мгла.

— Гюго, ты не спишь? — нежно рассмеялась Лиля. — Вставай, у меня сегодня в два часа экзамен по химии.

— По химии? Да неужели! — даже не стараясь сдержать нежданно накатившейся радости, загоготал Витек. Подхватившись и легко подхватив Лильку, больше не боясь ее хрупкого девичьего тела, он весело увлек ее в жидкий мрак туннеля. В противоположную сторону от люка…

2

Лилька, накрашенная по-взрослому, давилась от смеха и пускала пузыри в миндальный коктейль. Брызги орошали скатерть цвета расплавленного свинца.

Титры: «Тот же день, два часа пополудни, бар „Буль-дог“».

— Ну и фантазеры мы с тобой! — она откинулась на спинку стула. Вдруг пытливо глянула на Андрейченко. — Гюго, а ты вправду боишься таких зеленых, как я?

Витек истязал себя, кушая водку глотками, и оправдывался больше перед самим собой:

— Мне тридцать пять, я не «новый русский», и мне непонятно, чем хорош Борхес…

— Какой же ты дурачок, Гюго… Ты — открытое мною… Слышишь, открытое только одною мною — хорошо забытое старое.

— А как же жена?

Лиля равнодушно пожала плечами: — Наверное, она открыла в тебе кого-то иного. Но уверена, это был не Гюго!

Голос: «Лиля свободно переводила с английского Набокова и говорила: „Ностальгия по работящему мужчине у меня от мамы“. Она хотела выглядеть самостоятельной и искала встречи с Андрейченко в местах людных и не очень, но, главное — имеющих хоть какое-то отношение к искусству».

— Ты здорово придумала про этих трахающихся… прости, за-ни-ма-ю-щих-ся сексом кукол. Но как они могли вставать из воды, если в них втыкали копья?

— Очень просто. Гюго, ты же технарь! — Лиля укоризненно посмотрела на Витька. — Часть воздуха, выйдя из отверстия, пробитого копьем или ножом, смещала центр тяжести вниз.

Получались своего рода ваньки-встаньки…

— Вам придется покинуть помещение! — предупредил официант, неожиданно появившийся у их столика.

— Что, неужели обед?

— Хуже. Капитальный ремонт.

Титры: «Час спустя, фойе кинотеатра „Лайф“».

До начала сеанса оставалось четыре с половиной минуты. Витек глубокомысленно двигал акселератовыми пешками по щербатому, точно площадь перед городским «пентагоном», полю.

Лиля, расхаживая по фойе, самозабвенно лизала розовое мороженое. Потом ни с того ни с сего швырнула мороженое в громадный живой аквариум. Кусок мороженого молока начал излучать разноцветные волны. Гуппи неосторожно приблизилась, коснулась разинутым ртом эпицентра мороженого сияния и плавно опустилась на дно. В последний путь ее проводил третий звонок.

В зале было одиноко и пусто, как на огородах поздней осенью. Повернувшись спиной к заговорившему экрану, Лиля села Андрейченко на колени и нежно положила голову ему на грудь.

Голос: «Картина была российской и называлась „Рекламисты“. Сентиментально-постмодернистская киномечта. Витек ничего не понимал в ней и вдобавок ничего не видел: Лиля с монотонностью метронома по очереди целовала ему глаза. Он боялся шелохнуться. Он… Он ужасно хотел женщину, но еще не созрел до дочки Лолиты».

3

Голос: «Рекламисты», краткий пересказ кинофильма.

Вместе с утренней чашкой кофе плоскогрудая секретарша принесла в кабинет Генриха Муратова, владельца небольшой сети частных гостиниц в Москве, свежий номер «Крутой линии рекламы» — газеты рекламы и частных объявлений. На 6-ой странице была напечатана блочная реклама его гостиниц. На 11-ой Генрих Львович нашел прелюбопытное объявление: «Рекламное агентство „Лещенко&Лещенко“ окажет очень состоятельному клиенту услугу авантюрного характера, а именно: напишет роман о жизни клиента, о которой тот до сих пор лишь мечтал, но которой не успел или не осмелился жить. Тел. для спр. 270-25-29. Влад Леонидович».

Муратов, объездивший без преувеличения полмира и во время последнего отпуска прихвативший чучело индейского шамана из трудновыговариваемого южноамериканского племени с берегов Амазонки (у шамана нога по лодыжку была изглодана пираньями), с ленцой набрал номер телефона… Через час он принимал в своем кабинете и угощал испанским коньяком супругов Лещенко — владельцев и единственных работников РА «Лещенко&Лещенко». Еще через три часа обе стороны подписали контракт: Лещенко взялись написать роман о романе Муратова… с собственной 13-летней дочерью Беллой.

Местом свадебного путешествия влюбленных отца и дочери Муратов выбрал Мексику: не довелось ему там до сих пор побывать. Дабы любовная история выглядела убедительной для себя самого, Муратов снарядил в Мексику подобие экспедиции. В нее отправились РА «Лещенко&Лещенко» и его 13-летняя дочь Белла. 6 мая «боинг» приземлил их в аэропорту Акапулько. По условиям контракта они должны были пешком добраться до столицы страны — Мехико. По пути Лещенко — он должен был по-литературному перевоплотиться в Муратова и беззастенчиво влюбляться в его, точнее, в свою, согласно условиям контракта, дочь.

Влад Лещенко добросовестно отрабатывал гонорар и «влюблялся» в Беллу Муратову. Он влюблялся в нее без кавычек. Жена Лещенко мужественно терпела, редактировала главы романа и умело договаривалась об их публикации в местных мексиканских газетах. Каждый километр по Кордильерам, каждый глоток кактусовой текилы, каждая новая подробность инцеста Лесовских — героев романа «Искушение Акапулько» — повторялись с завидной периодичностью в испаноязычной прессе. Мексиканские газеты, опережая пыль, ложились на стол Муратова. Генрих мрачнел: он вдруг обнаружил в романе главы, точнее, отдельные сцены… постельные сцены, которые его буквально раздраконили! Еще бы! Ну как он мог смириться с тем, что худая, плоскогрудая, совсем юная героиня вдруг стала «молодой женщиной, на чьи серебряные широкие чары грудей все тринадцать индейских солнц Мексики не жалели своей позолоты»?! Муратов с отвращением вновь и вновь перечитывал эти строки: ведь его Белла, которую он любил с той же безысходностью, с какой любит смертник клочок зарешеченного неба, была обыкновенным плоскогрудым тринадцатилетним подростком.

Муратов по-черному заревновал выдуманную Катрин Лесовскую к реальному, похотливому Владу Лещенко. Не выдержав крутого секса с литературной дочерью и передав дела заместителю, Генрих Львович вылетел в Мехико и, ступив на землю, занесенную в протокол репортером Джоном Ридом, отправился громить оплаченную им же самим экспедицию. Словно почуяв неладное, экспедиция заблудилась, жена Лещенко переела грибов и неожиданно решила осесть в Майяпане — городе потомков племени майя. Ее, расточительно курившую марихуану, отыскал рогоносец Муратов. Очнувшись от кайфа в европейском ресторане и жадно умяв не только свой ужин и блюда Генриха, но и щедро перченную добавку тушенного в банановом соусе мяса птицы Пукуи — единственного неевропейского блюда, — Лена Лещенко вдруг призналась Муратову, что она вовсе не жена, а сестра Влада.

Преследователи настигли Влада и Беллу в пригороде Мехико. От вездесущих проституток Генрих разузнал, что парочка бледнолицых чужаков остановилась у какой-то индейской старухи, по их словам, полвека тому назад учившейся в СССР. Генрих не спеша готовился к мести. Он заказал в местной оружейной лавке двухзарядный револьвер и, ожидая, пока он будет сработан, два дня протрахался с Леной Лещенко в отеле для эмигрантов-геев. В четверг, часов в восемь утра, он решил, что плоская грудь Леши Лещенко идеальна и что нимфеток он никогда по-настоящему не любил, а любил худеньких мальчиков, и вместе с младшим братом Влада, навсегда расставшимся с женским париком, вернулся в Москву. Оружейник, не дождавшись оплаты заказа, в гневе пристрелил знаменитого индейца-бомжа и его бойцовского петуха, устроивших себе лежбище в пустом ящике из-под патронов…

— …Гюго, неужели тебе неинтересно, чем закончится этот ньюжюльверновский ремикс? — с возмущением отпихивала Андрейченко Лиля, когда Витек тащил ее к выходу из кинотеатра.

— Немедленно застегни лифчик! Что ты выставила сиськи, как майор Бейтельспахер — ракеты «земля-земля»?!

— «Земля — п…да»! — отчаянно хохоча, парировала Лиля.

— А Влад Лещенко — на самом деле баба! — со злорадством сообщила им вдогонку билетерша.

4

Титры: «18 мая. Центр города, бывший бар „Буль-дог“».

Лиля была в самбреро и умопомрачительных солнцезащитных очках-обруче — подарке бабушки Андрейченко. Витек был изрядно подшофе. Поймав за шиворот Лилю, он долго поцеловал ее в губы и втолкнул в ресторан. Над входом нового кабака еще цвела краской оранжево-желтая надпись: «Желтый Мачо. Мексиканский ресторан».

Голос: «Большинство посетителей делало ставки. В „Желтом Мачо“ столбом стоял дым, подозрительно пахнувший жженым прошлым. Казалось, смерч, нагулявшись на кучах отходов цивилизации, ворвался случайно в кабак, да так и застыл в нем, пораженный…»

Колумб, бешено вращая улетными глазами, со всей дури въехал Андрейченко кулаком в левый глаз:

— Сука, это ты нас сдал мусорам?!

Витек, не ожидавший такого мексиканского хлебосольства, мешком сахара повалился назад, подмяв под себя хрупкую Лилю.

— Ну ты, Гюго! Чуть мне грудь не расплющил!

Андрейченко поднялся, рукавом вытер кровь, огляделся: Лилька куда-то исчезла.

Большинство посетителей делали ставки, стоя в очереди к плексигласовому окну. До Витька доносилось: «Пять гривен на Рыжего!.. Разве можно ставить на этого доходягу?! Держи червонец на Черного Пирата!.. И я, девушка, я тоже на Черного! Сколько нужно?.. Мудило, это тебе не магазин! Эй, на-ка пятнарик на Рыжего Султана, а это тебе на шоколадку. Ты шо вечером робишь?..»

Слева от букмекерской стойки ревела толпа. Она тесно обступила какое-то зрелище. Возбужденная, не имея возможности размахивать руками, она выражала восторг, забавно двигая лесом лопаток. Справа, потягивая пиво за пятиугольным столиком, на Витька насмешливо глядел Колумб. Рядом дурачилась Лиля: нацепив на себя очки-обруч и нажимая на красную кнопку джостика, стоящего возле ее миндального коктейля, она изображала стрельбу по Андрейченко.

— Эй, виртуальный мужчина! Я снесла тебе полбашки!!

Витек, поставив десять гривен на Рыжего Султана, совершенно не понимая, что это за тварь такая, стал протискиваться сквозь толпу к эпицентру зрелища. Зацепившись за его локоть, позади пыхтела Лиля. Вдруг над ухом кто-то истошно заорал: «Рыжего убили!!» «Господь с тобой! Это Черный Пират весь в крови!» — тут же осадил крикуна кто-то из болельщиков Рыжего Султана.

Взору Витька явились два взъерошенных нервных петуха. Один из них, черный как смоль, что есть мочи носился по круглой площадке с глиняным полом и все наседал, разевая клюв, на рыжего. Пока черный летал, набираясь боевой отваги, рыжий петух казался спящим. Но стоило противнику налететь на него — рыжий отвечал точными сильными ударами. Каждый из них сопровождался свистом и криком толпы. Лилька счастливо визжала, пожирая горящими глазенками петушиный бой.

Голос: «В Лилиной голове еще ярки были сцены петушиного боя из маркесовского „Полковника“, которому „никто не пишет“. Казалось, в „Желтом Мачо“ было все то же самое: ревущая десятками человеческих глоток гальера, гортанные крики дерущихся насмерть петухов, их сочащиеся кровью порванные гребни, режущие воздух крючковатые шпоры, брызги желтых и черных перьев, остро пахнущие сосновые доски, огораживающие гальеру от арены… Лиле даже показалось, как кто-то голосом Полковника весело крикнул: „Дерьмо!“»

Витек потянул носом, скривился и, не оглядываясь, сильно двинул локтем назад. Тотчас на него кто-то навалился, коснувшись щеки вонючей сигареткой. Андрейченко подвинулся, и Колумб, скорчившись от удара, повалился на арену.

Поверженного Черного Пирата унес его хозяин, такой же чернявый, как и птица, хохол. Желтое самбреро делало его похожим на гастролирующего мексиканца. Компания вчетвером сидела за пятиугольным столиком. Все, даже Лиля, ели красную от перца и кетчупа маисовую кашу и запивали черным пивом. Колумб только-только закончил трапезу, обнажив черное брюхо тарелки: среди красных стручков перца по нему бегали четыре скелета… Свободное место предназначалось Андрейченко. Витек не спешил садиться.

Голос: «Страсти по петушиному бою в нем улеглись, болел подбитый глаз, но Витек не чувствовал боли. Наверное, впервые в жизни он был захвачен силой искусства. Он шел вдоль стены и, не закрывая рта, пожирал глазами картины, вернее классные североамериканские репродукции. Он завидовал архаичному художнику, намалювавшему на золотистой индейской тунике эти чудные золотисто-розово-бирюзовые ромбы с разбросанными по ним толстыми короткими линиями с маленькими кружочками, напомнившими Андрейченко сумские деревянные ложки.

Он был в восторге от колдуна-индейца, с фотографической точностью выписанному художником-индейцем Ларри Рили, и от другого индейца — „Индейского храбреца с флейтой“ Э.И. Коуз. Индеец замер на берегу лесного озера, пристально вглядываясь вдаль, будто пытаясь отыскать над водой мечущуюся мошкарой гармонию… Он остолбенел перед величием природы, с потрясающей ясностью переданным каким-то Эдвардом С. Сетисом на картине начала века „Каньон Чилли“. Он наткнулся сразу на трех удивительных волков — одного красного и двух радужных. Красного волка художник, чье имя напомнило Витьку французские духи жены, посадил за разноцветными тюльпанами. Автора „Красного волка с полевыми цветами“ звали красиво — Ля Рош. А в самом деле радужные волки Роберта Холланда разбудили в Андрейченко детский ужас от бабушкиных сказок про оборотней.

Он едва не утонул расширенными зрачками в „Огненном шоу Абикью“, сваренном из бирюзово-лилово-розово-красно-сиреневого масла Джимом Рабби. Немного отдохнул перед уютным натюрмортом Льюиса Тедеско „Перец, груши и сливы“. Потом, пройдя 40 сантиметров вправо, инстинктивно закрыл ладонью глаза, глянул сквозь разведенные пальцы на синие горы, красные холмы, светящиеся золотые небеса и нежные, похожие на украинскую вербу в марте, цветущие кусты. Филлис Капп назвала свой пейзаж „Блеск в ночи“».

Подошел сзади Колумб и беззлобно похлопал Витька по плечу. Но тот порывисто скинул его руку и взглядом показал на картину. Она называлась «Команче отбивается от небесного петуха». Автором была Лили Никто. Команче, такой здоровенный индеец, на котором можно вспахать 12 соток, внаглую напялил на себя шляпу шерифа с голубой звездой и, сложив красно-сиренево-бирюзовые руки на лиловой груди, как ни в чем не бывало помахивал громадным кольтом. Именно помахивал. Но ведь это была всего лишь репродукция!

Вдруг Команче резко изменился в лице: тень испуга легла на черты его. В ту же секунду, откуда ни возьмись в картину прямо-таки влетел петух, заставив Витька произнести нечленораздельное «О!», а индейца взмахнуть кольтом. Красивая белоснежная птица упрямо наседала в воздухе на Команче, стараясь клюнуть ему в глаз. Индеец отчаянно отбивался от петуха.

— Так это ж кино! — наконец-то догадался Витек, улыбнулся, но вдруг опять помрачнел-обалдел: в индейце Андрейченко неожиданно узнал самого себя. И он-индеец, объятый ужасом, отбивался от бешеного петуха. Витьку стало не по себе. За его спиной ни к месту раздался бессердечный Лилькин смех. Андрейченко обернулся — комочек наперченной маисовой каши угодил ему в щеку. Кто-то из компании швырнул кашей в Витька. Но не Лилька: она, не мигая, уставилась на Андрейченко и что есть силы давила на кнопки джостика. Когда Витек вновь глянул на страшную репродукцию, то в страхе отпрянул: небесный петух выклевал левый глаз у Команче-Андрейченко…

— Встретимся на этом месте в 7 утра. До завтра! — сказал напоследок Колумб. И вся ватага, пять минут назад вывалившая из «Желтого Мачо», ежась и стуча зубами от неожиданно накатившего холода, побежала по домам. Андрейченко с Лилей, закутанной в мужскую рубашку и крепко обнятой 35-летним мужчиной, ушли, потрескивая майским льдом, сковавшим редкие лужи.

5

Титры: «19 мая. Пригород, кленовая роща».

На весь салон распинался старик Осборн. «Пазик» раскачивало из стороны в сторону и подбрасывало на кочках. Цвета будущей октябрьской кленовой листвы автобус плелся по лесной дороге. Компания пыталась перекричать тяжелого Оззи. Колумб сказал, доставая термос: — Ну что, друганы? Попьем молочка?

— Вау!! — рявкнул довольно салон, а Лиля вопросительно глянула на Андрейченко.

— Это типа той вонючей конопли, шо курят твои балбесы?

— Сам ты балбес! — обиделась Лиля и попыталась пересесть от Андрейченко, но тот больно поймал ее за руку.

— Теперь слушай меня: сам не буду… как его, молочко, и тебе не дам травиться!

Колумб налил в пластмассовый стаканчик грязно-зеленую жидкость с лиловатым оттенком и запахом жареной крови и протянул его Лиле: — Отпей глоточек, детка!

Андрейченко выбил стакан, облив варевом голову Колумба, и, схватив за руку Лилю, быстро пошел к дверям. Спрыгнули на ходу.

Они уходили в глубь кленовой рощи. Впереди увидели неширокий ручей. Будто пенка на молоке, на ручье лежал прозрачный лед. Лиля остановилась, глянула влюбленными глазами снизу вверх на Андрейченко:

— Я так тебя люблю, Гюго!.. Ты такой сильный, а я… Без тебя я не смогла бы отвертеться от молочка. Колумб заставил бы.

— Прыгай! — нежно приказал Витек, и Лиля без разбега прыгнула через ручей, но ей не хватило сантиметров 30 до берега, и она угодила левой ногой в воду, шумно разбив тонкий лед. Треск вышел таким неестественно громким, что Андрейченко зачем-то обернулся. Колумб, вытянув в его сторону руку с пистолетом, беззвучно хохотал. Над дулом поднимался тонкий дымок.

Они подошли к желтому, по всей видимости, начала века особняку с облупившейся лепниной на фасаде. За высокой, в полтора человеческого роста, литой оградой одиноко разгуливали два фазана. Тот, что покрупней и попредставительней, в богатом малиново-зеленом сарафане, неожиданно блеснул в глаза Андрейченко стальным огнем, тут же напомнившим Витьку свежий блеск колумбовского «ПМ».

Андрейченко открыл калитку и пропустил Лилю. Пройдя по дорожке среди лиловых ирисов, бегоний с бирюзовыми и ультрамариновыми листьями, прямо в горшках высаженных в саду, мимо миндального дерева, щедро цветущего махровыми розовыми цветами, она поднялась на крыльцо и прочла позеленевшую от времени медную табличку: «Общество городских юных натуралистов». Подергала дверь — та оказалась запертой.

— Гюго, дверь на замке! — Лиля беспомощно посмотрела на Витька, потом поверх его головы — на появившихся на краю рощи людей. — Они уже здесь, Гюго! Они убьют нас!

— Не боись. Пойдем, там есть еще одно крыльцо.

Вторая дверь, на которой они с удивлением прочли: «Дневной стационар детского психиатрического диспансера», к их счастью, оказалась незапертой. Правда, при входе дорогу им преградила очень полная женщина-красавица.

— Вы к кому, папа и дочь? — миролюбиво спросила она.

— Да-а… У меня здесь сестра, тетенька, — не моргнув глазом, солгала Лиля. — Я так соскучилась по ней!

— Ну раз соскучилась, то проходи. Приемный покой знаешь где?

Потупив взгляд, Лилька кивнула. Они стали подниматься по лестнице.

— У тебя и вправду есть сумасшедшая сестра? — не выдержал Витек.

— Да ты что, Гюго, с ума сошел? Разве я похожа на такую?!

Совершенно безлюдный коридор привел их в просторную комнату.

— Это и есть приемный покой? — спросил Витек.

— А фиг его знает, — пожала плечами Лиля. — Ты у меня так спрашиваешь, будто я в этой психушке когда-то сидела!

— А почему бы и нет? — ухмыльнулся Витек. Он с интересом осмотрел комнату. Желтый диван с потертыми подлокотниками стоял подле одной стены, у противоположной высились два высоченных шкафа, набитых книгами, посередине лежал желто-коричневый ковер.

— Неужели психи читают книги? — подивился Андрейченко. Но Лиля не слышала его, уйдя в чтение книжных корешков.

— Гюго, а здесь есть даже твое собрание сочинений. Какие книги старые! «Виктор Гюго. „Собор Парижской Богоматери“. Москва, „Художественная литература“, 1959 г.» Гюго, а почему я тебя назвала «Гюго»? Ты больше на Квазимоду похож… Ух ты! Гюго, глянь, какие книги психи читают!

Лиля держала в руках потрепанный фолиант. «Кама-Сутра», — восторженно прочла Лиля. Она стала листать книгу. — Класс, она с картинками. Та-а-ак, посмотрим, как трахались предки Маугли…

Слева от окна Андрейченко обнаружил небольшой телевизор московской марки «Рубин». Включил и попал на начало какого-то фильма. Картина была, по всей вероятности, штатовская: на экране сменяли друг друга англоязычные имена актеров, ни одного знакомого Витек не увидел, но был уверен, что это американцы. Он поискал взглядом, куда бы сесть. Рядом с диваном стоял стул, один-единственный на всю эту огромную комнату. Андрейченко переставил его поближе к телевизору.

— Вот, Гюго, нашла! — Лиля озорно глянула на сидящего на стуле Андрейченко и сняла трусики.

6

Голос: «Краткий пересказ телефильма без названия».

В больничной палате рожала молодая женщина. Врач всячески успокаивал Кристину и просил сильнее тужиться. Ему ассистировала очень высокая, метра под два, черная медсестра-акушерка. Она подстелила под таз роженицы большую салфетку. Кристина старалась, тужилась изо всех сил. Вот она напряглась и вместе с криком, взывающим к маме, исторгла вздох облегчения.

В глубокой тишине врач в недоумении рассматривал ноги и живот Кристины. На салфетке под женщиной темнели одни лишь фекалии. «Где мой ребенок? Он мертв?» — прошептала Кристина. Опередив ответ врача, запищал электронный будильник. Врач удивленно глянул на свои руки, голые по локоть, и на голые черные руки медсестры. Та вдруг наклонилась над салфеткой и запустила свою громадную руку в фекалии… и вынула оттуда крошечное, размером с муравья, существо, издававшее тоненький писк. «Девочка», — лицо медсестры-великанши расплылось в нежной улыбке.

Дочку-дюймовочку Кристина назвала Эммой. Несколько дней подряд им не давали покоя назойливые фоторепортеры. Неожиданно Кристину выручил Центр по проблемам генной инженерии. Его директор, посетивший Кристину, предложил молодой матери на месяц-другой поселить ее удивительную дочурку в лабораторию радикальных решений. «Малышке требуется особый уход, — объяснял Кристине Ян, директор лаборатории, голубоглазый блондин лет тридцати. — Мы всегда сможем прийти ей на помощь. Кроме того, я хотел бы понаблюдать за состоянием ее организма… Не бойтесь, экспериментов не будет».

Вскоре Кристину — архитектора оазисных мегаполисов — пригласили поработать в Африке над проектом города в пустыне Сахара, и предложение Яна ей оказалось как раз кстати.

В лаборатории Ян отвел малышке отдельный стол, назвав его плоскогорьем Кристины. Час за часом наблюдая за Эммой, Ян удивлялся, как быстро растет эта новоявленная Дюймовочка. Через пять дней она выросла до размеров божьей коровки. Ян восхищался ее идеально сложенной фигуркой, хорошеньким личиком и тем, как она быстро усваивает разговорную речь.

Коллеги Яна стали посмеиваться над его странной привязанностью. Однажды его помощник Рой спросил у него, а не влюбился ли он в сексапильную Дюймовочку? И неужели у Яна больше не хватает потенции на настоящих шлюх? Тогда Ян расквасил Рою нос.

На следующий день Эмма случайно стала свидетелем того, как Рой, уединившись в лаборатории с ассистенткой Мери, целуется с ней. Эмма спросила об этом Яна. Тот долго и старательно объяснял малышке, что такое любовь между мужчиной и женщиной, читал стихи Георга Тракля, а потом принес компакт-диск и показал порнофильм.

Ян наблюдал за поведением Эммы. Сначала глаза ее загорелись, потом неожиданно она потребовала остановить и… дать ей одежду. Впервые Эмма устыдилась своей наготы.

Ян спросил Мери, не остались ли у нее куклы. Было бы здорово, если бы она принесла ему несколько кукольных платьиц. Но то, что принесла Мери, оказалось очень велико малышке. Пришлось Яну брать ножницы и под колокольчиковый смех Эммы укорачивать игрушечные наряды. Ян дарил ей живые цветы, которые выглядели рядом с Дюймовочкой гигантскими волшебными деревьями.

Когда однажды Ян с Эммой о чем-то беззаботно болтали, Дюймовочка, выглянув из-за лепестков желтой розы, вдруг попросила Яна показать свой член… «Мне спать с тобой так же невозможно, как тебе достать луну», — сказала она и предложила коснуться ее груди. Трепеща, Ян протянул навстречу крошечной девушке руку.

Он поставил перед малюткой крышку от какого-то аптечного пузырька. В крышке была сперма Яна. Эмма долго плескалась в ней.

Через три недели у нее появился округлый животик. Эмма была счастлива. А еще через десять дней она родила маленького, такого же, как когда-то она сама, не больше муравья, мальчика. Родители решили назвать сына Патриком.

Ян устроил для коллег вечеринку. Весь вечер он ни на шаг не отходил от плоскогорья Кристины. Все подходили к Яну и поздравляли с рождением сына. Эмма принимала поздравления, выглядывая из-за лепестков желтой розы. Неожиданно на вечеринке появилась Кристина. Час тому назад она прилетела из Кении и, услышав, что у нее родился — страшно подумать! — внук, тотчас примчалась сюда. Ян невольно загляделся на Кристину: она была необыкновенно хороша собой! Загоревшей и похудевшей, ей было приятно нравиться Яну.

После вечеринки Ян предложил Кристине отвезти ее домой. Он остался у нее. Кристина рассказала ему, как они строили в пустыне удивительный город, как песок не давал им покоя, проникая, казалось, даже в самую душу. Потом они целовались и провели бурную ночь при распахнутом настежь окне.

Ночью в лаборатории внезапно распахнулось окно. Поднявшийся ветер стал задувать тучи пыли. Эмма в панике металась по плоскогорью Кристины, не зная, где уберечься от бури.

Наутро Ян обнаружил в лаборатории страшный беспорядок: провода оборваны, стулья перевернуты, настольная лампа разбита. Он кинулся к плоскогорью Кристины, но, кроме толстого слоя пыли, ничего не нашел. Он схватил кисточку для бритья и, спеша, стал сметать ею пыль. Наконец ему удалось отыскать Эмму, державшую в объятиях их маленького сына. Они были едва живы. Ян, шепча слова прощения, возвращал их к жизни.

Он перевез плоскогорье Кристины с Эммой и Патриком к себе домой и устроил их в своем кабинете. Кристина построила из гиперкартона оазисный микрополис, подвела коммуникации и даже придумала городской транспорт — трамвай, ходивший по кольцу и приводимый в движение механическими часами Яна. Кристина научилась шить микроскопические сорочки для внука и комбинезон для дочери. Но она ошиблась с размером и долго сокрушалась: «Эмма, ты так поправилась. Это никуда не годится, моя дорогая!»

Ян сделал предложение Кристине, купил кольцо с двумя бриллиантами и весело хлопотал, занимаясь организацией свадебной вечеринки. Гости пришли те же, что были на дне рождения Патрика. Ян, уже изрядно выпивший, заглянул в свой кабинет и, включив все фонари микрополиса, стал громко звать Эмму. Она вышла к нему, и те изменения, которые Ян вдруг обнаружил в ней, ошеломили его: Эмма вновь была беременна. Следом за крошечной женщиной вышел ростом с нее юноша, как две капли воды похожий на Яна. «Это уже такой сын у нас?!» — воскликнул Ян. «Нет, — возразила Эмма, — это такой муж у меня!»

В ту новобрачную ночь Ян не прилег. Он просидел возле спящего микрополиса, курил и смотрел на тонкие очертания зданий. Ему слышалось, как изо всех окон раздаются жаркие стоны любви.

Под утро Кристине удалось увести Яна в спальню. Он рассказал ей о связи Эммы с их сыном. «Эмма оказалось мудрой женщиной. Для нее необходимость продолжения рода сильнее страха перед условностями нашей морали, — внушала Кристина Яну. — В конце концов, вступая в инцест, размножались и первые люди».

Эмма родила от Патрика прелестную девочку. Ее назвали Софи. Кристина с головой ушла в заботы о внучке и не замечала, как отдаляется от нее Ян. Зато каждый день она встречалась с Патриком, любовалась его ладной фигурой. Однажды, возбудившись глядя на Патрика, она вспомнила о Яне, но долго не могла найти его в доме. Наконец натолкнулась на его тело в гараже. Рядом увидела шприц.

«У меня нет больше никого, кроме тебя, — призналась Кристина Патрику. Она ничего не смогла поделать с Яном: он упрямо отчуждался, находя успокоение в наркотиках. — Патрик, я хочу от тебя ребенка».

Кристина поцеловала спящего Яна. Воспользовавшись его шприцом, она ввела себе в матку семя Патрика.

…В больничной палате рожала молодая женщина. Врач и маленькая веснушчатая медсестра принимали у Кристины роды и просили ее лучше тужиться. Внезапно палату огласил звонкий крик ребенка. Веснушчатая медсестра держала в руках обычного человеческого детеныша. «Мальчик», — ее лицо расплылось в нежной улыбке…

7

В какой-то момент Андрейченко почувствовал, как юное влагалище крепче обняло его член. Но вот Лиля, последний раз испытав сладкую, жаркую судорогу, пронзившую ее тело снизу вверх — от матки до сосков груди и выше, до кончика языка, благодарно прижалась к груди только-только переставшего стонать Андрейченко.

— Ну, Гюго, с тобой любовью заниматься — все равно что прыгать с парашютом… в затяжном прыжке!

— А ты с парашютом прыгала?

— Нет, я только что с тобой сладко трахалась. И пока ты кончил, Гюго, я три раза получила кайф!.. За это тебе, мой долгоиграющий, сюрприз! Посмотри назад, Гюго, только со стула не падай!

Витек устало обернулся и тихонько ойкнул. На него блаженно глядели с дюжину детских глазенок.

— Давно это они… эротику смотрят?

— Да минут десять, наверное.

— И ты все это время молчала?!

— Гюго, тебе разве было плохо?.. Как сладко трахаться, когда за тобой наблюдают!

Лиля слезла с Витька, бесстыже показала детям свою голую попку, на что дети никак не отреагировали, продолжая ей блаженно улыбаться.

— Лили любит Веру, — вдруг донеслось с дивана.

— Гюго, у меня здесь есть тезка! Приведи ее скорей, я хочу познакомиться!

Витек, застегнув ширинку, подошел к дивану… да встал как вкопанный.

— Ты че там застрял? Дурочка понравилась?

— Эта дурочка — вылитая ты, Лиля…

На диване сидела девочка лет 13–14 и играла большой говорящей куклой. Кукла была очень странной: с хлопчатобумажными косичками вместо рук и большими, напоминающими два турецких барабана грудями.

— Лили любит Веру, — повторила она и протянула куклу подошедшей Лиле.

— Господи, как эта дур… девочка и в самом деле похожа на меня!

— А ты говорила, что у тебя нет сестры.

— Да. То есть нет. Отстань от меня, Гюго! Как ты мог заниматься со мной сексом на глазах этого ребенка?!

— Я-я?! Так ты же сама…

— Заткнись, Гюго!.. Так тебя, значит, зовут Лили, да? — Лиля ласково провела пальцами по нежной щеке Лили. Та прильнула головкой к Лилиной ладони.

— Май нэйм из Лили. Вот из йе нейм? — тихо произнесла девочка.

Андрейченко заворожено смотрел на блаженную. Сквозь ее полупрозрачную сиреневую блузку притягательно вздымалась уже оформившаяся грудь.

— Май нейм из Лил…я. Гюго, ты так смотришь на Лили. На меня ты так ни разу не глянул…

На Лилиных глазах выступили слезы, она вырвала из рук блаженной куклу и уткнулась лицом в ее роскошную тряпичную грудь. Очнувшись, Андрейченко отчего-то дрожащими руками прижал голову девушки к своей груди: — Ну что ты, дурочка моя, я просто подумал, что…

— Не плачь, красавица, и время с горем справится, — снова тихо сказала блаженная. Лиля посмотрела на нее, потом на Андрейченко. — Гюго… Хочешь выбрать свою судьбу? — и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Сейчас ты выйдешь за дверь, а через пять минут снова войдешь… и выберешь свою Лили.

Когда Андрейченко вновь вошел в комнату, он увидел кольцо из детей. В центре стояли абсолютно голые, безумно похожие друг на друга девушки — две Лили.

— Господи, кто из вас кто?.. Лилька, кончай дурачиться!

Андрейченко никто не ответил, обе девушки одинаково глядели на Витька. Он подошел к ним и, став вдруг на колени, стал по очереди обнюхивать их лобки. Потом быстро поднялся возле одной девушки и потащил ее к двери. Уже на пороге не выдержал, оглянулся — Лиля беззвучно рыдала.

— Одевайся и больше никогда так не играй с судьбой.

Они молча покидали психушку. Когда выходили из калитки, Андрейченко посмотрел вверх, туда, куда выходило окно большой комнаты. В окне стояла с куклой Лили и что-то говорила им.

— Что она говорит?

— Она говорит тебе: «Пока, Гюго!»

8

Титры: «25 мая. Центр города, Театр драмы».

За три дня театр оброс строительными лесами, как Андрейченко щетиной во время недавней болезни. Но сейчас Витек был как огурчик, нет, как настоящий щеголь: гладко выбрит, в не очень дорогом, но модном костюме с батистовым треугольником, выглядывавшим из нагрудного кармашка, со счастливым блеском в глазах. Лиля так же блистала рядом с ним, сверкая перламутром обнаженных плеч. Она казалась подозрительно загоревшей, нежной бронзой отливал даже ее бесстыжий взгляд.

Люди оборачивались, глядя им вслед, пока они шли к театру.

У них был партер, третий ряд, прямо напротив сцены. Лиля была воодушевлена театральной сутолокой, громкими звуками, запахом классного английского одеколона, который она подарила Андрейченко. Ей захотелось пива, самого грубого. Она сказала об этом: — Гюго, возьми мне в буфете пива… черного-черного.

— Зачем? Давай лучше бренди-колы?

— Нет, только темного пива. Я хочу резче врубиться, как я счастлива!

Лиля пила прямо из горлышка. Несколько темных капель скатились по ее губам, подбородку, шее… Андрейченко, быстро нагнувшись, поймал их языком на пути к скрытой лишь тканью вечернего платья груди.

— Гюго, что ты делаешь? Разве можно… здесь? Пошли в зал — я так пьяна…

Погас свет, началось действо, но люди еще долго рассаживались, переругивались с теми, кто занял их места. Андрейченко наклонился и долго целовал напитанный вкусом пива Лилин рот.

Голос: «Краткий пересказ спектакля „Сельская дорога на кладбище Пер-ла-Шез“.

Конец лета. Хохловка — село на границе России и Украины. В крестьянском дворе собрались люди. Мужики держат в руках полотняные картузы и бейсболки. Бабы в черных платках. Жалеют убиенную Надежду, говорят, что убили из-за денег. Из дома выносят гроб, за ним выходит муж Надежды, теперь вдовец, здоровый, рослый русский кузнец Федор Гапон.

Внезапно похороны перерастают в скандал: вдруг выясняется, что Гапон решил похоронить жену не на кладбище, а… в своем саду. Люди ругаются, проклинают Гапона и уходят со двора. Федор волочит гроб по саду и кое-как сам опускает его в яму. На могиле ставит деревянный крест. Напивается и засыпает, растянувшись у крыльца.

Ночью во двор залезает подросток, оборванный и худой, находит корзину с яблоками, жадно грызет и неожиданно спотыкается о спящего Федора. Очнувшись, Гапон ловит подростка, который оказывается… молоденькой девушкой. Ее зовут Маша, она из семьи музыкантов. Полтора года тому назад семья бежала из Грозного, но в дороге Маша потерялась и с тех пор нигде не может надолго приткнуться.

Гапон оставляет Машу у себя: после смерти жены ему край нужны работящие женские руки. Обращается с ней грубо, но без ненависти, ни минутки не давая передохнуть в светлое время, но после захода солнца со странной, почти отцовской суровостью приказывает: „А ну-ка марш спать… Грозный Беспризорник!“ А Маша, наконец-то обретшая крышу над головой, трудится не покладая рук и отвечает на беззлобную грубость Федора светлой улыбкой. Забывшись за работой, она мурлычет песенки по-французски.

Во двор один за другим приходят односельчане. Приходит соседка — дородная, статная хохлушка Катерина. Соболезнует горю Федора, одновременно восхищаясь его хозяйской сноровкой и трудолюбием. Видно, она положила глаз на вдовца-соседа. Но тот глух к ее затаенным признаниям, знай, стучит себе по наковальне, выполняя заказы крестьян. Катерина срывается, кричит Федору, что тот, видать, спит со своей беженкой-золушкой, так она вмиг опозорит их на все село.

Наведывается Степан Кириллович, председатель местного сельсовета, ходит по двору, сует нос во все углы, интересуется, не нужна ли какая помощь. Потом вдруг зло предупреждает Гапона, что когда тот получит свои 25 процентов, чтоб не забыл с ним поделиться. За содействие. Федор в ответ лишь мрачнеет да от бессилия мычит.

Затем вваливается Бориска, известный на все село пропойца и бездельник, просит в долг у Гапона. Тот грубо отказывает. Бориска начинает стращать, напоминает Федору о смерти жены, замученной местной братвой за то, что отказалась рассказать, где муж прячет клад. Взбешенный Федор избивает Бориску, Маша насилу оттаскивает кузнеца.

В тот же день Федор застает Машу за разговором с Сережкой, 16-летним сыном Катерины. Маша просит позволения пойти с Сережей вечером на танцы. Гапон недовольно ворчит, но все же отпускает.

Ночью за гапоновскими воротами останавливается автомобиль, в ворота громко, нетерпеливо стучат. Кричат, что лопнула рессора, так они готовы отвалить хорошие бабки, лишь бы Гапон выковал замену. Гапон посылает их подальше вместе с их бабками. Чужаки просят Федора сжалиться: мол, жена у одного из них вот-вот должна родить и пора везти ее в роддом. Гапон открывает калитку, бандиты — а это они — врываются, бьют Федора, пытаясь выведать, где он прячет клад. Переворачивают дом вверх дном, громят кузницу, хотят добить Федора, но потом передумывают и обещают еще вернуться. Но уже в последний раз.

В сопровождении Сережки возвращается с танцев, напевая по-французски, Маша. Удивляется, что калитка распахнута среди ночи. Уже во дворе целуются на прощание. Вдруг Маша натыкается на еле живого Гапона. С большим трудом они пытаются с Сережкой перенести Федора в дом, но безуспешно: уж больно он тяжел. Маша умывает Гапона. От холодной воды и легких прикосновений Машиных рук Федор приходит в себя. Слышно, как Катерина зовет сына. Сережка уходит.

Гапон запрещает Маше обращаться к сельскому фельдшеру, сама, мол, справишься. Маша с любовью выхаживает кузнеца, поет ему по-французски и одновременно успевает управляться по дому. Федора разбирает любопытство: что ты все, мол, поешь на французском? Маша смеется, читает ему на языке оригинала и по-русски стихи Гюго, Бодлера, Рембо, Верлена… Она говорит, что любовь к Франции ей привили родители. Нет, они не дворянских кровей — простые русские интеллигенты… Хотя бабушка рассказывала ей в детстве про каких-то дальних родственников, уехавших из России в Париж в годы гражданской войны. Федор в ответ лишь ворчит: он не понимает прелестей Франции — чужой страны, где ему, русскому человеку, и умереть-то негде. Маша не соглашается и рассказывает Гапону о русском кладбище Пер-ла-Шез в Париже, где нашли вечный покой такие известные русские люди, как Бунин, Мережковский, Тарковский… Федор глубоко задумывается.

Убирая в кузнице, Маша находит чудесные кованые иконостасы с иконами и без, кованые рамы, вероятно, для картин. Спрашивает о них Гапона. Федор светлеет лицом, в голосе звучит нежность. Эти иконостасы — его давняя страсть. А иконы писала его покойная Надя. Два года тому назад она даже ездила в Киев, выставляла на Андреевском спуске несколько своих картин в мужниных рамах. Одну картину купил француз-негр… Гапон впервые после смерти жены плачет.

Он рассказывает Маше, как месяц тому назад решил выкопать новый погреб и, роя яму в саду, наткнулся на самовар, набитый золотыми червонцами образца 1923 г. Пошел к председателю сельсовета, тот посоветовал сдать золото государству, а сам вызвался помочь Гапону оформить его законные 25 процентов. Федор так и поступил, а на следующий день поехал в районный центр: дела у него там были. Когда еще был в городе, его настигла страшная весть: сельская братва замучила насмерть его Надежду. Наденьку, которую он боготворил вот уже 12 супружеских лет и неустанно называл своим бесценным кладом. Вернувшись в Хохловку, Федор твердо решил похоронить жену там, где нашел червонцы — вместо одного клада отдать земле-матушке другой.

Стараясь всячески утешить Гапона, Маша показывает ему графический портрет Надежды, написанный девушкой с маленькой фотокарточки. Растроганный Гапон просит Машу научить его французскому языку.

Стараниями Маши и благодаря огромной внутренней силе самого Гапона он поправляется после жестоких побоев, встает на ноги, и вот его молот вновь звенит в кузнице. Вскоре Федор мастерит для портрета жены изящную рамочку.

Заходит председатель сельсовета, говорит, что к ним нагрянула делегация каких-то французов. Особенно энергичен из них один негр, он то и дело произносит имя „Гапон“, но остальное, что он бормочет, никто не может понять. Кузнец приглашает к себе французов, мол, Маша переведет, что иностранцам нужно от них.

Машина останавливается за воротами. Вваливается направляемая Степаном Кирилловичем гурьба французов. Рослый, под стать Гапону, негр смеется и смачно целует Федора. Негра зовут Анри. Он восхищается искусством Федора и справляется, как поживает его замечательная супруга. Маша бегло переводит, но спотыкается об имя „Надежда“. Федор говорит, что жена погибла. Анри выражает свои соболезнования, распоряжается внести ящик бордо, а цветы, предназначенные Наде, дарит Маше.

Маша отпрашивается у Федора и уходит к Сережке, а мужчины начинают пить. Приходит Катерина и принимается назойливо ухаживать за Анри. Тот с удовольствием тискает ее пышную грудь. Когда заканчивается бордо, Федор выносит две банки самогона. Уже изрядно выпивший Степан Кириллович вдруг задирается к Федору, дескать, тот теперь сельская „зирка“ и запросто обойдется без своих 25 процентов… Вскоре все, кроме Федора и Анри, напиваются и засыпают прямо за столом. Федор ведет Анри в кузницу, показывает ему свои новые работы. Среди них портрет Нади, он очаровывает Анри. Гапон дарит портрет негру. В ответ Анри вручает ему свою визитку и приглашает Гапона с Машей на осеннюю выставку в Париж.

Неожиданно Федор заводит разговор о кладбище Пер-ла-Шез, говорит о том, что хотел бы перезахоронить прах Наденьки на этом парижском кладбище. Анри обещает посодействовать.

Утром Анри с помощью Гапона сажает еще не протрезвевших французов в авто, и те уезжают. Катерина напрашивается в машину к французам проводить их. Федор не замечает, как во двор проникает пьяный Бориска. Схватив со стола недопитую банку, он прячется за крыльцом. Тем временем Гапон грубо приводит в чувство Степана Кирилловича и напоминает ему о его пьяных намеках про законные Федора 25 процентов. Председатель сельсовета нагло смеется кузнецу в лицо и заявляет, что за свои труды он заслуженно взял 20 %, а 5, так и быть, достанутся Гапону. Степан Кириллович вынимает пачку денег и кидает ее в банку с самогоном: мол, пусть самогон на долларах еще настоится. Федор бьет председателя по лицу и выливает на него самогон.

Председатель, чертыхаясь, уходит, Федор поднимается в дом, а из-за крыльца выскакивает Бориска, хватает мокрые деньги и бежит к калитке. Там он сталкивается нос к носу с Машей.

Маша, как никогда, возбуждена: она встретила почтальона — тот принес телеграмму. Маша читает, радостно вскрикивает и убегает в дом. Кричит на бегу, что Анри обо всем договорился.

Федор с Машей, перебрасываясь счастливыми восклицаниями, готовятся пить чай на дворе. Вбегает сильно напуганная Катерина: ночью бандиты убили Степана Кирилловича. Люди говорят, что председатель с недавнего времени хранил у себя дома большую сумму денег. Откуда он их взял, никто не знает, но кто-то донес на него, и вот — 14 ударов ножом. Знающие люди судачат, что здесь не обошлось без Бориски. Федор крестится и беззлобно вспоминает председателя. Вдруг совершенно некстати спрашивает Катерину, не хочет ли она две недели пожить в его доме — через три дня они с Машей уезжают в Париж.

На дворе стоит гроб, спеленутый свежим голубым атласом. Гапон и Маша нарядно одеты. Они все в ожидании. За воротами останавливается автомобиль. Входят два француза. Один вместе с Федором уносит гроб, другой помогает Маше вынести багаж и кованые иконостасы.

Французы рассказывают, что Анри пришлось пойти на хитрость: гроб повезут в дипломатическом вагоне.

Проводить соседей пришли Катерина и Сережка. Катерина, утирая слезы, предупреждает Федора о том, что все француженки — вертихвостки. А иначе и быть не может! Сережа, волнуясь, спрашивает Машу, вернется ли она. Маша на прощание целует мальчика в щеку.

Слышен шум удаляющегося автомобильного двигателя. В этот момент раздвигается дальний занавес, и за гапоновским садом и забором вдруг возникает… Эйфелева башня, возносящаяся к самой крыше театра. Видны силуэты Елисейских полей, люди, неспешно прохаживающиеся по вожделенному центру Парижа. Слышен голос, который сообщает, что Федор Гапон благополучно перезахоронил прах своей жены на кладбище Пер-ла-Шез, а Анри преподнес Маше сюрприз: отыскал ее дальних родственников в Париже. Компаньон Анри предложил Федору работу в строительной фирме, на что кузнец ответил…

Остальные слова утонули в жутком грохоте, раздавшемся сверху».

Лиля ерзала, наконец, не выдержала: — Гюго, проводи меня в туалет, иначе я обоссусь.

Они встали и, извиняясь перед сидящими, направились к выходу.

— Пойдем на воздух, — выйдя из туалета, предложила Лиля. Они вышли из театра. Витек подошел к лесам, потрогал покрытые известковой пылью доски, дунул на руку.

— Все-таки странно видеть эти леса, — заметил Андрейченко. — В них театр напоминает готовящуюся к старту ракету.

— Разве это ракета, Гюго? Это же настоящая уродина! — хмыкнула Лиля и неожиданно полезла на леса.

— Ты куда это, негодная девчонка? — весело закричал Витек. — Сейчас же слезь! Ты пьяна и можешь упасть!

Видя, что его уговоры не действуют, Андрейченко скинул пиджак и споро полез за Лилей.

Никто из них не заметил, как от стены отделилась тень и кинулась их догонять. Это был Колумб. За его плечами, накинутый на застиранную майку с Че Геваре, развевался кусок черно-зеленой ткани. Доморощенный плащ делал Колумба похожим одновременно на киногероя и злодея — Зорро, Дракулу, Рошфора или на теперь мало кому памятного Черного Тюльпана. Для пущей убедительности Колумбу не хватало совсем малого — эффектной шляпы и бутафорской шпаги. Зато решимости в нем было хоть отбавляй.

Колумб принялся бодро карабкаться по лесам, быстро нагоняя Андрейченко и Лилю. А те по-прежнему не подозревали о его присутствии, беззаботно соревнуясь друг с дружкой во влюбленном безумии. Часто дыша, Колумб неумолимо сокращал расстояние. До беглецов оставалось еще метров шесть-семь, когда Лиля невзначай оглянулась. Может, лишний раз хотела подзадорить взглядом Андрейченко, лезшего за ней по пятам, может, еще зачем, но этот взгляд, пронзительный, задиристый, неожиданно достался Колумбу. Застигнутый врасплох шальным блеском Лилиных глаз, он коротко ойкнул и, потеряв равновесие, сорвался с лесов.

Его бесславное падение кто-то вдруг прокомментировал музыкальной фразой из раннего Карлоса Сантаны. Из невидимого окна в ближайшей девятиэтажке или из салона безымянного авто внезапно вырвался на театральную площадь фрагмент забойной композиции 70-го года «Black Magic Woman»:

Ты свела с ума меня, черная детка,

Превратила сердце в горящую ветку.

Я возьму тебя грешной, волшебная женщина,

Не отстану ни в пекле, ни в небе развенчанном.

Мелочь, которая никак не задержала падение Колумба, зато кое-кого вдохновила. За считанные мгновенья воспрянула зеленым духом затоптанная клумба, что слева от входа в театр: наполовину осыпавшиеся пионы вновь дружно раскрыли солнцу тяжелые бутоны; ожил дохлый голубь, лежавший тут же поблизости; задумчивый прохожий подождал, пока вернется черная кошка и перебежит ему дорогу, — теперь, улыбнувшись, можно продолжить путь…

Плащ зацепился за крюк или штырь, торчавший из стальной этажерки лесов, смачно затрещал — и Колумб беспомощно выпал из него, будто кусочек фарша из виноградного голубца. Ударившись спиной и плечами о нижние доски, он поднял гулкое облако пыли.

Андрейченко и Лиля, словно и в самом деле ослепленные суматошной страстью, как ни в чем не бывало рвались вверх.

Упав, Колумб какое-то время лежал неподвижно. Потом, точно бессмертный терминатор, восстал из мусора и пыли. Не поднимая головы, тихонечко чертыхаясь, заковылял прочь…

Андрейченко догнал Лилю только у самой крыши.

— Гюго, мне так страшно… и холодно. Здесь такой ветер. Обними меня покрепче!

Андрейченко поднял девушку на руки и, осторожно ступая по шатким доскам, пошел в сторону слухового окна. Оно оказалось открытым. Нырнув в озвученный снизу мрак театрального чердака, они привыкали к темноте и, как неудержимые, целовали тела друг друга. Лиля потянула к себе Андрейченко, оступилась, и они, визжа и хохоча, полетели куда-то вниз.

Публика ахнула, когда после страшного шума и криков, сверху на Эйфелеву башню обрушились какие-то люди. Проломив крышу башни, они упали на ее верхнюю площадку и тут же обнялись. Актеры недоуменно таращились на взасос целующуюся парочку, а зал ликовал и вопил: «Браво!!»

9

Светлым июньским вечером Андрейченко стоял с Лилей Безсоновой на перроне железнодорожного вокзала. Тихо переговариваясь, ждали подхода поезда.

— Очень жаль, Виктор Андреевич, что Вы не едете со мной. Ведь победа наша общая!

— Главное, что мы победили с тобой, Лилек. Я до сих пор не могу успокоиться: нас включили в конкурсный просмотр лучших короткометражек! И где — в самих Каннах!!

— И теперь я еду в Канны. Виктор Андреевич, как Вы думаете, у меня… нет, у нас есть шанс получить первый приз?

— А почему бы и нет? Запад до сих пор влюблен в набоковскую Лолиту. А у нас, по-моему, замечательное продолжение ее истории получилось!

— Да, я тоже так считаю. А знаете что… — Лиля вдруг смутилась. Андрейченко почувствовал, как она краснеет, ему самому стало не по себе, когда он понял, что сейчас скажет девушка. — Виктор… Вы так заразительно играли своего героя, что я иногда думала, что ЭТО на самом деле происходит с нами. Однажды кто-то, увидев нас вдвоем после съемок, сказал мне, что мы…

— Не надо. Пусть это будет нашим маленьким секретом. Ладно?.. А вон твоя мама идет.

— Да, вижу. А за ней… неужели это Колумб? Кстати, я так и не познакомилась близко с актером, игравшим Колумба. Никак решиться не могла… А в жизни он намного моложе, прямо мальчик… и гораздо красивей. Виктор Андреевич, вы знакомы с ним?

— Здравствуйте, Вера Львовна, — Андрейченко поздоровался с матерью Лили, потом, улыбнувшись, посмотрел на вставшего метрах в пяти от них Колумба. Он и в самом деле выглядел гораздо моложе и красивей своего персонажа.

— Вань, иди к нам, — тихо позвал юношу Андрейченко.

— Привет, па, здравствуй, Лиля.

Лиля глянула на них на обоих, потом сжала ладонями свое лицо… да вдруг как закричит на весь перрон: — Колумб, так ты сын Гюго?!

* * *

Опубликовано на сайте Kinoprostir.ua 24.06 12:17

«…Кинематографисты из Украины вопреки ожиданиям жюри и публики Каннского фестиваля воздержались от „помаранчевых“ красок и вместо рекламного революционного ролика предложили свою версию набоковской „Лолиты“, параллельно подняв ряд культурных и эстетических пластов… „Мексиканская любовь в одном тихом дурдоме“ из Украины — пожалуй, один из немногих удачных примеров любительского кино, снятого в постмодернистском жанре… Любопытно также и то, что украинская лента получилась „семейной“: в фильме снялись отец и сын со своими близкими друзьями. Заметьте: ни у кого из них нет кинематографического образования! Съемки велись в основном по выходным, естественной натурой послужили улицы их родного города (г. Сумы). Продюсером и режиссером выступил молодой член семьи, 19-летний Иван Андрейченко. Он же смонтировал фильм на домашнем компьютере… Отсутствие отточенного профессионализма в первой работе И. Андрейченко с лихвой компенсировалось его самобытным и неординарным видением мира, снискавшим заслуженные аплодисменты зрителей и жюри…»

Content

Павел Парфин
Мексиканская любовь в одном тихом дурдоме

1

2

3

4

5

6

7

8

9