Пётр Успенский

Странная жизнь Ивана Осокина

Оккультная повесть из цикла идей «Вечного возвращения»

От редакции «Четвертый путь»

Если бы Вам предложили прожить жизнь заново, как бы Вы использовали эту возможность? Герой повести Успенского Иван Осокин с помощью волшебника возвращается на 12 лет назад, в школьные годы. Он надеется изменить свою судьбу и избежать тех ошибок, которые привели его в конечном итоге к мысли о самоубийстве. Но, попав в годы своей ранней юности, Осокин шаг за шагом проходит все тот же путь, что и в первой жизни. Есть ли выход из этого замкнутого круга? Волшебник, к которому вторично попадает герой, отвечает утвердительно.

Перед вами книга Петра Демьяновича Успенского «Странная жизнь Ивана Осокина». Это единственное художественное произведение автора. Под названием «Кинемодрама» оно впервые было напечатано в России в 1910 году, когда Успенскому исполнилось тридцать два года. И вновь он обращается к повести в конце жизни, переписывает по-английски и дает настоящее название. В 1947 году «Странная жизнь Ивана Осокина» выходит в лондонском издательстве «Holme press».

Вы познакомитесь с русским вариантом повести. Ее текст напечатан по изданию 1917 года, озаглавленному «Кинемодрама (не для кинематографа). Оккультная повесть из цикла идей „Вечного возвращения“». В приложении помещены две последние главы из английского издания (в русском варианте соответствуют последней главе и заключению), подвергшиеся значительной переработке и отразившие эволюцию в мировоззрении автора.

Для того чтобы понять, что заставило Успенского изменить последние главы, необходимо проследить основные этапы в развитии его взглядов.

Успенский родился в Москве в 1878 году. Он получил математическое образование, позже изучал биологию и психологию. Довольно рано начал печататься в журналах. С 1907 года Успенский подробно изучает теософскую и оккультную литературу — труды Елены Блаватской, Анни Безант и др. Он открывает для себя, что существующий мир является лишь частью общей системы, недоступной для восприятия обычного человека. Он погружается в необычные эксперименты, которые «выводят его далеко за пределы познаваемого и возможного» (Успенский П. Д. Новая модель Вселенной. СПб., 1993. С. 16). Успенский понимает, что человеку могут открыться иные возможности, которые помогут ему выйти из-под множества влияний законов внешнего мира и приобрести большую свободу в выборе своей судьбы.

В этот период и появляется его повесть «Странная жизнь Ивана Осокина», герой которой отчаянно желает повторить и таким образом исправить свою неудавшуюся жизнь. Ему предоставляется такая возможность, но, не понимая причин и общих законов, управляющих миром, он и второй раз повторяет все свои ошибки, приходя к тому же печальному результату — мысли о самоубийстве. «Что же делать?» — восклицает герой. Помогающий ему в превращениях волшебник говорит, что ответ есть, но оставляет Осокина самого искать его.

Так и Успенский, отвечая на вопрос «Что же делать?», понимает, что должен быть какой-то метод, объясняющий мировые законы и позволяющий уменьшить их влияние на человека. «Одно мне очевидно, в одиночку я не смогу сделать ничего», — пишет Успенский (Успенский П. Д. Новая модель Вселенной. СПб., 1993. С. 18). Мысли его обращаются к древним школам. Он отправляется в путешествие по Западной Европе, затем по Востоку. Но несмотря на обилие информации, полученной в путешествии, ответ на вопрос о методе, на вопрос «Что же делать?» так и не найден.

Весной 1915 года происходит внешне случайная встреча Успенского с Георгием Ивановичем Гурджиевым, которая определит направление всех дальнейших его исканий. Гурджиев дает ему знания о законах мира, частью которого является человек, и практические методы развития способностей человека, которые обеспечивают его осознанную связь с этим миром.

Гурджиев строил свое учение по принципу восточных школ, где очень важно беспрекословное подчинение ученика Учителю до тех пор, пока ученик не приобретает способностей, позволяющих ему развиваться самостоятельно. Гурджиев сохранил и само название — Школа, по аналогии с обычной школой, главная цель которой — обучение. Но в отличие от восточных школ, у Гурджиева человек мог работать и в «миру», не уходя от обычной жизни.

Работа под руководством Гурджиева над овладением системой продолжалась до 1918 года. С лета 1918 года Успенский, по его словам, начинает чувствовать, что или он перестает понимать Гурджиева, или взгляды Гурджиева изменились. Он продолжает встречаться с Учителем, но старается избегать продолжительной совместной работы.

В 1924 году Успенский отходит от Гурджиева, объясняя это тем, что начинает отделять личность Гурджиева от его системы, в идеях которой он не усомнился ни на минуту. С этого момента и до конца жизни Успенский работает самостоятельно: читает лекции, ведет группы учеников.

В 1947 году, в последний год жизни, он вновь обращается к своей давно опубликованной повести, изменяя последние главы. Ему кажется, что теперь ответ на мучивший его вопрос найден: человек сам не в состоянии изменить ничего. Желая приобрести большую свободу выбора, он должен найти Учителя, которому не побоится вручить свою жизнь.

Часть I. Иван Осокин

Глава 1. Прощание

Вокзал.

Группа знакомых провожает Зинаиду Крутицкую и ее мать в Крым. Среди других провожающих — Иван Осокин, молодой человек лет двадцати пяти.

Осокин, видимо, волнуется, хотя старается не показывать этого. Зинаида разговаривает с братом, офицером, и с двумя барышнями, потом она поворачивается к Осокину; отходит с ним в сторону:

— Мне будет очень недоставать вас, — немножко капризно говорит она. — Я жалею, что вы не можете ехать с нами. Хотя мне кажется, вы не особенно хотите, иначе бы поехали. То, что вы остаетесь, очень мало похоже на все наши разговоры.

Иван Осокин волнуется все больше и, стараясь сдерживаться, с трудом говорит:

— Я не могу сейчас, но я приеду. Даю вам слово. Вы себе не можете представить, как мне трудно оставаться здесь.

— И не могу представить, и не верю. Когда человек чего-нибудь так хочет, как вы говорите, он делает. Я уверена, что у вас роман здесь, сознайтесь. С какой-нибудь из ваших учениц. Правда?

Она смеется.

Слова Зинаиды и ее тон болезненно задевают Осокина. Он хочет что-то сказать, но останавливается, потом говорит:

— Вы знаете, что это неправда, вы знаете, что я весь ваш.

— Откуда мне знать, — делая удивленный вид, говорит Зинаида, — у вас всегда какие-то дела. Вы всегда отказываетесь быть с нами. Никогда у вас нет времени для меня. И теперь мне бы так хотелось, чтобы вы поехали. Подумайте, как весело было бы ехать.

Она бросает шутливый взгляд на Осокина.

— Там, в Крыму, мы бы ездили верхом, купались, вы читали бы мне ваши стихи. А теперь мне будет скучно.

Она хмурится и отворачивается.

Осокин хочет что-то сказать, но не находит что и кусает губы.

— Я приеду, — говорит он.

— Приезжайте, — равнодушно отвечает Зинаида. — А все-таки что-то уже потеряно. Мне будет скучно ехать одной.

Она делает гримасу.

Осокин снова хочет что-то сказать.

— Я понимаю только настоящее, — живо говорит она. — Что мне от того, что будет когда-то? Вы этого не понимаете, вы можете жить будущим, а я — нет, не могу.

— Я все понимаю, и мне очень тяжело, но я ничего не могу сделать, — говорит Осокин. — А вы помните мою просьбу?

— Хорошо, я вам напишу. Только я не люблю писать писем. Много не ждите, лучше приезжайте скорей. Я буду вас ждать месяц, два месяца… потом перестану ждать.

Она смеется:

— Ну, пойдемте, мама о чем-то беспокоится. Они подходят к группе у спального вагона.

Осокин с офицером, братом Зинаиды, идут к выходу вокзала.

— Что, Ваня, ты невеселый такой? — спрашивает тот. Осокину не хочется ни о чем говорить.

— Нет, я ничего, — все же отвечает он. — Надоела очень Москва, хорошо бы тоже уехать куда-нибудь. Они выходят из дверей вокзала на площадь. Офицер извозчика, садится и уезжает.

Осокин долго стоит и смотрит ему вслед.

— Иногда мне кажется, что я что-то вспоминаю, — медленно говорит он про себя. — Иногда мне кажется, что я что-то забыл. Иногда кажется, что все было, когда-то раньше, прежде… Странно! Потом он оглядывается кругом и словно пробуждается.

— А она уехала. И я здесь один. Подумать только, что я мог бы теперь ехать с ней вместе. Но ведь это все, что я желал бы сейчас! Дорога на юг, к солнцу, и быть с ней два дня — и утром и вечером! Потом каждый день видеть ее… И море и горы… Вместо этого я остаюсь здесь. И она даже не понимает, почему я не еду. Да если бы и понимала, мне от этого было бы нисколечко не легче.

Он оглядывается еще раз на вокзал и, опустив голову, спускается с лестницы.

Глава 2. Три письма

Через три месяца у Ивана Осокина.

Большая комната, которая сдается «с мебелью». Довольно убогая обстановка. Железная кровать со старым одеялом, умывальник, комод, дешевый письменный стол; на стене портрет Байрона и несколько рапир, маски, другие принадлежности фехтования. Иван ходит по комнате из угла в угол, очень расстроенный, с отвращением отшвыривает от себя попавшийся по дороге стул. Подходит к столу, вынимает из ящика три письма в узких, длинных конвертах. Прочитывает письма одно за другим и кладет их обратно.

1-е письмо.

«Благодарю за письма и стихи, они прелестны. Только я хотела бы знать, к кому они относятся. Не ко мне, в этом я уверена, иначе вы были бы здесь».

2-е письмо.

«Вы еще помните меня! Право, мне часто кажется, что вы пишете по привычке или по какой-то обязанности, которую вы себе создали.»

3-е письмо.

«Я все помню, что я говорила. Два месяца подходят к концу. Не старайтесь оправдываться и объяснять. Что у вас нет денег, это я знаю. Но я их не просила. Здесь живут люди гораздо беднее вас».

Осокин ходит по комнате и опять останавливается у стола, говорит вслух:

— И больше она не пишет. Последнее письмо — месяц тому назад. А я пишу ей каждый день. В дверь стучат. Входит приятель Осокина, молодой доктор Ступицын, здоровается и в пальто садится у стола.

— Что такое с тобой? У тебя ужасно скверный вид. Подбегает к Осокину, шутя щупает ему пульс. Осокин, Смеясь, отмахивается от него, но потом по лицу его пробегает тень.

— Скверно, Володя, — говорит он. — Не могу это ясно выразить тебе, но чувствую, что я отбился от жизни. Вы все куда-то идете, а я остаюсь. Выходит так, что я хотел строить жизнь по-своему, а только изломал ее. Кто я теперь? Учитель фехтования и поэт, который пишет три стихотворения в год. Вы все идете обыкновенными путями, но перед вами жизнь и будущее. Я все время хотел лезть через заборы, и в результате и у меня и передо мной ничего нет. Ах, если бы я мог начать сначала! Теперь я знаю, как бы все сделал! Я не стал бы так бунтовать против жизни и швырять ей назад все, что она давала. Я знаю теперь, что нужно сначала подчиниться жизни, чтобы потом победить ее. У меня было столько возможностей, и столько раз все повертывалось в мою пользу. Но теперь больше ничего нет!

— Ты преувеличиваешь, — говорит Ступицын. — Какая разница между тобой и нами? Всем приходится не особенно сладко. Что у тебя случилось: что-нибудь неприятное?

— Ничего у меня не случилось, а только чувствую себя выброшенным из жизни.

Опять стучат в дверь. Входит хозяин квартиры, отставной чиновник, и просит денег за комнату. Он немножко выпивши и очень любезен. Осокин уговаривает его подождать. Когда хозяин уходит, Осокин с гримасой отвращения машет рукой.

— Вот из этой маленькой борьбы с маленькими неприятностями состоит вся жизнь, — говорит он. — А ты что делаешь сегодня вечером?

— Я буду у Павловских в Сокольниках. Там будет обсуждаться проект кружка психологических исследований. Ты не пойдешь? Тебя, кажется, это интересует.

— Да, очень. Но меня не приглашали. Видишь, Володя, я говорю тебе, что я отбился от стада. Там круг людей, связанных с университетом. Зачем я им? Я среди них чужой, и посторонний, и ненужный. И так везде. Мне совершенно чужды три четверти ваших интересов, три четверти ваших разговоров. И это все чувствуют. Из любезности меня иногда приглашают. Но с каждым днем я чувствую, как эта пропасть растет.

Владимир Ступицин говорит что-то еще. Хлопает Осокина по плечу, берет у него свою книгу, за которой пришел, и уходит.

Осокин тоже одевается и хочет идти, но подходит к столу и стоит, задумавшись, в пальто и шляпе.

— Все было бы иначе, если бы я мог поехать, — говорит он. — И почему я в конце концов не поехал? Ведь доехать я мог бы. А там не все ли равно? Но как жить в Ялте без денег? Лошади, лодки… Все деньги и деньги. И нужно одеться. Не могу же я ехать туда в таком виде, как хожу здесь. Конечно, все это пустяки. Но если эти пустяки сложить вместе… А она не понимает этого, не понимает, что я не могу так жить там… И она думает другое, что я не хочу или что меня что-нибудь удерживает здесь. Неужели сегодня опять не будет письма?

Глава 3. Человек в синем пальто

Иван Осокин идет па почту справляться, нет ли писем до востребования. Писем нет. Выходя из почтового отделения, он сталкивается с господином в синем пальто. Осокин останавливается и смотрит вслед. — Кто это такой? Где я его видел? Ужасно знакомое лицо, и даже это пальто я знаю. — Задумавшись, он идет дальше. На углу улицы он приостанавливается, пропуская проезжающую коляску, в которой сидят две дамы и мужчина. Осокин кланяется, но его не узнают, хотя, очевидно, видят.

Осокин смеется и идет дальше. На извозчике едет офицер, брат Зинаиды Крутицкой. Увидав Осокина, офицер делает приветственный жест рукой, потом останавливает извозчика, соскакивает и идет к нему. Берет его за пуговицу и начинает что-то оживленно рассказывать ему.

— Знаешь новость? Сестра выходит замуж за полковника Минского! Свадьба будет в Ялте, потом они хотят поехать в Константинополь и оттуда в Грецию. Я на днях еду в Крым. Кланяться от тебя?

Осокин весело отвечает ему в тон, смеется и пожимает руку.

— Кланяйся и передай мои поздравления.

Крутицкий говорит еще что-то, смеется и уезжает.

Осокин прощается с ним с веселым лицом. Но, когда тот отъезжает, его лицо меняется. Он идет, потом останавливается и стоит, смотря вдоль улицы и не обращая внимания на прохожих. Говорит сам с собой:

— Значит, вот что. Ну, теперь все понятно. Что же я должен делать? Поехать туда и вызвать на дуэль Минского? Хорошо, что я не поехал туда. Очевидно, это уже было решено. И я нужен был только для развлечения. Нет, это гадость! И я не смею так думать. И это неправда. Это все произошло потому, что я не приехал. И, конечно, теперь я никуда не поеду и ничего не сделаю. Она так решила. Какое я имею право быть недовольным? И, наконец, что я могу ей предложить? Разве я мог бы поехать с ней в Грецию?

Он идет дальше, потом останавливается, опять говорит сам с собой:

— Но ведь мне же казалось, что она любит меня! Сколько мы говорили! Ни с кем я не мог говорить так, как с ней. И она такая необыкновенная! А Минский — обыкновеннейший из обыкновенных и читает «Новое время». Но не сегодня-завтра он — человек с положением. А меня даже не находят нужным узнавать ее же знакомые. Нет, я не могу, я должен или уехать куда-нибудь или… Я не могу здесь оставаться.

Глава 4. Конец романа

Вечер.

Осокин у себя. Он пишет письмо Зинаиде Крутицкой, но листок за листком рвет и начинает новое. Временами он вскакивает и ходит по комнате. Потом опять пишет. Наконец бросает перо и в изнеможении откидывается на спинку стула.

— Ничего я не могу написать. — Я писал ей целые дни и целые ночи. Теперь во мне все оборвалось. Если все- прежние письма ничего не сказали ей, это тоже ничего не скажет. Не могу больше.

Он медленно встает, точно ничего не видя вокруг себя, достает из стола револьвер, патроны, заряжает револьвер, кладет его в карман. Надевает пальто, шляпу. Гасит лампу и уходит.

Глава 5. У волшебника

Иван Осокин приходит к своему знакомому волшебнику.

Это — добрый волшебник, и у него всегда есть хороший коньяк и сигары.

Волшебник — сгорбленный старичок, ходит с палочкой. Очень острый и проницательный взгляд. Одет во все черное и в маленькой черной шапочке.

Большая комната заставлена книжными шкафами и странными аппаратами — ретортами, колбами всевозможных форм и величин, скелетами редких животных. На столе песочные часы. На спинке кресла волшебника спит большой черный кот.

Осокин с волшебником сидят у камина. Осокин сумрачен и смотрит в огонь. Когда он особенно глубоко задумывается, волшебник говорит:

— Милый друг, этому теперь уже нельзя помочь. Осокин вздрагивает и смотрит на волшебника:

— Откуда вы знаете, о чем я думал?

— Я всегда знаю, что вы думаете.

Осокин ломает пальцы.

— Да, я знаю, что теперь помочь нельзя, — говорит он. — Но если бы только я мог вернуть несколько лет этого несчастного времени, которое уже не существует, вы же сами всегда говорите — вернуть все те возможности, которые мне давала жизнь и которые я бросал. Если бы я только мог…

Старик берет с большого стола песочные часы, встряхивает их, переворачивает, смотрит, пока бежит песок, и говорит:

— Все можно вернуть, все, — только и это не поможет.

Осокин, плохо слушая его, весь поглощенный своими мыслями, говорит:

— Если бы я только знал, если бы я только знал, к чему я приду? Но я так верил себе, верил в свои силы. Я хотел идти своим собственным путем, и я ничего не боялся и ни о чем не жалел. Я бросал все, чем дорожат люди, и ни разу не оглянулся назад. Но теперь я чувствую, что я отдал бы полжизни, чтобы вернуться назад и стать, как все.

Он встает и ходит по комнате. Старик сидит и смотрит на него, слегка кивая головой и улыбаясь. В его взгляде — усмешка и ирония, но не злобная, а полная понимания, сочувствия и сожаления, точно он хочет, но не может помочь.

— Я всегда надо всем смеялся, и мне даже нравилось, что я так ломал свою жизнь. Я чувствовал себя сильнее других. Меня ничто не могло сломать, ничто не могло заставить признать себя побежденным. Я и теперь не побежден. Только я больше не могу бороться. Я попал в какую-то трясину. Я не могу сделать ни одного движения. Вы понимаете меня. Я должен сидеть и смотреть, как меня засасывает.

Старик сидит и смотрит на него.

— Почему это так вышло? — спрашивает он.

— Почему? Вы прекрасно знаете. Я очутился за бортом с того момента, как меня исключили из гимназии. Уже одно это изменило всю жизнь. Поэтому я теперь какой-то чужой для всего. Возьмите всех моих товарищей: кто кончает университет, кто кончил, кто еще студент. Но у них у всех определенная и твердая почва под ногами. Я жил в десять раз больше их, знаю, читал, видел в сто раз больше. И все-таки я такой человек, который нуждается в снисхождении. Я не понимаю их разговоров. Я — чужой. На прошлой неделе три глупые курсистки доказали мне, что мне нужно читать Маркса…

— И это все? — спрашивает старик.

— И все, и не все, У меня были другие шансы. Но все летело одно за другим. Первое все-таки самое важное. Как ужасно, что еще детьми или полудетьми мы можем делать то, что отражается на всей жизни, меняет всю дальнейшую жизнь. Ведь то, что я сделал в гимназии, была простая шалость, от скуки. И если бы я знал и понимал, что будет дальше, разве я сделал бы это?

Старик утвердительно кивает головой.

— Сделали бы, — говорит он.

— Никогда. Старик смеется.

Осокин ходит по комнате, останавливается, говорит опять:

— Потом дальше. Зачем я поссорился с дядей? Старик был искренне расположен ко мне, но я точно нарочно дразнил его и по целым дням пропадал в лесу с его воспитанницей. Правда, Танечка была необыкновенно милая, и мне было шестнадцать лет, и мы так удивительно хорошо целовались с ней, и во всем этом было что-то очень солнечное. Но старик смертельно обиделся, когда поймал нас в столовой. К чему все это было? Если бы я знал, что из этого выйдет, разве бы я не остановился?

Старик смеется:

— Вы знали.

Осокин стоит со смеющимся лицом, точно видя что-то вдали или вспоминая.

— Может быть, и знал, — говорит он, — только это казалось так увлекательно тогда. Но, конечно, этого не следовало делать. И если бы я точно знал, разумеется, я держался бы подальше от Танечки.

— Вы совершенно ясно знали, — произносит старик. — Подумайте и вы увидите.

— Ну, конечно, нет, — отвечает Осокин. — Ведь вся беда именно в том, что мы не знаем вперед. Если бы мы знали наверное, что выйдет из наших поступков, разве бы мы стали делать все, что делаем?

— Вы всегда знаете, — говорит старик, пристально взглядывая на Осокина.

Тот задумывается, и на его лицо набегает тень.

— Может быть, я иногда и правда предвидел события, — соглашается он, — но ведь нельзя же это считать правилом?.. Я всегда как-то иначе подходил к жизни, чем другие.

Старик улыбается.

— И потом, — продолжает Осокин, — даже если я знал все, что выйдет, зачем же я делал так? Возьмите эту историк) в юнкерском училище. Я сознаю, что мне было трудно там, потому что я не привык к дисциплине. Но ведь это же пустяки! Я мог заставить себя. И все уже налаживалось, и оставалось очень недолго до окончания. Как вдруг, точно нарочно, я начал опаздывать, возвращаясь из отпуска. Раз, два, наконец, мне говорят, что меня исключат, если я еще раз опоздаю. Два воскресенья после этого я являюсь аккуратно, а в следующий раз не являюсь совсем и… Ну да что тут рассказывать, в результате меня исключают. Ведь я же не знал этого.

— Знали. Осокин смеется.

— Ну, положим, и на этот раз знал. Но, ведь всегда рассчитываешь на лучшее. Вы понимаете меня, это не то знание. Если бы мы знали, совсем несомненно, что будет, вот тогда мы бы делали иначе.

— Милый друг, вы плохо отдаете себе отчет в том, что говорите. Если бы вы знали что-нибудь неизбежное, то ваши действия не могли бы ничего изменить ни в ту, ни в другую сторону. И вы знаете это. Вы знаете всегда, что получится от того или другого вашего действия. Но вы всегда хотите делать одно, а чтобы получилось другое.

— Не всегда же мы все знаем, — говорит Осокин.

— Всегда.

— Но постойте, разве я знал что-нибудь, когда был солдатом в Средней Азии? У меня не было никаких надежд ни на что. Но я чего-то ждал.

Старик улыбается.

— Вдруг я получаю наследство от тетки — пятнадцать тысяч. Это было спасение. И сначала я начал действовать правильно. Поехал за границу. Сдал экзамены. Начал слушать лекции в Сорбонне. Все опять открывалось передо мной… И потом в глупую минуту, без смысла, без вкуса я проиграл все деньги в компании богатых американских студентов, которые даже и не заметили этого. Что же, я знал что делаю? Ведь я проигрывал все в тот момент. Вообще, если бы мы знали, куда мы идем? Сколько бы раз мы остановились!

Старик встает и стоит перед Осокиным, опираясь на свою палочку.

— Вы знаете! — говорит он. — А в тех случаях, когда не знаете, то если бы и знали, все равно делали бы то же самое.

Осокин смеется.

— Конечно, нет! Конечно, нет! — кричит он. — Если бы только нам знать! Наше несчастье в том, что мы ползем, как слепые котята, и не знаем, где край стола, на который нас положили. Наше несчастье в том, что мы делаем нелепые вещи, потому что не знаем ничего впереди. Если бы только знать! Если бы видеть немного вперед!

Он ходит по комнате и останавливается перед стариком.

— Слушайте! Разве ваша магия не может дать мне это? Не может вернуть меня назад? Я все время думаю об этом, а сегодня, когда узнал о Зинаиде, я почувствовал, что это единственное, чего я мог бы желать.

Я не могу идти дальше, я все испортил. И я не могу жить с этим. Верните меня назад, если это возможно. Я все сделаю иначе, буду жить по-другому и к этой встрече с ней я буду готов… Я хочу вернуться лет на десять назад, к тому времени, когда я был еще мальчиком, гимназистом. Скажите, возможно это? Старик кивает головой.

— Возможно!

Осокин останавливается пораженный.

— Вы можете? — спрашивает он.

Старик кивает головой, потом улыбается и говорит:

— Но это не принесет пользы. Я могу исполнить ваше желание, только вам не будет лучше от этого.

— Нет, нет, это уже мое дело, — восклицает Осокин. — Только верните меня назад, на десять, нет, на одиннадцать лет. Но при этом нужно, чтобы я все помнил, понимаете — все, до последней мелочи. Все, что я приобрел за эти одиннадцать лет, должно быть со мной, все, что я знаю, весь опыт, все знание жизни. Боже, что тогда можно сделать?!

— Я могу вас вернуть на сколько хотите, и вы все будете помнить, но из этого ничего не выйдет, — повторяет старик.

— Как это может ничего не выйти? — говорит Осокин возбужденно. — Ведь весь ужас в том, что мы не знаем нашего пути. Если я буду знать и помнить, я все буду делать совсем по-другому. У меня будет цель, у меня будет сознание пользы и нужности всего трудного, что мне придется делать. Боже мой, что вы говорите? Я изменю всю жизнь! Я найду Зинаиду тогда же, еще в гимназии. Мы познакомимся детьми. Она еще ничего не будет знать, а я уже буду знать, что мы предназначены друг для друга, и я все буду вести к этому. Разве я стану тогда проделывать все те фокусы, какие проделываю со своей жизнью? Конечно, нет!

Старик медленно садится и продолжает смотреть на него.

— Сделайте это, если только возможно, я не могу больше так жить, — просит Осокин. — Только я должен помнить все. Это — главное условие.

— Хорошо, я это сделаю, — соглашается старик. — Вы вернетесь назад на одиннадцать лет, как вы хотите. И вы все будете помнить, до тех пор, пока не захотите забыть. Вы готовы?

— Готов! — восклицает Осокин. — Все равно, я не могу вернуться домой, я чувствую, что это невозможно.

Старик медленно хлопает три раза руками. Из глубины комнаты выдвигается и становится перед ним небольшой треножник-жаровня, из камина поднимаются горящие уголья и ложатся на жаровню. Со шкафа слетает и становится около старика большая ваза. Старик опускает руку в вазу и другой рукой показывает Осокину на кресло. Тот садится. Глядя на огонь, старик медленно произносит непонятные слова, потом вынимает руку из вазы и бросает в огонь горсть порошку, берет со стола, встряхивает и перевертывает песочные часы. Огонь сначала гаснет, потом вспыхивает, над треножником поднимается облако дыма, вся комната наполняется дымом, и в дыму видно множество двигающихся фигур, точно вся комната сразу наполнилась людьми.

Когда дым рассеивается, старик сидит в кресле и держит в руке песочные часы.

Осокина нет.

Часть II. Жизнь (Линга Шарира)

Глава 1. Утро

Пространство четвертого измерения — время, действительно, есть расстояние между формами, состояниями и положениями одного и того же тела и разных тел (то есть кажущихся нам разными). Оно отделяет эти формы, состояния и положения друг от друга и оно же связывает их в какое-то непонятное нам целое. Это непонятное нам целое может образоваться во времени из одного физического тела — и может образовываться из разных.

«Tertium organum»

Спальня в гимназическом пансионе. Ряды кроватей, спящие фигуры, закутанные одеялами. За аркой — другое отделение спальни. Шесть часов утра, за окнами темная ночь. Горят лампы. Бьют часы. На дальнем конце спальни появляется дядька из николаевских солдат, которого зовут Лягушка, и начинает звонить в большой колокольчик, проходя по среднему широкому проходу между кроватями.

Спальня сразу оживает, начинаются движение и шум. Одни сразу вскакивают, сбрасывают одеяла, натягивают сапоги, брюки и с полотенцами в руках бегут в умывальную. Другие закутываются с головой в одеяло и стараются еще хоть полминуты подремать. В одной из кроватей мальчик лет пятнадцати вскакивает на кровать и начинает танцевать. С другого конца спальни в него бросают подушкой. Воспитатель, длинный немец в синем фраке, ходит от одной кровати к другой и дергает за одеяла тех, кто не встает.

На кровати у стены, приподнявшись, сидит Ваня Осокин, с изумлением глядя вокруг себя. Ему на вид лет четырнадцать. — Во сне я это все видел, и что это значит? — говорит он про себя. — И то, что я сейчас вижу, — тоже сон? Я был у волшебника и просил его вернуть меня назад. Он сказал, что вернет на одиннадцать лет назад. Неужели это правда? Я ушел из дому и взял револьвер. Я не мог оставаться дома. Боже, неужели правда, что Зинаида выходит замуж за Минского? Я не могу с этим жить. Но какой смешной сон! Гимназия совсем как настоящая. Здесь тоже очень скверно. Но как же я буду жить? Зинаиды больше нет для меня! Я не могу, я никогда не примирюсь с этим! Я говорил волшебнику, что хочу изменить всю свою жизнь и что я должен начать издалека. А что, если он, и правда, вернул меня назад? Это невозможно, я знаю, что это сон. Но попробую подумать, что я на самом деле в гимназии. Что это — лучше или хуже? Не знаю даже что подумать. И почему мне делается так страшно и грустно? Ведь этого не может быть… Но Зинаида… Нет, тут какой-то заколдованный круг. А что, если я на самом деле гимназист? Я сейчас проверю себя… Что бы такое вспомнить? Вот что! В гимназии я не знал по-английски. Если я знаю, значит, все было, и я был за границей, и все. Как начинается эта сказка Стивенсона о дочери, которая не имела власти над завтрашним днем? «The Song of the Morrow». Да, верно. The King of Duntrine had a daughter, when he was old and she was the fairest King's daughter between two seas… Да, все верно, значит, я знаю по-английски. Я могу вспомнить дальше… her hair was like spun gold, and her eyes like pools in the river: and the King gave her a castle upon the sea beach with a terrace, and a court of the hewn stone, and four towers at the four corners… Но значит, это все сон!

— Осокин, Осокин, — кричит ему его приятель Меморский. — Что ты сидишь, как сыч. Заснул что ли? Слышишь, немец записывает, кто не оделся. Да проснись же ты, чертова кукла!

Меморский хватает подушку и изо всех сил бросает в голову Осокину. Тот же, задумавшись, ничего не слышал и от неожиданности чуть не падает с кровати. Потом хватает подушку и рассерженно бросает ее в хохочущего Меморского, который ловко увертывается.

В это время из-за арки выходит немец-воспитатель, и подушка, пролетая над головой Меморского, попадает ему прямо в лицо.

От неожиданности немец тоже чуть не падает и потом в бешенстве бросается к Осокину.

У немца была привычка хватать виноватых даже в меньших преступлениях и собственноручно тащить к какому-нибудь месту наказания «под часы», или «под лампу», или «к шкафу», или просто «к стене». У гимназистов не считается позорным наказание, но считается унизительным и смешным, когда немец «тащит».

Осокин сначала растерянно смотрит на немца и хочет что-то объяснить ему, но потом, видя взбешенное лицо и понимая его намерение, бледнеет и выставляет вперед руки для защиты. Немец вовремя замечает выражение лица Осокина и его движение и останавливается. Несколько мгновений они стоят друг против друга. Вокруг — быстро образуется цепь любопытных. Злоба душит немца, но он справляется с собой, решая сделать как можно более неприятное для Осокина.

— Почему ты не одет? — кричит он. — До чего еще дойдет это безобразие? С утра драки! Всех задерживаешь. Велю дядькам умывать тебя, если сам не хочешь умываться. Живо одевайся и марш «под часы»! Останешься без чаю и во время репетиции будешь стоять у шкафа. Потом я поговорю с Адольфом Францевичем. Одевайся!

Немец круто поворачивается и уходит. Собравшаяся толпа расходится. Кто смеется, кто сочувственно что-то кричит Осокину. Он же нервно начинает одеваться.

— Что за нелепость? — мелькает у него в голове. — Какой идиотский сон! И нужно же было увидеть эту рожу! Но зачем я одеваюсь! Лягу и буду лежать. Ведь это же сон. Но в этот момент он вспоминает волшебника, и ему делается так смешно, что он с трудом удерживается, чтобы не расхохотаться вслух.

— Воображаю, что сказал бы волшебник! Вот действительно блестящее начало новой жизни! И смешно, но именно так все и было тогда. Я прекрасно помню эту историю с подушкой. Но откуда мне знать, что это должно было случиться именно сегодня? А волшебник, наверное, сказал бы: вы знали. Впрочем, кажется, у меня мелькнуло что-то в голове, когда я собирался бросить подушку. Я хотел остановиться. Но все-таки бросил ее. Проклятый немец! Нужно же было ему подвернуться? Теперь он пожалуется Францычу, и вообще выйдет гадость. Значит — без отпуска, да еще балл сбавят, пожалуй. Но зачем я об этом думаю? Не все ли мне равно, ведь я сейчас проснусь. Нужно сделать над собой усилие. Ничего этого нет! Я просыпаюсь! Ну! Из-за арки показывается немец. — Ты еще не готов? — кричит он Осокину. — Прокофий, отведи его «под часы».

Дядька Прокофий, которого гимназисты зовут Картофель, нехотя направляется с другого конца спальни к Осокину. Чувствуя, что из двух зол нужно выбирать меньшее, Осокин хватает полотенце и, не глядя на немца, быстро идет к выходу из спальни.

Площадка лестницы перед умывальной. Вниз идет чугунная лестница. На стене круглые желтые часы. Под часами стоит Осокин, с рассеянным и встревоженным лицом. Мимо него из умывальной в спальню и обратно проходят гимназисты. Никто не обращает на него внимания.

— Что я, схожу с ума или сошел уже? — думает Осокин. — Таких снов не бывает! Но я не могу проснуться. Ведь не может же быть на самом деле, чтобы я очутился в гимназии. Слишком уж это глупо. Я знаю, что если я только начну думать о своей жизни, о Зинаиде, о делах, — я проснусь. Но нет, я не могу перестать думать об этом дураке-немце, о том, что меня оставят без отпуска. Видимо, я продолжаю спать. В самом деле, замечательно интересно было бы вернуться в гимназию для того, чтобы по обыкновению сидеть без отпуска. Нет, уж это дудочки! Если бы я на самом деле вернулся, так по крайней мере извлек бы из этого все, что можно извлечь. А ведь, в самом деле, интересно было бы увидать Зинаиду девочкой. Я знаю даже, где она учится. Но, Боже мой, неужели это правда, что она выходит замуж, будет любить этого Минского, станет совсем чужой мне? Тогда все равно — зачем мне ее видеть? Только я не понимаю одного, почему этот глупый сон так тянется. Обыкновенно, как только во сне я подумаю, что это сон, так сейчас же просыпаюсь. А теперь почему-то не могу проснуться. Вот что! Попробую прыгнуть с лестницы через перила: если я полечу по воздуху, значит, это сон. Ведь это же не может быть действительность, значит, я не могу упасть.

Осокин решительно, большими шагами проходит площадку, берется руками за железные перила и заглядывает вниз. В это время из спальни выбегают человек пять гимназистов, приблизительно одного возраста с Осокиным. Видя перегнувшегося вниз Осокина, они подбегают к нему и наваливаются на него сзади. Все хохочут.

Осокин старается освободиться и нечаянно ударяет локтем в лицо одного из напавших мальчиков. Тому, видимо, очень больно. Он вскрикивает и хватается за лицо. Между пальцами у него каплет кровь. Остальные отпускают Осокина и с любопытством смотрят, что будет дальше. Из дверей спальни старших выходит немец и сразу одним взглядом охватывает положение.

Наказанный Осокин сошел со своего места «под часами», участвовал в драке и разбил в кровь нос Клементьеву.

Осокин тоже понимает, что все улики против него, и хочет что-то сказать. Но немец не дает ему говорить.

— Опять драка и опять Осокин! — кричит он. — Прежде всего, кто тебе позволил сойти с места? Нет, это из рук вон!

Немец все больше и больше подогревает себя.

— Что, тебя в клетку нужно сажать или на цепь? Или горячечную рубашку надевать? На одну минуту от него нельзя отойти. Довольно! У меня для тебя нянек нет. Когда все пойдут в столовую, останешься здесь, «под часами» и будешь стоять под ними и во время репетиции, пока не придет Адольф Францевич. Пускай он делает с тобой, что хочет. Я отказываюсь. А если ты сойдешь с места еще раз, я тебя отправлю в больницу.

Осокину и досадно и противно все, что происходит. И в то же время необыкновенно смешно смотреть на немца. Ему хочется сказать тому что-нибудь такое, чтобы он понял, что Осокин совсем не гимназист, что это только сон. Но ему ничего не приходит в голову. И против его воли ему делается неприятно от угроз немца, точно его на самом деле ожидает что-то очень неприятное.

Осокин опять стоит «под часами».

На другом конце площадки гимназисты начинают строиться парами. Впереди старшие, в конце младшие. Всего около ста человек.

— Прокофий, — кричит немец дядьке, — Осокин будет стоять здесь, «под часами». Если он сойдет с места, приди и скажи мне.

Воспитатель бросает злобный взгляд на Осокина и важно идет вниз по лестнице. За ним двигаются пары, не обращая внимания на наказанного.

— Осокин, я тебе вынесу, — кричит Меморский.

На гимназическом жаргоне это значит, что Меморский принесет Осокину, оставленному без чаю, булку или кусок булки.

Глава 2. Мысли

Осокин остается один. Его все больше и больше, против его желания, охватывает тревожное настроение напроказившего гимназиста, ожидающего наказания, и он не может отделаться от него.

Оставление в спальне и «под часами» во время чая и на всю репетицию — это уже не обычное наказание из числа неважных. А угроза больницей — самое большое, что может сделать воспитатель своей властью. Больница сама по себе нисколько не страшна, наоборот, очень приятна. Но помещение здорового в больницу означает «отделение от всех остальных» и обычно предшествует исключению из гимназии.

Дядьки убирают спальни. С площадки видны спальни и младших и старших.

— Прежде всего, я этому ничему не верю, — убеждает себя Осокин, — а во-вторых, мне хочется курить, — заканчивает он неожиданно для себя. — Интересно, есть у меня папиросы или нет. — Он ищет по карманам. — Ничего нет. Часы, двугривенник, перочинный ножик, огарок стеариновой свечки, зажигательное стекло, гребенка, карандаш — больше ничего. Это содержимое карманов гимназиста-пансионера невольно заставляет Осокина улыбнуться.

— Черт знает что только не приснится — думает он. — Но удивительно, как я шаг за шагом вспоминаю всю эту историю. Именно так все и было, даже, кажется, папироску я искал. Но я не смог бы вчера вспомнить это все и рассказать с такими подробностями. А теперь даже помню, что было дальше. Пришел Францыч, отчитал меня, сбавил балл и потом, кажется, три воскресенья я сидел без отпуска. От этого я ухсе совсем ошалел и окончательно бросил заниматься. Таким образом, это было началом целой серии «приятных» событий, в результате которых я застрял в четвертом классе на второй год. Если я вернулся назад с тем, чтобы все исправить, то «лучшего» начала нельзя придумать. Но это ерунда. Что мне за дело до гимназии! Проснусь — и все будет кончено. Так, выплыло откуда-то воспоминание. Буду лучше думать о настоящем.

Он старается заставить себя думать о Зинаиде. Но его хватает за сердце такая щемящая тоска, что он мотает головой и снова говорит сам себе:

— Нет, только не это! Ведь я же от этого убежал. Все равно — сон это или не сон, я о том не могу думать. Но о чем же мне думать? Все скверно — и здесь и там. Нет, так невозможно. Нужно найти что-нибудь, на чем остановить мысль. А то уж слишком тяжело. Думать о чем-нибудь другом! Кто был у меня вчера? Ступицын, да. Воображаю, как бы он стал хохотать, если бы я рассказал ему, что волшебник вернул меня опять в гимназию. Пожалуй, худшего наказания ни для кого не придумать. А кстати, ведь Ступицын тоже должен быть здесь, только он приходящий. Интересно было бы его увидать. Но что же делать? Сон это или не сон, но стоять «под часами» я не хочу. Если я и вернулся в гимназию, то совсем не для этого. Ужасно странный сон, какой-то кошмар, бред! Может быть, я болен, может быть, у меня тиф? Странно, что я так связно рассуждаю, но, говорят, это бывает. Когда же начался этот бред? Я помню, Ступицын говорил вчера, что у меня дурной вид. Потом я пошел на почту и встретил Крутицкого. Он мне сказал про Зинаиду… Вот с этого все и началось. Может быть, этого не было? Может быть, я совсем не ходил на почту и не встречал его? Может быть, это — бред, и Зинаида замуж не выходит? Вероятно, мне сделалось дурно, когда ушел Ступицын, и я лежу у себя и брежу, и не могу проснуться. Пожалуй, это вернее всего. Тогда вот что, если это правда — а иначе, кажется, не может быть, — я, как только поправлюсь, еду в Крым — хоть зайцем, на буфере, как угодно, только поеду. Может быть, это не тиф, может быть, это просто нервная лихорадка.

Мимо него проходит дядька Прокофий, тоже из старых солдат, и, ухмыляясь, кивает ему.

— Попался, брат Осокин. Чего это вы подрались-то?

Осокин сначала не понимает его, но потом невольно отвечает «за гимназиста»:

— Да мы не дрались, я ему только локтем попал нечаянно.

Прокофий качает головой.

— Ловко попал. Текла, текла кровь-то из носу. Насилу уняли. Уж ему все говорили: держи нос кверху. А теперь нос-то синий и распух во как!

— Да я нечаянно, — оправдывается Осокин, переступая с ноги на ногу.

— Ну да, а Роберту Карлычу подушкой в морду тоже нечаянно залепил? Погоди, вот тебе Адольф Францыч пропишет.

Прокофий машет рукой и идет в спальню.

Нить мыслей Осокина прерывается.

— Я не могу понять, кто же я сейчас? — думает он. — Гимназист или взрослый человек? Да ведь это повторение до мельчайших подробностей того, что было! Но ведь, если я вернулся назад, то не для этого же… А если это сон, то почему он такой длинный? Сколько раз я раньше видел во сне гимназию. Всегда это было ужасно смешно.

Я помню, в Париже видел во сне, что я опять поступил в гимназию. Вот совершенно так же все и было, как сейчас. И я помню, мне куда-то нужно было идти и я попросился у Францыча, а он не пускал меня. Я ему говорю, мне нужно на лекцию, Адольф Францыч, а он отвечает: «Мина это не касается. Если ви наступили в гимназию, ви обязаны подчиняться всем правилам». Значит, теперь опять с Францычем объясняться. Но, черт возьми, все-таки нужно признать, что получается очень забавно, только нужно постараться не забыть этот сон. А то все самое интересное всегда забывается. И вот тема для стихов — где кончается сон и где начинается реальность? Совершенно невозможно определить. Думаешь, что это действительность, а оказывается сон. Однако любопытно, долго он будет тянуться или нет? Если бы наверное знать, что долго, можно было бы повернуть сон по своему желанию. Сколько можно увидать! Ну, подумаем, что бы я хотел увидать. Маму?

Осокин мысленно останавливается, и ему делается страшно.

— Боже мой, но ведь она же умерла! Я помню ее похороны. Как же я буду смотреть на нее? Я все время буду думать о том, что видел ее мертвой. Я, помню, и тогда, в гимназии, думал: придет момент, когда мама умрет, что я буду делать? И потом она на самом деле умерла. А я продолжал жить. Самое ужасное, что мы со всем примиряемся. Но, Боже, как бы я хотел ее сейчас увидать! Почему такой глупый сон? Почему я вижу немца, Прокофия, почему я не вижу ее? Вот странное ощущение! Это совершенно, совершенно то же самое, что постоянно бывало в гимназии… Я помню, как тогда у меня мелькала мысль, что мама может умереть, и мне безумно хотелось ее увидеть сейчас же, сию минуту, и быть дома, сидеть с ней, разговаривать. И теперь то же самое. Я не знаю, чего бы я не отдал сейчас, чтобы увидать ее. Но меня еще без отпуска оставят. Что за глупости? Зачем я думаю об этом?

Я не могу от этого зависеть. Я хочу увидеть ее, я должен! Боже мой, как меня мучило тогда, что меня оставляют без отпуска. Ведь эти толстокожие животные не понимают, что значит просидеть здесь неделю и не иметь возможности пойти домой в субботу. Ведь только этим и можно жить. Но как теперь сделать, чтобы увидеть маму? Это и страшно и необходимо. Как же я буду смотреть на нее теперь, говорить с ней и при этом вспоминать ее похороны? Вот теперь я понимаю, почему она всегда вызывала у меня какую-то жалость. Это было предчувствие.

Осокин задумывается.

— У меня не укладывается это в голове, — говорит он, оглядываясь кругом. — Я хочу понять, что это — сон или нет?

Глава 3. Прошлое

Гимназия.

Осокина зовут к инспектору. Толстый чех, Адольф Францевич, отчитывает его. Осокин что-то пытается объяснить ему, но тот ничего не хочет слушать и угрожает самыми страшными наказаниями. В результате за всю совокупность совершенных утром преступлений Осокин оставлен без отпуска на три воскресенья.

Начинаются уроки. Осокин не знает даже, что задано. Единица по греческому. Другие уроки проходят благополучно, его не спрашивают. Осокин сидит и ходит в каком-то оцепенении. Ему одинаково тяжело думать о себе как о взрослом, потому что тогда все его мысли занимает Зинаида, и как о гимназисте, потому что тогда он думает о матери и ее скорой смерти. Чтобы не думать ни о том ни о другом, он старается занять свой ум фантастическими мечтами. Эти мечты называются «Путешествие в Океаниду».

Осокин плывет на пароходе через Тихий океан, пароход разбивается и гибнет. Его, чуть живого, волна выбрасывает на берег, и он оказывается в неизвестной стране, где живут люди, осуществившие все мечты утопистов. Там нет бедности, нет преступлений, нет глупости, нет жестокости. Все довольны, все счастливы, все наслаждаются жизнью, солнцем, природой. Путешествие в Океаниду слагается из десятков прочитанных книг. Осокин прекрасно знает, что и тогда, раньше, когда он по-настоящему был в гимназии, его любимым занятием во время скучных уроков и репетиций были путешествия в Океаниду.

Один или двое из жителей Океаниды (иногда это девушка с веселым, жизнерадостным лицом) служат ему проводниками, показывают различные учреждения страны, объясняют ее общественное устройство. Они спускаются под землю в кратер потухшего вулкана, поднимаются на снеговые вершины гор. У них десятки интересных встреч, разговоров и приключений. А иногда, когда проводником является девушка с веселым лицом, они оказываются в пикантных и очень рискованных положениях: или им приходится ночевать в одной комнате, или гроза и дождь в горах заставляют их укрыться в маленькой пещере, или у них перевертывается лодка, на которой они плыли через реку; они выбираются на маленький островок, и должны у костра сушить свое платье, причем во всех таких случаях спутница Осокина, что особенно нравится ему, без всякого стеснения раздевается и одевается перед ним.

Путешествие в Океаниду — старое и испытанное средство — не думать о неприятных вещах. Но в то же самое время Осокина немножко грызет совесть. Океанида виновата во многих его единицах.

Когда в Океаниде развертывается какое-нибудь интересное приключение, Осокин ни о чем больше не способен думать.

— Зачем я думаю опять об этом? — нерешительно спрашивает он себя. — Больше не о чем думать, Это все-таки самое интересное.

И он незаметно убаюкивает себя опять теми же старыми мечтаниями. После уроков пансионеры переодеваются в парусиновые блузы и идут вниз. Гулять не пойдут, потому что дурная погода. Бывает, что осенью пансионеры не выходят на воздух по три недели. Что за охота воспитателю шлепать по грязи или ходить под дождем? А так как воспитателей пять человек и они сменяются каждый день, то каждый из них считает, что вместо него завтра другой пойдет гулять с гимназистами. Да и, наконец, что за беда, если гимназисты посидят дома день-другой. Никому не приходит в голову, что так проходят неделя за неделей. А инспектору и директору ни до чего нет дела. Они днем не бывают в пансионе.

Гимназисты разбредаются по всему большому зданию гимназии. Младшие бегут вниз, в гимнастический зал.

Осокин садится на подоконник на втором этаже и смотрит на улицу. Все то же самое. Вывески: «Колбасная и сырная» и рядом «Мясная и рыбная». Грязь, дождь, отвратительная московская осень. Проезжают конки с мокрыми клячами, извозчики нахохлившись сидят с поднятым верхом. На душе скверно и ужасно тоскливо. Хорошо бы очутиться дома, сидеть с матерью, читать или слушать, как она читает вслух — ведь есть же счастливые люди, которые живут дома. Или пойти куда-нибудь бродить по улицам под дождем — это тоже бывает ужасно приятно. Может быть, встретится Зинаида? Ах, Боже мой, опять эти мысли. Но что же, в конце концов, сон это или не сон? Английский язык! Да, это позволит все прояснить. Я не мог знать по-английски в гимназии. Как начинается эта сказка? The King of Duntrine had a daughter, when he was old and she was the fairest King's daughter between two seas…

Дальше он вспоминает с перерывами.

— Очень странно, — снова бормочет он. — Если я гимназист, откуда я это знаю? И я знаю, что был в Лондоне и жил в бординг-хаусе на Russel square, и в Париже знаю все переулки и закоулки Монмартра. Нет, так нельзя оставить, нужно понять. Попробую предположить, что я не сплю, что волшебник на самом деле вернул меня назад, для того чтобы я, как хотел, мог по-новому направить свою жизнь. Что же я должен делать? Нужно, чтобы все было иначе. Я должен кончить гимназию, а для этого надо заниматься и не попадать ни в какие «истории». Сначала, конечно, мне будет трудно, но через день, через два освоюсь. Теперь я в четвертом классе. Значит, я кончу гимназию в восемнадцать лет и поступлю в университет. К тому времени, когда мы должны встретиться с Зинаидой, я уже кончу университет. И все будет совсем по-другому. Но как все ужасно долго! И скучно же здесь, прямо смерть. Нет, я прекрасно понимаю, почему я не мог заниматься и почему я не кончил гимназию. Как же мне выдержать такую скуку? Нужно все время смотреть вперед, все время думать о будущем. Буду думать о том, как мы поедем в Крым с Зинаидой. Мы будем одни. Как это будет удивительно хорошо! Вечером в вагоне мы будем сидеть рядом и смотреть, как бегут поля, потом начнутся степи, меловые горы, опять степи. А, может быть, я познакомлюсь с ней раньше. Конечно, я должен увидать ее теперь же. Ведь она здесь, в Москве. Она не узнает, но я время от времени буду видеть ее и ждать того момента, когда наши дороги встретятся. Я чувствую, что люблю ее и буду любить всегда. Но как она могла согласиться выйти замуж за Минского? Это моя вина. Она, наверно, думала, что я не приезжаю потому, что у меня есть кто-нибудь другой. Теперь все будет иначе.

К Осокину подходит приятель Соколов. Он моложе и классом ниже. Но почему-то только с ним одним Осокин может разговаривать.

— О чем мечтаешь, Осокин?

— Соколов, ты знаешь, что ты будешь адвокатом, — говорит ему Осокин.

— Ну, вот еще глупости, я пойду в институт путей сообщения.

— Ничего подобного, ты пойдешь в юридический. А вот кем я буду, отгадай.

— Если будешь себя вести так же, как сегодня, — бить Роберта по физиономии подушкой и получать по колу в день, — то, наверно, станешь хитровцем, или каким-нибудь стрелочником устрою.

— Посмотрим, — отвечает Осокин.

— Да тут и смотреть нечего. Ясно как день, что гимназии ты не кончишь.

— Почему ты так уверенно говоришь?

— Да потому, что ты совсем не занимаешься, а только хулиганишь.

— Скучно очень, — вздыхает Осокин. — Но все-таки я решил заниматься. Ни за что на свете на второй год не останусь.

Соколов смеется.

— Который раз я это слышу? Вот уже два месяца ты собираешься начать заниматься. А ну, скажи, что задано по-гречески?

— Зубрила, — говорит, смеясь, Осокин. — А ты знаешь, что у тебя будет рыжая борода?

— Ну, вот еще, ври больше. Откуда у меня появится рыжая борода, у меня волосы совсем черные.

— Да, рыжая борода, и ты будешь адвокатом, я это во сне видел.

— Пойдем вниз, — предлагает Соколов. Они оба уходят.

Через несколько дней. Вечерняя репетиция в гимназии. Ряды парт. За открытой, дверью — репетиция младших. Горят лампы. Гимназисты готовят уроки. Осокин составил себе программу занятий и повторяет латинскую грамматику. Прочитав страницу, он закрывает книгу, и смотря перед собой, повторяет:

— Cupio, desidero, opto, volo, appeto… Черт, что значит appeto?

Он смотрит в книгу.

— Ах да… Ну, так вот — volo, nolo, appeto, posco, postulo, impetro, adipiscor, imperior, prestolor… prestolor — опять забыл!

Он смотрит в книгу, потом зевает и отводит взгляд в сторону.

— Дьявольски скучно. Да, теперь я понимаю, почему тогда я не мог учиться. Выдумают такую глупость — зубрить голую грамматику. А ведь ту же латынь можно было бы сделать очень интересной. Идиоты! И сейчас мне это еще в десять раз скучнее, потому что я больше понимаю, как это глупо. Да, можно сказать, попал я в переделку. Но, тем не менее, это нужно преодолеть. Какое свинство, что теперь я три недели без отпуска! Как бы было интересно посмотреть Москву! Вот о чем я совсем не подумал, какие здесь тоска и скука. Я, кажется, ничего не могу делать. И что хуже всего, тогда была совершенно такая же тоска и такая же скука.

На репетиции младших, где сидит воспитатель, слышится шум, встают. Репетиция кончилась. К Осокину подходят два его товарища — Телехов и поляк Браховский.

— Приготовил уроки? — спрашивает, смеясь, Браховский.

— Приготовил.

— Врешь. Сейчас на тебя полчаса смотрел. Не понимаю даже, что ты делаешь. Ну, читал бы что-нибудь, понимаю. А то смотрит в книгу, урока не учит, это видно, страниц не поворачивает, уткнулся в одну точку и сидит.

Осокин с недоумением смотрит на Браховского, и в уме у него поднимается целый вихрь новых мыслей. Что дальше говорит Браховский, он уже не слышит.

— Я помню совершенно ясно, — вспоминает он, — как мы стояли здесь же и так же, и Браховский говорил то же самое, что не может понять, как я сижу и, ничего не видя, смотрю в книгу. Как легко, значит, попадать в старые «зарубки». Нет, все должно пойти по-другому.

— Боже мой! — восклицает он про себя. — Мне кажется, что и это уже было, я всегда собирался начать все по-другому!

Еще через несколько дней. Ночь. Спальня в гимназии. Осокин лежит на жесткой кровати под красным одеялом. Слабый свет приспущенной лампы из другого отделения.

— Я ничего не понимаю, — думает Осокин. — Сейчас мне все кажется сном — и то и это. И я хотел бы проснуться и от того и от другого. Я хотел бы очутиться где-нибудь на юге, чтобы было море, и солнце, и свобода. И чтобы ни о чем не думать, ничего не ждать, ничего не вспоминать. Но вот что странно: волшебник сказал, что я буду помнить все, пока не захочу забыть. А я уже сейчас хочу забыть… И мне кажется, что за эти дни я уже много забыл. Я не могу, мне слишком тяжело думать о Зинаиде. Может быть, и она сон? Но ведь я же был там, в будущем, а то, что происходит сегодня, было прошлым. Сегодня — наоборот: мое прошлое то, что было тогда. И больше всего меня удивляет, что я воспринимаю это спокойно и даже не особенно удивляюсь, точно так и должно быть. Может быть, мы все необыкновенное воспринимаем так. Сколько не удивляйся, ничего не переменится. И мы начинаем делать вид, что это совсем не кажется нам удивительным. Когда умерла бабушка, я думал — какая удивительная, необыкновенная вещь — смерть. Но разве мы понимаем, что такое смерть? Я помню, тогда на похоронах, думал, что если бы вдруг все люди исчезли и остался только один человек, то один день ему это казалось бы страшным и удивительным, а на другой день он уже думал бы, что, вероятно, так и должно быть… Как страшно очутиться опять в гимназии! Я помню эти дыхания, точно маятники в часовом магазине. Помню, что и тогда я часто не спал по ночам и так же слушал. Что все это значит? Как бы я хотел понять, что это значит!

Глава 4. Сон

Осокин спит и во сне видит себя в гимназии.

После уроков в свободное время, когда они с Соколовым ходят по гимнастическому залу и о чем-то разговаривают, его вдруг зовут в приемную.

Иногда мать заезжает к нему в это время. И он идет по лестнице и потом по длинным коридорам, не ожидая ничего особенного.

Но в приемной он видит совершенно незнакомую и очень нарядно одетую молодую даму или барышню и сконфуженно останавливается, сразу необыкновенно сильно ощущая свою замазанную чернилами парусиновую блузу и торчащие вихры на затылке и вообще весь «пансионерский» вид.

Очевидно, его вызвали по ошибке вместо кого-нибудь другого. Но эта барышня смотрит на него, смеется и протягивает ему маленькую ручку в желтой замшевой перчатке.

— Боже мой, какой большой стал, — говорит она. — А что же ты, меня не узнаешь?

Осокин смотрит на нее и не знает, что сказать. Она прекрасно одета и очень хорошенькая, с большими живыми глазами. И он чувствует себя еще более неловко, потому что ему хочется сказать что-нибудь приятное ей, а он может голову отдать на отсечение, что видит ее в первый раз в жизни. И почему-то ему кажется, что она смеется над ним, говоря, что он стал большой. Почему, зачем — он не понимает.

— Ну, неужели ты меня не узнаешь? — звонким девичьим и необыкновенно приятным голосом говорит она. — Подумай, ты вспомнишь.

Она смотрит на него и смеется.

И на одно мгновение, быстрее самой быстрой мысли, у Осокина мелькает в сознании какое-то воспоминание. Да, он ее знает! Как он этого не почувствовал сразу? Но когда он мог ее знать?

Осокин быстро перебирает в памяти всю свою жизнь до того момента, когда он пришел к волшебнику, и он уверенно может сказать, что в той, взрослой, жизни ее не было.

— Ах, какой ты смешной, — говорит она, — так-таки совсем и забыл меня. А помнишь меня в Звенигороде? Я была девочкой старше тебя, еще у меня была красная лента в косе. Помнишь, как на мельницу ездили, а потом раз ходили Жучку искать, ее тарантас задавил.

Осокин помнит Звенигород, когда он был еще совсем маленьким, помнит мельницу в лесу и запах муки, и запах дегтя около парома, и монастырь, и лес на горе, и Жучку, которую переехал тарантас… Но ее там не было. В этом он совершенно твердо уверен. И он понимает, что она смеется над ним. Но зачем? И кто она? И почему знает и про Звенигород и про Жучку?

Он молчит, а она продолжает смеяться своим заразительным смехом, берет его за руку и сажает рядом с собой. От нее пахнет духами — тонкий, но одурманивающий запах. И эти духи сразу необыкновенно много говорят ему. Да, конечно, он ее знает. Но когда и где он ее видел?

— Что же ты молчишь, — говорит она. — Скажи что-нибудь. Что же, ты рад меня видеть?

— Рад, — говорит Осокин, мучительно краснея и не находя в себе силы перестать быть гимназистом.

— Почему же ты рад?

— Потому что я вас люблю, — сам не зная откуда набираясь храбрости, говорит Осокин, вместе с тем сгорая от мучительного стыда, что он мальчишка, а она совсем взрослая барышня.

Она смеется теперь уже вслух, и ее глаза смеются, и ямочка на щеке смеется.

— С которых же пор ты полюбил меня? — спрашивает она.

— Я всегда вас любил, — говорит Осокин, — еще тогда в Звенигороде, — прибавляет он, хотя знает, что ее в Звенигороде не было. Но эта ложь почему-то нужна.

Она быстро взглядывает на него, и между ними устанавливается какое-то взаимопонимание, точно они условились о чем-то.

— Ну, хорошо, а что же мы теперь будем делать? Я приехала сюда, потому что я тебя нигде не могла найти.

И Осокин понимает, что она искала его там, в той жизни. И понимает, что об этом почему-то не нужно говорить яснее.

— Что же, ты так здесь и останешься? — спрашивает она.

— Нет, — отвечает Осокин опять неожиданно для себя, — конечно, нет. Мы убежим, то есть я убегу. Мы сойдем вниз вместе, и пока вы будете одеваться в швейцарской, я надену чье-нибудь пальто и выйду к подъезду. Потом мы возьмем извозчика и уедем.

— Ну пойдем, — говорит она, точно между ней и Осокиным уже заранее давно все условлено и решено. Осокин одновременно и понимает что-то и не понимает, и все его существо наполняет предчувствие каких-то новых ожиданий. Так удивительно приятно чувствовать сразу целый вихрь неожиданностей и перемен. И спереди что-то новое, еще небывалое, искрящееся и переливающееся всеми цветами.

Они выходят на лестницу и идут вниз. Но лестница длинная, темная, совсем не та, которая ведет в швейцарскую.

— Мы попали не на ту лестницу, — говорит Осокин.

— Все равно, — тихо шепчет она, — здесь мы прямо выйдем. — И в темноте она обвивает его шею руками и, тихо смеясь, прижимает к себе его голову.

Осокин чувствует ее руки, ощущает лицом прикосновение шелка и меха, запах духов, мягкое, нежное, теплое касание женщины… Его руки нерешительно обнимают ее. Он ощущает под платьем и корсетом мягкую, но упругую грудь. Все его тело охватывает мучительно-сладкая дрожь.

Его губы прижимаются к ее щеке, и он слышит, как она часто дышит и находит своими губами его губы. «Неужели, неужели это правда?» — говорит кто-то внутри Осокина. — «Ну да, да», — отвечает другой. Его всего наполняет безумная радость. И ему кажется, что они отдаляются от земли и летят.

В это время наверху лестницы начинает звонить резкий непрерывный звонок и раздаются голоса. Сразу что-то мучительно хватает за сердце Осокина — сейчас она исчезнет.

— Мы опоздали! — восклицает она, вырываясь из рук Осокина.

— Да, — Осокин и сам чувствует, что все пропало, что от него уходит что-то бесконечно прекрасное, радостное, светлое…

— Милый, слушай, я бегу, а то будет поздно. Но я приду опять, жди меня, слышишь, не забывай…

Она еще что-то говорит, быстро сбегая вниз по лестнице, но Осокин не слышит ее, потому что звонок звонит все ближе и ближе и заглушает голос.

И ее уже не видно. Осокин хочет броситься вслед за ней, делает усилие рассмотреть, куда она пошла, и открывает глаза…

Совсем близко от его кровати проходит «Лягушка», с сосредоточенным видом звоня в большой колокольчик. Утро.

Несколько секунд Осокин не может прийти в себя, полный радостного волнения от поцелуя и острой тоски от того, что это исчезло, и все-таки радости, что это было.

То, что он испытал, так не вяжется с этой спальней, с криком мальчишек, с резким светом керосиновых ламп. Он еще совершенно ясно чувствует запах духов и прикосновение рук, обвивших его шею, и мягкие волосы, которые коснулись его… Все это еще пока настоящее. Сердце быстро, быстро бьется. Все тело точно ожило и в каком-то радостном изумлении ощущает само себя.

— Кто же это? — проносится, наконец, в голове Осокина первая сознательная мысль. — Она сказала, что придет. Но когда? Почему я не расслышал, что она мне еще говорила? Как же теперь быть?

Ему делается безумно жаль своего сна. Ему кажется, что он еще мог бы догнать ее, спросить, кто она, откуда, что значит эта загадка.

И если действительно то, тогда как все, что происходит вокруг, не нужно, бессмысленно, режет нервы. Так ужасно, что начинается день и что нужно жить! Но в то же время хорошо, что это было, хотя бы даже во сне. Значит, это может быть! Теперь вдали блестят какие-то золотые лучи, точно восходит солнце.

— Но кто она и откуда? — опять спрашивает он себя. — Я не знаю ее лица и в то же время знаю. И она сказала, чтобы я ее помнил и не забывал. Но я не знаю ее. Или знаю?

Весь день Осокин ходит, как в тумане, под впечатлением своего сна. Ему хочется и удержать все в памяти, и снова и снова переживать этот сон, и понять, кто же была незнакомка. Но сон слабеет, бледнеет, уходит, хотя в то же время от него что-то остается.

Уже среди дня, возвращаясь мысленно к сну и сравнивая впечатление от него с впечатлениями жизни, Осокин вдруг с изумлением чувствует, что образ Зинаиды побледнел и поблек и он может теперь вспомнить ее без всякой боли. Вчера еще это было иначе, и одна мысль о Зинаиде вызывала жгучую боль. И, когда он сознает это, на одну тысячную долю секунды в его уме мелькает — не воспоминание, а какая-то тень воспоминания — о девочке-подростке с красной лентой в темной косе, которой он когда-то рассказывал о Звенигороде.

Так вот она откуда это взяла, — думает он. Но в то же мгновение чувствует, что он опять все забыл. Остается только сознание, что это случилось тогда, когда все, что касается Зинаиды, уже стало ему безразлично. Может быть, это тоже был сон?..

Но мысль его опять ловит какую-то нить.

— Ну, ну, — говорит он себе, боясь дышать. — Что же это значит? Неужели это было после? После чего же? И неожиданно для него его ум делает заключение:

— Этого не было, но будет, когда я не пойду к волшебнику, а останусь жить.

Он еще плохо понимает этот вывод. Но все его существо наполняется благодарностью к ней за то, что она пришла.

Сделав последнее усилие, ум отказывается понимать дальнейшее. И Осокин чувствует, что теперь сон быстро бледнеет и уходит и скоро от него не останется почти ничего.

Но до самого вечера он все еще возвращается и возвращается мыслью к прекрасному сну. И мгновениями что-то понимает.

— Нет существенной разницы между прошедшим и будущим, — говорит он себе. — Мы только называем их разными словами: было и будет. На самом деле, это все одинаково было и одинаково будет. Только то, что было, мы вспоминаем наяву, а то, что будет, мы вспоминаем во сне.

«То, что будет, мы вспоминаем во сне», — эта фраза остается у него в памяти.

И весь день — гимназия и все окружающее — видятся ему совершенно нереальными, какими-то прозрачными тенями. Мгновениями Осокину кажется, что если он достаточно глубоко задумается и потом оглянется, то вокруг будет все другое — и, может быть, продолжение сна.

Глава 5. Гимназист

Через три недели. Воскресенье.

Осокин, гимназист, идет по улице. На углу одного переулка он останавливается и смотрит вокруг.

— Ну конечно, — говорит он, — все старые дома, все, как было. А сколько перемен произошло за одиннадцать лет! Вместо этих трех маленьких домиков выстроили один большой. Тот забор совсем исчез. Ну, ладно. Будем искать. Нового дома Крутицких еще нет. Но они живут где-нибудь здесь. Ах, если бы мне увидеть ее! Но смешно, что я могу сделать, если даже и увижу. Я — гимназист, она — девочка. И комичнее всего то, что тогда я тоже бродил по московским улицам и переулкам и тоже мне казалось, что я должен кого-то встретить, кого-то найти. Но не нужно заранее отчаиваться. Если я только увижу ее, и то уже хорошо. А что непременно нужно сделать — это найти ее брата и ухитриться познакомиться и подружиться с ним. Он должен быть в корпусе, только не знаю, в котором. Кажется, он говорил, что учился в корпусе, в Москве. Совершенно из головы вылетело. А я помню, что он много рассказывал про корпус. Но как я много стал забывать! Да, конечно, я должен найти его. Иначе мы с ним совсем не встретимся. Надеюсь, что на этот раз я кончу гимназию и не буду юнкером. И, кроме того, когда мы были в юнкерском, Зинаида жила уже за границей. Теперь мы непременно должны встретиться раньше. Ах, как это странно все. Иногда мне кажется, что моя прежняя жизнь, и волшебник, и Зинаида — все это то же самое, что мои путешествия в Океаниду. Ну хорошо, посмотрим.

Он останавливается у одного дома и читает доску у ворот.

— Вот их дом. Что же дальше? Он заглядывает внутрь двора.

— Вот крыльцо, вероятно, они там живут.

По двору идет дворник. Осокин отходит и шествует дальше, по переулку.

— Буду ходить здесь, — говорит он себе. — Может быть, кто-нибудь из них выйдет. Вот хорошо было бы, если бы вышел Мишка Крутицкий. Я сейчас бы с ним заговорил. Кажется, только в третьем корпусе я никого не знаю. И в первом, и во втором, и в четвертом у меня есть знакомые. Ну, во всяком случае, можно спросить, есть ли у вас такой-то или такой-то. А там уже пойдет. Позвал бы его на каток, на Чистые Пруды. Потом он мог бы к себе пригласить. Он славный, Мишка. Пожалуй, так я и сделаю. Если не сегодня, так в другой раз, но добьюсь своего.

Осокин идет назад по переулку. Его обгоняет извозчик и останавливается у ворот дома Крутицких. Из саней вылезают дама в ротонде и девочка.

Пока дама расплачивается с извозчиком, Осокин проходит мимо и смотрит на девочку.

— Она или не она? Нет, кажется, не она. Я узнал бы ее. Но, может быть, и она. Во всяком случае — похожа.

Он оборачивается еще раз.

Дама замечает его и удивленно смотрит. Осокин краснеет и идет быстрее, больше не оборачиваясь.

— Черт, как глупо! Гимназист, который заглядывается на девчонку! Это совсем и не она. Но почему такой удивленно-вопросительный взгляд у дамы? Как все нелепо, люди всегда объясняют все по-своему. Ну, разве она могла знать, зачем я обернулся? Глупо! Но интересно, кто же это был. Жалко, я не рассмотрел этой дамы. Может быть, это ее мать. Только, кажется, нет.

Он останавливается на углу переулка.

— Ну, и что же дальше? Пока что я веду себя как самый обыкновенный гимназист. И ничего лучшего не могу придумать. Ходить взад и вперед по переулку тоже глупо, да и холодно. И потом, тоже нехорошо, если меня заметят. Будут говорить: «Мы видели вас, вы всегда по нашему переулку ходили, а зачем?» Нет, уйду. Все-таки я знаю теперь, где они живут. Нужно спросить у кадетов про Мишку.

Он поворачивает за угол.

Глава 6. Мать

Дома. Воскресенье. Вечер.

Осокин со своей матерью сидят у чайного стола. Она читает, он смотрит на нее и думает, что она скоро может умереть. Перед ним совершенно ясно вырисовываются картины ее похорон в морозный солнечный день. Ему: холодно и жутко на душе от этих мыслей, и страшно за нее, и безумно жалко ее.

Мать Осокина кладет книгу и поднимает на него глаза.

— Ты приготовил уроки, Ваня?

Этот вопрос застигает Осокина врасплох. Об уроках он совсем забыл, все его мысли так далеко от этого. И теперь вопрос матери кажется ему скучным, мелким и раздражает его.

— Ах, мама! — говорит он с упреком, — ты все про эти уроки! Успею еще. Я думал совсем о другом.

Она улыбается.

— Это я знаю, что ты думал о другом. А только тебе самому же будет завтра неприятно идти в гимназию с не выученными уроками. А если будешь сидеть ночью, не проснешься утром.

Осокин чувствует, что она права. Но ему жалко оставлять свои печальные мысли, в них есть что-то затягивающее. А слова матери говорят о земном, об обыкновенном, о будничном. А, кроме того, ему просто хочется забыть, что он гимназист, что есть какие-то учебники, уроки, гимназия. Ему хотелось бы, чтобы мать поняла его мысли, поняла, как ему жалко ее, как он любит ее, как ему странно теперь, что он мог когда-то примириться заранее с ее смертью. Он чувствует, что рассказать ей ничего не может, — все это слишком фантастично, даже ему самому кажется похожим на его обычные сны наяву. В самом деле, как рассказать про волшебника, про свою прежнюю жизнь, из которой он вернулся? Как передать ей, почему один вид ее вызывает в нем такую безумную жалость и боль? Ему хочется найти какую-нибудь форму, в которой можно было бы это рассказать, хотя бы и не прямо.

Но слова матери мешают ему думать об этом, а заставляют думать о том, о чем он не хочет.

— Ах, мама! — отвечает он. — Ты все про это. Ну, не буду знать уроков, ну, не пойду в гимназию. Стоит ли об этом говорить?

Он раздражается и начинает терять ощущение той, другой жизни, из которой смотрел на эту. Сказать что-нибудь матери о том, что его волнует, делается еще труднее, и в нем поднимается раздражение против нее, и хочется сказать что-нибудь неприятное, хотя в то же время ему по-прежнему до боли жаль ее.

— Я завтра не пойду в гимназию, — заявляет он.

— Почему? — удивленно и испуганно спрашивает мать.

— Так, не знаю, у меня голова болит, — говорит он готовую гимназическую фразу. — Я хочу просто побыть дома и подумать. Я не могу так долго быть среди идиотов. Если бы не было этого дурацкого наказания — оставления без отпуска, я бы не захотел быть дома, а так я не могу. Посадят опять на две или три недели…

— Как хочешь, — говорит мать, — только смотри, ты совсем испортишь там отношения. Если теперь ты не придешь из отпуска, они воспримут это как вызов с твоей стороны. Но делай, как сам хочешь. Ты знаешь, я в твои дела не вмешиваюсь.

Осокин чувствует, что мать права, и это еще больше злит его. Вся эта реальная правда жизни и необходимость думать о ней отвлекают его от его печали, от странных ощущений двух жизней, от волнующих воспоминаний о прошлом и будущем. О настоящем ему не хочется думать, а хочется убежать от него.

— Я не пойду завтра, — теперь уже из упрямства повторяет он, хотя чувствует, что это очень неприятно матери, и понимает, что поступает вразрез своим собственным решениям строить жизнь по-новому.

— Ну, последний раз, — говорит он себе. — Завтра я все обдумаю, мне надо побыть день дома. Гимназия никуда не уйдет. Потом я начну заниматься.

Ему хочется вернуться к своим мыслям.

— Знаешь, мам, а мне кажется, что я уже жил на земле. И ты была такая же, и я такой же, и много было всего другого, похожего. Мне часто кажется, что я могу все вспомнить и рассказать тебе.

— И ты так же не любил меня и старался мне всегда сделать неприятное? — спрашивает мать.

Осокин сначала даже не понимает ее и удивленно смотрит, до такой степени ее слова не гармонируют с тем, что он чувствует. Потом он догадывается, что она обижена на него за то, что он не готовит уроков и не хочет идти в гимназию. Ему и странно и скучно возражать. Он чувствует, что мать сейчас вся в этой жизни, и он не знает, как передать ей ощущение другой. Ему делается еще более грустно и тяжело от того, что она не может понять его.

— Ты все про это, мама, — говорит он. — Ну, хочешь, я пойду в гимназию.

Он говорит это нехотя и в душе знает, что не пойдет. Мысль — не пойти в гимназию — всегда имеет такую силу, что стоит ее один раз допустить, и она уже побеждает все остальное.

— Конечно, хочу, — отвечает она. — Ты знаешь, как мне неприятно, когда ты остаешься дома и портишь отношения в гимназии. Инспектор и так уже говорил мне, что тебя еле терпят там.

— Они вызывали тебя?

— Ну да, конечно.

Осокин молчит, не зная, что ответить. Все говорит за то, что завтра нужно пойти в гимназию, а между тем ему очень не хочется этого, и он уже знает, что не пойдет. Некоторое время он старается подыскать какое-нибудь оправдание. Но ему неприятно и скучно думать об этом. Его волнуют те, другие, собственные мысли. Неужели он никак не передаст их матери? Так нужно, так важно, чтобы она поняла!

Осокин сидит и смотрит на мать, и у него в душе идет борьба самых противоположных настроений.

Он улавливает ее тревогу и заботу, и рядом с этим бледнеют и кажутся почти сочиненными все, воспоминания о его жизни до того момента, когда он пришел к волшебнику. Жизнь за границей, Зинаида, серый дом, где он жил на Арбате, — все это теперь кажется сном. Главное, он не хочет верить, что мать умерла и что он помнит ее похороны. Здесь, в этой комнате, в ее присутствии, это кажется каким-то больным кошмаром.

И он старается не думать о том, что было, старается забыть. В душе он знает, что все то действительно было, но он не может постоянно думать об этом, потому что жизнь тогда делается чересчур невыносимой. Три недели жизни в гимназии положили какой-то пробел между ним и тем Осокиным, который пришел к волшебнику. И тот же пробел лег между ним и Зинаидой.

Мысль его ходит по кругу, все время останавливаясь на некоторых, особенно больных пунктах.

— Я не верю, что мама могла умереть так скоро, — думает он, глядя на нее. — Она еще совсем молодая.

Даже если это случилось тогда, почему должно непременно повториться теперь? Все должно быть иначе, ведь я вернулся назад именно для этого. Конечно, есть вещи, которые не зависят от меня. Но, может быть, изменив свою жизнь, я этим смогу изменить и ее жизнь? Конечно, свою роль сыграли все те огорчения и волнения, которые у нее тогда были, ее сердце не выдержало. Теперь все будет иначе.

Ему очень хочется сказать матери, что он будет другим, будет работать, изменит свою жизнь ради нее, для того чтобы она могла жить. Он сам хочет верить, что это возможно, что это так будет, и он стремится найти какой-нибудь способ передать ей эту уверенность. Но он не может найти слов, по-прежнему не знает, как сказать об этом. И его мучает эта бездна непонимания, которая должна оставаться между ним и матерью и которую нет возможности перейти.

А после этого его мысль опять возвращается к Зинаиде. Теперь он думает о ней уже без горечи. Известие о том, что она выходит замуж за Минского, как-то побледнело или превратилось только в угрозу. Осталось одно хорошее — их встреча, катания на лодке, разговоры, вечера, которые они проводили вдвоем, мечты. Все это будет опять и будет еще лучше, без тех «темных пятен», которые так мешали ему. Он будет готов к их новой встрече, не окажется в таком беспомощном положении, не потеряет ее. И мать будет жива. Она непременно должна видеть Зинаиду. Он чувствует, что они понравятся друг другу. Эта мысль особенно волнует Осокина. Он совершенно ясно видит картину, как с Зинаидой — она его невеста — он приезжает сюда, к матери. Он чувствует легкое напряжение этой первой встречи, натянутость первых минут, которая потом проходит и заменяется, наоборот, таким открытым, доверчивым разговором.

— Какая прелесть твоя мама! — восхищается Зинаида, оглядываясь на него и улыбаясь, когда он провожает ее домой.

— Я же говорил тебе, — отвечает он, тихонько пожимая ее руку, которая нежно, чуть слышно отвечает ему.

Теперь они уже «на ты».

И эти мечты уносят Осокина все дальше и дальше от действительности.

Так проходит вечер.

Матери Осокин кажется нездорово-задумчивым, молчаливым, скрытным и ушедшим в себя. Он отвечает ей полусловами, часто не слушает ее, о чем-то все время думает. И ей тяжело с ним и грустно, и она боится за него.

Глава 7. Понедельник

Утро.

Горничная будит Осокина в половине восьмого. Он просыпается с неприятным чувством, что что-то нужно решать: — Идти или не идти в гимназию?

Вчера он даже не раскрыл книги. Невозможно же идти с неприготовленными уроками! Лучше остаться дома на день, на два. В глубине души он уже вчера с утра решил, что сегодня не пойдет. Но нужно найти какую-нибудь причину. Как досадно, что он сказал матери, что пойдет.

Вместо того чтобы вставать, он долго лежит в постели, положив около подушки часы и следя за стрелкой. Горничная входит несколько раз и старается поднять его. Наконец половина девятого, когда ему нужно уже быть в гимназии. Осокин встает. Ему досадно на себя за то, что он остался, и в то же время он чувствует, что ни за что не мог бы пойти. Ему хочется думать сегодня о чем-нибудь приятном. Все неприятное, тяжелое, скучное откладывается на послезавтра. Сегодня он будет лежать на диване, читать, думать… Но в то же время что-то точно сосет его изнутри, и он не может победить укоров совести и какой-то неловкости перед самим собой.

— Да, очень скверно, — думает он. — Если я, действительно, вернулся сюда, чтобы все изменить, то почему же я делаю все по-старому? Нет, я должен твердо решить, с какого времени и как все должно измениться. В конце концов это даже хорошо, что я остался дома. По крайней мере я все обдумаю. Но почему так скверно на душе? Раз уж сделал, нужно по крайней мере быть веселым. А то и пойти скверно, и оставаться скверно.

В этот момент он понимает, что ему тяжело думать о том, что он сейчас увидит мать. Она ничего не скажет, а это хуже всего. Лучше бы они поговорили, разобрались во всем этом. Может быть, в разговоре он нашел бы способ дать ей понять все, что он знает, о чем он думает. Но будет совсем иначе, а это и есть самое неприятное.

Осокин чувствует и недовольство самим собой и отвращение ко всему на свете!

— И глупее всего то, что я прекрасно помню совершенно такое же утро, когда я не пошел в гимназию. И я помню, что из этого вышли большие разговоры, и в конце концов положение в гимназии сделалось совершенно невыносимым. Нет, это все должно перемениться, сегодня же начинаю заниматься. Попрошу, чтобы мне написали уроки. А потом нужно поговорить с мамой, я не могу жить в пансионе. Пускай она устроит, чтобы я был приходящим.

Его воображение живо рисует картину, как он вечером сидит с матерью и готовит уроки. Ему делается тепло на душе и приятно. В этом настроении он выходит из комнаты.

Осокин пьет чай с матерью. Она обижена и молчит. Ему досадно, что она не понимает его решения серьезно начать заниматься и придает значение тому, что он сегодня не пошел в гимназию. Он тоже надувается и молчит. Мать, не говоря ни слова, выходит из столовой. Осокин чувствует себя оскорбленным. Ему так много хотелось сказать ей, а она всегда в таких случаях отгораживается от него. На душе у него нехорошо, он чувствует, что сегодняшнее отсутствие в гимназии ему даром не пройдет. Начинать делать что-нибудь, читать или просто думать, тем более заниматься уроками сейчас совершенно не хочется.

Некоторое время он стоит у окна и потом с решительным видом направляется к двери.

— Пройдусь немного, — говорит он себе. — Потом приду и буду заниматься.

Ему кажется необыкновенно заманчивым видеть сейчас московские улицы. Во-первых, в необычное время, в будни, все кажется другим, а потом теперь все, даже хорошо знакомые, места говорят о прошлом, о том, что было когда-то раньше, все полны странных, волнующих воспоминаний.

Осокин приходит домой к завтраку.

— Приезжал из гимназии учитель, — говорит ему горничная, — с барыней говорил. Очень сердится.

У Осокина падает сердце.

— Как я мог забыть? Инспектор прислал воспитателя. Ну, конечно! И он даже не застал меня дома. Я помню, что это именно так и было. Теперь начнется история… Интересно, что мама сказала ему?

Входит его мать. У нее очень расстроенный вид.

— Ваня, здесь был воспитатель из гимназии. И я даже не знала, что тебя нет дома. И не знала, что сказать ему. Придумывала что-то, говорила, что тебя всю ночь мучили зубы и что, вероятно, ты уехал к зубному врачу. Но это все вышло очень нескладно. Он сказал, чтобы ты сейчас же, как придешь домой, ехал в гимназию и привез свидетельство от зубного врача. Иначе они непременно пошлют к нему. Мне все так неприятно, я не умею врать. Этот воспитатель совсем, как сыщик, допрашивал меня, когда ты лег, когда ты встал, к какому врачу поехал. Зачем ты меня ставишь в такое положение? И что теперь ты будешь делать?

Осокин чувствует и жалость к ней, и раскаяние, и стыд, а больше всего ужас перед тем, что все начинает идти совершенно так же, как было раньше, точно медленно поворачивается колесо какой-то страшной машины, — колесо, к которому он привязан, которого он не может ни остановить, ни задержать. Да, все это было!

Он вспоминает мельчайшие детали, слова матери, выражение ее лица, замерзшие стекла в окне. И не знает, что ответить.

— Я хотел поговорить с тобой, мама, — произносит он наконец, с каким-то холодом в душе сознавая, что повторяет свои собственные прежние слова. — Я больше не могу жить в пансионе. И сегодня я не пойду в гимназию. Тебе придется поехать к директору и поговорить с ним. Пускай они сделают меня приходящим. Я три воскресенья сидел без отпуска и четыре недели не выходил на воздух. Воспитателям лень гулять с пансионерами, и они отговариваются дурной погодой. И каждый думает только о себе, не понимает, что и другие делают то же самое. Скажи это директору. Это безобразие. Я больше не могу этого выносить.

— Ах, Ваня, — говорит мать, — конечно, я всегда хотела сама, чтобы ты жил дома. Но ты понимаешь, что ведь если я возьму тебя из пансиона, ты потеряешь право на казенное содержание. Назад уже нельзя поступить. А подумай, если я вдруг умру, что ты будешь делать? Я хотела бы, чтобы ты еще год или два побыл в пансионе.

— Я не хочу думать, что ты можешь умереть. И ты не можешь умереть. А в пансионе я больше не могу оставаться. Пускай лучше пропадает казенное содержание. Но я не могу.

Они долго говорят с матерью, и потом она уезжает.

Осокин остается.

— Это ужасно, — говорит он сам с собой. — Неужели волшебник прав? Неужели я ничего не могу изменить?

Пока все идет, как часы, точно заведенное. Даже страшно делается! Но ведь этого же не может быть! Ведь я же не гимназист на самом деле. Ведь я же взрослый человек. Почему же я не могу справиться с жизнью и с делами гимназиста? Это смешно! Нужно взять себя в руки и заставить работать и думать о будущем. А пока это все даже к лучшему. Я буду приходящим. Я знаю, что все устроится. Ну, а тогда будет легче. Буду читать, буду рисовать, буду писать. Нужно стараться ничего не забыть. Ну, как мой английский? Как начинается эта сказка Стивенсона? «The King of Duntree had a daughter…» Нет, не «Duntree», a «Duntrine». — «The King of Duntrine had a daughter»… Как же дальше?

Он долго думает.

— Не могу вспомнить. Но я вспомню или нужно достать ее и прочитать. Ну как же все-таки… Нет, не помню. Странно! Тогда, три недели тому назад, я всю сказку помнил, а теперь уже забыл. Нужно читать по-английски. Чтобы мама не удивилась, я скажу, что хочу учиться английскому. Куплю себе какой-нибудь самоучитель и выучусь. Но, главное, нужно заниматься этой гимназической учебой. Я ни за что не хочу остаться на второй год. Если не останусь, это будет значить, что я кончу гимназию. Когда перейду в пятый класс, это будет для меня признаком того, что я что-то начал менять к лучшему. Я помню, что тогда я застрял в четвертом классе…

Глава 8. Действительность и сказка

Через год.

Гимнастический зал в гимназии во время большой перемены. У окна стоят Осокин и Соколов. Осокин остался в четвертом классе, и Соколов догнал его.

— Что у тебя опять с немцем вышло? — спрашивает Соколов. — Я не понял.

— Да ничего особенного. Идиоты они все. Я читал во время урока «Основы психологии» Спенсера. Он у меня вытащил книгу из стола и сказал, что не отдаст. Книга из библиотеки, у меня залог пропадет. Я и сказал, что это свинство. Ну он, конечно, пошел и нафискалил директору, что я его свиньей назвал. А у меня «тройка» по поведению с прошлого года. Сегодня будет совет, и черт их знает, что они там решат.

— Могут выставить тебя.

— Очень легко. Ах, как мне это надоело, — прибавляет Осокин, — ты себе представить не можешь. И мальчишки эти надоели, и все. Не могу же я на самом деле не читать ничего, кроме учебников?

Соколов пожимает плечами:

— Читай, сколько хочешь, дома. Но ведь ты все тащишь в гимназию. То у тебя полный стол газет находят. Они, видите, политикой интересуются! То такие-то книги, которые наши педагоги не знают даже, с какого конца их надо читать. Черт тебя знает! Ты всем интересуешься кроме того, что нужно. В одно лето выучился английскому. А по-гречески второй год выводная пара.

— Да пойми же ты, что это скучно, — говорит Осокин. — Ну зачем мне греческий? Скажи, ну зачем? Если он мне когда-нибудь понадобится, я выучусь. А сейчас зачем?

— А затем, чтобы кончить гимназию и поступить в университет, — отвечает Соколов. — Ты все философствуешь, а на вещи нужно смотреть просто.

— А ты уж слишком благоразумен. Я буду ужасно рад, когда ты наконец сорвешься.

— Не сорвусь.

— Ну, это мы еще посмотрим! — Осокин смеется и смотрит на Соколова. Ему часто смешно теперь, потому что он знает, что впереди.

К ним подходит надзиратель.

— Осокин, идите в актовый зал, вас директор зовет, — говорит он.

— Ну, пропал, прощай, больше не увидимся, — смеется Соколов.

Осокин тоже смеется, но очень нервно. Эти объяснения с гимназическим начальством всегда очень неприятны, а за ним накопилось много грехов.

Через десять минут в дверях класса Осокин сталкивается с Соколовым.

— Ну что, жив?

— Жив! Немец с носом. Меня сегодня до пяти оставляют после уроков. И книгу обещал отдать. Ну, конечно, — это уже последний раз и все такое, а в следующий раз он со мной и разговаривать не станет.

— Это директор говорит?

— Ну да, Зевс, конечно, толстая свинья!

— Значит, сидишь. А знаешь, сегодня, говорят, попечитель придет. Тебя ему показывать будут как образцового ученика. Знает английский язык, читает Спенсера и так прилежен, что не хочет уходить из гимназии до шести часов.

— Так он, наверное, во время уроков придет.

— Нет, говорят, после.

— Ну и черт с ним.

Осокин идет к своему месту.

Второй звонок, и входит учитель-француз. Это один из любимых уроков Осокина. Он на привилегированном положении, потому что говорит по-французски. Можно не обращать внимания на то, что делается, и думать о своем. Француз не пристает к нему, иногда только, очень редко, вызывает его к кафедре, болтает с ним несколько минут и ставит «пятерку». Вообще француз один из всех учителей почему-то говорит с ним всегда, как со взрослым, и Осокин в душе благодарен ему. Иногда француз встречает его на улице и всегда останавливается, подает руку и разговаривает.

— Единственный порядочный человек, — думает Осокин, смотря на входящего француза.

Для приличия он раскрывает перед собой учебник Марго и уходит в свои мысли.

— Я все меньше и меньше понимаю, — думает Осокин. — Если я вернулся сюда из другой жизни, если это верно, что же я вижу? Где же Зинаида и где все остальные? Что же, они продолжают жить или тоже вернулись? Или одновременно — и продолжают жить дальше и вернулись. Если так, то, значит, мы живем не в одно время и в одном месте, а сразу в разных временах и разных местах. От этого одного можно сойти с ума. Как узнать правду, было это или не было? Нет, лучше не думать. Буду читать. Ну как не читать? Ведь это единственный способ уйти от своих мыслей.

Он развертывает под партой английскую книжку. Да, вот сказка, говорит он себе. «The Song of the Morrow» — «Песнь о завтрашнем дне, или Песнь завтрашнего дня». Как перевести это? Все равно от мыслей не уйдешь. Попробую, по крайней мере, хоть разобраться немного во всем этом. Он читает про себя.

Песнь о завтрашнем дне

У короля из Дентрайна родилась дочь, когда он был уже стариком, и она была самой прекрасной королевской дочерью между двумя морями. Ее волосы были как золотая пряжа, а глаза как омуты в реке. Король подарил ей замок на морском берегу, с террасой и с двором из каменных плит и с четырьмя башнями по четырем углам. Здесь она жила и росла и не заботилась о завтрашнем дне и не думала о текущем времени, подобно простым людям.

Случилось раз, что она шла по берегу моря. Была осень, и ветер дул, принося дождь, с одной стороны от нее бились морские волны, а с другой — летели по земле сухие листья. Это был самый пустынный берег между двумя морями, и странные вещи происходили здесь в древние времена. И вот дочь короля увидала ведьму, которая сидела на берегу. Морская волна подбегала к ее ногам, сухие листья крутились у нее за спиной, и ее лохмотья развевались вокруг лица от порывов ветра.

— Вот самая несчастная старая ведьма между двумя морями, — сказала себе дочь короля, и она произнесла святое имя.

— Дочь короля, — обратилась к ней ведьма, — ты живешь в каменном замке, и твои волосы похожи на золото. Но какая тебе от этого прибыль? Время жизни не длинно, жизнь людей не прочна, а ты живешь подобно всем простым людям, не думаешь о завтрашнем дне и не имеешь власти над часом.

— О завтрашнем дне я думаю, — ответила дочь короля, — а вот власти над часом у меня нет.

И она глубоко задумалась.

Тогда ведьма ударила своими худыми руками одна о другую и рассмеялась, как морская чайка.

— Домой! — закричала она. — Иди домой в твой каменный замок, дочь короля, потому что у тебя и появилось желание быть властной над временем, и ты не будешь больше жить подобно всем простым людям. Иди домой и мучайся и страдай, пока придет дар, который лишит тебя всего, что у тебя есть, и пока придет человек, который принесет тебе заботу.

Королевская дочь не стала больше разговаривать. Она повернулась и молча пошла домой к своему замку. И когда она пришла в свою комнату, она позвала няньку.

— Нянька, — сказала дочь короля, — я думаю о завтрашнем дне, и я не могу больше жить подобно всем простым людям. Скажи мне, что я должна сделать, чтобы иметь власть над временем.

Тогда нянька застонала, как снежный ветер.

— Горе! — воскликнула она, — что же это должно быть? Но эта мысль посетила тебя, и нет исцеления от нее. Поэтому пускай будет так, как ты хочешь: хотя власть меньше, чем слабость, власть ты будешь иметь, и хотя эта мысль холоднее, чем зима, ты додумаешь ее до конца.

Так королевская дочь сидела в своей комнате со сводами в каменном замке и думала. Девять лет сидела она; и море билось о террасу, и чайки кричали вокруг башен, и ветер завывал в трубах. Девять лет она не выходила из замка, и не дышала чистым воздухом, и не видела Божьего неба. Девять лет сидела она и не смотрела ни направо, ни налево и не слышала ничьего голоса, а только все думала о завтрашнем дне. И ее нянька кормила ее в молчании, и она брала пищу левой рукой и ела, не думая о том, как она ест.

И вот, когда девять лет прошли, однажды осенью спустились сумерки, и с ветром донесся звук, похожий на звук волынки. И нянька подняла кверху палец.

— Я слышу звук в ветре, — сказала она, — звук, который похож на звук волынки.

— Это маленький звук, — заметила дочь короля, — но он достаточно силен для меня.

И они пошли в сумраке вниз к дверям дома, а затем дальше по морскому берегу. И с одной стороны от них бились морские волны, а с другой летели по земле сухие листья; и по небу, перегоняя друг друга бежали облака, и морские чайки летали, как сумасшедшие. А когда они пришли к той части морского берега, где странные вещи происходили в древние времена, они увидели там ведьму, и ведьма танцевала, как сумасшедшая.

— Зачем ты танцуешь здесь, старая ведьма, — спросила дочь короля, — здесь, на пустынном берегу, между волнами и сухими листьями?

— Я слышу звук в ветре, который похож на звук волынки, — отвечала ведьма. — И поэтому я танцую. Потому что ты получишь дар, который отнимет у тебя все, что есть, и придет человек, который принесет тебе заботу. Но для меня пришло завтра, которого я ждала, и пришел час моей власти.

— Но отчего же тогда ты колеблешься, как лоскут, и бледнеешь, как сухой лист, перед моими глазами? — удивилась дочь короля.

— Потому что пришло завтра, которого я ждала, и пришел час моей власти, — ответила ведьма и упала на морской берег. И только стебли морских водорослей были на ее месте, морская пена да мокрый песок.

— Это самое странное, что случилось между двумя морями, — сказала дочь короля.

Нянька не выдержала и застонала, как осенняя буря.

— Я устала от ветра, — сказала она и начала оплакивать свои дни.

В это время дочь короля увидала человека на морском берегу: он шел в капюшоне, накинутом на голову, так что никто не мог видеть его лица, и под мышкой у него была волынка. И звуки волынки были похожи на жалящих ос, и на ветер, который свистит в сухом тростнике, и эти звуки привлекали к себе внимание, как крик чаек.

— Это ты, пришелец? — спросила дочь короля.

— Да, я, — ответил тот, — а это — та волынка, которую может слышать человек, и я имею власть над временем, и я играю песню завтрашнего дня.

И он начал играть песню завтрашнего дня, и она была длинная, как годы, и нянька громко плакала, слушая ее.

— Это верно, — сказала дочь короля, — что ты играешь песнь о завтрашнем дне, но как я могу знать, что ты имеешь власть над временем? Покажи мне чудо здесь, на берегу, среди волн и сухих листьев.

И человек спросил: «На ком?»

— Вот моя нянька, — указала дочь короля. — Она устала от ветра. Покажи чудо на ней.

И нянька упала на берег, и только стебли морских водорослей были на ее месте, морская тина да мокрый песок.

— Это верно, — сказала дочь короля, — ты — пришелец и ты имеешь власть над временем. Пойдем со мной в мой каменный замок.

И они пошли по морскому берегу, и человек играл песню завтрашнего дня, и за ними летели листья. И они пришли в замок и сели вместе, и море билось внизу террасы, и чайки кричали вокруг башен, и ветер гудел в трубах. Девять лет сидели они, и каждый год, когда наступала осень, человек говорил: «Это мой час, и над ним я имею власть». — А дочь короля говорила: «Нет, погоди, сыграй мне песню завтрашнего дня». И он играл эту песню, и она была длинная, как годы.

И когда девять лет прошли, дочь короля поднялась на ноги, точно вспоминая что-то, и посмотрела вокруг себя: в ее каменном доме слуг больше не было, и только человек, который играл на волынке, сидел на террасе, закрыв лицо рукой, и под звуки его волынки листья крутились на террасе, а море билось в каменную стену. И королевская дочь громко закричала, обращаясь к этому человеку: «Это — тот час, покажи мне свою власть над ним». И при этих словах ветер сдул капюшон с головы человека, и под капюшоном ничего не было. И одежда отлетела в угол террасы, и волынка упала рядом с ней, и сухие листья кружились над ними.

И дочь короля из Дентрайна пошла к тому месту берега, где странные вещи совершались в древние времена, и стала там на песок: морская тина подбегала к ее ногам, сухие листья кружились у нее за спиной, а ее лохмотья развевались вокруг ее лица от порывов ветра. И когда она подняла глаза, то увидела дочь короля, идущую по берегу. Ее волосы были как золотая пряжа и глаза как омуты в реке, и у нее не было мысли о завтрашнем дне, и она не имела власти над временем, подобно всем простым людям.

Осокин закрывает книгу и долго сидит почти без мыслей, глядя перед собой. В этой сказке какой-то внутренний, скрытый смысл, который он чувствует… и с ней связано столько странных и непонятных воспоминаний.

Глава 9. Наказанный

После уроков.

Пустой класс. За партой у окна Осокин с книгой. Смеркается.

Осокин закрывает книгу и смотрит перед собой, потом взглядывает на лампу.

— Очевидно, огня мне не дадут, — говорит он. — Ну ладно, посидим в потемках. Но как все это глупо! Боже, как все это глупо! И что же такое, в сущности, вся жизнь, если я ничего не могу изменить. Заведенные часы? Но какой тогда смысл во всем этом? И какой смысл в моей жизни, в моем сидении здесь, в гимназии? Конечно, я не могу заставить себя быть гимназистом, конечно, мне скучно без людей, без жизни… Я держусь за книги и за газеты, чтобы не начать опускаться. Я чувствую, что часто с этими мальчишками я сам становлюсь мальчишкой. Мне страшно за себя. Я точно человек, попавший в глухую провинцию, который старается поддержать внутреннюю связь со столицей, и, чтобы не стать провинциалом, выписывает газеты, журналы, которые собственно совсем не нужны, даже смешны, в его провинции. Да, и у меня все это выходит смешно. Но газеты мне особенно интересно читать, потому что я знаю, что будет. Жалко только, что я много забыл. И в конце концов волшебник прав. Я не только ничего не могу изменить, но и многое начинаю забывать. Даже странно, до какой степени у нас непрочны в памяти разные впечатления. Они сохраняются в памяти только благодаря постоянному повторению. Повторение прекращается, и они исчезают. У меня целый калейдоскоп лиц и событий в памяти, но имена я почти все забыл. Зинаиду я пытался найти, но так и не нашел. Ходить мимо их дома — смешно. Нашел пансион, где она должна учиться. Торчал там две субботы. Но разве ее узнаешь? Выходят сразу толпой. Смеются. И правда это, смешно там стоять, точно я какой-то лицеист. Хотя две мне там очень понравились. Но ни та ни другая не могут быть Зинаидой, обе старше. Крутицкого нет ни в одном из корпусов здесь. Значит, он учится не в Москве. И теперь я, действительно, вспоминаю, что он рассказывал что-то про корпус в Петербурге. Значит, я его могу найти только через три года в юнкерском. Но Зинаида тогда будет уже за границей и вернется только через шесть или семь лет. Ну хорошо, если так, я должен найти ее за границей или ждать здесь. Но нужно, чтобы я не был так беспомощен в момент нашей встречи. Я могу уже кончить университет к тому времени. Тогда все будет совсем иначе. Но ужасно, что я ничего не делаю! Как могло случиться, что я остался на второй год! Потерял год! Еще четыре с половиной года в этих стенах и в этих коридорах! Не знаю, мне кажется, я не выдержу. И главное, я теперь как-то потерял свою цель, и мне просто скучно от того, что я все знаю. А хуже всего то, что и тогда, когда я раньше был в гимназии, мне было так же скучно, потому что и тогда я все знал. Это — ужасно! Мне кажется, что все повторяется, не раз, не два, а уже десятки раз, как какие-то «Дунайские волны» в шарманке. И я все знаю наизусть. А иногда мне кажется наоборот, что ничего не было и что я все придумал. Ни волшебника не было, ни Зинаиды, ни той жизни. Но откуда я мог это все знать, мне неизвестно. Верно во всем этом только одно — мне часто хочется разбить голову о стену от скуки.

Глава 10. Скука

Осокин встает и ходит взад-вперед по полутемному классу. Потом подходит к большой стеклянной двери в коридор и пробует ручку. Дверь не заперта.

— Забыли запереть, — говорит он себе. — Что бы такое устроить? Ужасно скучно! Еще целый час сидеть здесь. По коридору до него доносятся шум и торопливые шаги.

— Это они, вероятно, ждут попечителя, а, может быть, он приехал, — предполагает Осокин.

Он приотворяет дверь и выглядывает в коридор.

— Никого нет! Ну, отправимся на разведку.

Он тихонько приотворяет дверь и выходит в коридор. Все тихо. Заглядывая в стеклянные двери пустых классов, Осокин доходит до библиотеки и осторожно заглядывает туда из-за угла двери. Никого нет.

— Черт возьми! — возмущается он. — Здесь пройдет попечитель. Написать что-нибудь мелом на стене? «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ВАШѢ ПРЪѢВОСХОДИТѢЛЬСТВО!» Можно даже через два «ѣ». Это будет совсем хорошо. Жалко, нет мела.

Он задумывается.

— Или вот что я лучше сделаю… — он опускает руку в карман и вынимает синие очки. Против него на консоли стоит гипсовый бюст Цезаря.

— Надену на Цезаря синие очки. Этого уже нельзя не заметить.

Осокин бежит на цыпочках в другой конец библиотеки, приносит стул и, забравшись на него, надевает на Цезаря синие очки. Очки держатся великолепно, и Цезарь приобретает ученый вид.

Осокин относит стул на место и убегает в коридор. Но теперь ему уже не хочется возвращаться в свой пустой класс, как расшалившемуся котенку, а хочется выкинуть еще что-нибудь. Он пробует двери классов, выходящих в коридор, — одну, другую… Одна оказывается незапертой. Посмотрев по сторонам, Осокин проскальзывает в темный класс и за доской у стены находит кусочек мела. Опять бежит в библиотеку и прямо против двери на темной стене под «золотыми досками», на которых написаны фамилии первых учеников, пишет круглым и четким «чужим» почерком: «Добро пожаловать, Вашѣ прѣвосходитѣльство!»

Потом он рисует какую-то рожу на стене, с разинутым ртом и удивленным выражением глаз и, весь содрогаясь от смеха, бежит в свой темный класс.

Там он садится на подоконник и смотрит на улицу, где уже горят фонари.

— Ну какой черт дергает меня делать все эти глупости? — досадует он. — Теперь пойдет разборка, и, конечно, прежде всего подумают на меня. Хуже всего то, что теперь я совершенно ясно помню, как я то же самое устроил тогда, раньше, и как меня за это вышибли из гимназии. Ну зачем я это сделал? Конечно, скучно здесь, но ведь на то и гимназия! И разве эти идиоты понимают шутку? Для них я обыкновенный гимназист. Конечно, они поймут, что это я! Как бы запереть себя здесь, в классе?

Он идет, пробует дверь. Потом смотрит на часы.

— Еще полчаса. Только бы уйти.

Берет книгу и пробует читать. Через пять минут бросает.

— Ну, очки, черт с ними, — говорит он. — Но вот «прѣвосходитѣльство» через два «ѣ» и рожу на стене они мне не простят. Да и очки тоже… насмешка, и все такое. Ну, конечно, и я не я и лошадь не моя… но только у инспектора нюх на меня правильный. Часто он прямо говорит, что никто, кроме меня, не мог этого сделать. Так и теперь будет. А когда откроется, что я сидел рядом в отдельном классе, будет совершенно все ясно. Черт возьми, не стереть ли пойти? Нет, уже не стоит, еще хуже попадешься.

Он глядит на часы.

— Еще пятнадцать минут! Как бы запереть себя?

Он опять идет к двери и смотрит замок.

По коридору — шаги. Осокин отскакивает от двери и опять подходит к окну. Время идет медленно. Каждую минуту он смотрит на часы.

Наконец к двери подходит Таракан, классный сторож, с ключами. Он долго копается, выбирая ключ, пробует отпереть дверь, качает головой, берет другой ключ. Наконец дергает дверь, она отворяется.

— Что такое? — восклицает он. — Отперто, что ли, было?

— Заперто, — отвечает Осокин, подошедший к двери. — Ты первым ключом отпер замок.

— Ну иди, — говорит Таракан, — отпустить тебя велел Хреныч.

— Ах, Таракан, Таракан, — радуется Осокин, — вот тебе за это двугривенный.

Таракан очень доволен и фамильярно хлопает Осокина по спине.

— Таракан будет на моей стороне, — говорит себе Осокин. — А разборка будет, только бы теперь ноги унести.

Он бежит вниз по лестнице через гимнастический зал в швейцарскую, которая необычно ярко освещена в ожидании приезда начальства.

Глава 11. Зевс

На следующее утро в гимназии.

Осокин сразу чувствует в воздухе что-то особенное. Все стоят кучками и шепчутся, на площадке лестницы Осокин сталкивается с Соколовым.

— Ну, брат, — говорит Соколов, — если это ты, то молодец, только уж теперь тебе не удержаться.

— Что такое?

— Ну не притворяйся, разве не знаешь!?

— Не знаю. Я сразу, как пришел, почувствовал, что что-то случилось. Но я ничего не знаю.

— Ну так вот. Вчера должен был приехать попечитель. У него, говорят, давно зуб против нашего Зевса. Приехал он, и оказалось, что у нас в библиотеке на Цезаря, знаешь — у шкафа, кто-то надел синие очки, а на стене написал: «Дуракъ, Вашѣ прѣвосходитѣльство», или что-то вроде этого. Да, я думаю, что ты лучше всех нас знаешь. Вышел скандал. Попечитель разозлился или сделал вид, что разозлился. Зашипел на Зевса, что тот распустил гимназию, и дальше не пошел, повернулся и уехал. Теперь там идет разборка. Зевс велел уволить всех сторожей из этого этажа- дежурными были Таракан, Василий и казак. И все говорят прямо на тебя. Ты сидел в отдельном классе в это время и ушел перед самым приездом попечителя. Ну вот, тебя, кажется, зовут.

— Осокина к директору! Осокин! Осокин! — кричат из коридора.

Осокин идет через толпу гимназистов. Все с любопытством смотрят на него. Он проходит коридор, приемную и библиотеку, где стоит бюст Цезаря, и входит в актовый зал. На другом конце большого зала, с царскими портретами у длинного зеленого стола, сидят директор Зевс и несколько учителей. Тут же стоят три сторожа, надзиратель и вчерашний воспитатель Хреныч.

Осокин подходит к директору. Директор очень зол. Осокин взглядывает на сторожей. Но все они, и особенно Таракан, глядят на него подозрительно и враждебно. Директор сначала от бешенства не может ничего говорить и только сопит. Наконец, отдышавшись, он начинает.

— Ты сидел вчера в отдельном классе после уроков до пяти часов?

— Да, — отвечает Осокин.

— Ты выходил из класса?

— Нет.

— Был в библиотеке?

— Нет.

— Лжешь, мерзавец!

Директор багровеет и изо всей силы ударяет кулаком по столу.

Осокин весь вспыхивает и делает шаг по направлению к директору. Их глаза встречаются. У Осокина на лице мелькает что-то опасное, и директор отводит взгляд.

Осокину хочется крикнуть ему что-нибудь оскорбительное и обидное, отплатить и за этот окрик и за все перенесенное в гимназии, за всю скуку, за все тупое непонимание. Но у него перехватывает голос, дрожит нижняя губа, и несколько секунд он не может ничего сказать.

Директор, отдышавшись и не глядя на Осокина, спрашивает:

— Который сторож был дежурным?

— Иванов, — говорит надзиратель, и Таракан вытягивается по струнке.

— Ты запирал дверь класса, где сидел Осокин?

— Так что, Ваше превосходительство, не могу знать, кто запирал, в саду был, а пришедши, когда отпирал, не заперто было. Это не иначе, как он сам отперси.

Таракан зло смотрит на Осокина. И Осокину делается неприятно от этого взгляда. Ему и жалко Таракана и двух сторожей и как-то противно, что он мог когда-нибудь дружелюбно разговаривать с ними и шутить.

— Как сам? — удивляется директор.

— А так что, Ваше превосходительство, замок поломал. Я отпираю, ни один ключ не берет, а дернул дверь, она отворятца. Говорю ему, ты не заперт, Осокин? А он говорит, нет, заперт. Молчи, говорит, и двугривенный мне дал. Вот.

Таракан, потея от напряжения, засовывает руку в карман и вытаскивает двугривенный.

Все смотрят на двугривенный и потом на Осокина.

Осокину делается и смешно и противно.

Он понимает, что двугривенный — это самая сильная улика против него. И хотя он знает, что все было совсем не так, но чувствует, что возражать бесполезно. Для этого у него слишком хорошая пансионская тренировка. Оправдываться считается допустимым только тогда, когда есть шанс «наставить нос» обвиняющим. Когда же такой возможности нет, пансионский кодекс морали требует стоического молчания, все равно, справедливо обвинение или нет.

А вместе с тем Осокину делается все более и более смешно. Он вдруг чувствует себя очень далеко от всего этого. Он ощущает свое «Я» взрослого человека, и то, что происходит здесь, происходит не с ним. Все его негодование совершенно проходит, теперь он холодно наблюдает со стороны.

— Ну и что же, замок сломан? — обращается директор к надзирателю.

— Не запирается замок, — отвечает тот, — верно, что-нибудь положено туда.

— Довольно, — говорит директор.

Он опять сопит несколько секунд и наконец говорит, обращаясь к Осокину:

— Ну так вот, ты можешь упражнять свои таланты где-нибудь в другом месте. Нам здесь взламыватели замков, пасквилянты и негодяи — директор опять начинает орать — не нужны! Убирайся вон, ты исключен из гимназии. Сторожей можете оставить, — говорит директор в сторону инспектора. — Они не должны страдать из-за этого…

Директор встает, важно отходит к кафедре и берет с нее какой-то классный журнал.

Осокин понимает, что все кончено. На мгновение его опять охватывает злоба против этих тупых людей, распоряжающихся его судьбой. Но, точно в ответ на это, ощущение того, что это все было с ним и было точно так же, пронизывает его холодом, и он сам исчезает в этом ощущении. Его нет! Совсем нет! Что-то происходит вокруг, но только не с ним, и поэтому ему совершенно и абсолютно все равно. Он не может волноваться из-за этого, также как не может волноваться из-за каких-нибудь событий римской истории…

Все эти люди — и директор, и воспитатель, и Таракан — думают, что все происходит на самом деле. Они не понимают, что это уже было… и поэтому сейчас ничего не происходит.

Осокин не может объяснить сам себе, почему, если это было, то, значит, этого нет. Но он чувствует, что это так и что его ничего больше не касается.

Глава 12. В больнице

Воспитатель трогает его за плечо, и они идут из зала. Мельком Осокин видит Таракана, который продолжает стоять с двугривенным на ладони, и ему делается смешно, так что хочется громко хохотать, и он с трудом удерживается.

В классах уже идут уроки.

— Что же теперь мне делать? — с усмешкой спрашивает Осокин воспитателя. — Я могу идти домой?

— Нет, — говорит тот. — Вызовут вашу мать, и она вас возьмет.

Воспитатель ведет Осокина в больницу. Это три небольших комнаты внизу.

Там два первоклассника в синих халатах и неприятный толстый пансионер в очках из седьмого класса, у которого гимназисты подозревают сифилис и который почти все время живет в больнице.

Воспитатель оставляет Осокина и уходит. Тот садится у окна и смотрит на улицу. Ощущение безразличия к самому себе и ко всему на свете опять уходит от него. Он чувствует себя гимназистом, на которого сейчас орал директор и которого исключили из гимназии.

— Что такое вы натворили, Осокин? — интересуется пансионер в очках.

— Так, ерунда, — отвечает Осокин и отворачивается в сторону. Тот стоит некоторое время возле него, видимо, не зная, что сказать, потом уходит в другую комнату.

Через два года я смогу поступить в университет. Нужно только уговорить маму не огорчаться. Нужно, чтобы она поняла, что гимназия только мешала мне. Поэтому, вероятно, все так и случилось. И, в конце концов, — все к лучшему. Теперь начинается чистая страница, и я могу писать на ней все, что захочу.

Осокин неподвижно сидит у окна. Он начинает хотеть есть, делается холодно. Наверху слышен шум. «Вторая перемена», — отмечает он.

Потом шум затихает, очевидно, начинается урок. Время тянется невероятно медленно. Наконец в больницу приносят завтрак. Сторожа болтают с больничным дядькой. Семиклассник в очках выходит к ним, и Осокин слышит, что говорят о нем. Его охватывает злоба и отвращение ко всем к ним. Ему и противно здесь сидеть, и скучно, и холодно и хочется, чтобы это тянулось как можно дольше, чтобы мать как можно дольше не приезжала.

Кончают завтрак, стучат тарелками, уносят посуду. Наверху начинается шум. Большая перемена. Опять все затихает. Осокин начинает надеяться, что мать не приедет. Это бы так облегчило все дело. «После четвертого урока я попробую уйти с приходящими, — думает он. — Швейцарам, конечно, не велено пускать меня, но можно проскользнуть». Он проходит в другую комнату — сторожа нет, можно было бы уйти, но нужно подождать перемены. Он опять садится у окна.

Теперь ему совсем не хочется думать о гимназии, о том, что его исключили. Мысли уходят к другим, гораздо более приятным, темам. Осокин думает о лете, о том, что он купит себе ружье. Одна за другой начинают подниматься и проходить картины: лесного озера, болотца с березками… Потом Осокин оглядывается вокруг, и ему делается почти смешно, что он так спокойно принял свое исключение. «Кажется, я на самом деле знал, что это случится, поэтому и не удивился», — говорит он себе.

Время идет медленно. Первоклассники в другой комнате играют в домино. Осокин сидит и смотрит в окно. На душе у него очень нехорошо, так нехорошо, что он даже боится думать.

— Что же это такое? — говорит он себе. — Ведь я же знаю, что мне непременно нужно было кончить гимназию, для того чтобы сделать все так, как я хотел. А что же вышло? Опять все то же самое. И теперь я прекрасно помню, что тогда я точно так же сидел у этого же окна и точно так же думал, что вот, меня исключили из гимназии. Значит, все повторяется без перемен? Зачем же было возвращаться? Значит, я не буду в университете. Бедная мама! Она так мечтала! И какое это, вообще, свинство перед ней. У нее все время болит сердце. А теперь ее потащут сюда, будут ей говорить всякие гадости про меня. И она будет чувствовать, что я почти погиб. Во всяком случае, для нее это все очень много значит. Потом, конечно, как-нибудь все наладится. Буду готовиться к экзамену «на зрелость». Не в юнкерское же в самом деле идти! Но теперь, теперь — вот что скверно! Бедная мама! Эти идиоты совсем измучают ее. И одного я не могу понять: зачем я это сделал? Зачем надел очки на Цезаря? Ведь если уж говорить искренне самому себе, я все знал с самого начала. Знал, что меня поймают, что обвинят в том, что я сломал замок. И все-таки я сделал то же самое, как и тогда!? Очень мне нужен этот Цезарь или попечитель! И курьезнее всего то, что и в тот раз я тоже все знал заранее, что из этого выйдет, а потом точно так же сидел здесь и обвинял себя. Сейчас я помню это совершенно ясно. Что же будет дальше? Неужели так все и пойдет? Нет, это ужасно! Не могу думать! Нужно найти что-нибудь, на чем остановиться.

Так не может быть. Не нужно поддаваться этим мыслям. Ну, скверно, гадко, но выход должен быть. Очевидно, в гимназии я уже ничего не могу изменить. Видимо, все уже было испорчено раньше. И здесь я был связан, а теперь буду свободен. Стану заниматься, много читать. Это гораздо лучше в конце концов. Я даже скорее приготовлюсь дома к экзамену.

Но сидеть ужасно скучно.

Наконец, когда Осокин меньше всего ожидает, хлопает дверь в другой комнате и входят надзиратель с его матерью. Первоклассники выходят, становятся у двери и с любопытством рассматривают ее. Толстый пансионер приотворяет дверь и тоже с любопытством смотрит.

Осокин видит, что у матери очень расстроенный вид, и у него падает сердце. Его спокойствие, которым он был так доволен минуту назад, кажется ему самым безобразным эгоизмом, а рассуждения об экзамене на зрелость и об университете сразу все рушатся, и остается одна неприкрытая и невероятно уродливая правда: его исключили из гимназии. И он знает, что это значит для матери.

— Что же это такое, Ваня? — спрашивает она в отчаянии.

Он молчит и смотрит на надзирателя. «Что же ты спрашиваешь меня при этой обезьяне? Что я могу сказать?» — мысленно говорит он. Но в действительности у него такой вид, точно он сконфужен и молчит.

— Мы можем ехать, — бормочет он. — Я тебе все расскажу. Это все было не так.

Они выходят из больницы и через коридор и пустой гимнастический зал идут в швейцарскую. И в эти моменты Осокин чувствует, что он все-таки любит гимназию и что ему жалко уходить отсюда с тем, чтобы больше никогда не возвращаться, и глупо и досадно чувствовать себя выгнанным. Он видит, что мать совершенно убита, и ему делается совсем не по себе.

В швейцарской мать волнуется, долго не может найти перчатки, ищет портмоне, дает швейцару на чай гораздо больше, чем следует.

И Осокину невыразимо жалко ее и в то же время досадно на нее за то, что она приехала. Было бы гораздо лучше, если бы она предоставила ему выпутываться одному. Они выходят.

— Что ты со мной делаешь, Ваня? — говорит она. — Зачем ты подвергаешь меня таким унижениям? И что ты с собой делаешь?

У нее перехватывает голос. Осокин чувствует, что она сейчас заплачет.

— Поедем домой, мам. Я тебе там все расскажу.

Он хочет прибавить, что все будет хорошо, но взглядывает на мать и молчит.

Они садятся на извозчика и едут. Всю дорогу Осокин ничего не говорит и только изредка поглядывает на мать. Она тоже молчит.

— Я хочу знать одно, — думает Осокин. — Почему, зная все, что будет, я все-таки так поступал? Почему я не поступал иначе? Или я не мог делать иначе? И почему, если не мог, часто кажется, что все вполне зависит от меня?

Он сосредоточенно думает.

— Кролик, на которого смотрит змея, может рассуждать совершенно так же, как я. Почему он не убегает? Он совершенно свободен. И он знает, что будет. Змея его съест, если он не убежит. Он хочет убежать, но вместо этого начинает подходить все ближе к змее. И каждое мгновение, приближаясь к змеиной пасти, он, вероятно, страшно удивляется, зачем он это делает. Главное, зачем он это делает, если прекрасно знает, чем все кончится? Но его гипнотизируют глаза змеи, и ему хочется видеть их ближе. Может быть, ему кажется, что он еще успеет убежать? Неужели все это означает, что я должен признать свое поражение? Нет, нет и нет! Теперь я буду стараться найти Зинаиду.

Но у него уже выработалась привычка наблюдать свои мысли и критически рассматривать себя как бы со стороны. На самом деле он думает, что поиски Зинаиды будут только предлогом для того, чтобы не сидеть дома, и что в конце концов из его прекрасных намерений ничего не выйдет. Ему делается совсем скверно.

Если бы Осокин был сейчас один, он легко поднял бы свое настроение, уйдя в какие-нибудь мечты. Но присутствие матери служило живым напоминанием о случившемся и живым укором: как бы все время напоминает о реальной правде жизни и о том, к чему в результате приводят его благие начинания. В то же время ему уже очень надоело «думать в минорном тоне», — так он сам невольно себе говорит, и его мысль сама собой стремится на другие, более приятные, пути. Он не любит долго оставаться в плохом настроении.

Глава 13. Дома

Они приезжают домой и идут в комнату матери.

— Ну, что же все это значит? — спрашивает она. — Какую дверь ты сломал? И что вообще ужасного ты сделал? Директор говорил про тебя так, точно ты какой-то преступник. И они даже не хотели позволить мне взять тебя из гимназии так, чтобы ты мог поступить в другую. Теперь ты никуда не можешь поступить.

Она вытирает глаза платком.

— Я не знаю, что ты будешь делать.

— Это все пустяки, мама. Никакой двери я не ломал. Просто я сидел в отдельном классе, и мне стало скучно. Ты себе не можешь представить, как там бывает скучно. Ну вот, я попробовал дверь, а она оказалась незапертой. Может быть, там и, правда, замок сломан, я не знаю. Я пошел по коридору и пришел в приемную — знаешь, где библиотека. А вчера ждали попечителя. Тут… — Осокин останавливается. — Понимаешь, там есть бюст Цезаря. Вот на этого Цезаря я надел синие очки.

— Какие синие очки?

— Ну, обыкновенные, у меня они были, я на Сухаревке купил… Так, не знаю для чего. Ну вот, я надел очки. Цезарь стал ужасно смешной, точно немецкий профессор. А потом я написал мелом на стене: «Добро пожаловать, Вашѣ прѣвосходитѣльство», понимаешь, «Ваше» через «ѣ» и «превосходительство» через два «ѣ».

— И больше ничего?

— Больше ничего. Рожу еще нарисовал на стене.

Матери Осокина хочется засмеяться, но в то же время ей очень тяжело и грустно. Случилось самое худшее, чего она боялась — Ваня останется без образования. Все как-то темно впереди. И это свалилось так неожиданно. Последнее время ей казалось, что он стал лучше привыкать к гимназии. Ей досадно на него, но еще больше возмущает гимназическое начальство. Она смотрит на сына. Он о чем-то постоянно думает и, видимо, тоже страдает. А она так огорчена и обижена за него, ей жалко его и жалко всех внезапно рухнувших надежд. Однако и ей хочется верить во что-нибудь.

— Что же ты теперь будешь делать? — волнуется она.

— Ах, мама. Теперь все будет гораздо лучше. Я стану готовиться к экзамену «на зрелость» и поступлю в университет, и даже скорее, чем бы я попал из гимназии. Ты видела, как я выучился английскому, так же и все будет. Ты увидишь. В гимназии я только даром терял время.

— Тебе нужно репетитора, — говорит она.

И Осокин вздрагивает. Совершенно так же, тем же голосом, с той же неуверенностью и безнадежностью она это сказала тогда. Он помнит это.

— Я буду заниматься, мама, я буду, вот увидишь, — уверяет он. — Прости меня, что так вышло. Но я все сделаю, ты увидишь.

Глава 14. Танечка

Через полтора года.

Мать Осокина умерла. Он живет в имении у дяди, богатого человека.

Терраса большого дома, выходящая в сад. От террасы идет длинная липовая аллея. Осокин в сапогах и с хлыстом ходит по террасе. Он ждет лошадь.

— Внешне все складывается очень хорошо, — говорит он, мысленно останавливаясь и смотря в сад, — но меня все время что-то гнетет. И я не могу примириться с мыслью, что мама умерла. И не могу, и не хочу. Вот уже полгода прошло, но мне кажется, что это случилось вчера. Я знаю, что я виноват в ее смерти. Мама заболела вскоре после того, как меня исключили из гимназии, и так уже и не поправилась. Я знаю это. И хуже всего то, что я знал обо всем этом раньше.

Он задумывается.

— Что это было — сон или не сон о волшебнике, не знаю. Но будущее для меня имеет вкус прошедшего. Все уже происходило раньше. И будущее меня совершенно не интересует. Я чувствую в нем только какие-то подвохи и ловушки. И мне кажется, я их вижу заранее.

Но мне все равно, теперь, когда мама умерла, я даже не хочу ничего хорошего для себя. Он опять ходит по террасе.

— Странно я чувствую себя здесь, — оглядывается он вокруг. Дядя — милый человек, и я вижу, что он ко мне искренне расположен. Но у меня нет уверенности в наших хороших отношениях с ним. Мне кажется, что у меня с ним что-то произойдет. Я вечно настороже, вечно чего-то опасаюсь. И отчасти от того, что я ничего не делаю. Вот уже полтора года после гимназии, а я все только собираюсь начать заниматься. Я перечитал кучу книг за это время, выучился итальянскому языку, занимался математикой, но латынь с греческим точно застыли. И по-гречески я, кажется, уже теперь читать разучился. Не могу себя заставить. Придется держать экзамен в реальное училище, но и это ужасно трудно. Трудно из-за мелочей. В программе столько скучного и ненужного. Но я знаю, что если я сдам экзамен, дядя мне даст возможность поехать учиться за границу. Хотя мне теперь все до такой степени безразлично, что я не знаю даже, хочу я этого или нет.

На террасу выходит Танечка, дядина воспитанница и экономка. Высокая красивая девушка русского типа с толстой косой, румяным лицом и большими темными глазами. Ей лет двадцать с небольшим. Она училась в прогимназии, любит одеваться в сарафан и ходить босая. Прислуга уверена, что она «обошла старика».

Танечка подкрадывается сзади к Осокину и хлопает в ладоши у него над головой. Осокин быстро оборачивается и хватает ее за руки.

— Ах, Танечка, как вы меня испугали!

— Пустите меня, противный, руки сломаете!

— Не пущу!

Он притягивает к себе девушку и охватывает ее обеими руками за талию. Танечка сильная и гибкая, «как гуттаперчевая, только теплая», — мелькает в уме у Осокина. Она вся перегибается назад и хохочет.

— Пустите!

Он притягивает ее ближе к себе, его лицо совсем близко к ее лицу. Он заглядывает в ее глаза, видит совсем близко ее губы, чуть-чуть раскрытые, и маленькие белые зубы, чувствует прикосновение ее груди, плечей, всего тела. И вдруг на мгновение Танечка перестает сопротивляться, ее тело делается послушным и нежным, смеющиеся глаза закрываются и губы — теплые, упругие и полные, с запахом земляники — прижимаются к его губам. По телу Осокина пробегают тысячи электрических искр, и его всего охватывает радостное изумление и какое-то необыкновенное теплое чувство к Танечке. Он хочет еще крепче прижать ее к себе, хочет поцеловать, хочет спросить — как, почему она стала такой? Но Танечка выворачивается у него из рук — и вот она уже на другом конце террасы.

— Вот вам лошадь ведут, — говорит она, точно ничего не случилось, но смотрит на Осокина улыбаясь, и в глазах у нее новое выражение.

Конюх подводит к террасе оседланную лошадь. Это крепкая, гнедая кобыла с белыми ногами, немного короткой шеей и необыкновенно выразительными и шаловливыми глазами. Осокину всегда кажется, что Белоножка похожа на Танечку.

Ему не хочется уезжать. Танечка не уходит. Она стоит здесь, опершись на перила. И Осокин чувствует, что если он обнимет и сожмет ее, ее тело опять станет таким же послушным и нежным. И это ощущение волнует его и влечет к ней.

Танечка принимает невинный вид и говорит:

— Далеко едете, Иван Петрович?

— В Орехово за газетами, Татьяна Никаноровна, — в тон ей отвечает Осокин, отвешивая низкий поклон.

Танечка замахивается на него и бежит с террасы внутрь дома.

— Приезжайте к обеду, — кричит она, — я земляники набрала.

Осокин сбегает вниз со ступенек террасы, пробует подпругу, проводит рукой по белому носу лошади до теплых и мягких розовых ноздрей, и Белоножка переступает с ноги на ногу и упирается головой ему в плечо.

Потом он берет поводья, кладет руку на седло, ставит ногу в высоко подтянутое стремя и легко, одним движением, поднимается в седло.

— До свидания! — кричит Танечка, уже сверху, из окна. — Не забывайте, пишите!

Конюх широко улыбается. Осокин круто поворачивает Белоножку и с места берет крупной рысью по аллее.

Сильные, упругие движения лошади под ним, теплый ветер с запахом цветущей липы и ощущение Танечки во всем теле — все это уносит Осокина далеко от всяких мыслей.

Быстро мелькают деревья, так удивительно приятно звучит топот копыт по мягкой дороге. Белоножка опускает голову, тянет поводья и забирает своей широкой рысью все быстрее и быстрее. Осокин крепче упирается ногами в стремена и с необыкновенно радостным чувством в душе легко поднимается на коленках в такт движения лошади.

— Милая, — говорит он, проводя рукой по шее Белоножки. И он сам не знает, к кому это относится, к лошади или к Танечке. Губы Танечки опять совсем близко от него, и высокая упругая грудь под белым сарафаном тепло, и нежно, и доверчиво прижимается к нему. У него даже немного кружится голова, и он натягивает поводья.

— Милая Танечка, — произносит он. — Как все это удивительно хорошо! Но значит, она чувствовала то же, что и я. Неужели это правда? Да, да, это так должно быть. Поэтому она и стала такой…

В тот же момент из каких-то глубин души опять поднимается черное облако.

— Почему? — спрашивает он себя, — почему, с одной стороны, все так хорошо, а, с другой, все так ужасно?

Почему нет мамы? Если бы я знал, что она жива, как бы я радовался всему — и этой доброте, и лесу, и Белоножке, и Танечке. А теперь я ничего не хочу. Вчера мне пришла в голову смешная история. И так хотелось рассказать ее маме. Только она одна могла бы по-настоящему понять ее. Но мамы нет. И я не понимаю, почему ее нет, и где она, и что все это значит? Если бы я мог, я хотел бы только одного — вернуть прошлое лето… Почему это невозможно?

И он сам не знает, почему от этой мысли ему делается страшно и холодно, как будто он вдруг коснулся какого-то своего самого больного места, которого решил не касаться, разбудил целое гнездо привидений, и каждую минуту они могут обступить его душу со всех сторон.

И, точно желая убежать от себя, он пускает Белоножку карьером под гору, рысью проезжает через мостик, который весь ходит под лошадью, пригнувшись к седлу, быстро взбирается на пригорок и скачет дальше по широкому старинному большаку с березами по сторонам, точно за ним гонятся.

Часа через полтора Осокин возвращается на сильно вспотевшей лошади. Шагом, весь погруженный в свои мысли, сидя на седле немного набок, он выезжает из лесу на большую поляну, за которой начинается роща, переходящая в сад.

Теперь он весь полон одной лишь Танечкой. Все остальное куда-то отошло. Танечка с приподнятым платьем над круглыми ножками в желтых чулках и маленьких туфельках, осторожно проходящая по мокрой траве. Танечка с голыми плечами и полуоткрытой грудью, как он видел ее раз рано утром высунувшейся в окно и считающей крики кукушки… И опять теплые и упругие губы и ее тело, ставшее нежным и послушным в его руках. Осокину и весело и радостно от этих образов и ощущений, но в то же время он хочет быть благоразумным.

— Танечка милая — говорит он себе. — Но я должен очень следить за собой, чтобы не испортить всего этого. Конечно, вздор все, что рассказывают про дядю, но все-таки я чувствую, что из-за Танечки наши отношения могут испортиться. Если он что-нибудь заметит, то будет считать обязанным оберегать Танечку от меня. А это глупо. Я ничего не хочу. Танечка — это часть природы, как поле, лес, речка. Я никогда не представлял себе, чтобы ощущение женщины было до такой степени похоже на ощущение природы. Но нужно держать себя в руках.

Он трогает лошадь и рысью идет через поляну к дому.

На террасе Танечка чистит ягоды, и когда Осокин видит ее, у него появляется безотчетно веселое настроение. Ему хочется болтать с ней, смеяться, дурачиться. Если бы он не боялся дяди, он въехал бы на Белоножке на террасу и заставил бы ее стать на колени перед Танечкой. Старший кучер вчера показывал ему, что Белоножка — ученая.

— Танечка, сколько грибов я видел! — кричит Осокин, спрыгивая с седла.

— Где, где?

Она подбегает к перилам.

— Больше всего за Зуевым болотом. Пойдемте после обеда, я вам покажу.

Танечка откидывает косу и морщит брови.

— Пойдемте. А дождя не будет?

— Не похоже.

— Ну хорошо, а сейчас обед. Приходите скорей.

Осокин с Танечкой в лесу, с ними большая черная собака Полкан. Осокин несет две полные кошелки грибов. Они выходят к мелкой лесной речке. Вокруг старый сосновый бор и у речки зеленые кусты.

Они уже часа четыре как ушли из дому. И теперь Осокин совсем влюблен в Танечку. Они болтали все время не переставая. Он рассказывал Танечке и про гимназию, передразнивая всех учителей, и про французскую выставку в Москве и про Париж, где он никогда не был, но кажется ему, что был. Танечка рассказывала ему про женихов, которых ей сватали в уездном городе, про театр, в котором она была два раза. И Осокин все время открывает в ней все новые и новые достоинства. Она так заразительно хохотала, когда он рассказывал про Цезаря в синих очках. У нее круглая загорелая шейка, пушистые ресницы, густые брови, и вся она такая гибкая и сильная, как кошечка, думает Осокин, что он даже боится на нее много смотреть и часто отводит взгляд в сторону. Ему кажется, что его взгляд передаст ей все, что он думает и чувствует. А сам он вспыхивает от своих мыслей. Но Танечка часто поглядывает на него и, как ему кажется, раз или два она взглянула удивленно, точно ждала чего-то другого.

— Нам нужно на ту сторону, — кричит Танечка, сбегая к речке. — Будем брод искать.

Она садится на траву у воды и быстро стаскивает с себя маленькие красные туфельки и чулки.

Когда Осокин подходит к ней, она стоит на песке, подбирая юбку сарафана, и он видит ее круглые белые ноги с тоненькими щиколотками и маленькими розовыми пальчиками. И ему нравится, что Танечка не обращает на него ни малейшего внимания.

Держа одной рукой платье и балансируя другой, Танечка осторожно сходит в воду.

— Ой, какие камни острые! — вскрикивает она. — А вода теплая-теплая! Я буду купаться. Только не смейте смотреть на меня. Идите туда, за бугор, и не приходите, пока я не позову.

Осокин идет назад через бугор и спускается опять к ручью, делающему поворот.

Сердце бьется и во всем теле необыкновенно приятное волнение и легкая дрожь, точно он входит в холодную воду, и ему весело и хочется смеяться.

Он ложится на спину у воды и закуривает папироску.

— Ау! — доносится до него голос Танечки. — Ваня, Ванечка, Иван Петрович, где вы? Ау!

— Ау! — откликается Осокин, вскакивая на ноги.

— Зачем вы так далеко ушли-и-и! — кричит Танечка. — Идите бли-и-иже!

Он идет по берегу, пробираясь сквозь кусты. Ему кажется, что он еще далеко. Но вдруг кусты расступаются, и он видит Танечку среди речки, только до колен в воде, совсем голую, белую и сверкающую от воды на фоне зелени.

Видя его, Танечка хохочет, опускается на колени и бьет руками по воде, поднимая вокруг себя столб брызг.

— Не смейте уходить так далеко. Я боюсь оставаться одна в лесу.

На мгновение она опять вся поднимается из воды и смотрит прямо на Осокина, вызывающе и задорно. Их глаза встречаются, и ему кажется, что в этот момент они что-то говорят друг другу.

У него захватывает дух от радостного волнения, а Танечка хохочет, показывает ему язык и бросается в глубокое место под кустами.

— Почему вы покраснели? — кричит она из воды, закрывая грудь руками. — Вот я из-за вас все волосы намочила. Вы больше боитесь меня, чем я вас. Идите в лес. Я сейчас одеваться буду. Домой пора.

Осокин медленно поднимается на бугор, слушая, как стучит его сердце. Потом опять с другой стороны спускается к ручью и идет навстречу Танечке. Она уже одета, но босиком. Ему кажется, что она немножко вспыхивает, когда он подходит к ней, и смотрит на него так же вызывающе и задорно, как в воде.

— Пора домой, — говорит она, точно ничего особенного не произошло, но в то же время взглядывает на Осокина опять как будто вопросительно и немножко удивленно.

Осокину хочется что-то сказать, но он не может найти слов. Некоторое время они идут молча, и Танечка время от времени взглядывает на него, покусывая травку.

Он смотрит на нее, и сам не может понять, как еще вчера мог возиться с ней, отнимая у нее какого-то зеленого жука, как еще сегодня утром мог так просто и легко взять ее за талию и шутя прижать к себе.

Теперь Танечка стала какая-то другая. Осокин чувствует в ней огромную тайну, и эта тайна пугает его и волнует и окружает ее магическим кругом, через который он не может переступить.

Ему хочется как-нибудь передать Танечке свое решение быть благоразумным. Но он чувствует, что это будет глупо. И она может обидеться. Выйдет, точно она пристает к нему, а он отказывается. Ведь она же ничего не сказала. А что она купалась при нем, так это так удивительно хорошо! Почему она должна стыдиться его больше, чем эта зеленая березка? Она — такая же березка.

— Какой вы смирненький стали, — говорит Танечка. — А утром совсем другой были! Что такое с вами? Головка болит? Бедный мальчик!

Она быстро проводит рукой по голове Осокина, надвигает ему на глаза фуражку и с хохотом отскакивает в сторону.

— А как вам больше нравится? — спрашивает он, поправляя фуражку и чувствуя, что его благоразумное решение подвергается большому испытанию.

— Конечно так, как теперь, — Танечка тянет слово, барышня московская, институтка, сразу видно.

Фуражка снова налезает на глаза Осокину. И Танечка опять с хохотом отскакивает в сторону.

Осокин бросает кошелки с грибами, ловит ее, обхватывает сбоку за тонкую, гибкую талию и прижимаетсяк свежей, крепкой и нежной розовой щеке. Танечка вырывается и хохочет, и поцелуй Осокина попадает на ее шею, затылок, висок, горло. Наконец она вывертывается у него из рук и кричит:

— Смотрите, грибы рассыпали! Мои грибы! У, противный!

Она замахивается на Осокина.

— Полкан, съешь его!

И Полкан прыгает вокруг них и лает.

Танечка подбирает грибы, и Осокин помогает ей, а потом хватает ее за руки, притягивает к себе и целует в глаза, губы, щеки. И Танечка не сопротивляется, а наоборот, подставляет ему лицо и с каким-то серьезным выражением, с опущенными глазами, точно прислушивается внутри самой себя к его поцелуям.

И потом они опять идут по зеленой лесной дорожке, и Танечка посматривает на Осокина и смеется.

Следующее утро.

На рассвете Осокин приотворяет дверь своей комнаты, внизу, около лестницы, и выглядывает в длинный коридор. Никого нет. Он отворяет дверь и выпускает Танечку. Она в длинном белом капоте и с платком на плечах. На пороге она оборачивается, охватывает его руками за шею и целует в губы долгим поцелуем, от которого у них у обоих захватывает дыхание. Потом, ни слова не говоря, она закутывает голову платком и беззвучно бежит вверх по лестнице. Осокин смотрит ей вслед и, когда она исчезает за поворотом, входит в свою комнату.

С блуждающей улыбкой он взглядывает на измятую кровать, подходит к окну, распахивает его и высовывается в сад. Его сразу охватывает влажная, прохладная, душистая волна воздуха, полная шелеста зеленых листьев, голосов, просыпающихся птиц, солнечного света на верхушках деревьев. Он чувствует, как расширяется его грудь, и ему хочется вдохнуть в себя весь сад.

Он садится на окно, спускает ноги наружу и прыгает вниз.

Мокрая трава с блестящими капельками росы, запах липы и откуда-то сразу взявшийся черный Полкан, который взвизгивает от радости, извивается и с лаем прыгает на грудь Осокина.

— Пойдем на озеро, Полкан, — говорит Осокин, — разве можно теперь ложиться спать!

И Полкан, точно понимая его, машет хвостом и мчится вперед по аллее.

У озера, в версте от дома, Осокин садится на пригорок под елками, кладет руку на мокрую голову Полкана, вытянувшего шею у него на коленях, и задумывается с блуждающей улыбкой на лице.

Солнце пробивается из-за облаков и заливает все озеро.

— Как все странно! — думает он. — И она сама пришла. Но, Боже, какой идиот Толстой! Какую ерунду он написал в этой «Крейцеровой сонате». Ну где здесь гадость и пошлость? Милая Танечка! Как я ее понимаю сейчас. Да, именно это настоящее. Дело в том, что это принадлежит женщине, и лишь она одна может решать и владеть всем. Нужно понять это, и тогда все станет совсем другим. Но почему люди не понимают?

Он долго сидит, глядя на озеро и поглаживая голову Полкана. Все происшедшее проходит и проходит перед ним, повторяясь опять в тех же словах, в тех же замираниях сердца, в тех же полуиспуганных и радостных ощущениях. Сразу упала какая-то завеса, и жизнь заискрилась тысячами огней, и заклубилась уходящим туманом темная клевета и ложь, отпугивавшая от жизни.

За холмом в деревне пастух играет на свирели, длинные-длинные звуки с переливами протягиваются, как золотые нити, и больно и радостно касаются сердца. Да, да, Танечка! Она сама пришла. Как это хорошо. Пришла и стала смеяться и дразнить его, и он начал целовать ее, а она смеялась и говорила, что он боится ее. Да, конечно, он не мог предполагать, что Танечка окажется такой опытной. Но разве она не права и не может делать то, что ей нравится? Конечно, права, конечно, может! Что же, в самом деле, разве лучше было бы, если бы она вышла замуж в уездном городишке? А она завела себе «милого дружка», как она выражается, и не стала дожидаться никакой свадьбы. Дядя, конечно, ничего на знает. Но Танечка и теперь иногда видится с молодым лесничим из Заозерья. И это ее не первый «дружок». Только у него жена в Петербурге, и не сегодня-завтра она приедет. Чем же Танечка виновата? И какая она прелесть! Как у нее все естественно и мило! Как она, тихонько посмеиваясь, позволяла ему раздевать себя и целовать! Какие у нее теплые губы и вздрагивающее тело, грудь, плечи, ноги! Нет, это необыкновенно и чудесно! Как могут люди так клеветать на любовь, делать из нее порок и преступление? Все эти отвратительные словечки, гнусные выражения… или медицинские, физиологические термины… Разве здесь есть что-нибудь похожее на них. Конечно, нет! Это — то же самое, что звуки свирели.

А свирель пастуха потихоньку приближается и все больше и больше поднимает в душе Осокина какие-то волнующие, точно хорошо знакомые, но забытые мысли. Что-то вспоминается, что-то поднимается на поверхность из темных глубин.

Теперь он видит озеро перед собой, все горящее от солнца, и белые облака с золотой каймой, и тихо шелестящие зеленые камыши…

— Как безумно все хорошо, — говорит он. — Только зачем существует смерть? Или, может быть, смерти нет? Вот сейчас я могу понять это. Ничто не умирает. Все существует всегда. Только мы отходим, перестаем видеть. Вчерашний день существует. И Танечка купается, и я боюсь посмотреть на нее. Это не умерло и не может умереть. И я всегда могу к этому вернуться. Но вот тут есть какая-то тайна. Эту тайну мы называем смертью.

Но на самом деле смерть только наше непонимание чего-то. Вот сейчас я это чувствую. Но почему так нельзя чувствовать всегда? Мы бы тогда ничего не боялись. И это мне дала Танечка. Да, теперь я понимаю, что любовь — не только самое лучшее, но и самое важное и самое нужное в жизни. И когда она проходит, все остальное должно молчать и уходить в сторону. Какое тут может быть благоразумие? Все на свете не стоит этих двух часов. Если бы я знал, что сегодня мне отрубят голову, я все равно так же целовал бы Танечку. А сейчас мне хочется летать над озером, как я летаю во сне.

Глава 15. Дядя

Через несколько дней.

Танечка на террасе с каким-то шитьем. Осокин входит из сада.

— Я пойду после обеда на Зуево болото, кто со мной хочет идти? — спрашивает Танечка нараспев, не поднимая головы и лукаво улыбаясь.

— Танечка, милая, я хочу, — говорит Осокин, подходя к ней. — Только, знаешь, нам следовало бы быть немножко поосторожнее. Эти дни мы все время с тобой вместе, и это слишком заметно.

— Ну так что ж? — Танечка откусывает нитку и мельком взглядывает на него.

— А то, что в конце концов все может кончиться очень скверно. Мне кажется, что дядя очень подозрительно глядит на нас. И прислуга, вероятно, уже болтает. Я уверен, что тебя кто-нибудь видел, когда ты третьего дня выскочила из моего окна утром.

— Трусишка! — говорит Танечка презрительно. — Вот барышня-то!.. Всего боится! Ну и пускай видели, ну и пускай болтают. Я ничего не боюсь. — Она задорно встряхивает головкой.

— Танечка, милая, не сердись, — говорит Осокин, — ты сейчас очень похожа на Белоножку, когда она капризничает.

— Ты все смеешься надо мной. — Танечка надувает губки. — То я на Белоножку похожа, то еще на невесть что…

— Не сердись, милая.

— Пойдешь за грибами?

— Поцелуй меня, пойду!

— Вот еще, дорого просите!

— Ну дай шейку поцеловать.

— Пальчик… Ах да ну тебя, забыла совсем. На стол накрывают. Мне закуску посмотреть надо.

Танечка убегает.

— Она милая, — говорит Осокин, — только мы ходим по самому краешку и должны оборваться. Как это все налетело сразу…

Он идет вслед за ней.

В столовой Танечка, нагнувшись над столом, размешивает горчицу с приправой для селедки. Осокин подкрадывается к ней и целует ее в шею. Она вскрикивает и замахивается на него полотенцем. Он хватает ее за талию, прижимает к себе всем телом и целует в губы.

Танечка слабо сопротивляется и перевертывается в руках Осокина, подставляя ему по очереди щечку, ушко, шейку.

В это время дверь отворяется, и на пороге появляется и останавливается дядя. Танечка отскакивает от Осокина.

— Ну вот! — мысленно говорит Осокин. — Я знал, что так будет.

Ему и неприятно, и стыдно, и сердце бьется сильными ударами. Ему досадно, что он не может скрыть своего волнения, и в то же время смешно — до такой степени все разыгралось именно так, как он представлял себе.

Дядя смотрит на них и, ничего не сказав, идет к столу. Осокин чувствует себя очень глупо. И хуже всего, что нужно садиться за стол и делать вид, что ничего не произошло. Танечка сконфужена и, вся малиновая, разливает суп, стараясь не глядеть ни на дядю, ни на Осокина. Дядя, видимо, взбешен, но ничего не говорит. Осокину больше всего хочется уйти.

Дядя нехотя проглатывает рюмку водки и ест суп.

Молчание начинает делаться тягостным.

— Куда ездил? — спрашивает дядя сердитым тоном.

— В Орехово за газетами, — отвечает Осокин.

— Можно было конюха послать.

«Что он этим хочет сказать? Что я ничего не делаю?» — думает Осокин.

— Гоняешь без дела, — точно отвечая ему, говорит дядя. Потом, после большой паузы, прибавляет:

— Мне с тобой нужно поговорить, зайди ко мне в четыре часа.

Наконец обед кончается.

Осокин идет в сад, потом обходит вокруг дома. Танечки нигде не видно.

У него какое-то брезгливое чувство ко всему, что случилось, но в то же время он с удивлением замечает, что на душе очень спокойно, спокойнее, чем было утром. Точно что-то, что должно было случиться, наконец-то случилось — и теперь ему легче, потому что больше от него уже ничего не зависит. Будь что будет. Думать ему не хочется.

— Все равно, — думает он. — Черт бы побрал все это. Я знал, что так будет, но ничего не мог сделать иначе. Если бы все повторилось, я делал бы то же самое. Конечно, было глупо целоваться с Танечкой в столовой. Но все равно — рано или поздно мы должны были кому-нибудь попасться. Интересно, что старик скажет. Но, что бы там ни было, я знаю, что не мог отказаться от Танечки. Значит, я шел на все. И теперь поздно плакать. И, наконец, все это было! Я целовал и любил ее. Этого уже у меня никто не отнимет.

Осокин вдет в рощу за садом. Выходит в поле. Долго сидит на опушке почти без мыслей. Потом возвращается назад. Еще только три часа.

— Где барышня? — спрашивает он пробегающую через дверь горничную.

— Поливановская барыня приезжали, они с ними уехали, на наших лошадях, своих отдыхать оставили.

Поливанов в сорока верстах.

— Черт туда понес Танечку, — думает Осокин. — Значит, раньше завтрашнего вечера она не приедет. Это, верно, дядя ее отправил. Что такое у него на уме?

Ему делается скучно и неприятно. Он идет в сад и долго курит под старой яблоней.

В четыре часа Осокин заходил к дяде. Тот сидит в кожаном кресле перед большим столом. На столе запечатанное письмо.

— Садись, — говорит дядя, не глядя на него.

Видимо, ему неприятен разговор с Осокиным, и он хочет поскорей отделаться от него.

И Осокин чувствует и в настроении дяди и в том, что он сейчас скажет, что-то из того скучно-серьезного мира, всегда враждебного ему и совершенно непохожего на фантастический мир поцелуев, мечтаний, голых плечей Танечки, восходов солнца над озером, одиноких поездок верхом по лесной дорожке. И он живо ощущает глубокую внутреннюю враждебность этих двух миров.

— Твоя мать написала мне незадолго до смерти, — продолжает дядя. — И я обещал ей позаботиться о тебе.

Осокин смотрит на серебряную чернильницу на столе. Если между двумя чернильницами сделать круглый мостик, то будет похоже на пруд в Сокольниках. Что такое говорит дядя?

— …Теперь я вижу, что ты здесь бездельничаешь, бьешь баклуши, и я решил отправить тебя в Петербург. Нечего там думать о заграничных университетах. Раз уж тебя исключили из гимназии, значит, для университета ты не годишься. Не перебивай меня. Вот что я тебе говорю. Я вижу, как ты готовишься. И я решил определить тебя в юнкерское. Будешь работать, станешь офицером. Поедешь в Петербург. Вот тебе письмо к полковнику Ермилову — это мой приятель. У него школа для подготовки в военные училища. У него и жить будешь. Вот деньги на дорогу. На мелкие расходы, на платье будешь получать от Ермилова. Собери свои вещи. В десять тридцать поезд в Горелове. В семь часов выйдешь, как раз поспеешь.

Дядя встает.

— А я сейчас еду в Поливаново.

По-прежнему не глядя на него, дядя протягивает ему руку и после короткого рукопожатия уходит в другую комнату.

Осокин идет к себе. Он и обижен и расстроен, и какой-то комок подступает к горлу, и в то же время он чувствует с удивлением, что он почти рад! Чему? Он сам не может ответить. Но впереди что-то новое, неизвестное. Завтра будет то, чего не было вчера. И это новое уже влечет его. Только, как же Танечка? Ему делается грустно и как-то физически больно в груди, а вместе с тем поднимается все более и более неприятное чувство к дяде. Главное, ему стыдно сознаваться себе теперь, что он почти полюбил дядю.

— Если он может так относиться ко мне, — думает Осокин, — то я очень рад, что все так произошло. Если бы он хотел, то мог бы найти тысячу других выходов. Почему он думает, что имеет право распоряжаться нами? Конечно, я теперь ничего не скажу ему. Но если он думает, что заставил меня отказаться от Танечки, то он очень ошибается.

В голове у Осокина сразу возникает тысяча планов. Ни в какое юнкерское он готовиться в Петербурге не станет, а найдет себе работу в журналах, переводы с английского и итальянского, будет готовиться в университет и выпишет к себе Танечку. Нужно только написать ей, чтобы она знала и ждала и не думала, что он забудет ее так же, как ее забыли другие «милые дружки».

Он достает бумагу и пишет:

«Милая Танечка, дядя отправляет меня в Петербург готовиться в юнкерское. Но я буду готовиться в университет. Не забывай меня. Мы скоро увидимся. Как и что, пока ничего не скажу. Но жди от меня письма. Я напишу в Горелово до востребования. Тебе передадут оттуда, когда придет письмо. Целую тебя крепко-крепко. Как тогда у озера, помнишь?

Твой И. О.»

Потом он запечатывает письмо и смотрит на часы. Уже шестой час. Странное ощущение — час с небольшим прошел после того разговора, а Осокину кажется, что его уже здесь нет. Все стало чужим. И в душе сильнее всего звучит нетерпение — скорее ехать.

— Письмо дам Митьке, — соображает Осокин, — и велю ему передать Танечке не дома, а в саду. Он это сумеет сделать. Ну ладно, мы еще посмотрим. Теперь нужно укладываться. Да, я понимаю, почему мне стало почти приятно, что я отсюда уеду. Я все время чувствовал какое-то раздражающее наблюдение за собой. И то, что я не занимаюсь, и то, что я лишний раз верхом проеду, и Танечка… Все равно, я не мог бы здесь жить долго. Я хочу иметь право делать то, что я хочу, а не то, что кто-нибудь другой находит хорошим или нужным. Ничему я никогда не подчинялся и ничему не подчиняюсь.

Через два часа Осокин с чемоданом едет на тройке на станцию. Белоножка идет правой пристяжной. У Осокина тяжело на душе, ползут безнадежные мысли. И он опять думает о матери, о том, что пока она была жива, он не сделал ничего, что хотел сделать для нее.

— Все это было важно тогда, — говорит он себе. — Теперь мне все равно. Я ничего не хочу, и мне все безразлично.

В памяти у него почему-то всплывают комната волшебника и весь разговор с ним. Теперь это кажется сном или фантазией, но каким-то странным сном, который гораздо реальнее действительности и рядом с которым превращается в сон действительность.

Тройка, стуча копытами, шагом переезжает через мост. Белоножка косится на реку и, перебирая ногами, жмется к кореннику. Больно колотится сердце. Вчера они шли здесь с Танечкой. И кроме того, когда-то давно-давно, было то же самое, та же тройка, та же самая колющая в сердце тоска. Все было. Осокину делается невыразимо грустно и хочется плакать.

И в то же время впереди, в непонятном завтра, уже что-то мелькает, что-то зовет к себе, чувствуется что-то неизбежное и влекущее.

Глава 16. Чертова механика

Еще через два с половиной года.

Осокин — юнкер московского военного училища. Ему девятнадцать лет. Через полгода он должен кончить училище.

Осокин приходит в гости к своему гимназическому товарищу Соколову. Соколов — студент-юрист. Он недавно получил наследство, у него хорошая квартира. Гости. Несколько молодых людей, один офицер, один старый актер и дамы — две француженки и две опереточные актрисы играют в карты.

Осокин сидит у стола с закуской, со стаканом вина и с папироской и смотрит на играющих. Обе француженки и одна из актрис, очень хорошенькие, утрированно-нарядные, надушенные и напудренные, кричат, хохочут. Ничего резкого или неприятного, но все-таки определенный тип. Его внимание привлекает больше четвертая: странно задумчивая блондинка в черном платье с небольшим четырехугольным вырезом на груди. Она не бросается в глаза сразу, но, в сущности, интереснее всех. Тонкий профиль, глаза с большими темными ресницами и замечательно спокойная манера держаться просто и с достоинством. С ней и говорится совсем иначе, чем с другими. Она производит впечатление дамы из общества, где бы она ни была, везде нашла бы, что и как говорить.

В то же время в ней чувствуется больше, чем в трех первых вместе взятых, что-то такое ударяющее в голову, как шампанское. Чувствуется, что она может быть совсем другой, если захочет. Осокин смотрит на ее руки, открытые до локтей, белые с синими жилками. Он необыкновенно сильно чувствует в ней женщину.

Они встречаются уже третий раз, и ему кажется, что в коротеньких разговорах между ними идет какой-то один, только им понятный, другой разговор. И, вообще, с ней приятно говорить, она все знает, всем интересуется.

Она чувствует его взгляд и оборачивается к нему.

— Идите мне помогать, — приглашает она. — Я все время проигрываю.

Осокин подходит к столу.

— Все равно мне скоро уходить, не стоит начинать.

— Ну, попробуйте, поиграйте за меня.

От нее пахнет тонкими, чуть слышными духами, похожими на нее, и, нагибаясь над ее картами, Осокин видит в разрезе платья ее грудь, такую же, как и руки, белую с синими жилками. Ему становится весело и радостно. Он садится рядом с ней и придвигает свой стул почти вплотную к ее стулу. Она улыбается. И Осокина охватывает особое чувство, которое он хорошо знает. — Сейчас все будет делаться так, как он хочет, но потом ему придется дорого заплатить за это.

— Пускай! — думает он, ощущая тепло, идущее от соседки.

Сдают. Осокин приподнимает ее карты. Некоторые прикупают. У Осокина семь.

— Карточку, — просит он. Ему дают. Двойка!

— Восемь, — говорит Соколов.

— Девять, — Осокин передвигает порядочную кучу бумажек своей соседке.

— Браво, браво! — кричит она. — Нет, вы не должны уходить. Я не пущу вас. Я бы ни за что на свете не решилась прикупать к семерке.

— Иногда нужно, — поясняет он. — Но только иногда.

— А как это узнать?

— Нужно чувствовать, когда нужно и когда нет.

— Ну хорошо, пожалуйста, чувствуйте сегодня за меня.

— Увы, я могу чувствовать только полчаса. У меня отпуск до двенадцати, и я должен быть в училище без пяти двенадцать.

— Ну, а если вы опоздаете, вас в угол поставят?

— Хуже, мне сбавят балл, и тогда я не попаду в первый разряд. У меня уже есть замечание. А если намного опоздаю, могут исключить.

— Неужели за это могут исключить?

— Видите, нас приучают к дисциплине. И поэтому всему придается особое значение. Отпуск до двенадцати — значит, я должен умереть, а быть в училище к двенадцати. Но это еще что, есть вещи хуже. Например, мы не имеем права возражать, что бы нам ни говорили. Это — самое трудное. Представьте себе, что вам говорят что-нибудь очень несправедливое и обвиняют вас в том, чего совсем не было. И вы должны молчать.

— Я бы не могла, — решительно заявляет соседка Осокина.

— Но тогда вас исключили бы из юнкерского.

Приостановившаяся игра начинается снова. Осокин выигрывает. Приносят «Крюшон». К Осокину с его соседкой подходит Соколов.

— Помнишь, я тебе предсказывал в гимназии, что у тебя будет рыжая борода, — говорит Осокин, — и что ты будешь адвокатом? Первое исполнилось. На второе будем надеяться. Во всяком случае, ты на юридическом, а не в институте путей сообщения, как собирался. Что ты на это скажешь?

— Вы умеете предсказывать? — спрашивает соседка Осокина.

— Да, я все знаю вперед, только не для всех.

— А мне можете предсказать что-нибудь?

— Вам — не знаю, кажется, нет. Но себе я часто предсказываю. И иногда это очень неприятно. Понимаете, я все знаю вперед, а изменить ничего не могу. Точно заколдован!

— Ну а теперь вы что видите?

Осокин смеется.

— Теперь я вижу, что меня выставят из училища, если я сейчас не пойду. В самом деле, нужно идти.

— Ах, как жалко, я без вас опять все проиграю. Нельзя ли как-нибудь остаться?

— Можно-то можно, только очень сложно. Тогда придется заболеть, и нужно будет доставать докторское свидетельство.

— Мы вам напишем! — кричит другая актриса через стол.

Игра опять идет, и Осокин снова выигрывает.

— Я знаю, этого не следует делать, — говорит он, — только для вас. И потом, я думаю все-таки через пять минут идти. Если проиграю, уйду! Хорошо?

Но снова выигрывает. Играют дальше.

— Ну вот, я, кажется, уже заболел, — вздыхает Осокин, передавая деньги своей соседке и тихонько пожимая кончики ее пальцев.

— Я вас буду лечить, — смеется она.

— Хорошо, — отвечает он, — уговор дороже денег. Но вы себе представить не можете, как мне надоедает знать все вперед.

— Что вы знаете сейчас?

— Я знаю, что будет что-то скверное, но мне все равно. Иногда на меня находит такое настроение, что мне хочется идти наперекор, вразрез. Пускай будет что будет.

— И вы знаете только это, больше ничего? — она искоса взглядывает на Осокина, улыбаясь глазами. И Осокину делается даже страшно, что он мог быть таким дураком и мог уйти в училище. Конечно, он пойдет ее провожать… Между ними уже что-то решено…

Игра идет. Теперь Осокину кажется, что он действительно знает другое. Он выигрывает больше всех и ухаживает за своей соседкой.

Разъезжаются под утро, и Осокин едет провожать свою партнершу.

— Я вернусь к тебе, — говорит он Соколову, отведя его в сторону.

— Если тебя пустят! Это, брат, тебе не юнкерское училище. Попробуй вот тут нарушить дисциплину!

…Через три недели. Осокин, сильно похудевший, сидит у Соколова. Его исключили из училища и отправляют в полк вольноопределяющимся.

— Толком расскажи, толком, как все вышло, — говорит Соколов.

— Ну… сначала, я поехал провожать… ты знаешь?

— Ну да, Анну Степановну.

— Ну и остался у нее. Она — прелесть. Но дело не в этом. Днем нужно было уходить. Ей было неудобно, чтобы я оставался до вечера. Вышел от нее и на первом же углу наткнулся на жандармского полковника. Ну, естественно, он сейчас же отобрал у меня билет и послал меня в училище доложить дежурному офицеру, что и как. Там меня, раба Божьего, под арест, вспомнили еще какие-то старые грехи и держали под арестом три недели. Это, брат, тоже конфетка. Ну, а в заключение — вон из училища, и в солдаты, к черту на кулички, в пехотный полк, в Среднюю Азию, на Персидскую границу. Да, еще спасибо, что дали несколько дней сроку и позволили ехать за свой счет.

— Ловко вышло. Везет тебе как утопленнику.

— Вот уж именно.

— Анна Степановна все справлялась о тебе. Ей нужно было уезжать, и она не хотела ехать, не узнав о тебе. Мы уже через Крутицкого узнавали для нее, жив ты или умер. Сказали, что жив и сидишь под арестом.

— Она в Петербург уехала?

— Да.

— Ну а я, значит, опять с разбитым корытом. Но, понимаешь, мне ни капельки не жалко. Я думаю, из вас этого никто не поймет.

— Что же ты теперь будешь делать?

— Что делать? Теперь только одно остается — поеду в полк. Дальше видно будет. Но подумай, какая подлость, что я это все знал заранее.

— Если знал, зачем же делал?

— Да попробуй не сделай. Чудак ты! Ты, очевидно, понятия не имеешь, что это за чертова механика. Ведь в том-то вся и штука, что ничто не делается сразу. Все делается понемножку, постепенно. Я это только теперь начинаю понимать. А понемножку может сделаться черт знает что. И ты сам не заметишь этого, пока все не выйдет так, как должно выйти. И еще, ты все видишь издали. А когда подходишь вплотную к чему-то, ты перестаешь видеть целое, а только отдельные части, мелочи, которые ничего не значат. Нет, брат, это такая ловушка, что сам черт ногу сломает.

— Ну, значит, будем тебя провожать.

— Да, больше ничего не остается. Можете провожать.

— Что же ты все-таки будешь делать?

— Чудак! Теперь буду солдатом, больше ничего. Меня могут скоро отпустить. А когда отпустят, тогда будет видно. Я думаю, что дядя меня больше знать не захочет. Я ему и писать не стану. Что я могу сказать теперь? Мне кажется, что должен быть какой-то поворот. Но откуда он придет, я не знаю.

Глава 17. Париж

Через четыре года.

Осокин — студент в Париже. Когда он кончил военную службу, умерла его тетка, и он получил маленькое наследство, которое дало ему возможность поехать за границу. Сначала он путешествовал, был в Швейцарии, Англии, Испании. Но уже два года живет в Париже. Слушает разных профессоров, но все не может остановиться ни на каком определенном факультете.

Осокин с молодой американкой-студенткой идут по набережной Сены, где стоят лари букинистов. Они продолжают разговор.

— Я верю в судьбу, — говорит Осокин. — Я знаю, что наше будущее где-то написано, и мы только читаем его страницу за страницей. В детстве у меня были странные фантазии. Мне казалось, что я жил раньше. Например, я знал Париж, хотя, конечно, не был здесь. И даже теперь иногда мне кажется, что я когда-то раньше жил в Париже. Когда я читал Ницше о вечном возвращении, я вспомнил все эти фантазии. И мне кажется теперь, Что и на самом деле все повторяется.

— А вы знаете Стивенсона. Robert Louis Stevenson, — спрашивает его спутница, — «The Song of The Morrow»?

Осокин вздрагивает и смотрит на нее.

— Что с вами?

— Так, это удивительно! Как я мог забыть? Конечно, знаю. Как это начинается?

— The King of Duntrine had a daughter… — начинает она медленно… — when he has old. And she was the fairest King's daughter between two seas…

Осокин слушает эти слова как завороженный. Перед ним вереницей бегут картины, в которых ему странно самому себе сознаться: утро в гимназии, когда он читал про себя эту сказку, чтобы доказать себе, что он жил раньше, и все его мысли и ощущения, когда жизнь в гимназии ему казалась прошлым, а теперь, в Париже, — будущим. Что же это значит? Ему кажется, что если бы он хоть на мгновение смог задержать эти мысли, он бы все понял. Но они бегут так быстро, что он ничего не успевает схватить, и у него остается только общее ощущение, что все перевертывается: прошлое делается будущим, а будущее — прошедшим. Если бы он смог или решился посмотреть на будущее, как на прошлое, то увидал бы его как вчерашний день.

И в то же время опять знакомое чувство, прежде возникавшее так часто, а теперь приходящее все реже и реже: все, что его окружает, уже было. Так же текла река, так же туман лежал над водой, так же из-под черного фетра выбивались золотистые локоны у его спутницы и так же звучал ее голос.

— А вы помните конец, самый конец? — спрашивает Осокин.

— Помню… — она медленно читает конец сказки.

— Удивительно! — восклицает он про себя. — Почему эти слова вызывают во мне столько ощущений? Я чувствую, что-то идет прямо от слов помимо смысла, точно я знал что-то, связанное с ними, но с каждым годом все больше и больше забываю.

— Замечательная вещь, эта сказка, — говорит он вслух. — Как вы понимаете человека в плаще с капюшоном? Кто он или что он?

— Не знаю, — медленно отвечает спутница Осокина. — И мне кажется, это даже не нужно стараться понять. Такие вещи нужно просто чувствовать. Я чувствую это как музыку. А объяснения музыки всегда казались мне смешными.

Они доходят до place St. Michel и Осокин прощается с ней.

— Вы будете у моего брата? — интересуется она.

— Вероятно, я еще не знаю.

— Скажите, что я его завтра жду.

Осокин поворачивает назад к мосту.

— В самом деле, идти туда или не идти? — думает он, оставшись один. — По-настоящему говоря, не следует. Слишком нелепо богаты все эти наследники миллиардеров. Нелли — славная, это правда, только у нас с ней далеко дело не пойдет. Во-первых, эти миллионы, во-вторых, Лулу мне глаза выцарапает, а в-третьих, мне кажется, что Нелли слишком добродетельна для меня. Она, вероятно, носит такой вязаный combination underwear и занимается гимнастикой по утрам. Я не могу себе представить, как она будет любить. Вероятно, она будет краснеть, закрывать глаза и терпеливо переносить все и предпочитать при этом, чтобы было темно. И она всегда будет ровной, милой и рассудительной. Лулу, это — воплощенная нелепость, самая восхитительная, какая только может быть. От нее никогда не знаешь, чего ожидать. Каждый день она другая. Постоянно расстаешься с одной Лулу и встречаешься с другой. Вчера она устроила мне сцену за то, что я не почувствовал ее на улице, когда она шла сзади меня. Увидала издали, нарочно догнала, шла за мной, и я не почувствовал. Значит, я ее не люблю. Значит, я могу ехать в свою Россию, а она поедет в свой Марсель и так далее, и так далее. А на прошлой неделе, Господи, что было! Она увидала во сне, что я выбросил в окно ее японского песика.

И она три дня не пускала меня к себе, кричала, что я варвар, что она мне этого никогда не простит, что она меня боится и тому подобное. Иногда мне хочется избить ее хлыстом за эти нелепости, но это настоящая женщина. Нет, я ей куплю ту брошку с желтыми камнями. И для этого специально пойду сегодня играть в рулетку у сыновей миллиардеров. Хотя, по правде сказать, мне не следует туда ходить. Слишком сильно там пахнет миллионами. А мне этот запах вреден. Ну, в последний раз! Я, пожалуй, даже и не пошел бы, но ужасно скучно. Лулу милая, но вчера я был у нее целый день и вечер, а нам лучше видеться не каждый день. В больших дозах мы начинаем действовать на нервы друг другу. И в конце концов Лулу слишком примитивна, чтобы с ней можно было проводить целые дни. А иначе, куда же деваться? Читать или сидеть в кафе? Курьезно это, но мне начинает казаться, что моя жизнь здесь приняла слишком спокойное течение. Что-то уж очень благополучное, даже буржуазное, получился какой-то халат и туфли, совсем не в моем стиле.

Через несколько часов Осокин в холостой квартире Боба Мартенса, брата Нелли. Здесь же несколько американцев, студентов и художников и молодой лорд, только что получивший наследство и титул. На столе — рулетка. Пьют виски с содой и шампанское, курят. Все возбуждены и окружают рулетку. Идет большая игра. Лорд проигрывает шестую тысячу фунтов, и весь стол завален золотом и бумажками. Осокин ставит на номера по двадцать франков и проигрывает. Проиграв последний золотой, он отходит от стола. Лорд берет большую ставку, и к нему переходит банк.

Осокин злится на себя и залпом выпивает два стакана виски с содой.

— Черт бы их побрал, — думает он. — Они могут швыряться тысячами фунтов. А для меня пятьсот франков большие деньги. Но глупо, что я мало взял. За вечер счастье должно обернуться, и я десять раз мог бы отыграться.

— Что вы так сидите, точно наказанный, — говорит, подходя к нему, Боб Мартене, — попробуйте шампанское, это Lanson, Pere еr fils, любимая марка Эдуарда VII.

— Проигрался, — отвечает Осокин. — Можно чеки ставить?

— Конечно, можно, только не советую забираться далеко, наши молодцы разошлись сегодня.

Осокин достает чековую книжку и пишет несколько чеков по сто франков.

— Да, чем вам трудиться писать столько чеков, давайте я вам разменяю, — предлагает ему высокий молодой американец с веселым бритым лицом и гладкими желто-белыми волосами, приготовляющий себе у стола «опаловую муть» по-парижски из абсента, на который он капает воду через сахар. — Сколько вам?

Он достает горсть бумажек и золота из кармана и считает.

— У меня английские деньги. Двести, триста, пятьсот фунтов. Довольно?

— Много, куда мне, — смеется Осокин. — Давайте сто. Это будет две тысячи пятьсот франков.

Он пишет чек и передает его американцу.

Тот засовывает деньги и чек в карман брюк, отхлебывает из своего стакана и со стаканом идет к игорному столу. Осокин тоже встает.

Через четверть часа у него не остается ничего. Он проиграл и сто фунтов и несколько написанных раньше чеков по сто франков.

— Я говорил, что вам не хватит. Нужно еще? — добродушно предлагает молодой американец с желтыми волосами, садясь около него. — Давайте попробуем это шампанское.

— Дайте мне еще тысячу франков, — просит Осокин. — Нужно отыграться.

В глубине души он чувствует, что делает глупость. Он и так проиграл столько, что боится самому себе признаться. Играть дальше, — это безумие. Он знает, что ему нужно встать и уйти. Но вместо этого он пьет шампанское, пишет чек, берет еще денег и идет к игорному столу.

Ставит сто франков на нуль и выигрывает. Ставит еще сто и опять выигрывает. Это его ободряет.

— Попробую за номера, — говорит он себе. — Может быть, верну раз за разом.

Через десять минут у него опять нет денег.

— Нужно уходить, — говорит он себе. Ему хочется на воздух. Игра уже надоела, от шампанского и от виски, от дыма сигар и трубок кружится голова. Но ему досадно, что он много проиграл, и он чувствует, что не может уйти и не уйдет.

Он опять пишет чек, меняет его на деньги и садится играть. Одно время выигрывает. Потом ему опять не хватает денег. Потом он опять выигрывает. Потом дело идет хуже, и он увеличивает ставки. Наконец, он проигрывает очень долго подряд и отходит от стола.

— Нужно сообразить, в чем дело. Я, кажется, зарвался.

Он вынимает чековую книжку и подсчитывает выписанные чеки. И по мере того, как он считает, его охватывает испуг, делается холодно, хотя он все знает заранее.

— Ну вот. Неужели это действительно так?

И ему кажется теперь, что он предчувствовал, что все так и будет.

На книжке остается триста франков. Он проиграл около тридцати тысяч франков, все — что у него было…

Он пишет чек на триста франков и подходит к столу.

— Двадцать пять.

Шарик бежит.

— Двадцать шесть, — говорит лорд, держащий банк. — Кто ставил на двадцать шесть?

Осокин отходит от стола. Все заняты игрой. Никто его не замечает. Он отыскивает свою шляпу и уходит.

Осокин спускается по лестнице и выходит на улицу. Произошло что-то чудовищно-нелепое, сразу меняющее его жизнь. Ему не хочется верить этому. И в то же время он знает, что это правда, безобразная, отвратительная правда, которая завтра же даст о себе знать. И инстинктом человека, переживавшего всякие беды и неожиданности, он уже знает, что лучше смотреть этой правде прямо в глаза, не пытаясь себя обманывать или откладывать признание факта.

— Есть такой сигнал в море: стой или неси последствия, — говорит себе Осокин. — Это в каком-то рассказе Киплинга. Я говорил себе: стой. Не остановился. И теперь должен выдержать последствия. Главное — не нужно слабости: ни сожаления, ни раскаяния. Иначе можно с ума сойти. Прежде я умел переживать всякие крушения. Посмотрим, как теперь переживу. Я сам это сделал, сам виноват и сам должен пережить это. Никто даже не узнает, У Боба Мартенса, вероятно, и не заметили, что я проигрался. И что для них тридцать тысяч франков, когда на столе было почти полмиллиона? Вот тебе и брошка для Лулу! Нужно сообразить. Дело в том, что я все проиграл, все, на что должен был здесь жить до конца курса. Очевидно, я должен уезжать. Здесь переменить образ жизни и жить на то, что заработаешь, почти невозможно. Да и что можно заработать? Поеду или в Америку, или в Россию. Бедная Лулу! Она никогда не поймет, что случилось. Да она и не поверит, если я скажу ей, что проиграл тридцать тысяч франков. Она примет это так, как будто я хочу отделаться от нее. И это будет для нее таким огорчением, какого я не имею права ей доставить. Нужно будет ей соврать что-нибудь. И чем скорее я уеду, тем лучше.

Осокин приходит к себе. Целую ночь он разбирает вещи, рвет письма, укладывается и пишет записки.

К утру у него все готово. И он, смертельно усталый, не раздеваясь ложится на диван и засыпает.

Часа через три он просыпается и сразу садится. Он все помнит и помнит, что нужно владеть собой и не допускать этой ужасной минуты пробуждения после неожиданной беды, когда бесхарактерный человек спрашивает себя: а может быть, это еще не правда? может быть, этого не было?

— Да, — говорит он, точно продолжая с самим собой разговор, начатый накануне, — нужно уезжать сегодня же. Я застрелюсь, если останусь до завтра. Бедная Лулу, но она все-таки получит брошку с желтыми камнями. Как хорошо, что дома были эти две тысячи франков. Теперь это — целое состояние. И я поеду в Москву. Дальше будет видно. Но, — как странно, что я так мало чувствую. Ночью я боялся лечь спать. Мне казалось, что я с ума сойду, когда проснусь и вспомню все. А сейчас такое ощущение, как будто все так и должно было быть. Одно только — нужно скорее ехать. Проволочка теперь была бы очень мучительна. Уж ехать, так ехать. Очевидно, это — судьба. Да, теперь мне кажется, что я все это предчувствовал и даже знал заранее. Нелли, значит, я больше не увижу. Странно, теперь у меня какое-то сожаление, и кажется, что у нас непременно что-нибудь вышло бы. Слишком приятно нам было встречаться и слишком много у нас всегда было что сказать друг другу. Я смеялся над ней, но в сущности она интересовала меня больше, чем я думал. И, может быть, я был совсем несправедлив на ее счет. Она всегда казалась мне чересчур холодной. Но, возможно, что она сама себя не знает, и ее нужно только разбудить. Ну все равно, теперь это уже древняя история: Нелли, Лулу, весь Париж — все это сейчас уже почти нереально. Точно я видел это во сне. И вот проснулся, и ничего этого больше нет. А зато появляются другие сны. Вот я опять вижу волшебника и помню, как мы говорим с ним. И сейчас это кажется мне совершенно реальным, более реальным, чем то, что было вчера. Ну, довольно философствовать. Нужно решать. Во-первых, хватит у меня храбрости пойти к Лулу или я напишу ей письмо? Нет, я должен пойти. Значит, так: я получил телеграмму. Умирает мой дядя. Я должен немедленно ехать… Да, вот, когда я подумал о Лулу, стало очень скверно на душе. Скорее бы уже очутиться в поезде. Когда я перестану производить такие операции над собой? Кажется, никто, кого я знаю, не перевертывал так всей своей жизни, как я. И странно, опять ощущение, что это уже было. И, когда я думаю о Москве, что-то уже начинает тянуть туда. А вчера, прощаясь с Нелли, я почему-то подумал, что вижу ее в последний раз. Очевидно, в каких-то извилинах души у меня было предчувствие, что я проиграюсь. И я не хотел идти к Бобу Мартенсу. Но в то же время мне хотелось испытать судьбу. Слишком уж гладко шли у меня последние года, так что даже делалось скучно. Ну вот я и испытал! Теперь опять все нужно начинать сначала. И я не знаю даже, с чего начинать. Ну ладно, начну с билета в Москву! Он встает, смотрит кругом. Одевается и уходит.

Глава 18. Зинаида

Через полтора года.

Осокин живет в Москве. Сначала он надеялся заработать денег и вернуться в Париж, но все складывалось неудачно, и в конце концов он стал жить со дня на день, то ожидая, что сама собой придет какая-то перемена, то переставая ждать чего бы то ни было. Он давал уроки французского языка. Потом вспомнил, что был первым учеником в известной фехтовальной школе в Париже, и стал давать уроки фехтования. Кроме того, он пишет стихи, но не хочет печатать их. Иногда выставляет в магазине на Кузнецком мосту и продает маленькие акварели. Больше всего он мечтает теперь уехать куда-нибудь — в Австралию или Новую Зеландию — и начать жизнь сначала.

Раз он встречает на улице своего товарища по юнкерскому училищу Крутицкого. Тот зовет его к себе на дачу. Крутицкий — офицер и очень удачно женился. У него на даче Осокин знакомится с его сестрой, которая недавно приехала из Италии, где жила семь лет и училась живописи.

Собираясь к Крутицкому, Осокин знает, что увидит там Зинаиду Крутицкую, и почему-то очень много ждет от этой встречи. Он много слышал о ней еще когда был в юнкерском, и хорошо знает ее по портретам.

Но в действительности все выходит очень обыкновенно. Говорят о пустяках. Никакого особенного впечатления. Зинаида кажется Осокину светской барышней, богатой невестой, очень занятой собой и живущей какими-то искусственными интересами, которых он не понимает, — благотворительный любительский спектакль, дачный концерт знаменитости…

— Как странно, — говорит себе Осокин по дороге домой. — Когда мы были в юнкерском, меня всегда необыкновенно волновало все, что я слышал о сестре Крутицкого. Мне казалось, что я знал ее когда-то раньше. Я был почти влюблен в нее по портретам и по рассказам. И это было связано с фантазиями о волшебнике и о моей прежней жизни. Я очень любил мечтать о том, как я встречусь с Зинаидой. И вот теперь я увидал ее и чувствую, что у нас нет ничего общего. Она ничего не поняла бы в моей жизни. Это все такие благополучные люди. И сам Крутицкий, и его жена. Мне странно только, почему я чего-то ожидал от этой встречи. Что у меня может быть общего с ними? Мы люди совершенно разных путей. Нет, нужно решить твердо. Полгода буду работать и откладывать деньги и потом еду. Здесь мне совершенно нечего делать.

Через неделю.

Осокину скучно сидеть одному в городе. И он опять приезжает к Крутицкому. Оказывается, что дома одна Зинаида. Крутицкий с женой уехали в имение к каким-то родственникам и приедут обратно только на другой день.

Осокин почему-то очень рад этому. Зинаида на террасе с французской книжкой и тоже, видимо, довольна появлением Осокина. Но разговор не клеится, между ними какая-то напряженность. Осокина разбирает досада, что он не может найти подходящий тон разговора с Зинаидой. Все, о чем они начинают говорить, как-то само собой на третьей фразе обрывается.

— Пойдемте кататься на лодке, — предлагает Зинаида после одной из больших пауз. — Этот дом и сад нагоняют на меня сон.

Сегодня Зинаида кажется Осокину какой-то другой. Но он не может понять ее настроения. В ней очень сильно чувствуется женщина. В то же время в ней видна какая-то усталость. Она кажется старше своих лет. У нее бледное, точно припухшее лицо, темные круги под глазами. И глаза все время меняющиеся: то усталые, то смеющиеся, то задумчивые, то холодные.

Осокину кажется, что у этих глаз должно быть еще много других выражений, и вместе с тем он думает, что она должна быть раздражительной и своенравной.

Они идут рядом через сосновую рощу. Осокин рассматривает ее.

Зинаида одета очень своеобразно. Синее платье оригинального фасона и высокие бронзовые сапожки с перламутровыми пуговицами. Она не взяла зонтика и закрывается от солнца шелковым шарфом — красным с синим.

Ее профиль, глаза и особенно рот с удлиненной нижней губой все больше и больше притягивают к себе взгляд Осокина.

Они долго идут молча.

— А знаете, — говорит Осокин почти неожиданно для самого себя. — Я в вас был влюблен, когда учился в юнкерском. Но я вас представлял совсем иначе.

— Это делается совсем интересным, — смеется она. — Как же вы меня представляли?

— Не знаю, трудно определить, но только как-то иначе. И при этом я знал вас раньше, задолго до того, как увидел ваши карточки у Михаила. Это было связано с очень сложными мечтаниями или фантазированием о прежних жизнях и о волшебнике, которого я, кажется, видел во сне или воображал, что видел, и который предсказывал мне будущее. И каким-то образом с этим были связаны вы, то есть, когда я увидал ваши карточки, я убедился, что волшебник говорил именно о вас.

— А что же именно он говорил?

— Представьте себе, я все забыл. Помню только, что «будет все, что было», или что-то вроде этого.

— Будет все, что было, — повторила Зинаида. — Почему волшебники всегда говорят такие непонятные фразы? И что это был за волшебник? Вы говорите, что видели его во сне?

— Может быть, во сне, а, может быть, я его сочинил, не знаю.

— Ну, конечно, вы поэт. И говорят, у вас есть прелестные стихи, но почему вы ничего не хотели прочитать прошлый раз?

— Я никогда не читаю на людях. Достаточно, чтобы один человек был негармонично настроен к моим стихам или казался таким, и я уже не могу читать. Да и не было никакого смысла.

— Ну а кто же мешал вам прошлый раз? Может быть, я?

— Вы — нет, — смеясь говорит Осокин, взглядывая на нее и замечая, как меняются ее глаза и все лицо. — Но там было несколько человек, которые мне кажутся жителями совсем другой планеты, чем я. Прежде всего ваш брат. Я его очень люблю. Но ведь он искренне считает напыщенной глупостью все эти потусторонние настроения. А для моих стихов земли могло бы не быть совсем. Если бы я это сказал ему, он подумал бы, что я ломаюсь и сознательно говорю глупости из желания оригинальничать.

— Да, пожалуй, — соглашается она. — Я завидую вашему характеру. Сама я часто чувствую, что не со всеми можно говорить обо всем, но не всегда могу удержаться. Ну а мне вы прочитаете ваши стихи?

— Когда-нибудь потом. В моих стихах всегда очень много моего, личного ощущения. Я считаю, что так и должно быть. Нужно было, чтобы вы меня знали раньше. Между прочим, я очень люблю стихи в одну строчку. Такие, какие были у некоторых греческих и римских поэтов. Но эти стихи трудно понять, не зная человека. Они приходят к лодкам, садятся в одну из них и плывут вверх по реке, в тени леса.

— Я вас тоже давно знаю, — говорит Зинаида, — по крайней мере, я слышала о вас.

— Что же вы слышали обо мне?

— Я слышала, что у вас было интересное приключение, когда вы были в юнкерском училище, и что в результате вы попали куда-то в Асгабад. Это правда?

— Правда, — смеется Осокин. — Но это было давно.

— Ну и что же? Что было, то будет опять.

— Мне кажется, волшебник хотел сказать не это, — опять смеется Осокин.

— Что же именно?

— По-моему то, что все будущее уже было и что, вообще, ничего нет — все сон и мираж. Иногда я это очень хорошо понимаю. Разве вы не чувствует нереальности происходящего?

Осокин показывает рукою кругом.

— И лес, и вода, и небо. Ведь ничего этого нет. У меня бывали дни, когда я чувствовал, что все становится точно прозрачным и может каждую минуту исчезнуть. Так, знаете, закрыть глаза — все есть, открыть — ничего нет. Раз, когда я был первое время в Париже, я забрался в Нотр Дам и провел там целый день, преимущественно наверху. И все время писал стихи. Я фантазировал на такую тему: все люди исчезли… прошло уже много лет… я смотрю с башен Нотр Дам на пустой Париж, и вместе со мной смотрят химеры. Понимаете, людей нет, они исчезли уже давно, больше ста лет. Мосты заросли травой и кое-где начинают разрушаться, набережные обваливаются, асфальт потрескался, и среди него выросли зеленые кусты и деревья, стекла в домах выбиты ветром или полопались. Нотр Дам стоит и олицетворяет прошлое Парижа, и химеры разговаривают между собой и вдруг понимают, что ничего и не было — и их самих нет, и ничего другого тоже нет. И в тот момент, когда они это понимают, они опять видят людей и жизнь. Париж становится опять обыкновенным Парижем. Но тут уже ясно, что люди, их жизнь и весь Париж, и собор, и химеры, и я — только формы небытия. Ну вот! И потом я потерял эти стихи, так что теперь и их тоже нет.

Зинаида вздрагивает, точно от холода.

— Это ужасно, — говорит она. — Вы меня заставили почувствовать, что ничего нет. Но как вы могли потерять эти стихи? И вы их не помните?

— Ничего не помню. Помню только, одна химера очень долго не хотела говорить, а потом говорила что-то непонятное и странное.

— А ведь эти химеры не настоящие, вы знаете, они не видали Эсмеральды.

— Да, говорят, что это копии восемнадцатого века, но мне это совершенно безразлично. И, наконец, никто ничего наверное не знает.

Некоторое время они молчат, потом Зинаида начинает говорить об Италии.

Осокин слушает, и вдруг у него мелькает мысль, что скоро они должны возвращаться, и у него как-то странно сжимается сердце, и ему хочется, чтобы это медленное движение по реке, и покачивание лодки, и журчание воды, и перебегающий разговор не прекращались. Невольно он ощущает, что на людях и в другой обстановке Зинаида будет другой, опять чужой, здесь же она удивительно близка ему. И так хорошо здесь, на реке, в тени леса.

— Ну и что же, у вас там, за границей, было много поклонников? — спрашивает он.

— Много, — смеется она, — только все ненастоящие.

— А какая разница между настоящими и ненастоящими?

— Настоящие — это такие, которые не только хотят меня видеть, но которых и я хочу видеть. Понимаете?

— Вполне. Ну, а ненастоящие — это те, которых вы не хотите видеть?

— Нет, почему? Мне все равно. Иногда, конечно, это «все равно» превращается прямо в неприятное чувство. Но это когда они очень надоедают. Несколько раз мне приходилось прямо спасаться.

— Даже спасаться?

— Ну, конечно, если бы вы были женщиной, вы бы знали, что значит, когда вам делают предложение. Это ужасно неприятно. А многим, наоборот, нравится, но мне нет. Вы понимаете, человек может быть даже симпатичен вам. И вы ничего не имеете против него, ну, ездить с ним верхом, играть в теннис, даже флиртовать немножко… Но он выводит из этого свои заключения, которые вам уже совсем не нравятся. И в один прекрасный день вы замечаете, что он уже построил какие-то планы на ваш счет и ищет только случая, чтобы их вам открыть. Тогда между вами начинается борьба. Вы всеми силами стараетесь помешать ему открыть вам эти планы. Это бывает очень смешно. Идет борьба. Не всякий мужчина имеет достаточно самообладания, чтобы не обращать внимания на вас и идти напролом. Большинству нужно прийти в сентиментальное настроение. Без этого они говорить не могут. Вы следите за тем, чтобы не допустить у них сентиментального настроения. И некоторое время вам это удается. Иногда удачно взятый тон разговора может на время отвратить опасность. Но, наконец, в какой-нибудь несчастный момент вас ловят и сообщают вам все великолепные планы и намерения на ваш счет. Вот тут начинается самое неприятное. Прежде всего всех мужчин глубоко и искренне удивляет, если их проекты вам не нравятся. Они просто не могут понять, почему это так. Это кажется им просто недоразумением, которое должно сейчас же рассеяться. И тогда они начинают вам объяснять, что, вероятно, вы не поняли.

Потом, когда видят, что это не помогает, вас начинают убеждать и уговаривать. И им искренне кажется, что вы не приходите в восторг только потому, что недостаточно почувствовали, как они все хорошо и прекрасно придумали. Ну вот, а потом, когда вы все-таки не приняли, с благодарностью, великодушных планов на ваш счет, вам начинают ставить на вид какие-нибудь ваши собственные слова, которые вы совсем забыли и которые совсем не то значили, и доказывают при этом, что идея всех планов, собственно, ваша идея, что вы сами подали эту мысль, и тому подобное, и тому подобное. Нет, это ужасно.

— По-видимому, у вас была большая практика.

— Увы, — смеется она.

— Ну а вы сами всегда были так холодны?

— Почему это вас интересует?

— Ну просто так: «скажи. мне, кого ты любишь, и я скажу тебе, кто ты».

— Да, это правда. Ну, скажите мне, кто я. Я вам расскажу три моих главных увлечения. Первое — один кардинал. Не удивляйтесь. Он был удивительно-удивительно добрый старик. Право, я уверена, что у него совсем не было грехов. И он меня благословлял вот так…

Она показывает.

— Вторая моя любовь — один маленький лорд. Ему было лет четырнадцать или пятнадцать. Это был прелестный мальчик с голубыми глазами, и волосы у него были совершенно как золото, целая волна, и нежная, нежная кожа. Он мне так нравился, что раз я его поцеловала. Он был страшно обижен и сконфужен. А потом, когда я ему объяснила, что я его поцеловала не как маленького, а как большого, он сделался необыкновенно горд, и мы решили, что он женится на мне, когда ему исполнится двадцать один год. И у нас были очаровательные свидания в беседке над морем по вечерам, а днем он ходил за мной, как собачка. Мне было тогда лет девятнадцать. К сожалению, его скоро увезли куда-то. А третья моя любовь — араб в Алжире. Если бы только вы видели, как он сидел на лошади. Он был офицер французской туземной кавалерии, спаг. И у него были необыкновенные агатовые глаза и черная борода. Он мне предлагал перейти в мусульманство и стать его женой. Он был шейх, и у него уже были три жены, так что я была бы четвертой. И мне очень не хотелось уезжать оттуда. Я ничего не боюсь, и я с удовольствием осталась бы, если бы можно было и остаться и уехать. Вы понимаете это?

— Вполне, — говорит Осокин. — Самое отвратительное в жизни, что всегда приходится выбирать: или то или другое, а вся соль в том, что нужно иметь и то и другое, потому что одно без другого ничего не стоит. Ведь правда? Я понимаю, что может быть очень интересно перейти в мусульманство и стать четвертой женой арабского шейха. Но нужно, чтобы при этом можно было не пропустить карнавал в Риме или сезон в Париже. Иначе, одно без другого, было бы уже чересчур добродетельно.

— Ну, конечно, — соглашается она. — Вот вы это понимаете, а вообще ведь этого никто не понимает, а по-моему, это так ясно.

— И я понимаю еще другое, — произносит Осокин.

— Что именно?

— Насколько трудно встретить мужчину, которым можно бы было увлечься и стоило бы увлечься? По-моему, интересных женщин больше, чем интересных мужчин. Я часто думаю, что если бы я был женщиной, мне было бы очень трудно найти мужчину, который мог бы меня увлечь. И я вполне понимаю вас и думаю, что я влюбился бы или в кардинала, или в маленького лорда, или в арабского шейха, или во всех вместе.

— Почему это так?

— Я не знаю. Но у меня такое ощущение. Из всех мужчин, которых я знаю, я не мог бы увлечься ни одним. Я даже иногда думаю, что если бы у меня была сестра, я не мог бы пожелать ей в мужья ни одного из моих товарищей или знакомых.

— Как это странно, — смеется она, — обыкновенно мужчины всегда так уверены в превосходстве мужчин.

— Ну нет. Я считаю женщин высшей кастой сравнительно с мужчинами. И это совершенно понятно: целыми тысячелетиями женщины были в привилегированном положении.

— В привилегированном положении?.. Воображаю, что бы сказали вам мои две приятельницы англичанки мисс Сайкс и мисс Ууд. Они так глубоко убеждены, что женщины порабощены мужчинами и только самое последнее время начинают отвоевывать свою свободу.

— Представляю себе, что сказали бы мисс Сайкс и мисс Ууд, но я все-таки буду настаивать на своем. Женщины занимают привилегированное место в жизни. Возьмите уже одно то, что они не участвуют в войнах и имеют сравнительно мало отношения к государственным делам. Насколько одно это делает женщину свободнее мужчины. Но, конечно, есть разные женщины. Я говорю только о настоящих женщинах, бесполых существ это не касается. Но не заключите из этого, что я очень в восторге от женщин, — смеясь, прибавляет Осокин, — по-моему им недостает чутья. Они плохо ищут того настоящего мужчину, который им нужен, слишком легко идут на компромиссы… Понимаете, перед женщинами и их чутьем, их инстинктом стоит огромная задача отбора. Но они плохо выполняют эту задачу, примиряются, соглашаясь на слишком плохих мужчин. Главный грех женщины — она недостаточно требовательна, а часто совсем нетребовательна.

— Мне многое нравится из того, что вы говорите, хотя я еще должна подумать, — говорит Зинаида. — Ну, а каких вы женщин встречали, требовательных или нетребовательных?

— Мне кажется, я не встречал ни одной достаточно требовательной, — отвечает Осокин.

— И вы хотели бы встретить?

— Очень.

— Это мне совсем нравится, — говорит она, — и я согласна с вами, что женщины чересчур мало требовательны, они отдают себя всегда слишком дешево.

— Это — опасные слова, — смеется Осокин, — их слишком легко понять неправильно. Ведь я говорю не с точки зрения практических интересов женщины. Если женщина требовательна для себя, это банально, в чем бы такая требовательность ни выражалась, и такой требовательности сколько угодно. Я говорю совсем о другой. Женщина недостаточно требовательна к мужчинам для него самого.

— А разве она не имеет права быть требовательной для себя?

— Это совсем другой вопрос. Это — уже жизнь, об этом я не думал.

Они замолкают и тихо плывут по течению, приближаясь к мосткам. Потом он идут опять через сосновую рощу и, подходя к даче, Осокин прощается. Неожиданно для него Зинаида говорит:

— Я завтра буду в городе, если вам нечего делать, мы можем встретиться. Зайдите на квартиру Михаила около трех, я уже кончу все свои дела.

Вечер.

Осокин идет домой. Он сидит и, улыбаясь, смотрит в окно вагона на мелькающие, убегающие поля, и ему странно, а вместе с тем весело на душе.

— Боже, о чем только мы ни говорили, — думает он. — И она — милая. В конце концов совершенно такая, как я когда-то представлял себе. Это странно, почему я ее так хорошо знал раньше и почему она показалась совсем другой при первой встрече? Но я давно не говорил так, как сегодня. И хорошо, что я ее завтра увижу. Конечно, из этого ничего не может выйти, зимой, самое позднее, к весне я уеду. Но хорошо, что я все-таки встретил мифическую Зинаиду. Ни об одной живой женщине я не мечтал столько, сколько о ней по портретам и по рассказам. И, честное слово, мне кажется теперь, что я мечтал о ней еще в гимназии, когда ничего не мог знать о ней. Это очень интересно. Посмотрим, как мы завтра встретимся. Мне нравится, как она сама сказала про завтра. Она интересная женщина — этого нельзя отрицать. Она умна, как Нелли, и фантазии у нее, как мне кажется, хватит на десять Лулу. Да, это очень хорошо, что я встретил ее. По крайней мере, будет чем вспомнить Москву…

Глава 19. Неизбежное

Через две недели.

Осокин ждет Зинаиду в парке над рекой. Он ходит по дорожке и курит.

— Как это все странно, — говорит он сам с собой, останавливаясь. — Я никогда не испытывал ничего подобного. Я не знаю, что это — любовь или что-нибудь другое. Мне приятно ее видеть, приятно говорить с ней. Я жду ее здесь каждый день, как гимназист, и мы уезжаем на лодке. И мне было бы трудно пропустить хотя бы один день. Первый раз она мне определенно не понравилась и как женщина, и стилем. Потом, наоборот, стала очень нравиться. Но в моем отношении к ней нет ничего личного. Она могла бы любить другого или дать обет монашества. И я знаю, что я ждал бы ее точно так же. Это не похоже на меня самого. В то же время я знаю, что эта встреча не может иметь никакого продолжения. Я должен уехать. Это неизбежно. Знакомство с Зинаидой мне очень нравится, но жизнь очень скоро положит конец этому. Чистая случайность, что у меня выдались свободные две недели и были деньги на то, чтобы ездить сюда и платить за лодки. Но я совершенно не знаю, что я буду делать на будущей неделе. Она, конечно, не понимает и не представляет этого…

Он поворачивается и смотрит вдоль аллеи.

— Но почему она не идет? Ровно час. Они завтракают в двенадцать. Как странно думать, что через год здесь все будет точно так же. Она, может быть, будет идти по этой же аллее. А меня уже здесь не будет. А где я буду? Трудно даже представить.

Еще через две недели.

Осокин с Зинаидой идут по парку. Дорожка уже усыпана желтыми листьями.

— Ну что, вы скоро поедете в Австралию? — спрашивает Зинаида, с улыбкой взглядывая на Осокина.

— Вы знаете, что я никуда не поеду.

Зинаида смеется и дергает его за рукав.

— Я вам никогда не прощу, — говорит она. — Если бы вы только знали, до какой степени вы меня злили вашей Австралией! Мне часто даже хотелось вас ударить! Мужчины ужасно глупы в таких случаях. По-моему, женщина совершенно ясно показывает, что она интересуется им, если она соглашается каждый день видеть его, проводить с ним, в сущности, все время, придумывает разные способы встретиться с ним. И в благодарность за все это мне все время преподносились мечты об Австралии! Нет, мой милый, вы были восхитительны. И я хочу, чтобы вы мне теперь рассказали про Австралию.

— Милая, — Осокин берет ее руку, — вы должны понять, как мне было тяжело говорить все это.

— Если вам было тяжело, зачем же вы говорили?

— Я считал это неизбежным. Обстоятельства складывались так, что я ничего другого не мог себе представить. И я решил это гораздо раньше, чем мы встретились.

— Да, но я имела неосторожность подумать, что встреча со мной может что-нибудь переменить в ваших планах. Оказывается, нет, вам это даже в голову не приходило. И в конце концов мне пришлось взять на себя труд объяснить вам положение. Что вы можете сказать в свое оправдание?

— Ничего.

— Хорошо, но ваши обстоятельства? Вы говорили, что они непременно требовали вашего отъезда в Австралию. Что же, они переменились?

— Не то чтобы переменились, а просто отошли куда-то. Мне кажется, что я никогда не чувствовал себя до такой степени близким ко всему сказочному, как теперь. И когда я чувствую это, мне кажется, что все будет по-другому, не так, как я думал.

— Ну хорошо, допустим, что вы поедете не в Австралию, а в Америку. Меня интересует, занимаю ли я какое-нибудь место в этих планах или нет.

Осокин неожиданно обнимает ее и целует.

— Послушайте, вы с ума сошли! — Зинаида вырывается со смехом и поправляет волосы. — Нас здесь каждую минуту увидать могут.

— Пускай видят! За каждое упоминание об Австралии я вас буду целовать. Даю честное слово!

— Очень хорошо с вашей стороны! Да, вот теперь вы стали храбрым. А вспомните, как было две недели назад. До моей руки боялись дотронуться. Конечно, теперь вам очень легко быть храбрым. Когда я сделала все трудное и сама заговорила и вас заставила. Разумеется, теперь все козыри у вас. Это всегда так бывает, и мы, женщины, всегда платим за свою прямоту и искренность. Но я вас хочу наказать. Когда мы придем домой, я все время буду говорить о том, что вы едете в Австралию, и, согласно вашему честному слову, вы все время должны будете целовать меня.

Она хохочет.

— Воображаю, какое лицо будет у мамы, когда вы меня поцелуете. И там, наверное, будут дама с собачкой и бонтонные девицы здешних мест, которые придут навещать меня… Хорошо! Вот видите, как легко вас поймать и чего стоят ваши честные слова.

Ее глаза сверкают тысячами огоньков сразу.

— Это первое. А второе — меня интересует, сколько бы мы времени могли разговаривать с вами о поэзии и о новом искусстве, если бы я в один прекрасный момент не нарушила вашего благонравного поведения. Вообще вы, сильный пол, что с вами было бы без нас? Зачем вы смотрите на мои глаза? Нет, пожалуйста, не показывайте вашу храбрость, сейчас мы выйдем к дачам. Давайте говорить серьезно. Я все-таки хочу знать ваши планы. Если вы не едете в Австралию, то что вы собираетесь делать? Есть у вас какие-нибудь намерения или никаких намерений? Видите, как я прямо ставлю вопрос.

Осокин взглядывает на Зинаиду и на мгновение ему кажется, что она с большим трудом заставила себя говорить так, чувствуя, что он сам не заговорит. Ему кажется, что она хочет облегчить ему путь к ней и что в то же время она смущена и старается скрыть свое смущение за шутливой формой обращения к нему.

Его охватывает прилив нежности к ней, но в то же время проскальзывают огоньки досады. Почему она хочет, чтобы он говорил? Она должна понять, что пока он не может говорить.

Он опять смотрит на Зинаиду, и ему делается жалко ее и стыдно за свои мысли.

Чем же она виновата? Она хочет помочь ему. Осокин чувствует теперь порыв благодарности к Зинаиде и какое-то особенно глубокое сожаление, что не может ответить ей так, как она ожидает. Что мешает ему? Смешное самолюбие и трусость. Он боится смешного положения. Она богатая невеста, у него ничего нет. Ничего нет до такой степени, что вчера он должен был заложить пальто, чтобы приехать сюда. И ему совершенно нечего ждать, кроме случая. Он выбился из колеи. Как будут смотреть на него ее мать, брат?.. В какое отношение он себя поставит?.. Будь она совершенно одна… И в то же время, если бы у него не был связан {роны — ?}, будем справедливы к судьбе. Если бы я не проигрался тогда, я не приехал бы в Москву и, следовательно, не встретил бы Зинаиду. Значит, даже в этом есть что-то хорошее. Ну ладно, посмотрим, что будет дальше. Я должен устроить себе какую-нибудь работу, чтобы, по крайней мере, одеться прилично и иметь деньги на театры и на всю эту ерунду, а то я не увижу Зинаиды зимой. Хорошо, что они решили жить на даче весь сентябрь. Но она удивительно милая. Она хотела, чтобы я рассказал ей о моих делах. И как было бы хорошо, если бы я мог это сделать! Но, значит, я люблю ее! А она? Почему я нравлюсь ей? Она утверждает, что ни с кем так не могла разговаривать, как со мной… Но, как странно, я никогда не испытывал ничего подобного. Это что-то совершенно, совершенно новое. И какой она стала удивительно близкой мне! Почему же я не могу найти слов, когда говорю с ней? Вот если бы она сейчас была здесь, я смог бы ей все сказать!

Глава 20. Зимний день

Солнечный и холодный зимний день в Москве.

Осокин идет с Зинаидой по бульвару. На нем осеннее пальто и мягкая шляпа. Они долго молчат, потом Зинаида говорит:

— Я вас не понимаю. Вы говорите, что хотите меня видеть и вам так много хочется рассказать мне. И это правда, нам всегда очень много нужно сказать друг другу. Но почему вы просто не можете бывать у нас, как все люди? Я начинаю думать, что вы почему-то не хотите, чтобы на нас обратили внимание. Все это производит впечатление, точно вы кого-то боитесь и скрываете, что заинтересованы мной. Мне это странно. Я по-нимаю, что ваши дела не в блестящем положении. Но почему вы не устроите их? Это так легко. У вас какое-то смешное самолюбие. Почему вы не хотите сделать так, как вам предлагали недавно? Я знаю это. Вам нужно на время забыть, что вы поэт, и поступить на службу. Это очень легко сделать.

— Милая, вы не понимаете, что это совершенно невозможно.

— Почему же невозможно? Служат же другие! Вечером вы можете писать стихи… Вы должны понять, что этим жить нельзя. Разве много людей, которые понимают ваши стихи?

Осокин весело смеется:

— Ах, я вам расскажу смешную историю. Я поехал третьего дня на этот пикник с Леонтьевыми, потому что думал, что вы будете тоже. В общем, было очень скучно. Но день был удивительный. Было холодно и все сияло. Снег — пухлый и рыхлый, на полях, на озере, на соснах. Солнце светило, и все сверкало. Особенно, когда мы выехали из леса и перед нами открылась внизу вся дорога. Понимаете, у меня было впечатление, что огромный белый кот лежит кверху брюхом и нежится на солнце и мурлычит. Такие настроения лучше всего передаются в однострочных стихах, потому что, чем больше вы оставите воображению читателя или слушателя, тем лучше. И я выразил это все в одном стихе: Белое, пушистое брюхо зимы. — Как вам нравится? Вы представляете себе огромного пушистого белого кота?

Зинаида невольно смеется:

— Это очень хорошо, но я боюсь, что всякий обыкновенный смертный, прочитав эту строчку, спросит: а что же дальше?

— Совершенно верно, так и должно быть. Но дальше — уже в нем самом. Если он не сумеет увидать это и хочет, чтобы ему все объяснили, тогда ему нужно выписывать «Ниву»… Вчера так и вышло. Я сам собственно об этом и хотел рассказать. Я имел неосторожность поведать про мой поэтический опыт моим соседям по санкам. Это вызвало большую веселость. Ко мне пристали именно с таким вопросом: что же дальше? Потом, когда я не отвечал, они сами начали составлять продолжение, искать рифмы и тому подобное. И остальным это занятие понравилось — всем. Образовалось что-то вроде petits jeux. И все изощряли свое остроумие.

Зинаида взглядывает на него.

— Скажите правду, вам это не было неприятно.

— Сначала нет, я искренне смеялся вместе с ними и вполне встал на их точку зрения. В самом деле, ведь они же не могут воспринять иначе. Ну, какое может быть у морского угря отношение, например, к ливерной колбасе?

— Почему у угря и почему к колбасе?

— Ну, так просто, без всякого почему: угорь живет на морском дне или около скал и ничего не знает о ливерной колбасе, точно так же и они. Так что сначала я смеялся, но потом они мне надоели, и я шепнул, знаете, этому толстому инженеру, Максиму Петровичу, другой экспромт. Это было четверостишие. Нужно было сильное средство, чтобы остановить их веселость. И некоторые, кажется, долго не знали, обидеться на меня или нет. Дело в том, что это четверостишие было очень смешное, они катались от хохота, когда передавали его друг другу. Но, в сущности, оно было очень обидно для всех присутствовавших, только они не хотели этого показывать.

— Вас это забавляет? — спрашивает Зинаида с гримаской.

— Нет, чем же особенно, я глупо сделал, что начал говорить о своих стихах. Но мне было скучно молчать. Я жалел, что вас не было.

— Ну а я совсем не жалею, вам и без меня было достаточно весело.

Она смотрит перед собой. Осокин удивленно взглядывает на нее.

— Я ее не понимаю. Что ей не понравилось? — думает он. — Конечно, не то, что я рассказал. Но что-то ей стало неприятно.

— Значит, в общем вам было весело и без меня, — повторяет Зинаида. — Вы не раскаиваетесь, что поехали.

Осокин что-то говорит ей, но она рассеянно слушает его и продолжает свою мысль:

— Мы ушли от того, о чем говорили. Вы напрасно оправдываетесь, я ничего не имею против того, чтобы вы веселились. Но мне странно, что для меня, для нас у вас никогда нет времени, всегда вам что-нибудь мешает. Я просто хочу понять это. Я не знаю, почему вы не хотите подумать о службе, о которой вам говорил Миша. Это очень легко устроить. И вы можете смотреть на это как на временное.

Осокин смотрит на нее, и сейчас ему хочется со всем согласиться:

— Вы совершенно правы. Я подумаю об этом серьезно. Но вы должны понимать, как я всегда хочу вас видеть и как мне тяжело, что я вас мало вижу.

Зинаида качает головой.

— Вы соглашаетесь, чтобы не спорить со мной. Но я чувствую, что между нами что-то стоит… Я не хочу ничего думать, не хочу ничего предполагать, но я чувствую это. Может быть, вы и правы, что не говорите мне об этом.

— Милая, мне не о чем говорить.

— Я не знаю, я так чувствую. И мне кажется, что понемногу это неизвестное действует на меня. Теперь я уже не так отношусь к вам, как летом. Вы не должны обижаться. У меня еще очень много хорошего осталось по отношению к вам, но все-таки это уже не то, что было. Я немножко боюсь вас, боюсь чересчур подойти к вам и вдруг оказаться ненужной или лишней, мешающей чему-то или, может быть, кому-то. Не спорьте со мной, я знаю, что вы скажете, но я вам говорю, как это чувствую я. И я боюсь, что дальше будет еще хуже. И, понимаете, мне этого жалко. Мне очень нравились и наша встреча и мое чувство к вам. Я ни к кому так не относилась. Мне даже хотелось заботиться о вас. думать о ваших делах, серьезно. Это совсем не похоже на меня. Я такая эгоистка и никогда ни о ком не думала.

И вот, понимаете, мне нравилось, что по отношению к вам я делалась другой, какой никогда не была. А вы заставляете меня быть такой же, как всегда, и относиться к вам, как ко всем. Ну что же, как хотите. Только мне жалко, если мое чувство исчезнет совсем. Я начинала любить вас. Это было так не похоже на все… Ну а теперь мне пора, даже давно пора. Завтра я буду там же, где сегодня, и вы можете меня проводить, если хотите, в то же время. Но подумайте о том, что я вам сказала. Не спорьте, а только подумайте…

Осокин идет домой.

— Я ничего не понимаю, — говорит он себе. — Почему все так происходит? Ведь я же люблю ее. Я знаю, что люблю. Никогда в жизни я ничего подобного не испытывал. Каждую ночь я прохожу два раза, иногда несколько раз мимо дома, где она живет, и это доставляет мне огромное наслаждение. Я стал мальчиком, ребенком. Я мог любить ее почтительно и преданно, без всякой надежды, что она может быть моей — это что-то сказочное… И в то же время… все делается не так, и я делаю не так и говорю ей не то, что нужно говорить, не то, что думаю, не то, что чувствую. Почему? Точно какой-то туман вокруг меня, точно я связан и принужден действовать именно так, а не иначе. И дальше. Почему у меня вдруг такое отвращение к мысли об этой службе? Когда я приехал в Москву, я бы обеими руками ухватился за это, если бы мне тогда предложили. А теперь на меня нападают такие мертвая тоска и скука при одной только мысли о возможности какой-нибудь службы, что я не в состоянии пальцем пошевелить. Как все странно! Я сам своими руками все порчу, все понимаю и не могу сделать иначе. Ну, не могу! Если бы она только понимала, как я ее люблю и как мне безумно тяжело. Я мучаюсь все время и не нахожу никакого выхода, а те выходы, которые были бы просты и естественны для другого, для меня почему-то закрыты и невозможны. Неужели в самом деле она начнет меняться по отношению ко мне? Что же сделать? Ну что же сделать? И почему у меня такой ужасный холод в душе, точно я что-то уже знаю, что-то чувствую, что должно произойти?

Часть III. Старое и новое

Смотри, мы знаем, чему учишь ты: что все вещи возвращаются и с ними мы сами и что мы существовали уже вечное число раз, и все вещи с нами…

Ты учитель вечного возвращения.

Заратустра

Глава 1. Колесо жизни

Вокзал.

Яркий апрельский день. Идут пассажиры, носильщики. У вагона первого класса группа провожающих. Зинаида Крутицкая с матерью уезжают в Крым. Осокин, видимо волнуясь, то подходит к группе знакомых и прислушивается к разговору, то отходит в сторону. Зинаида болтает, смеясь, с двумя барышнями, потом подходит к Осокину и идет с ним в сторону по платформе.

— Мне будет очень недоставать вас, — немножко капризно говорит она. — Я жалею, что вы не можете ехать с нами. Хотя мне кажется, вы не особенно хотите, иначе бы поехали. То, что вы остаетесь, очень мало похоже на все наши разговоры.

Иван Осокин волнуется все больше и. стараясь сдерживаться, с трудом произносит:

— Я не могу сейчас, но я приеду. Даю вам слово. Вы себе не можете представить, как мне трудно оставаться здесь.

— И не могу представить, и не верю. Когда человек чего-нибудь так хочет, как вы говорите, он делает. Я уверена, что у вас роман здесь, сознайтесь. С какой-нибудь из ваших учениц. Правда?

Она смеется. Осокин хочет что-то сказать, но останавливается, потом говорит:

— Вы знаете, что это неправда, вы знаете, что я весь ваш.

— Откуда я могу знать, — делает удивленный вид Зинаида. — У вас всегда какие-то дела. Вы всегда отказываетесь быть с нами. Никогда у вас нет времени для меня. И теперь мне бы так хотелось, чтобы вы поехали. Подумайте, как весело было бы ехать.

Она бросает шутливый взгляд на Осокина.

— И потом, там в Крыму, мы бы ездили верхом, купались. Вы читали бы мне ваши стихи. А теперь мне будет скучно.

Она хмурится и отворачивается.

Осокин хочет что-то сказать, но ничего не находит и кусает губы.

— Я приеду, — обещает он.

— Приезжайте, — равнодушно произносит Зинаида. — А все-таки что-то уже потеряно. Мне будет скучно ехать одной.

Она делает гримасу:

— Я понимаю только настоящее. Что мне от того, что будет когда-то? Вы ведь этого не понимаете, вы можете жить будущим, а я нет, не могу.

— Я все понимаю и мне это очень тяжело, но я ничего не могу сделать. А вы помните мою просьбу?

— Хорошо, я вам напишу. Только я не люблю писать писем. Много не ждите, лучше приезжайте скорее. Я вас буду ждать месяц, два месяца, — потом перестану ждать.

Она смеется.

— Ну, пойдемте, мама о чем-то беспокоится. Они подходят к группе у спального вагона.

Осокин с братом Зинаиды идут к выходу с вокзала.

— Что, Ваня, ты невеселый такой? — спрашивает тот.

Осокину не хочется ни о чем говорить.

— Нет, я ничего, — отвечает он. — Надоела очень Москва, хорошо бы тоже уехать куда-нибудь.

Они выходят из дверей вокзала на площадь. Крутицкий подзывает извозчика, садится и уезжает.

Осокин долго стоит и смотрит ему вслед.

— Иногда мне кажется, что я что-то вспоминаю, — медленно говорит он про себя. — Иногда мне кажется, что я что-то забыл. Иногда кажется, что все уже было, когда-то раньше, прежде… Странно!

Потом он оглядывается кругом и точно пробуждается.

— А она уехала. И я здесь один. Подумать только, что я мог бы теперь ехать с ней вместе. Но ведь это же было бы все, чего я только мог бы пожелать сейчас. Дорога на юг, к солнцу, и быть с ней два дня — и утром и вечером. Потом каждый день видеть ее… И море, горы… Вместо этого я остаюсь здесь. И она даже не понимает, почему я не еду. Да если бы и понимала, мне от этого нисколько не легче.

Он оглядывается еще раз на вокзал и, опустив голову, идет с лестницы.

Через три месяца у Осокина.

Большая комната, которая сдается «с мебелью». Довольно убогая обстановка. Железная кровать с серым одеялом, умывальник, комод, дешевый письменный стол, на стене портрет Байрона и несколько рапир, масок и принадлежностей фехтования. Осокин ходит по комнате из угла в угол, очень расстроенный, с отвращением отшвыривает от себя попавшийся по дороге стул. Подходит к столу, вынимает из ящика три письма в узких, длинных конвертах. Прочитывает письма одно за другим и кладет их обратно.

1-е письмо.

«Благодарю за письма и за стихи, они прелестны. Только я хотела бы знать, к кому они относятся. Не ко мне, в этом я уверена, иначе вы бы были здесь».

2-е письмо.

«Вы еще помните меня?! Право, мне часто кажется, что вы пишете по привычке или по какой-то обязанности, которую вы себе создали».

3-е письмо.

«Я все помню, что я говорила. Два месяца подходят к концу. Не старайтесь оправдываться и объяснять. Что у вас нет денег, это я знаю. Но я их не спрашивала. Здесь живут люди гораздо беднее вас».

Осокин ходит по комнате и опять останавливается у стола, говорит вслух:

— И больше она не пишет. Последнее письмо — месяц тому назад. А я пишу ей каждый день.

В дверь стучат. Входит приятель Осокина, молодой доктор Ступицын, здоровается и в пальто садится у стола.

— Что такое с тобой, у тебя ужасно скверный вид.

Подбегает к Осокину, шутя щупает ему пульс. Осокин, смеясь, отмахивается от него, но потом у него по лицу опять пробегает тень.

— Скверно, Володя, — говорит он. — Не могу это ясно выразить тебе, но чувствую, что я отбился от жизни. Вы все куда-то идете, а я остаюсь. Выходит так, что я хотел строить жизнь по-своему, а только изломал ее. Что я теперь? Учитель фехтования и поэт, который пишет три стихотворения в год. Вы все идете обыкновенными путями, но перед вами жизнь и будущее. Я все время хотел лезть через заборы, и в результате и у меня и передо мной ничего нет. Ах, если бы я мог начать сначала! Теперь я знаю, как бы я все сделал. Я не стал бы так бунтовать против жизни и швырять ей назад все, что она давала. Я знаю теперь, что нужно сначала подчиниться жизни, чтобы потом победить ее. У меня было столько возможностей и столько раз все перевертывалось в мою пользу. Но теперь больше ничего нет!

— Ты преувеличиваешь, — успокаивает его Ступицын. — Какая разница между тобой и всеми нами? Всем приходится не особенно сладко. Что у тебя случилось, что-нибудь неприятное?

— Ничего у меня не случилось, а только я чувствую себя выброшенным из жизни.

Опять стучат в дверь. Входит хозяин квартиры, отставной чиновник, и просит денег за комнату. Он немножко выпивши и очень любезен. Осокин уговаривает его подождать. Когда хозяин уходит, Осокин с гримасой отвращения машет рукой.

— Вот из этой маленькой борьбы с маленькими неприятностями состоит вся моя жизнь. А ты что делаешь сегодня вечером?

Они говорят еще несколько минут, Ступицын смеется и шутит, стараясь подбодрить Осокина, потом прощается и уходит.

Осокин тоже одевается и хочет идти, но подходит к столу и стоит, задумавшись, в пальто и шляпе.

— Все было бы иначе, если бы я мог поехать. И почему я, в конце концов, не поехал? Ведь доехать я мог бы. А там не все ли равно? Но как жить в Ялте без денег? Лошади, лодки… Это все деньги и деньги. И нужно одеться. Не могу же я ехать туда в таком виде, как хожу здесь. Конечно, все это пустяки. Но если эти пустяки сложить вместе… А она не понимает этого, не понимает, то я не могу так жить там… И она думает другое, что я не хочу или что меня что-нибудь удерживает здесь. Неужели сегодня опять не будет письма?

Осокин идет на почту справляться, нет ли писем до востребования. Писем нет. Выходя из почтового отделения, он сталкивается с господином в синем пальто.

Осокин останавливается и смотрит ему вслед.

— Кто это такой? Где я его видел? Ужасно знакомое лицо, и даже пальто я знаю.

Задумавшись, он идет дальше. На углу улицы он останавливается, пропуская проезжающую коляску, в которой сидят две дамы и мужчина. Осокин кланяется, но его не узнают, хотя, очевидно, видят.

Осокин смеется и идет дальше.

Навстречу едет Михаил Крутицкий. Увидав Осокина, он машет рукой, потом останавливает извозчика, соскакивает и идет к нему. Берет его за пуговицу и начинает что-то оживленно рассказывать.

— Знаешь новость? Сестра выходит замуж за полковника Минского! Свадьба будет в Ялте, потом они хотят поехать в Константинополь и оттуда в Грецию. Я на днях еду в Крым. Кланяться от тебя?

Осокин весело говорит ему в тон, смеется и пожимает руку.

— Кланяйся и передай мои поздравления.

Офицер говорит еще что-то, смеется и уезжает. Осокин прощается с ним с веселым лицом. Но когда тот отъезжает, его лицо меняется. Он идет, потом останавливается и стоит, глядя вдоль улицы и не обращая внимания на прохожих. Говорит сам с собой:

— Значит, вот что. Ну, теперь все понятно. Что же я должен делать? Поехать туда и вызвать на дуэль Минского? Хорошо, что я не поехал туда. Очевидно, это уже было решено. И я нужен был только для развлечения. Нет, это гадость! И я не смею так думать. И это неправда. Все произошло потому, что я не приехал. И, конечно, теперь я никуда не поеду и ничего не сделаю. Она так решила. Какое я имею право быть недовольным? И, наконец, что я могу ей предложить? Разве я мог бы поехать с ней в Грецию?

Он идет дальше, потом останавливается, опять говорит с собой:

— Но ведь мне же казалось, что она любит меня. Сколько мы говорили! Ни с кем я не мог говорить так, как с ней. И она такая необыкновенная. А Минский — обыкновеннейший из обыкновенных и читает «Новое время». Но не сегодня-завтра он — человек с положением. А меня даже не находят нужным узнавать ее же знакомые. Нет, я не могу, я должен или уехать куда-нибудь, или… Я не могу здесь остаться.

Вечер.

Осокин у себя. Он пишет письмо Зинаиде, но листок за листком рвет и начинает новое. Временами он вскакивает и ходит по комнате. Потом опять пишет. Наконец бросает перо и в изнеможении откидывается на спинку стула.

— Ничего не могу написать. Я писал ей целые дни и целые ночи. Теперь во мне все оборвалось. Если все прежние письма ничего не сказали ей, это тоже ничего не скажет. Не могу больше…

Он медленно встает, точно ничего не видя вокруг себя, достает из стола револьвер, патроны, заряжает револьвер, кладет его в карман. Надевает пальто, шляпу. Гасит лампу и уходит.

Глава 2. У порога

Осокин у волшебника.

Та же самая комната со странными аппаратами, толстыми книгами и скелетами обезьян и летучих мышей. Большой черный кот спит на спинке кресла волшебника, и сам волшебник, сгорбленный старичок с палочкой, одетый во все черное, сидит против Осокина и внимательно смотрит на него.

Осокин сумрачен, думает свое и глядит в камин. Когда он особенно глубоко задумывается, волшебник что-то говорит ему.

Осокин вздрагивает и смотрит на него.

— Откуда вы знаете, что я думал?

— Я всегда знаю, что вы думаете.

Осокин опускает голову и ломает пальцы.

— Да, я знаю, что теперь помочь нельзя. Но, если бы только я мог вернуть несколько лет этого несчастного времени… Если бы только я хоть мог вернуться назад…

Но в то же время, как он говорит эти слова, ему вдруг отчего-то делается страшно. Он сам не знает отчего.

Он останавливается и с недоумением смотрит на волшебника, потом оглядывается кругом.

— Что это за странное ощущение, — говорит он себе, — все это уже было?.. Мне показалось сейчас, что когда-то я сидел здесь, и все было точно так же и я говорил то же самое. Ужасно странно.

Он вопросительно смотрит на волшебника. Тот смотрит на него и тихо смеется.

— Все можно вернуть, все, — говорит он, — только и это не поможет.

У Осокина кружится голова. Все в каком-то тумане. Неужели, неужели, неужели он сейчас что-то вспомнит? Да, да, вот, оно приходит, пришло!.. Это было, действительно было. Так же сидел волшебник, так же говорил те же самые слова. И потом… Вот тут и начинается самое страшное, невозможное, то, чего не хочет и не может допустить ум. Он, Осокин, вернулся туда. Он ясно помнит пробуждение в гимназической спальне, тоску и холод, недоумение и отчаяние… И все пошло, как было раньше. Немец, подушка, оставление без чая, уроки — все, все, как было. И потом дальше и дальше. Мать, исключение из гимназии. И чем дальше, тем меньше памяти, тем больше сливания с жизнью, пока наконец не забыто все, и он не катится, как катятся все… И потом Зинаида. Все, что произошло. Жить невозможно. Невозможно представить себе завтрашний день. И вот он опять у волшебника. Но все, что было, так ясно стоит перед ним. Мелькают картины, обрывки воспоминаний. Танечка, Нелли, берег Сены, Зинаида… Сердце пронизывает острая боль.

— Но ведь это же неправда, — говорит он с ужасом. — Что же тогда остается? Только нет, это невозможно. Если бы я теперь вернулся назад, я бы все сделал иначе. Я так ясно вижу всю дорогу, которая в конце концов привела меня сюда, так ясно вижу все перекрестки и повороты, на которых можно было пойти в другую сторону. Конечно, я теперь не повторил бы этих ошибок. Он вскакивает и ходит по комнате. Старик сидит и смотрит на него, слегка кивая головой и улыбаясь. В его взгляде усмешка и ирония, но не злобная, а полная понимания, сочувствия и сожаления, точно он хочет, но не может помочь.

Осокин останавливается против него и говорит как загипнотизированный.

— Я должен вернуться назад. Тогда я изменю все. Я не могу так жить. Мы делаем нелепые вещи, потому что не знаем ничего впереди. Если бы только знать! Если бы только видеть немного вперед!

Он опять ходит по комнате и опять останавливается перед стариком.

— Слушайте, разве ваша магия не может дать мне это? Я должен вернуться назад. Я все время думаю об этом, а сегодня, когда я узнал о Зинаиде, я почувствовал, что это единственное, что я еще мог бы желать. Верните меня назад. Я все сделаю иначе, буду жить по-другому и буду совсем в другом положении к тому времени, когда встречусь с Зинаидой. Но я должен все помнить, понимаете, я должен сохранить весь опыт и все знание жизни… я должен помнить, что я вернулся назад, и не забывать, зачем я вернулся…

Он останавливается.

— Боже мой, что я такое говорю? Он смотрит на старика. Тот улыбается.

— Я могу исполнить ваше желание, но это не принесет пользы, вам не станет лучше.

Осокин бросается в кресло и держится руками за голову.

— Скажите мне, это правда, что я уже был здесь, у вас?

— Правда.

— И я опять пришел сюда?

— Пришли.

— И я опять приду?

— И опять придете.

— Но послушайте, что же это за верчение в колесе. Ведь это же ловушка какая-то.

Старик улыбается.

— Мой милый, эта ловушка называется жизнью. Если вы желаете еще раз повторить опыт, я к вашим услугам. Но я предупреждаю, что из этого ничего не выйдет.

— Даже, если я буду все помнить?

— Даже, если вы будете все помнить, потому что… — он останавливается, — вы недолго сохраните эту память. Она будет слишком тягостной, и вы сами захотите отделаться от нее и забыть. И тогда забудете…

— Но это ужасно! Неужели нет выхода?

Его начинает охватывать нервная дрожь. Какой-то могильный холод! Страх перед неизбежностью, страх перед собой, перед тем собой, от которого нельзя уйти… Все будет так же. В этот момент Осокин чувствует и понимает, что, действительно, если он вернется назад, все пойдет так, как шло раньше. Он ясно помнит и ощущает все, что произошло в гимназии и после, когда все делалось как заведенное, как в машине. И в то же время он чувствует, что так он жить не может, и примириться с потерей Зинаиды тоже не может и он виноват во всем.

Оба молчат.

— Но что же делать? — спрашивает наконец Осокин почти шепотом.

Старик улыбается.

— Милый друг, это первые умные слова, которые я от вас слышу за все время нашего знакомства. Да, это совершенно верно, вы не знаете, что вам делать. И не узнаете до тех пор, пока не начнете об этом думать. Но вы не думаете — вот это и есть самое печальное в вашей судьбе. Если бы вы только поняли, как мало вы думаете обо всем.

Старик замолкает, и некоторое время они сидят молча. Осокин хочет что-то сказать, но удерживает себя.

Потом старик продолжает:

— Вы живете, ни над чем не задумываясь, ничего не стараясь понять. Живете как живется. Не спорьте со мной. Вы говорите, что вы барахтаетесь. Но чего стоит ваше барахтанье? Будьте искренни с самим собой хоть одну секунду, и вы увидите, что я говорю правду. Подумайте, например, о том, какое количество времени, в сравнении со всем остальным, вы отдаете на то, чтобы понять происходящее, на поиски смысла жизни. И вы увидите, что это время ничтожно мало. Так, иногда, подумаете между прочим. Все ваше время занято или делом, или развлечениями, или разговорами, или мечтаниями, приятными мыслями или неприятными мыслями, раздражением, страданием. На поиски смысла жизни ничего не остается. Случайно подумаете, когда что-нибудь особенно сильно заденет вас, и сейчас же уходите мыслями в другое. Чего же можно достигнуть таким образом? В любую жизненную цель вы вкладываете больше. Если вы начнете заниматься любительской фотографией, вы вложите в это больше, чем вы вложили до сих пор в поиски смысла жизни, в поиски смысла всего происходящего с вами. Вы берете все как данное. Со всем примиряетесь. Но вы еще лучше других. Те совсем не задумываются и никогда не спросят себя, что им делать. Они знают. Вы, по крайней мере, знаете или начинаете подозревать, что не знаете. И посмотрите, как они живут… Чем они заняты? Кто стремится, кто хочет что-нибудь понять? Люди заняты всем, кроме этого. И поэтому смешно даже думать, чтобы они когда-нибудь что-нибудь поняли. Ничто не делается даром, запомните это!

Некоторое время он опять молчит и смотрит в камин, потом продолжает.

— Слушайте меня внимательно. То, что я скажу теперь, говорится каждому человеку только один раз в жизни. Если он не поймет — его дело. Но это не повторяется. Вот вы приходите ко мне, жалуетесь и просите чуда. И я, когда могу, исполняю ваши желания, потому что искренне хочу помочь вам, но — ничего не выходит. Постарайтесь теперь понять, почему ничего не выходит и почему я бессилен помочь вам. Поймите, что я могу исполнить только то, что вы просите. Я ничего не могу дать сам от себя. Это — закон. Даже то, что я сейчас говорю, я могу сказать только потому, что вы спросили меня, что делать? Если бы вы не спросили, я не смог бы вам этого сказать. И теперь вы должны сами понять, что вам нужно, и этого попросить. Подумайте об этом и, может быть, найдете, чего вам не хватает и чего вам следует попросить у меня. А я могу сделать почти все. Но сумейте попросить то, что действительно нужно. Вы просите не того. Понимаете, вы похожи на человека, умирающего с голода, который не умеет попросить хлеба и просит того, что ему совсем не нужно. Поймите, что правильно пожелать — значит получить. Вы не умеете правильно желать. В этом все дело. А ваша задача в том, чтобы понять, что вам нужно. И дальше, вы спрашиваете, как вам выйти из колеса, как начать действовать, менять события, устраивать свою жизнь по своему желанию. Поймите, что если вы опять вернетесь назад таким же, какой вы есть сейчас, то есть таким же слепым и бессильным, повторение всего, что было, неизбежно. Вы не выйдете из колеса, все будет идти, как шло. Но в то же время есть возможность все изменить и создать другую жизнь. Только для этого нужно многое понять. И прежде чем надеяться изменить свою жизнь, нужно измениться самому. Больше я об этом ничего не скажу. Думайте сами, поймите, чего вам недостает, чего нужно желать и в чем нужно измениться. Научитесь быть недовольным собой. Вы слишком довольны. Вам не нравится то, что с вами случается, а на себя самого вы не умеете посмотреть и не хотите. Ну вот, теперь я сказал все. Если вы вдумаетесь в мои слова, вы найдете в них все, что вам нужно. Если вы все-таки хотите вернуться назад и жить сначала, я верну вас, хоть ко дню вашего рождения. Но предупреждаю, что вы опять придете сюда. Если не хотите возвращаться в прошлое — идите, живите дальше, думайте и боритесь.

А когда у вас явятся новые мысли и новые желания, приходите ко мне, и мы поговорим.

Старик встает.

— Ну что же, как вы решаете?

Осокин сидит в кресле, опустив голову. Долго молчит.

— Я буду жить, — говорит он наконец. — Вы правы. Мы ничего не понимаем. И не думаем об этом, и не стремимся понять. И я никогда по-настоящему не думал. Меня поразила такая простая мысль, что какое ничтожное количество времени, труда и энергии мы отдаем желанию понять, сравнительно со всем остальным. Мы не ищем, живем, как живется. И страдаем, и умираем, и принимаем все как должное. Пока не изменится наше отношение, ничто не может измениться. Это ясно. Значит, нужно жить. Но как я буду жить, я не знаю.

Он встает.

Старик подходит к нему и кладет ему руку на плечо.

— Когда я вам понадоблюсь, вы всегда будете знать, где меня найти. Приходите, когда придут новые мысли.

Осокин уходит.

Заключение

На улице Осокин долго идет без цели, не глядя перед собой. Потом садится на скамейку на каком-то дальнем бульваре и сидит неподвижно, без мыслей.

Но понемногу настоящее опять охватывает его.

— Зинаида выходит замуж, — говорит оп себе. — Это, кажется, единственное, в чем нет сомнения. И я все время знал, что так будет. Все шло к этому. Теперь я вижу совершенно ясно… Хорошо, но что же такое еще? — Он снимает шляпу и проводит рукой по голове. — Что такое было потом?.. Да, я пошел к волшебнику и просил его вернуть меня назад, чтобы я мог изменить и исправить всю мою жизнь. И потом я очутился в гимназии… Он выпрямляется на скамейке… Неужели это правда? Я видел маму, все, все опять было так же. И я ничего не сделал. Меня опять исключили из гимназии, мама опять умерла. Я опять делал все то же, все, все — до мельчайших подробностей, хотя всегда знал это. И опять пришел к волшебнику. Это ужасно! Неужели это правда? Неужели я опять пережил всю жизнь. А может быть, ничего этого не было? Может быть, волшебник просто усыпил меня, и я видел всю жизнь во сне. Где правда? Проверить невозможно. Я не знаю и никогда не узнаю, было это или нет… Но в одном теперь разница, и она доказывает все это больше всего. Я буду жить.

Вечером мне казалось, что я не смогу. Я знаю теперь, что я что-то должен понять по-новому, что-то сделать, что-то найти. Все имеет совсем другой смысл и другое значение, такое, какого я не подозревал.

Осокин опускает руку в карман и нащупывает холодную и тяжелую вещь. Револьвер! Он совсем забыл о нем. Он иронически улыбается над собой и встает. Мозг так устал, что ни одна мысль не может завладеть вниманием. Но почти автоматически он повторяет себе:

— Я должен что-то понять. Это — самое главное. Мы не понимаем, что нам нужно, не знаем, чего желать, и заняты всем, кроме поисков смысла жизни и стремления понять. Нужно думать. Нельзя иметь ни минуты покоя, пока не будет найден смысл во всем происходящем. Мы не чувствуем, какой ужас так жить, до такой степени ничего не понимая. Нужно искать. Кто не ищет, ничего не найдет. Само ничто не придет. Но Боже, как ужасно живут люди! Им даже в голову не приходит, что нужно искать и что можно найти. Они уже примирились с тем, что ничего нет, или, может быть, никогда и не задумывались. А дело в том, чтобы все время искать. Иначе будет все то же, то же… И когда я пойму, что мне нужно, я увижу волшебника, но тогда мы будем говорить уже по-другому… И я чувствую, что он скажет мне, что все это значит и где выход. Он знает, я чувствую, он знает.

Приложение

Заключительные главы английского издания «Strange life of Ivan Osokin»

Глава 27. В преддверии

Осокин в доме у волшебника.

Волшебник, тот же сгорбленный старик с проницательным взглядом, одетый во все черное, с тонкой персидской тростью, инкрустированной бирюзой, сидит с Осокиным у огня.

Та же большая, странно обставленная комната с коврами, парчой, этажерками и бронзовыми фигурами индийских богов. В нише — статуя богини Гуань-Инь, на красной лакированной стойке — большой звездный глобус, песочные часы на маленьком столике слоновой кости рядом с сиденьем волшебника и большой черный сибирский кот, спящий на спинке сиденья.

Осокин мрачен. Он курит сигару и ничего не произносит. В тот момент когда он особенно глубоко задумался, волшебник говорит:

— Мой милый друг, вы знали это раньше.

Осокин вздрагивает и смотрит на него.

— Как вы узнали, что я сейчас думаю?

— Я всегда знаю, что вы думаете.

Осокин склоняет свою голову и глядит на ковер.

— Да, я знаю: этому не поможешь теперь, — произносит он. — Но если бы только я мог вернуть назад несколько лет этого самого несчастного времени, которое даже и не существует, как вы сами всегда говорите. Если бы только я мог получить назад все те шансы, которые жизнь предлагала мне и которые я отбрасывал в сторону. Если только я мог бы сделать все по-другому…

Но только он сказал эти слова, как вдруг почувствовал испуг, сам не зная почему.

Он останавливается и смотрит в растерянности на волшебника. Затем бросает взгляд вокруг себя.

— Какое странное ощущение, — говорит он себе. — Ведь все это случалось раньше? Мне сейчас показалось, что когда-то, в другое время, я уже сидел тут. Все было в точности так же, и я произносил те же слова.

Он смотрит вопросительно на волшебника.

Волшебник отвечает на его взгляд, тихо смеется и кивает:

— Все уже было раньше, и все можно вернуть, все. Но даже это не поможет.

Осокин чувствует, что дрожит. Что все это означает?

Он пришел к волшебнику с определенной идеей, но теперь она ускользает от него, и он не может выразить ее словами. Он должен вспомнить, что это было, он должен объяснить ее волшебнику. Почему этот глупый страх парализует его?

Он бросает сигару в огонь, поднимается со стула и шагает взад и вперед по комнате.

Старик сидит, наблюдая за ним, кивая головой и улыбаясь. В его взгляде забава и ирония — не ирония несимпатии, но полная понимания, сострадания и сожаления, как будто он хотел бы помочь, но не в силах.

Осокин останавливается перед ним и говорит, как человек в трансе:

— Я должен вернуться. Тогда я все изменю. Я не могу продолжать жить так, как сейчас. Мы делаем абсурдные вещи, потому что мы не знаем, что впереди нас. Если бы мы только знали! Если бы мы только могли видеть немного вперед!

Он ходит взад и вперед по комнате, затем снова останавливается перед волшебником.

— Послушайте, — продолжает он, — разве ваша магия не может этого сделать для меня? Разве вы не можете послать меня назад? Я думал об этом долгое время, а сегодня, когда услышал о Зинаиде, я почувствовал, что это — единственное, что мне осталось. Пошлите меня назад, я все буду делать по-иному. Я буду жить новым образом и я буду подготовлен для встречи Зинаиды, когда придет время. Но я должен помнить все — вы понимаете, я должен сохранить весь свой опыт и знание жизни. Я должен помнить, что я вернулся назад, и не забыть, для чего вернулся…

Он останавливается.

— Боже, что я говорю? Я говорил это же самое тогда.

Он смотрит на волшебника. Старик улыбается и кивает:

— Я могу выполнить вашу просьбу, но в этом нет никакой пользы: это нисколько не будет лучше для вас.

Осокин бросается в кресло и берется руками за голову.

— Скажите мне, — просит он, — это правда, что я уже был здесь с вами прежде?

— Это так, — отвечает волшебник.

— И я просил вас о том же?

— Просили.

— И я снова приду?

— Это не столь определенно. Может, вы и захотите прийти, но, может быть, не будете способны на это. Есть множество сторон у таких проблем, о которых вы все еще ничего не знаете. Вы можете повстречать непредвиденные трудности. Единственное я могу сказать наверное. Обстоятельства могут измениться, но нет и малейшей возможности для сомнения в том, что вы сами придете к тому же решению. Вот в этом не может быть никакой разницы и никакого изменения.

— Но ведь это попросту вращение в колесе! — восклицает Осокин. — Это ловушка!

Старик улыбается:

— Мой милый друг, эта ловушка называется жизнью. Если вы хотите повторить эксперимент снова — я к вашим услугам. Но я предупреждаю вас: вы не измените ничего, вы только можете сделать еще хуже.

— Даже если я буду помнить все?

— Даже если вы будете помнить все. Во-первых, из-за того, что вы не удержите эту память надолго. Это будет чересчур болезненно, и вы сами же захотите отделаться от нее и забыть. И тогда вы забудете. Второе, даже если вы будете помнить, это не поможет вам. Вы будете помнить и все же продолжать делать то же самое.

— Но это ужасно, — говорит Осокин. — Из этого нет выхода?

Нервная дрожь охватывает его так, что опять он не может говорить. В этой мысли — могильный холод. Он чувствует, что это страх неизбежного, страх себя самого — того себя, от которого не скрыться… Он будет тем же, и все будет так же.

В этот момент Осокин понимает, что если он отправится назад таким, какой есть, то все, конечно же, пойдет тем же образом, как и раньше. Он ясно вспоминает те цепочки событий в школе и после, когда все случалось, словно в часовом механизме, словно в машине движение одного колеса заставляет двигаться другое. Но в то же время он чувствует, что не может принять вещи, какими они являются сейчас, не может примириться с потерей Зинаиды и с мыслью, что все — его собственная вина.

Оба, Осокин и волшебник, молчат.

— Что же мне делать тогда? — спрашивает наконец Осокин почти шепотом.

Длинная пауза.

— Мой милый друг, — нарушает тишину волшебник, — это были первые осмысленные слова, которые я услышал от вас с начала нашего знакомства. Вы спрашиваете, что вам делать. Послушайте меня внимательно. То, что я собираюсь сказать вам, говорится человеку только однажды в его жизни. Если человеку не удается понять — его собственная вина: это не повторяется. Вы приходите сюда, вы жалуетесь и вы просите чуда. И я, когда могу делаю то, что вы просите, так как искренне желаю помочь вам. Но из этого ничего не выходит. Теперь попытайтесь понять, почему ничего не выходит и почему я бессилен вам помочь. Поймите, что я могу выполнить лишь ваши желания, лишь то, что вы просите. Я не могу вам дать ничего по моему собственному побуждению. Это — закон. Даже то, что я говорю сейчас, я способен сказать только потому, что вы спросили меня, что вам делать. Если бы вы не спросили, я не мог бы сказать. Я могу добавить кое-что еще: если вы вернетесь сейчас, то все будет так же, как и раньше, или еще хуже. К примеру, вы, может, не встретите меня. Вы должны понять, что возможности имеют предел: ни у кого нет неограниченных возможностей. И никогда неизвестно, использовали ли вы уже свою последнюю возможность. С другой стороны, если вы собираетесь жить дальше, то вполне вероятно что-нибудь изменится, чтобы вы могли начать жить по-другому в следующий раз.

— Стоит ли жить для этого?

— Это ваше дело. Вы должны решить это для себя. Но помните об одном: если вы возвратитесь столь же слепым, какой вы сейчас, вы будете делать то же самое опять, и повтор всего, что уже было, неизбежен. Вы не избежите колеса: все пойдет так, как и было. Вы спрашиваете меня, что вам делать. Я отвечаю: живите. Это ваш единственный шанс. Если вы хорошо подумаете, то найдете в моих словах все, что вам нужно. Но если вы все же хотите отправиться назад и начать еще раз, я отправлю вас хоть ко дню вашего рождения, если вам нравится. Но предупреждаю вас, что вы придете сюда снова, если сможете. Теперь же — решайте.

Осокин неподвижно сидит в кресле. Они долго молчат.

Сцены и картины его жизни снова проходят перед ним: школа — мама — Париж — Зинаида. Боже, сколько же возможностей у него было — и он потерял одну за другой! И жизнь бурлила, пока, наконец, он не обнаружил себя в узком туннеле, где нет выхода. Но если предположить, что выход действительно существует? Почему все-таки волшебник настаивает на том, что он должен жить? И какой будет смысл в возвращении назад, если он связан с тем, что придет в ту же точку снова, или, может быть, к чему-то даже худшему? Что волшебник под этим подразумевает? Что могло бы быть хуже?

— Когда я поначалу стал понимать, что все повторяется и возвращается, — говорит себе Осокин, — это казалось мне интересным приключением. Однако теперь это пугает меня и, чувствую, я должен сделать все, что возможно, чтобы отложить этот опыт. То приключение, которое манило меня, идет в ином направлении. Каком именно — пока не знаю. Но я должен его найти прежде, чем можно пойти на риск возвращения.

Наконец Осокин поднимает глаза:

— Я буду жить, — говорит он. — Вы правы. Я все еще ничего не могу понять, но на самом деле вижу: начинать все опять — не выход.

Волшебник смотрит на Осокина долгое время, как бы стараясь проникнуть в его ум.

— Теперь, раз вы сказали, что собираетесь жить, — наконец произносит он, — я могу сказать вам еще кое-что. Но прежде хочу спросить вас, думаете ли вы, что вполне знаете вашу Зинаиду?

Осокин бросает на него изумленный взгляд.

— Думаю, что знаю, но что вы имеете в виду?

Старик снова улыбается.

— Если вы знаете ее вполне, то как могли поверить, что она выйдет замуж за Минского?

— Как мог поверить?.. Она сказала, что не будет больше меня ждать. А я не мог ехать. Потом я повстречал Крутицкого, и он мне рассказал…

Осокин останавливается, и неожиданно его пронизывает странное и удивительное чувство надежды, больше, чем надежды: ожидание чуда. Почему, однако, волшебник говорит об этом?

— Я не мог сказать вам это раньше, — продолжает волшебник, — потому что не вправе говорить что-либо такое, что может влиять на ваши решения. Теперь же я могу сказать вам, что сегодня полковник Минский проезжает через Москву по пути в Петербург. За три дня до свадьбы Зинаида разорвала соглашение. А потом, она никогда не намеревалась выйти за него замуж. Только вы не смогли этого понять.

Осокин сидит с растерянным выражением на лице.

— Значит, она не собирается выходить замуж, — говорит он так, будто сам не понимает того, что произносит. — Но тогда почему?..

Он смотрит на волшебника, как если бы видит его в первый раз.

— Но почему вы не сказали мне до этого?

— Потому, что вы никогда не спрашивали. Вы принимали это как факт и пришли ко мне с уже готовым решением. Я не могу спорить, когда решение принято.

Осокин едва слышит, что говорит волшебник.

— Боже, каким идиотом я был! — восклицает он про себя. — Как мог я поверить этому? Конечно, все это нечто иное, как ее обычные действия. Ей нужен был Минский просто для увеселения, только до определенного момента, но не дальше. Конечно, для меня ясно, что она никогда бы не вышла за него. Как же я мог совсем не понимать ее?

Перед ним разворачиваются картины последних нескольких месяцев. Он ясно видит, как он закрылся в своей собственной гордости и упрямстве. Конечно, ему следовало ехать с Зинаидой любой ценой. Теперь, естественно, все будет по-другому.

В его голове начинают громоздиться дюжины планов. Он видит себя в поезде. Стучат колеса. Он на пути в Крым. Он увидит Зинаиду. В конце концов все может быть как-то устроено.

Волшебник заговаривает, но Осокин вначале не слышит.

— Ничего не изменится, — говорит волшебник.

— Что вы имеете в виду, говоря, что ничего не изменится? — спрашивает Осокин. — Все изменилось уже?

Волшебник качает головой и улыбается.

— Мой милый друг, снова вы обманываете себя. Ничего не изменилось. Все в точности так, как было до этого момента, и все будет оставаться таким же. Ничего не могло бы измениться, и ничего не будет меняться. Ветер возвращается на круги своя… Что было, то и будет; что делается, то и делаться будет.

— И ничего не может быть изменено? — спрашивает Осокин.

— Я никогда не говорил, что ничего не может быть изменено. Я сказал, что вы не можете изменить что-либо и что ничего не изменится само по себе. Я уже говорил вам: для того, чтобы изменить что-то, вы прежде должны изменить себя. И это гораздо труднее, чем вы думаете. Это требует постоянного усилия в течение долгого времени и много знаний. Вы не способны на такое усилие, и вы даже не знаете, как начать. Никто не способен на это сам. Люди всегда повторяют одни и те же ошибки. Прежде всего они попросту не знают, что движутся по кругу, а если они услышат об этом, то отказываются верить. Позже, если они начинают видеть все правильно и принимать это, то думают, что это и есть все, что необходимо делать, они становятся полностью убежденными, что теперь они знают все, что им нужно знать, и что они способны все изменить. И мгновенно они находят шарлатанов, которые уверяют их, что все очень просто и легко. Это величайшая из всех иллюзий. На этом пути люди теряют те шансы, которые они уже приобрели многими страданиями, а иногда даже через великие усилия. Вы должны помнить, что человек может знать многие вещи и все же быть неспособным ничего изменить, потому что изменение требует другого знания, а также того, чем вы не обладаете.

— Что же это такое?

— Такой вопрос очень характеризует вас. Как и любой другой, вы думаете, что знаете все, хотя на деле вы не можете знать ничего и не можете ничего понять. Как я могу сказать вам, что это, если оно не существует для вас?

Осокин молчит.

Да, волшебник прав, он это чувствует. Он не может изменить ничего. После короткого радостного возбуждения его охватывают страх и душевная мука. Он будет опять делать те же абсурдные вещи, он потеряет Зинаиду опять.

— Тогда что же требуется, чтобы все изменить? — спрашивает он. И он ожидает, что волшебник ответит одной из тех, возможно, очень умных, но почти бессмысленных для него фраз, как например: «Когда вы будете другим, то и все остальное будет другим».

Но волшебник говорит то, что Осокин не предчувствовал:

— Вы должны осознать, что вы сами по себе не можете изменить ничего и что вы должны искать помощи. И это должно быть очень глубокое осознание, так как осознать сегодня и забыть завтра — недостаточно. Необходимо жить с таким осознанием.

— Но что означает «жить с таким осознанием»? — спрашивает Осокин. — И кто может мне помочь?

— Я могу вам помочь, — отвечает волшебник, — «и жить с таким осознанием» означает пожертвовать чем-то большим для этого, не однажды только, но продолжать жертвовать до тех пор, пока вы не получите то, что хотите.

— Вы говорите загадками. Чем я могу пожертвовать? У меня ничего нет.

— У каждого есть что-то, чем пожертвовать, — кроме тех, кому невозможно помочь. Но, конечно, нельзя сказать заранее, что же можно получить за свою жертву. Вы помните того человека, который должен был работать семь лет, чтобы заслужить жену, и в конце концов ему отдали другую сестру? Он вынужден был работать еще семь лет. Это происходит часто.

Осокин молчит. В нем шевелится что-то неприятное. Что старик все-таки хочет от него?

— То, что я говорю, видится вам странным, — продолжает волшебник, — потому что вы никогда не думали об этом должным образом. Кроме того, обдумывание само по себе не поможет. Тут опять же необходимо знать. А для того, чтобы знать, необходимо выучиться, а для того, чтобы выучиться, необходимо жертвовать. Ничто не может быть приобретено без жертвы. Вот то, что вам непонятно, и пока вы этого не поймете, ничего поделать нельзя. Если бы я и хотел дать вам, без какой-либо жертвы с вашей стороны, то, чего вы желали бы сами, я не смог бы этого выполнить. Человеку может быть дано только то, что он в состоянии использовать, а использовать он может только то, ради чего он чем-то жертвовал. В этом состоит закон человеческой природы. Так что, если человек хочет помощи, чтобы приобрести важные знания или новую власть, он должен пожертвовать другим, важным для него в данный момент. Более того, он может приобрести лишь столько, насколько он отказался от чего-то для этого. Существуют дополнительные трудности. Он не может знать точно, что может получить, но если осознает безнадежность своего положения, то согласится принести жертву, даже не зная. И он будет рад сделать так, ибо только таким путем он сможет приобрести возможность завоевать что-то новое или изменить себя: если он ничем не жертвует, то все будет оставаться тем же для него или даже становиться хуже.

— А разве нет других путей? — спрашивает Осокин.

— Вы имеете в виду пути, на которых нет необходимости жертвовать? Нет, таких путей нет, и вы не понимаете то, что сейчас спрашиваете. Вы не сможете иметь результатов без причин. Жертвуя, вы создаете причины. Существуют разные пути, но отличаются они только по форме, напряженности и итогам жертвы. В большинстве случаев надо отказаться от всего сразу и не ожидая ничего. У дервишей есть одна песня, которая поется так:

Сквозь четыре самоотречения.

Взойди к совершенству.

Живи жизнью без сожалений.

Не ожидай наград в небесах.

Понимаете ли вы, что это означает? Большинство людей могут идти только этим путем или одним из подобных путей. Но вы теперь в другом положении. Вы можете говорить со мной. Вы можете знать, от чего вам надо отказаться и что вы можете получить за это.

— Как я могу знать то, что могу получить? И как я узнаю, от чего должен отказаться?

— Вы можете знать, что вы могли бы получить через осознание того, чего сами хотите. По некоторым, очень сложным, причинам, которые все в вас, вам удалось догадаться об очень большом секрете, который людям обычно не известен. Сама по себе ваша догадка бесполезна, так как вы не сможете ее ни к чему применить. Но тот факт, что вы знаете об этом секрете, открывает для вас определенные двери. Вы знаете, что все повторяется снова и снова. Существовали и другие люди, сделавшие то же открытие, но они не могли ничего больше из этого извлечь. Если бы вы могли изменить кое-что в самом себе, то были бы в состоянии использовать это знание к своей выгоде. Итак, вы как раз знаете, что вы хотите и что вы могли бы получить. Теперь вопрос о том, чем жертвовать и как жертвовать. Вы говорили, что не имеете ничего. Не совсем так. У вас есть ваша жизнь. Поэтому вы можете пожертвовать своей жизнью. Это очень маленькая цена для уплаты, раз вы предполагали в любом случае ее выбросить. Вместо этого дайте вашу жизнь мне, и я посмотрю, что из вас может быть сделано. Я даже сделаю еще проще для вас. Я не потребую вашу жизнь целиком. Двадцать, даже пятнадцать лет будет достаточно. Но во время этого срока вы должны будете принадлежать мне: я имею в виду, что вы должны делать все, что я скажу, без уклонений и оправданий. Если вы выполните свою часть договора, я выполню свою. Когда это время истечет, вы будете в состоянии использовать ваше знание для себя. Ваша удача в том, что вы можете быть полезным мне как раз сейчас — не тут же, конечно, но я могу подождать, если только здесь есть что ждать. Итак, теперь вы знаете, чем вы должны жертвовать. Есть кое-что еще, что можно сказать. Люди, делающие то же открытие, что и вы, имеют определенные преимущества и определенную невыгоду в сравнении с другими людьми, кто не догадывается ни о чем. Их преимущество в том, что их можно научить тому, чему нельзя обучить других людей, а их недостаток в том, что время для них становится очень ограниченно. Обычный человек может вращаться еще и еще в колесе, и с ним ничего не случается, пока он в конце концов не исчезает. Опять же, есть множество того, чего вы не знаете, но вы должны понять, что с течением времени даже положение звезд по отношению друг к другу меняется, люди же зависят от звезд много больше, чем они представляют, хотя не таким образом, как они думают, — если и думают об этом вообще. Ничто во времени не остается одним и тем же. Но тот человек, который начал догадываться о великом секрете, должен извлечь из этого пользу, иначе это оборачивается против него. Этот секрет не безопасен. Когда кто-то начинает отдавать себе в этом отчет, он должен идти дальше или же вниз. Когда кто-то откроет эту тайну или прослышит о ней, то имеет только еще две или три или, в любом случае, лишь несколько оставшихся жизней. Вы должны понять, что по собственным моим причинам я заинтересован в подобных людях так же, как заинтересован в вас. Но я могу предложить свою помощь лишь в один определенный момент и только однажды. Если моя помощь не принята, этот человек может не найти меня в следующий раз. Для вас, может быть, это странно слышать, но факт в том, что иногда я вижу людей, идущих по этой улице, которые хотели бы прийти ко мне, но они не могут найти мой дом. Вот почему я говорил вам до этого, что вы, может, захотите прийти ко мне снова, но не будете в состоянии это сделать.

— Что случается с теми людьми, которые не могут найти ваш дом?

— О, у них имеются и другие возможности, но вы должны понимать, что каждая возможность — более трудная, чем предыдущая: времени все меньше и меньше. Если те люди не находят нового руководства и новой помощи очень скоро, то их жизни начинают идти вниз, и после некоторого времени они не рождаются и заменяются другими людьми. Вы должны понять, что они становятся бесполезными, иногда опасными, ибо знают этот великий секрет и помнят множество вещей, но все, что знают, они понимают неправильно. И, в любом случае, если они уже не использовали своих шансов раньше, то тогда каждый раз возможностей для них становится меньше. Теперь вы должны подумать о себе. Пятнадцать лет кажутся вам большим сроком, потому что вы все еще очень молоды. Позже вы увидите, что это очень короткое время, особенно когда вы осознаете, что сможете получить взамен. Итак, идите домой и подумайте. Когда вы поймете и расставите в правильном порядке все, вы можете прийти сюда и сказать мне то, что решили. Я могу добавить еще только последнее. Как и любой другой. Вы думаете, что есть много способов сделать одно и то же. Вам надо научиться понимать, что всегда есть лишь единственный способ сделать что-либо: двух способов не может быть никогда. Но вам будет не просто прийти к этому. Долгое время у вас будет великое множество внутренних аргументов. Все их необходимо разрушить. Только тогда вы будете готовы к настоящей работе. И поймите еще другое: если вы будете полезны для меня, то будете полезны и для себя. Еще я должен предупредить вас, что на этом пути много опасностей, о которых вы никогда не слыхали. Давным-давно я повстречал очень несговорчивого господина, иногда его рисуют с копытами и рогами. Он не такой уж большой, как представляют некоторые, однако главное его занятие в жизни — это препятствовать развитию людей, которые угадали ту Необычайную Тайну. А мое занятие — препятствовать ему. Так что вы должны понимать, что вам будут противопоставлены очень могущественные силы и вы будете один — всегда один. Помните об этом. Теперь же идите и возвращайтесь после того, как что-то решите. Думайте столько, сколько вам захочется, воспользуйтесь временем, но я советую вам не откладывать слишком долго.

Глава 28. Вместо эпилога

Осокин идет по улице долгое время, не глядя куда и пытаясь не думать. Потом на каком-то дальнем бульваре он садится на скамейку и остается неподвижным, без мыслей… Но постепенно все то, что случилось, приходит к нему снова.

— Я должен принять какое-то решение, — говорит он себе. — Если я откажусь от себя ради волшебника на пятнадцать лет, я потеряю Зинаиду. Если же я не откажусь от самого себя, то все равно потеряю ее. Волшебник — вот кто нашел ее для меня. Если только я мог бы один раз поговорить с ней! Но нет, это было бы бесполезно. Будет невозможно объяснить Зинаиде про волшебника. Все это испугает ее. Ведь при всей ее сложности она достаточно тривиальна. Она сказала бы, что я должен делать то, что она предложила: жить, как другие люди, получить где-нибудь работу или что-нибудь в этом роде. Такого я сделать не могу, и бесполезно пытаться. Возможно, я опять не прав относительно Зинаиды, возможно, она могла бы понять все, и даже волшебника. Все то, что она говорила о жизни и рядовых обстоятельствах, было правильно, но это исходило из другого взгляда на вещи, а я ни разу ничего не пытался ей полностью объяснить, хотя она всегда хотела, чтобы я рассказывал ей все. Но как же странно все это! Прошлым вечером все было кончено. Я поверил, что Зинаида собиралась выйти замуж, я отправился к волшебнику и попросил его послать меня назад, чтобы я смог изменить свою жизнь и расставить все по своим местам. Затем, во время разговора с ним, я неожиданно осознал, что уже приходил к нему раньше, спрашивая о том же, а он посылал меня назад, и я обнаружил себя в школе, и все произошло так же, как и до этого. Опять я проделывал те же абсурдные вещи, вплоть до малейших деталей, хотя всегда знал заранее, что произойдет. И вот опять я вернулся к волшебнику. Неужели все это правда? Возможно, ничего этого не происходило. Возможно, волшебник просто погрузил меня в сон, и мне приснилось, что я проживаю свою жизнь снова? Что же в действительности произошло? Это невозможно проверить. Я не знаю и не узнаю никогда. Наверное, истина в самом факте, и это нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Но все же есть разница. Вчера я думал, что Зинаида собиралась выйти замуж, — теперь я знаю, что она не смогла бы выйти за Минского. И сейчас я должен решить, какой ответ дать волшебнику. Это и есть новое. Этого не случалось до сих пор. И потом — о дьяволе: что он говорил об этом несговорчивом господине с копытами и рогами? Было что-то очень интересное в этом, но я должен сознаться, что не слушал должным образом, когда он говорил. Надо будет спросить об этом в следующий раз. Сейчас же все заключается в том, что я должен что-нибудь сделать, чтобы не происходило со мной опять то же самое. Волшебник говорил, что тут как-то замешан дьявол. Как занятно! Мне всегда думалось, что мы способны делать самое плохое и без какой-то его помощи… Итак, единственное, что остается, — это отказываться от себя ради волшебника. Странно! Раньше я уже слышал о таких вещах, но всегда они казались мне вымышленными, никогда я не видел в них ни смысла, ни цели. Теперь же выходит, что это действительно случается и что в этом большой смысл и очень конкретная цель. Я знаю — это глупо, но я слегка боюсь волшебника, хотя в то же самое время и знаю, что нахожусь в привилегированном положении. Мне нечего бояться, так как нечего терять, и ничего не может быть хуже, чем сейчас.

Рука Осокина соскальзывает в карман и касается чего-то холодного и тяжелого. Револьвер! Он совсем забыл о нем. Осокин иронически улыбается.

— Ну вот: три дороги из русской сказки, — говорит он себе. — Если одной дорогой пойдешь — коня потеряешь, другой пойдешь — сам погибнешь, а по третьей пойдешь — и конь пропадет и сам погибнешь. Какую же выбрать?

Он поднимается и медленно идет вдоль бульвара.

Наступает рассвет.

— Завтра я должен дать ответ. Я не могу больше ждать, но я еще не знаю, что ответить. Трудно поверить, что я действительно не могу ничего сделать. И все-таки, что я сделал до сих пор? Я лишь все испортил. Отказаться от себя для волшебника? Это опять кажется странным — и даже трусостью. Возможно, здесь-то и лежит величайшая иллюзия: ведь стать убежденным и принять для самого себя свою неспособность сделать что-либо в действительности — ничуть не трусливо. Напротив, если это так, то это — самое смелое, что можно сделать, но в это так трудно поверить! Вот если бы только я смог увидеться с Зинаидой перед тем, как дать ответ… Он говорил, чтобы я воспользовался своим временем. Возможно, я могу поехать в Крым. Все всегда можно уладить. Итак, к завтрашнему дню!

Осокин идет домой.

Пробуждается Москва. Раннюю службу звонят церковные колокола. Громыхая, проезжают повозки. Дворники подметают мощенные булыжником улицы, поднимая облака пыли. Два кота, серый с белым и рыжий, сидят друг напротив друга и, кажется, явно настроены на беседу.

Осокин оглядывается вокруг и неожиданно его охватывает, все сметая, необычайно отчетливое ощущение: если бы его здесь не было, то все оставалось бы в точности таким же.

Content

Пётр Успенский
Странная жизнь Ивана Осокина

От редакции «Четвертый путь»

Часть I. Иван Осокин

Глава 1. Прощание

Глава 2. Три письма

Глава 3. Человек в синем пальто

Глава 4. Конец романа

Глава 5. У волшебника

Часть II. Жизнь (Линга Шарира)

Глава 1. Утро

Глава 2. Мысли

Глава 3. Прошлое

Глава 4. Сон

Глава 5. Гимназист

Глава 6. Мать

Глава 7. Понедельник

Глава 8. Действительность и сказка

Глава 9. Наказанный

Глава 10. Скука

Глава 11. Зевс

Глава 12. В больнице

Глава 13. Дома

Глава 14. Танечка

Глава 15. Дядя

Глава 16. Чертова механика

Глава 17. Париж

Глава 18. Зинаида

Глава 19. Неизбежное

Глава 20. Зимний день

Часть III. Старое и новое

Глава 1. Колесо жизни

Глава 2. У порога

Заключение

Приложение

Глава 27. В преддверии

Глава 28. Вместо эпилога