Леонид Смирнов

Проигрыш

1

Питер Брусенс сидел у самой двери в кабину самолета. Знал, что лететь еще долго, но волновался и против всякой логики ждал — вот-вот откроется дверь, выйдет командир, скажет: «Мы у цели». И надо первому ринуться в грузовой отсек, проследить, чтоб твои контейнеры с яркими надписями на сарджанском «Не кантовать! Осторожно, стекло!» пошли на выгрузку первыми и не пострадали от толчков и ударов.

Напротив Питера на узкой жесткой скамейке дремал, прикрыв хитроватые узкие глаза, второй нейротравматолог Цойбален. Группа психосоматиков расположилась правее, за откидным столиком. Чтобы скоротать время, они резались в электронное домино. Реаниматорщики и гипотермисты сосредоточенно играли в «слова», закрывая друг от друга листки с текстом, смеясь и споря, когда натыкались на медицинский жаргон.

Отряд состоял из сорока трех врачей и семи автологов. Автологи держались особняком, оккупировав самый дальний угол пассажирского отсека. Врачи по временам настороженно поглядывали на них и качали головами — было от чего. Вскоре после старта автологи разделись до пояса и принялись играть в «больницу». Это были рослые молодые парни, до черноты загорелые, на зависть мускулистые — настоящие атлеты. Они тащили из шапки листочки с названиями болезней, по очереди ложились на скамейку и всего за несколько минут вызывали в себе выпавшую по жребию болезнь. Затем больной самоизлечивался. Качество исполнения тщательно проверялось. Замеряли время, сравнивали с официальными мировыми рекордами, с рекордами бомбейской школы. До врачей доносилось: «Ну, ты силен! Обалдеть можно! Ти-тан!» Особенно страшно выглядело излечение «наружных» поражений: тяжелых форм аллергии, экзем, рожистого воспаления, рака кожи…

— Специально провоцируют, что ли? — наконец, не выдержав, подал голос Кройцер, плотный лысый реаниматорщик. — Мучения превратили в игру! В мазохистское наслаждение… Не по-людски себя ведут, дикость какая-то! А с виду такие же люди! Тоже ведь мать родила.

— Отъединились они от векового общемедицинского русла, насаждают какие-то шаманские, знахарские методы! — поддержал его смуглый курчавый психосоматик Мустафи. — Думаю, легализация автологии все-таки ошибка, если вообще не наша беда. Ведь недаром же Федерация здравоохранения в свое время запретила лечить собой!

— Вы что, братцы, всерьез? — отложив недочитанную книгу, вмешался в разговор главный врач отряда, седой уже человек с глубокими синими глазами на кирпичном лице. — Легче всего отринуть то, чего не понимаешь. Вы не только отвергаете чужой метод, вы вдобавок сомневаетесь в компетентности секретариата Федерации! Не ожидал ни от вас, Август, ни от вас, Салем, никак не ожидал. — Главврач перевел взгляд на автологов и грозно сказал: — А вы, коллеги-чудодеи, словно бы в вакууме живете! Могли бы как-нибудь по-другому тренироваться, народ у нас консервативный подобрался, с непривычки дрожь пробирает…

— Иначе мы форму потеряем, — возразил лидер семерки Геннадий Квашнин. — Потерпите уж, быстрее привыкнете. Привыкать-то все равно придется. — Глаза у него были веселые.

Питеру вдруг вспомнился его опустевший после ухода жены дом. Болезненно захотелось с кем-нибудь поговорить. Может быть, Цойбален почувствовал это, шевельнулся и открыл глаза.

— Ты никогда не лечился у них? — спросил Брусенс. Нейротравматолог покачал головой.

— А вот мне пришлось… До старости не забуду… Пятнадцатый мне тогда шел. Выпросил я у соседа гоночный велороллер. Как сумел уломать — не знаю. Ныл очень, наверное. Умопомрачительно красивая штука, скорость сто семьдесят, мечта всех мальчишек! Завидовали мне страшно. Я никого и близко не подпускал. Дрожа от нетерпения, вывел машину на трассу, разогнался, не удержал равновесия и на повороте, конечно, грохнулся. Велороллер — на меня, руку затащило в передачу — открытый перелом с кучей осколков, все, что ниже плеча, — мешок костей на липочке…

Пришел в себя уже в больнице. Как назло, хирург на операции. Отдали меня застоявшемуся без дела автологу. Лежу в палате. Рука в лечебно-амортизационном пакете. Комната затемнена, никаких больничных запахов. В центре здоровенная никелированная скульптура с приборным щитком на боку. Влетает розовощекий детина лет двадцати пяти с огромными бицепсами. Поглядел на меня с нескрываемым удовольствием, даже крякнул — не удержался и говорит: «Как же тебя, братец-кролик, угораздило? Знаю, знаю, — подмигнул, — гонщиком хочешь стать — красивое дело! А людей лечить не желаешь? Жаль! Интересная штука, скажу я тебе… А вот это, брат, Трансформатор, слышал о таком?» Я шепчу еле-еле: «Угу». Он смеется: «Не-а. Это не тот, не электрический. Этот переносит болезни, сейчас сам увидишь. И не бойся: не больно, слово даю!»

С обеих сторон от Трансформатора две койки под белоснежными простынями. На одной, значит, я. Парень скидывает расписную футболку и ложится на другую койку. Разделяет нас этот самый Трансформатор. Щелкнул детинушка чем-то на пульте. Загудело. Зажмурился я и жду… Тишина. Боли-то я, как очнулся, и мгновения не чувствовал: сам знаешь, в пакете анестезатор. Прислушиваюсь и ничегошеньки не чувствую. Только парень вдруг ойкнул негромко и говорит глухо: «Вставай, сними с себя эту дурищу и мотай в коридор». Я сначала подумал — шутит он: мне и головы не поднять, не то что встать. Попробовал подняться. И будто не лежал в беспамятстве: голова свежая, пакет сам с руки спал, расклеился. Рука гладкая, ни единого следочка, ну совершенно целая, словно показалось мне все это. Только загорелая дочерна, а ведь я в то лето на солнышке почти не валялся.

«Спасибо», — пролепетал я растерянно. И, обогнув «статую», взглянул на автолога. Он как мясник — так я почему-то подумал. Весь в засохшей крови. Из раздробленной руки белые острые кости торчат. Лицо в крупных каплях пота. Глаза белые, бешеные. Мне стало нехорошо. «Не смотри сюда, парень, иди…» — прошептал он. И я опрометью выскочил вон, охваченный ужасом.

На улице бросается ко мне мама. Бледная, взволнованная — вырвалась с работы по звонку «Скорой помощи». Увидела, что жив-здоров, — отлегло у нее от сердца. Пощупала руку: настоящая ли? Толкнула к скамейке сама села, прислонилась к спинке — приходила в себя. Потом мне и выдала: «Паршивец! Я места себе не нахожу. Пока мчалась сюда, думала — с ума сойду. Ну как же ты так, сынок? Ты же мог насмерть разбиться!.. Взрослый мальчик, должен понимать, что велороллер не игрушка». Вдруг сорвалась с места — побежала благодарить врача. В дверях больницы столкнулась с выходившим на улицу автологом. Он отстранился, мама проскочила внутрь, никак не могла подумать, что вылечил меня этот слегка осунувшийся здоровяк-культурист, жующий на ходу огромный сандвич. Автолог подмигнул мне и зашагал по своим делам. Питер замолчал было, качнул головой, добавил:

— Вот так. А их расчудесные методы принять все равно не могу. Отдавать свою боль, увечья свои другому — разве можно? Здорового — инвалидом, уродом делать, пусть и ненадолго, допустимо ли?

— Скажи, сколько времени лечили бы твою руку традиционными средствами? — спросил Цойбален и хитро прищурился.

— Ну, минимум — недели три.

Цой склонил голову набок, развел руками:

— Вот видишь… Теперь вспомни Пастера. А чеховский Дымов? Дифтеритные пленки отсасывать у ребенка — это как? Допустимо?.. Ничего криминального в автологии нет. Тем более извращений. Я сам в молодости ею баловался. Таланта мне не хватило собой лечить… Но и сейчас могу любую царапину заживить за пару минут.

— Я не знал… — Брусенс смутился.

— И никто не знает, — сказал Цой. — К чему говорить о неудачах?

Игроки в домино закончили очередной тур, Салем полез под стол. Реаниматорщикам и гипотермистам «слова» надоели, они пытались уснуть, привалившись друг к другу. Главный врач щелкал клавишами калькулятора. Автологи разговаривали, сбившись в кружок, потом захохотали. Можно подумать, к теще на блины летят, а не в кошмарный Кара-Сарджо.

2

Дверь кабины открылась, вышел командир.

— Мы у цели. Прошу всех оставаться на своих местах.

Вскочивший было Брусенс плюхнулся обратно на скамейку. Геннадий Квашнин, глядя на него, усмехнулся добродушно, спросил командира:

— Какая внизу погода?

— Дождь, ветер порывами до тридцати метров в секунду. Так что пристегните ремни. Еще вопросы?

— Когда сядем?

— Через тринадцать минут.

Командир оглядел салон и, убедившись, что все в порядке, вернулся в кабину.

Автолог Мидзо Касаёси пододвинулся к Геннадию, зашептал на ухо:

— Как думаешь: дадут нам спокойно поработать? Или снова — палки в колеса?

— Там будет не до нас. В Кара-Сарджо любые врачи нужны, выбирать не приходится.

— Послушай, почему все-таки нас так не любят?

— Традиционалисты чувствуют, что почва постепенно уходит у них из-под ног. Ведь вся многовековая медицина может оказаться не у дел. Мы работаем быстрее и дешевле. Представь себя на их месте: молодые веселые здоровяки-«шаманы» безо всяких академий, знающие на свете один только свой организм, шаг за шагом теснят седовласую гвардию профессоров. Хирургов, с их «золотыми руками», психосоматиков, с их даром находить причину болезни тела в болезни души…

Самолет качнуло, Квашнин ухватился рукой за переборку. Качнуло еще раз, пол скакнул под ногами, шасси стукнулось о посадочную полосу. Машина пробежала по летному полю и остановилась. Через иллюминаторы в салон заглянули темно-серые грозовые тучи. Косые струи дождя то ударяли в плиты посадочной полосы, то летели параллельно земле. Динамики доносили оглушительный свист ветра, лязг вползающих по пандусу разгрузочных механизмов. Брусенс сорвался-таки с места и ринулся в кабину, яростно хлопнув дверью с надписью «Посторонним вход воспрещен». Квашнин потянулся так, что хрустнули суставы. Чего медлят сарджанцы? Пора бы уж подвезти трап.

Снаружи вдруг раздался пронзительный крик и оборвался на самой высокой ноте. Геннадий рванулся в кабину. Командир, штурман, второй пилот и Брусенс сгрудились у экрана инфракрасного обзора. На пандусе, рядом с пожарной машиной и аэродромными грузовиками, несколько сарджанцев пытались приподнять край тяжеленного контейнера. Влажный блеск прорезиненных комбинезонов, натужные крики, суетливая толкотня, руки скользят по мокрому железу, толчок, еще один, — безрезультатно.

Командир крикнул в микрофон:

— Дайте дорогу крану! Дорогу крану, черт возьми!

Авиационный транслятор тут же перевел на сарджанский и пулеметной очередью выплюнул фразу в дождь и ветер. Толпа расступилась. Командир отдал короткую команду, и самолетный кран-автомат подъехал к упавшему контейнеру, осторожно захватил его гибкой четырехпалой лапищей и, лязгнув, поднял в воздух. На пандусе неподвижно лежал человек. Сорвав со стены аптечку, Брусенс выскочил из кабины под дождь, поскользнулся, упал, добрался до раненого, склонился над ним.

— А вы чего ждете? Особого приглашения? — Командир повернулся к побледневшему невысокому итальянцу с красивой пепельной шевелюрой. — Немедленно на выход! И проследите, чтоб подобное не повторилось.

Второй пилот молча кивнул и скатился в люк. Брусенс вернулся в кабину мокрый насквозь, запыхавшийся, со слипшимися, упавшими на глаза волосами. Отдышался, спросил рассерженно:

— Когда же придет «скорая»?! Я только кровь остановил да немного поддержал сердце. У нас ничего не распаковано… Пока приготовим оборудование, будет поздно!

— Все «скорые» — на шоссе. Там диверсия. Приурочили к нашему прилету, сволочи! — хмуро сообщил командир. Потом, словно очнувшись, гаркнул в микрофон: — Главврачу срочно пройти в кабину!

— Командир, — заговорил Геннадий, — мне нужно три минуты, чтобы подготовить операцию. Если главврач разрешит…

Командир не обратил внимания на последнюю фразу.

— Где будете оперировать?

— Там.

— Одевайтесь. Я отбуксую контейнер с Трансформатором наружу, поставим палатку…

Квашнин выбежал из кабины. Когда вошел главный врач, командир буркнул только:

— Не мешайте. Подождите немного. — И продолжал по радио распоряжаться техниками экипажа.

Второй пилот организовал установку палатки прямо на пандусе — чуть в стороне от места аварии. Несколько сарджанских грузчиков бегом исполняли его приказы. Белый с большущим красным крестом силикоидный купол уже через две минуты стоял, тускло отсвечивая водоотталкивающими боками.

В пассажирском отсеке Квашнин скинул куртку и брюки, выхватил из стенного шкафа ярко-оранжевую накидку-дождевик, надел прямо на голое тело. Из глубины грузового отсека с лязгом выкатили черный контейнер. Геннадий двинулся следом. По лицу ударили струи ледяной воды, грудь сдавила стена пронизывающего ветра.

Пока в палатке устанавливали койки, Геннадий распаковал Трансформатор. Ерундовое дело, но обещанные три минуты уже истекли.

Грузчика бережно подняли на руки, внесли в палатку. Там было тепло, сухо. Раненый пребывал в глубоком шоке. Ног ниже колен у него практически не было.

«Из шока мне его не вывести, — подумал Квашнин, — значит, целиком биополе переносить нельзя. Сам окажусь в шоке, какое тут, к черту, излечение? Придется оперировать с частичным переносом. Но тогда неизбежно наложение полей, в башке все перепутается. Однако выбирать не из чего…»

Настройка Трансформатора заняла еще минуту. Сарджанец был совсем плох, пульс еле прощупывался. «Ну, все, готов!» — объявил самому себе Геннадий и улегся на соседнюю койку.

Боль мгновенным броском переполнила его тело. Автолог почувствовал, что теряет сознание. Все силы уходили на то, чтобы удержаться, не провалиться в черноту. Казалось, ноги со страшной силой тянет вверх, внутрь живота, ломая кости и разрывая жилы, а все тело словно охвачено огнем.

Таких трудных операций Квашнин еще не проводил. Никогда не было такой спешки, такого волнения, такой огромной ответственности. Первая операция в Кара-Сарджо, первый экзамен автологов.

Квашнин вцепился руками в края койки. От напряжения потемнело в глазах. Он сумел чуть приподнять голову и увидел свои раздробленные ноги. Они выглядели страшно, но вполне привычно — как на десятках тренировок. И это его успокоило. Геннадий заставил себя не чувствовать боль: серией точных ударов он загнал ее в дальний угол сознания, притушил, обезвредил. Теперь можно было приниматься за дело.

Миллиметр за миллиметром наращивались раздробленные кости. Зарастали порванные кровеносные и лимфатические сосуды. Нервы, мышцы надстраивались этаж за этажом, обтягивались тонкой розовой кожицей. Безжалостно выводилось из организма все негодное, погибшее, отмирающее. Строил Геннадий по особой памяти — «памяти целостного тела», профессиональной гордости автологов, вырабатываемой годами, ежедневным многочасовым трудом. Немало людей способны залечить усилием воли ожог на руке, зарастить порез. Но для восстановления целой конечности, внутренних органов нужен талант, без которого нет большой автологии.

Квашнин приподнялся, спустил ноги с койки, потом попытался встать. Получилось. На ногах держался нетвердо, но был счастлив. Куда и зачем теперь идти — сообразил не сразу. Машинально посмотрел на часы и не поверил: с начала операции прошло семнадцать минут. Всего семнадцать! Он нагнулся над сарджанцем. Тот спокойно посапывал.

Вот и все. Проснется абсолютно здоровым.

Геннадий вышел на воздух. Дождь совсем перестал, а ветер продолжал утюжить аэродром, задерживая ход работ, вызывая у людей ощущение непомерной усталости. Разгрузка шла своим чередом, командир самолета распоряжался на пандусе среди техников, грузчиков, грузовиков и кранов. Автомобили трогались один за другим и уходили в город. Небо светлело. Медики вступили в свой первый день в Кара-Сарджо.

К Квашнину подошли главврач и Брусенс. Главврач обнял тяжелой рукой за плечо, спросил:

— Ну как? Все хорошо?

— Хорошо, — ответил автолог тихо. И вдруг добавил: — Килограммов восемь скинул. Неплохо бы сейчас поесть.

Главврач засуетился, потащил его в салон самолета.

— Конечно, конечно! Остальное организуем позже. После встречи с правительственной делегацией…

От далекого здания аэропорта подкатил закопченный израненный бронефургон. Из него вылезли военные в черной форме с золочеными пуговицами в два ряда, в золоченых фуражках и человек десять гражданских в серых плащах. Впрочем, одежда на многих была обгорелой и изодранной, лица в синяках и ссадинах. Приехавшие тянули к медикам смуглые руки, открыто улыбались. Вперед выступил невысокий седой мужчина с грустными, усталыми глазами. И сказал сначала по-русски, потом по-английски:

«Здравствуйте, друзья…»

3

Ночь уходила. Брусенс смертельно устал. И новый день не сулил облегчения. Десять палат нейробольницы в бывших казармах президентской гвардии, которые обслуживал он, Питер Брусенс, по расчету вмещали сто пятьдесят больных. Сейчас их было триста тринадцать, а они все прибывали и прибывали.

Санитары и медсестры были местные, их тоже не хватало, да и в аппаратуре они не разбирались. А традиционного обслуживания: накормить, вымыть, переодеть больных, перенести с места на место, подложить судно, дать прописанные врачом лекарства, убрать помещения — сейчас было мало.

Уже неделю Питер спал по два часа в сутки, питался лишь во время просмотра томограмм, да и то под давлением старшей сестры — немолодой мужиковатой сарджанки с тридцатилетним больничным стажем. Она одна не боялась вот так запросто подойти к этому угрюмому повелителю машин и сунуть в руку чашку с куриным бульоном или бутерброд с сыром, в любой подходящий момент поставить перед его носом стакан с дымящимся кофе и застыть в угрожающей позе, пока он не выпьет.

Еще десять палат обслуживал Цойбален. Друг с другом они почти не виделись, лишь секундные встречи в коридоре и редкие совещания по поводу чрезвычайных случаев. Цой гораздо больше доверял автоматике, поэтому спал три часа в сутки и имел получасовой перерыв на обед. Питер завидовал ему черной завистью, но собственного режима не менял. Слишком многое теперь доверяется машинам, а они бездушны и способны выйти из строя в самый критический момент.

Сеанс лучевой терапии проводился одновременно на всех десяти установках «Светол». Брусенс распорядился по селектору, санитары прикатили койки с больными в светооперационную. Питер обошел излучатели, выслушал дребезжащие механические голоса: «Установка подготовлена, работает нормально».

«Параметры „теплого света“? — запрашивал он. — Колебания лазерного светопотока? Программа?»

И компьютеры установок тараторили в ответ параметры, уверяли, что колебания в минусовом допуске, программа заложена для истории болезни номер такой-то.

Сарджанцы, бывшие в сознании, хоть и были в светооперационной не впервые, встревоженно озирались. Пришлось объяснить через транслятор (в который уж раз!), что их только погреют лечебными лучами.

Одна за другой задвигались койки в разинутые пасти светокамер. Заработали излучатели. Потоки света были промодулированы так, чтобы успокоить и быстро усыпить пациентов. Вступили в действие цефалофиксаторы, системы биодатчиков экспресс-анализа. На патогенные зоны автоматически нацелились лазеры. Началась бомбардировка. «Светолы» работали по программе, но Питер не переставал следить за параметрами лучей и состоянием больных. На огромном экране контроля все шло нормально. Неожиданно на пульте засветился сигнал вызова. Брусенс недовольно мотнул головой и не тронулся с места. Вызов повторился. Потом за спиной раздались знакомые шаги.

— Ну что? — спросил Питер, не оборачиваясь.

— Тут такое дело… — пробормотал Цойбален. — Принесли Мидзо Касаёси. Только что от реаниматорщиков… Теперь вот к нам…

— Ранение? — вскинулся Питер.

— Нет-нет, — покачал головой Цой. — Переработал…

— Как это? — не понял Брусенс.

— Детей лечил. Взвалил непосильную ношу. В крайней степени истощения взял на себя злокачественную мозговую опухоль и ртутное отравление. И не смог долечить. Из клинической смерти вывел его Август Кройцер. Злорадно провозгласил: «Достукались! Вот к чему приводит в медицине игра в добродетель…» — и откачал. Все как по нотам проделал. Отличный профессионал.

— Теперь, значит, пойдет по цепочке, от одного специалиста к другому так, что ли?

Цойбален кивнул.

— Ну, хорошо. Я скоро закончу сеанс. Приготовь пока противораковую приставку к «Светолу». Вот и обновим ее…

Кто бы мог предположить, что первым пациентом «Антиканцера» в Кара-Сарджо станет член медотряда, да еще здоровяк-автолог?!

…Касаёси лежал на каталке. Он был похож на мертвеца: туго обтягивающая кости иссушенная желтая кожа, ввалившиеся почерневшие глаза… Обессиленному сердцу помогал автоматический дублер, слабеющее электрическое поле мозга подпитывал прилепившийся к виску малюсенький генератор. Без современной техники Мидзо просто бы не выжил!

Загудел зуммер, на связи был главный врач.

«Пользуясь всей полнотой власти в медотряде, я принял решение временно приостановить деятельность автологов. Пусть двое суток отлеживаются, приходят в норму. Пациентов придется разобрать. Ничего не поделаешь… Как будете выкраивать время — не знаю».

Видеофон отключился.

— Я проверил приставку в рабочем режиме. Готова на все сто процентов, — объявил Цой.

— Тогда начинаем… — сказал Питер. Из всего сказанного главврачом он сделал только один вывод: спать сегодня и завтра не придется вовсе.

Маленькую бритую голову Мидзо омывали ручьи золотистого света. Сотни солнечных зайчиков водили хороводы по его землистому лицу. А лазерный скальпель был снайперски нацелен на опухоль. Не трогая кожи, капиллярной сети, костей черепа, луч мгновенно вонзился в сгусток атипичных клеток, поражая их одну за другой, отсекая от источников питания, от коммуникаций, чтоб не породили метастазы…

Когда Питер, закончив первый сеанс бомбардировки, вышел из операционной, он стал свидетелем бурного разговора по видеофону. Шестеро исхудавших, даже каких-то бледно-зеленых автологов наседали на главврача: «Вы… вы не можете запретить нам работать, если вы гуманный человек, если вы врач! Там же дети умирают, беременные женщины, старики. Отобраны самые экстренные случаи!» — «Мы сами ими займемся. А вы должны долечиться, отоспаться, отъесться, наконец». — «Мидзо слишком впечатлительная натура. В детском отделении он потерял над собой контроль. А мы контроля не теряли, долечивать нам нечего. Поставим на ноги Касаёси и целый час истратим на восстановление сил!»

Эти слова не произвели впечатления на главврача. Он стоял на своем. И тогда Квашнин начал снова: «В госпиталях и так жуткий перегруз. Вам же физически не управиться. Такой эксперимент будет стоить жизни десяткам людей!» — «Делайте что хотите! — не выдержав, безнадежно махнул рукой главврач. — Думал, как лучше… Потом пеняйте на себя!»

Цойбален выкатил каталку в коридор. Автологи обступили Касаёси. Квашнин выбежал на улицу и с помощью санитара стащил по ступенькам Трансформатор в пластмассовом кожухе.

— Подышим? — неожиданно предложил Брусенсу Цойбален. Тот неуверенно кивнул.

На дворе ветер крутил желтые листья. Серая штукатурка домов намокла и пошла пятнами. Нависшие над городом тучи копили влагу к очередному дождю. Питер поежился, потом спросил Цоя:

— Слушай, как это им все-таки удается?

— Что именно?

— Трансформация.

— Ага, любопытно стало… — усмехнулся Цой. — О законе сохранения биополей слышал небось? Его еще по-другому называют: закон биологической компенсации. Автолог и пациент обмениваются своими полями. Подпитываемое Трансформатором биополе моментально перестраивает организм согласно своей структуре.

— И все же мне не понять, каким образом у больного в один миг совершенно исчезает болезнь и переходит на здоровенного мужика…

— Электричества в свое время тоже многие не понимали, но это не мешало зажигать лампы и ездить в трамваях.

В этот момент автологи под руки вывели из госпиталя Мидзо Касаёси. Он беспомощно улыбался и едва-едва передвигал ноги.

— И нам пора, — сказал Брусенс и направился в операционную.

4

Харасские горы — всего в ста километрах юго-западнее залитой дождями столицы, а на небе ни облачка. Ярко светит солнце, оно кажется переливающейся золотом раскаленной сковородой. Дорога выползает из тени ущелья и, взобравшись на уступ, стелется по гребню базальтовой скалы. В этом месте небо встречается с землей.

Полотно дороги чуть расплывается в глазах от струящихся потоков нагретого воздуха. Изредка на скалах стреляют трескающиеся от жары камни. Мотор школьного автобуса натужно ревет, и машина медленно взбирается на гребень. Дети наконец-то притихли, спят, откинувшись на спинки сидений. Двое сопровождающих их учителей дремлют, накрыв головы газетами. Духота. Вентиляторы не дают даже эфемерной прохлады. Водитель щурится, все ниже надвигает на лоб козырек фуражки. Глаза заливает пот. Спина взмокла. Сарджанец едва может уследить за дорогой — куда уж тут глядеть по сторонам. Все привычно — в этот день, как и двести раз в году.

Грохот донесся после. Его мало кто услышал. Бандиты, залегшие у дороги, разом выстрелили из противотанковых базук. Автобус ударило одновременно с двух сторон — распоров обшивку, выплеснулись в салон фонтаны пламени. На бортах вздулись нарывы, лопнули, шевеля рваными краями, обнажили красное мясо огня. Чудо, что машина не сорвалась вниз, не покатилась по склону — замерла, протащившись по инерции десяток метров, и горела, чадила резиной покрышек, потрескивала пластиком обшивки. Бандиты недолго глядели на дело рук своих — промелькнули среди камней, показались много ниже, на уступе, спустились в ущелье и пропали.

Патрульный «джип» выехал из-за поворота. Трое сарджанцев выскочили из машины, подбежали к горящему автобусу и, выломав дверь, начали вытаскивать детей на воздух. Радист раз за разом вызывал оперативный штаб, оттуда наконец ответили, уловив слабый, искаженный горами сигнал.

…В городе был комендантский час. Редкие прохожие пугливо прижимались к серым стенам домов, окоченевшие за ночь патрули кутались в плащи. Дождь, холодный, беспрестанный, сыпался от горизонта до горизонта. Ветер свинцовой дробью бросал этот дождь в лица, загонял в подворотни, в тесные квадраты дворов-колодцев. Брусенс видел, как шевелятся побелевшие губы Квашнина, сидящего на переднем сиденье. Автолог словно бы молился. Питер разобрал в конце концов: «Только бы успеть…»

Мимо иссеченных водяными иглами окон фургона проносились грязные с обсыпавшейся штукатуркой стены, поваленные и разбитые мусорные баки, закопченные и смятые в лепешку остовы автомобилей. И снова стены, но теперь уже заклеенные грубыми трехцветными плакатами, черно-белыми кляксами воззваний и декретов. Машина мчалась на военный аэродром, где уже ждал взлета большегрузный армейский вертолет.

Наконец фургон миновал КПП, выехал на летное поле и резко затормозил у трапа. Автологи бегом вкатили Трансформатор в грузовой отсек, закрепили рядом с реанимационным комбайном. И вертолет тут же оторвался от земли. Он устремился к Харасским горам, форсируя мощность двигателей. Машину бросало в воздушные ямы, стены и пол пассажирского отсека ходили ходуном.

Квашнин только сейчас смог оглядеться. За четверть часа главврач успел собрать шестерых автологов и дюжину врачей. Мрачнолицые, они сидели, вцепившись руками в петли предохранительных ремней. Лишь немногие пытались переговариваться. Квашнин расслышал приглушенный голос сидящего неподалеку Августа Кройцера:

— …Словно бы и не люди, а биологические автоматы. Все у них: и организм, и сознание — подчинено одному-единственному. Превратили самих себя в инструмент…

Геннадий подумал с тоской: «Господи, до чего же надоело…» Кройцер спорил с Цойбаленом, без малейшего сомнения отметал все его аргументы.

— Какой тут, к черту, гуманизм, если эти здоровые, ни в чем не виноватые парни должны страдать от чужой боли? Вы не автолог, вы не отдаете своего здоровья, вам легко говорить! Да, эти эскулапы-самородки сами рвутся лечить. Но они же по сути своей дети, их кредо — непосредственность, игра в большом и малом! А мы, люди трезвые, обязаны остановить это издевательство над собой!

— Да почему же издевательство?! — не выдержав, все-таки подал голос Геннадий. — Мы получаем огромное удовольствие, когда видим плоды своего труда. В восторг мы приходим — не в ужас! Никакая другая профессия не способна дать столько радости: ведь лишь автолог чувствует, как в другом человеке живет часть его силы, здоровья, его самого… Это чувство можно сравнить разве что с материнством. А вот вы всего лишь операторы перед пультом машины, расстреливающей болезнь!

Кройцер смотрел на него, как на ребенка, кивал. Цойбален отвернулся. Он понимал всю бесполезность спора.

Летчик, едва не промахнувшись, посадил вертолет на дорогу. Возле автобуса пахло гарью и кровью.

Отборные головорезы низложенного год назад шейха Карифа все чаще и чаще перебирались через границу и наносили предательские удары в спину. Спускаясь с перевалов, они устраивали засады и убивали всех подряд, не разбираясь. Шейх мстил за то, что народ не захотел больше терпеть кучку истязавших его палачей. В годы правления Карифа «священная гвардия» со зверской жестокостью карала за любое проявление недовольства, а теперь эти вторжения не давали стране вернуться к нормальной жизни. Убийцы уже не в силах были повернуть историю вспять, но обескровить Кара-Сарджо еще вполне могли.

Медики хватали носилки, выскакивали из вертолета, мимо черного остова машины бежали к распластанным на камнях обгоревшим и окровавленным фигуркам, бережно укладывали их и бегом несли к Трансформатору и реанимационному комбайну, спущенным на дорогу через грузовой люк вертолета.

«Вот этот еще дышит», — сказал Питеру Брусенсу патрульный. Невесомое тело мальчика положили на носилки.

Комбайн был раскочегарен на полную. Насосы закачивали в сосуды искусственную кровь, инъекторы с камфарой целились в раскрытые грудные клетки, сердца содрогались в конвульсиях электрических разрядов, пальцы автоматических манипуляторов ритмично двигались, проводя открытый массаж. И сердца начинали биться, и возобновлялось дыхание.

Вытащенных с того света детей предстояло теперь долгие недели выхаживать в больницах, борясь с ожогами и ранениями. По-другому лечили автологи. Выстроившись в очередь, они сменяли друг друга у Трансформатора. Худой мускулистый торс в единый миг покрывался страшными ранами. А ничего не понимающего выздоровевшего ребенка уводили в тень вертолета. Не дожидаясь самоизлечения, парня оттаскивали в сторону. Освободившееся у Трансформатора место тут же занимал следующий автолог.

…Автологи сделали все что могли. Трансформатор встал. А к комбайну вслед за ранеными продолжали приносить и недавно умерших. Большинство из них было уже не спасти, но все равно пытались, пока оставался хотя бы один шанс из тысячи. Здесь была и маленькая девочка с редкими для сарджанцев голубыми глазами. Она лежала у самых ног Брусенса. Волосы ее спеклись от крови, а тельце было едва прикрыто ошметками синенького платьица в белый горошек. В глазах девочки отражалось солнце. И они искрились, блестели, словно продолжая жить.

Брусенс всего насмотрелся за свою жизнь, но смириться с тем, что умирают дети, никак не мог. Убить же ребенка… Это было выше его понимания. А ведь убивали, и едва не каждодневно. В Кара-Сарджо нашлось достаточно людей, способных убить ребенка. Шейх Кариф умел воспитывать убийц, ничего не жалел для них. И теперь «священная гвардия» добросовестно отрабатывала его щедрую плату. Питеру хотелось ринуться в самую гущу работы, но нейрохирург без своей чудодейственной техники был сейчас совершенно беспомощен. Он мучился, стоя без дела, потом побрел по дороге, сам не зная куда, и снова вернулся к комбайну.

«А где же девочка?» — спросил Питер ошеломленно. Девочки нигде не было. Нейрохирург огляделся. Солнце по-прежнему пылало в бело-голубом небе. Скалы текли, переливаясь в струях горячего воздуха. На раскаленном бетоне дороги рядом с вертолетом стоял Трансформатор. Все люди почему-то столпились вокруг него. Воцарилась мертвая тишина.

Брусенс медленно подошел к медикам и патрульным, кое-как протиснулся сквозь толпу к Трансформатору и увидел склонившегося над чьим-то телом главного врача. А рядом на фирменной куртке автолога сидела голубоглазая девочка и разглядывала свое изодранное платье в горошек.

Главврач встал с колен и как-то совсем по-стариковски полез в вертолет. На расстеленной плащ-накидке лежал Геннадий Квашнин. Брусенс посмотрел на автолога. Геннадий улыбался уголками рта. Умирая, он, наверное, был счастлив. Он еще раз победил смерть.

Content

Леонид Смирнов
Проигрыш

1

2

3

4