ДЕРЕВЯННЫЕ ВОЛКИ

Роман

I

Раньше я считал, что я — волк, независимый, гордый и никем не управляемый. Теперь же мне все чаще кажется, что я — собака, неизвестно кем и за что к кому-то «приставленная» и обязанная охранять его день и ночь.

Охранять! Как? Я не помню, чтобы кто-то мне это объяснял.

Конечно, хорошо, что я не знаю своего возраста, что мне не нужно ни есть, ни прятаться, что меня нельзя убить. Но это метание между волком и собакой все больше и больше настораживает — старею, наверное.

Очень страшно — уснуть почти волком, а проснуться какой-нибудь обычной собачкой где-нибудь под забором.

Сейчас, вспоминая своих «хозяев», я никак не могу понять, почему был именно он, а не кто-то другой. Хотя, в конкретном данном случае, когда от Анны — к ее внуку, вроде бы понимаю…

Сашка в это время стоял перед рукомойником, прибитым к яблоне, смотрел на себя в осколок зеркала и примерял потрепанную шляпу. Я прекрасно помню тот день, когда его дед покупал на базаре эту шляпу. Как хихикала тридцатилетняя Нюрка, когда муж ее делал умное лицо перед зеркалом. Я даже помню, как ночью, голый, в одной шляпе он выбегал к этой самой яблоне…

Не отрывая взгляд от зеркала, Сашка отошел на несколько шагов назад, еще раз поправил шляпу и такой же старый дедовский пиджак, слегка подергал за недавно приклеенные бороду и усы, развернулся и пошел в дом — молодой, глупый и наивный. Я иду следом — такая уж у меня работа. А он даже не догадывается о моем существовании.

Между тем Сашка вошел в бабкину комнату — стол, шкаф, три стула, кровать — все, как сорок лет назад.

Баба Аня почти с головой была укрыта одеялом. И никакого удивления, никаких эмоций Сашкин «маскарад» у нее не вызвал.

— Бабань, ну как? Похож?

— На кого?

— На старика.

— На дурака. Морду соплями намазал и думает, что на сто лет постарел. Батька твой тоже был… — после слова «был» она сделала несколько непонятных движений руками, после которых не только я, но самая тупая собака поняла бы каким был его батька. — Царство ему небесное… И ты туда же. Кина насмотрелся, а в жизни прыг-скок не всегда получается.

— Во-первых, не соплями, а канцелярским клеем, чтобы морщины появились, во-вторых, борода не козлиная, а за десять рублей купленная, и в-третьих, как я без грима выйду на базар яблоки продавать, не могу я без грима, я ж на каждой руке по три раза подтягиваюсь (здесь он, конечно, приврал — на правой он подтягивался всего один раз, на левой — два). — Сколько денег гниет! Пенсия у тебя, между прочим, двадцать один рубль.

— Бороду обратно продай — будет тридцать.

— Ба, никакой фантазии.

Не помню где, но подобное я уже однажды видел — Сашка, заложив руки за спину, стал ходить из угла в угол, как будто был на сцене. Хорошо, что я не был обыкновенной собакой — он бы точно отдавил мне лапу или хвост.

— Бабань, фантазии — ноль. А, небось, в детстве на Новый год сценки разыгрывали.

— Нашел с кого фантазии спрашивать. Дурак дураком, — она почти пропела это «дурак дураком». — Тебе бы мамку, папку да в белых штанишках по аллеям гулять.

Сашка остановился, зачем-то подергал себя за бороду, и тут его понесло.

— Молодость вспомнила! Ей шестнадцать. Муж — военврач. Петроград. Прогулочный крейсер. Григорий Ефимович. Александра Федоровна. Детки. Врешь ты все! Посудомойкой где-нибудь работала, вазочку разбила — и в Сибирь. Скольких мужей твоих к стенке поставили? А тебя пропустили — почему?

Меня почему-то «дернули» последние слова о мужьях. Я помню их всех — в принципе неплохие были мужики. Двоих, в самом деле, поставили к стенке, третий пропал без вести на войне, четвертый выбегал голый к яблоне. Было еще с десяток, так себе, «мимолетных», и помню я их плохо. А Гришку Ефимовича я видел всего два раза, он мне сразу не понравился — мутнейший тип.

— Ну, и чего молчишь, бабань?

— Думаю, в кого ж ты вырастешь, балабол, — бабка кашлянула, прикрывшись ладонью, и почему-то перевела взгляд в мой угол — мне даже показалось, что ей окончательно надоело жить.

— Все понял. Ухожу. Иду варить кашу. — Сашка развернулся на каблуке и ушел на кухню.

Я должен был пойти следом, но не сделал этого. Вероятно, потому, что из соседней комнаты был слышен голос «хозяина», и я понимал, что все у нас хорошо, а может быть, я уже начал стареть и стал слишком умным, чтобы бестолку ходить из комнаты в комнату.

А потом мы с бабаней прослушали лекцию о пользе употребления гречневой каши. Я даже старался запомнить какие-то умные фразы — так, на всякий случай — вдруг, когда-нибудь и я буду молодым человеком и тогда в какой-нибудь компании, какой-нибудь молоденькой девчоночке можно будет повесить на уши вот такую умную лапшу.

— Огромнейшее значение для центральной нервной системы имеют белки, содержащиеся в гречке. Они улучшают регуляторную функцию, повышают тонус и ускоряют образование условных рефлексов! Белки состоят из аминокислот: лизина, гистина, митионина и т. д. А недостаток аминокислот в одних продуктах обычно компенсируется за счет других. — Сашка вернулся в нашу комнату и продолжил, размахивая руками, как на сцене. — И вы были совершенно правы, дорогая Арина Родионовна, когда заставляли своего непотребного внучатого племянника есть гречневую кашу, в которой мало лизина и много гистина, и запивать ее молоком, в котором очень много лизина. И вообще, как сказал классик, наша жизнь — это движение именно белковых тел. И, стало быть, каша…

В это время у него за спиной на пороге появился Леонид. Леонид — мужичок пятидесяти лет, он не совсем пьян, но уже не трезв.

— Здрасьте. Здрасьте. — Он дважды кивнул головой — сначала бабке, потом «лектору».

— Учи-и-и-тель, — почти пропела бабаня и улыбнулась.

«Учитель» лет пять назад повадился учить теперешнего «лектора» игре на гармошке. Плата за урок — стакан самогона. Хотя чаще всего этим не кончалось: за «тупость ученика» он требовал еще один, а потом минут сорок, не открывая глаз, терзал меха и пел: «Сидел кузнечик маленький коленками назад…», «По дорогам знакомым за любимым наркомом мы коней боевых поведем…».

— Теть Ань, никак студента твоего видел в обед. Три курса отсидел уже, ага? Дай, думаю, елкин дед, зайду — гляну, как пацан на ногах стоит.

— Стоит нормально. Профессора мне в женихи с Киева привез, вот как! Науку про гречневую кашу читать.

Ленька закивал головой. Мне показалось, что он даже слегка присел. Улыбнулся, показывая свои почти золотые зубы, и протянул «лектору» руку:

— Леонид! Ага.

— Леонид-ага! — «Лектор» начинал входить в роль. Мне это ужасно нравилось. Он протянул Леониду руку, но вдруг сорвался и засмеялся.

Я был расстроен. Вот так всегда… настроишься… вот-вот — что-нибудь новенькое… Тем более я сто лет не был в театре. Я даже ушел в другую комнату. Я прекрасно знал, как начинается и чем заканчивается Ленькин приход. Смотреть на них мне было уже неинтересно. Да и слушать, признаться, тоже.

— Ну, ни фига себе! Сеанс! Студент! Думаешь, обманул. Да я твои уши на любом профессоре найду и сам на них сколько хошь лапши навешаю. Я тебе так скажу: опыта жизни у тебя нет, доверчивый. На гармошке играть будем? Сколько новых песен знаю. А ты думал! Бороду прицепил зачем?

— На базар иду, яблоки продавать. У бабульки пенсия двадцать один. У меня — сорок.

— Страна Бермундия, Саша. Все исчезает бесследно — деньги, люди. Все. Тащи гармонь, чего нос повесил?

Когда стала говорить бабаня, я вернулся в ее комнату. Сказывалась, пожалуй, многолетняя привязанность.

— Леня, ты, между прочим, бутылочку за пазуху вылил уже, а я вот здесь лежу, кашляю, организм покоя требует.

— Баба Аня, бабань, я тебе такую музыку забермудю — помирать передумаешь.

— Не получится — у меня стакан с дыркой.

— Да за кого ты меня держишь? Думаешь, я за сто грамм сюда хожу? Не ожидал. Эй, профессор, тащи инструмент!

Я тоже не ожидал, что «профессор» так быстро среагирует на команду — он сначала принес стул, на котором любил сидеть учитель, потом гармонь.

— Благотворительный концерт, — сказал учитель. Несколько раз покланялся в разные стороны, долго разминал пальцы, перескакивая с мелодии на мелодию, и запел: «…За тебя, моя черешня, ссорюсь я с приятелем, до чего же климат здешний на любовь влиятельный. Я тоскую по соседству, и на расстоянии…».

Минут двадцать спустя, чуть заметным движением головы бабка позвала внука к себе:

— Возьми стакан и налей ему с той банки, которая на сорок дней стоит. Все равно никто не вспомнит через сорок-то дней.

После этой фразы я, конечно же, возмутился: слово «никто» включает и меня, что ли? Куда же тогда деть наши совместно прожитые годы. Жила, жила, мудрела — мудрела, и нате вам.

— А батька твой, — сказала она уже совсем громко, — между прочим, еще и не такую музыку делал — как кудрями трясанет, как бросит пальцы. Девки из-за него с топорами друг за дружкой бегали.

Ленька приглушил гармонь и вмешался:

— Про топоры — это интересно. Он что, гармонистом на женском лесоповале работал?

Бабка махнула рукой:

— Не морочь ребенку мозги своими лесоповалами. Или неймется вспомнить, откуда такие зубы привез?

Ленька сделал вид, как будто «только что обиделся, но уже все простил».

Через минуту Сашка отыскал четыре банки с самогоном. На них были наклеены полоски лейкопластыря с надписями: «Поминки» (две трехлитровые банки), «9 дней» (одна), «40 дней» (одна двухлитровая). Внизу под надписью «40 дней» он дописал «минус 1 ст.». Через полчаса «1» исправил на «2».

Репертуар у Леньки был достаточно скудным, все песни он подгонял под одни и те же «переборы» и даже в «Ландышах» мне слышалось почему-то «Не морозь меня».

Потом они ели гречневую кашу. Бабаня — почти лежа, а Сашка с учителем — сидя на стульях с тарелками в руках. Самогонный перегар и тонкий запах гречневой каши все же сделали свое дело и «утащили» меня лет на пятьдесят назад, в далекую Сибирь, в какую-то теплушку, которая много дней никуда не ехала.

«По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах, бродя-я-яга, судьбу проклиная…». Кстати, я уже давно заметил, что в прошлое меня чаще всего возвращают запахи. Запах самогона и перегара — особенно.

Перед уходом Ленька обнял своего «ученика». Не знаю, откуда это у меня — но я ужасно не люблю видеть, как обнимаются мужики. Другое дело, когда они бьют друг другу морды — это красиво, это интересно, в этом есть завязка и развязка. А здесь — один пьяный и в возрасте, другой молодой, но с бородой. Пьяный лезет целоваться, молодой — стесняется. Пожали бы друг другу руки, чтобы в соседней комнате было слышно, как хрустят пальцы, — это было бы красиво.

Оторвавшись от тела ученика, Ленька сказал:

— Ты это, дурака валять брось, сними бороду и ложись спать, а в понедельник поедешь с мужиками церковь делать. Мозги на плечах есть, руки висят правильно, и потом — целый месяц будешь ближе к Богу. Понимай, зачтется когда-нибудь. Тридцатирублевым работать будешь. Тридцать рублей в день — состояние. Я бы и сам — ближе к Богу, но начальник, бермундей, отпуск не дает. И к тому же — высота-а-а. И не думай, что я пьян. Утром в десять у тебя как штык. Будь здоров, профессор.

К ночи небо заволокло тучами, они «прокалывались» макушками деревьев, и лил дождь, и связывал между собой небо и землю — именно такой я запомнил эту ночь.

Сашка так и не снял свою бороду. Он лежал на железной кровати, заложив руки за голову, и о чем-то думал. А рядом, только за стеной, лежала старушка и тихонько стонала. Баба Аня, бабаня, баба-ягусенька — как только он ее не называл!

Несколько часов он пролежал с открытыми глазами. Наверное, в эту ночь в его сонной голове уже начали рождаться какие-то свои мысли о времени и о пространстве.

Потом он поднялся и пошел в бабкину комнату проверить, не умерла ли старушка. За окном по-прежнему лил дождь.

— Бабань, ты еще здесь?

Включил свет — из-под одеяла были видны только выцветшие глаза и прядь волос. Бабуля удивленно смотрела на капли, летящие с потолка и разбивающиеся об пол. Смотрела так, как будто и в темноте видела их.

— Ба-а, бабань!

— О боже! Ты мне дашь спокойно умереть или нет?

— Не дам.

— Ну и дурак! А послушай-ка, задушил бы меня, что ли. Надоело как, если б кто знал! Нормальные люди давно уже все сдохли, а тут мучаюсь сколько лет, как проклятая. Еще ты с этой бородой на мою голову. Мозгов нет. Боже, боже, это ж нужно было до такого додуматься — четырех молодых царевен и царевича, ровесников моих, давно в землю положил, а меня, четырех мужей пережившую, крутишь-вертишь по белу свету. Зачем?

— Ба, ты с кем, сама с собой?

— Сгинь! Бороду сними, потом придешь со мной разговаривать, сбрей, если не снимается. Дурак, совсем дурак. Как козлик молодой, из сарая после зимы выпущенный, ходишь, удивляешься всему. Я уже вижу, сколько рогов тебе бабы навешают. Если водку пить не научишься, к сорока годам висеть тебе на веревке или в дурдоме сидеть. У нас в родне все мужики светлые головы имели, а где они сейчас, где? Одна я букашкой по этой земле ползаю. Ты если бы нормальным мужиком был, сейчас бы пошел стаканчик с «сорока дней» хряпнул, гармонь взял бы, в своей комнате вальсы с полонезом играл бы, играл. Я бы через стеночку слушала, слушала — смотришь, и померла б незаметно. И пока не поздно, что сказать хочу: тебе срочным образом нужно хоть какую-нибудь девку найти. Здоровье-то, видишь, как из тебя прет, сибирская кровушка играет как. Сила должна вырываться куда-то, а не ходить в организме по кругу, понимаешь. Не к добру это. Однолюбы в конечном итоге дураки все и помирают рано. И какого черта я тебя учу, сама одной ногой там. Через день-два с Богом на «ты» разговаривать буду. А может, и не буду. Да и какой интерес ему, тридцатитрехлетнему еврею, с русской старухой разговаривать… И вообще, нет никакого того света, сть сорок дней после смерти — и все. Наши души могут жить без наших тел еще сорок дней, по инерции, можно сказать. Но они никуда не попадают дальше того, что мы видели или что придумали. Придумаю себе Бога, ворота… зеленые… в рай. Цветочки — одуванчики, предков, которых никогда не видела. Встречусь с ними, с бывшими ухажерами встречусь — и все, и во тьму… Они-то, может быть, уже встречались со мной, только я этого, ой, не знаю.

Сашка сидел возле меня, под стеной, положив голову на колени.

— Наверное, маму вспомнил, — подумал я.

И мне почему-то захотелось поплакать. Мне стало жалко себя — у нормальных людей есть эти «сорок дней», а у меня нет. А я, может быть, тоже хотел бы с кем-нибудь встретиться. А может, мое пребывание здесь — это тоже каких-нибудь «сорок дней», только у меня время течет по-другому.

— Ну что же вы ревете, глупые, — шепнула старушка.

Я не понял, к кому она обращалась. К внуку на «вы»?

— Я тебя прошу, Саш, сними бороду, а.

— Хорошо, бабань, сниму. Сейчас пойду и сниму, — ответил он. — А еще — я с тобой когда-нибудь встречусь, обязательно, потому что я тебя очень люблю.

— Ну вот и хорошо, сто лет в любви никто не объяснялся. Иди спать. Только свет не выключай, а то в потемках ходит кто-то. Вторую ночь.

Странная тетенька эта бабаня: я столько лет проходил рядом — и не слышала никогда. Два дня, как ушел от нее, и нате вам — «ходит кто-то». Ну да, хожу, а что делать — лежать в углу? Скучно ночью лежать в углу. И потом, может быть, я в нормальной жизни хотел бы быть сторожевым волком и какой-нибудь заповедник охранять от браконьеров.

Почти до рассвета Сашка провозился с бородой и морщинами — «молодеть» было гораздо труднее, чем «стареть».

Потом он уснул, не раздеваясь, и проспал часа два.

Когда он проснулся, и мы вышли из дома, настроение у меня изменилось — ярко и нежно светило солнце и чирикали воробьи, раскачивая желтомордые подсолнухи. В доме было все по-другому, все кем-то однажды придуманное и не совсем правильное.

А подсолнухи, выросшие в бурьяне, они какие-то очень дикие и глупые, у них совсем нет памяти, они живут одним только сегодняшним днем, да еще и сбивают с толку и без того ветреных воробьев. Прыг-скок, чирик-чирик.

II

Через три дня Сашка уже и в самом деле работал «тридцатирублевым».

Я тоже вместе с ним постигал великую науку «шабашничьей» жизни — а вдруг когда-нибудь пригодится. Стена, веревка, люлька, краска — и получается покраска. Все очень просто, особенно когда ты внизу, а он с ведром и кисточкой на стене: покрасил нужный участок — опустился, прогнав одну полоску, взбираешься с люлькой на плечах по веревочной лестнице, страховочным концом веревки поднимаешь краски и снова опускаешься. И так целый световой день. Правда, иногда промасленная альпинистская веревка скользит и не зажимается петлей — и тогда он летит вниз, но кто-то нам помогает и затягивает петлю секунды через две. Мне, конечно же, хотелось верить, что помогаю я, и если бы у меня был друг или подруга, хотя бы такие же, как я, вечером я бы, наверное, рассказал им, как «одним только взглядом я затягивал эту петлю».

Подобные полеты, конечно же, сбивают с нужного ритма. Даже со стороны видно, что руки уже не хотят «думать», думает одна только голова: подумал — сделал, подумал — переехал. От думанья, наверное, устают больше, чем от работы. А настоящая работа начинается только тогда, когда опять забываешь про страховку, когда мысли в голове не превращаются в слова. Когда кончики пальцев, как говорил один знакомый пианист, понимают в этом мире больше тебя самого. Правда, говорил он это еще в начале прошлого века, вот только сам так ничего и не понял и помер от водки, и пальчики, которые «понимали» больше него самого, тоже умерли вместе с ним.

В паре с Сашкой работал Остап, должность его называлась «подай патроны». Он должен был красить нижнюю часть здания и привязывать ведро с краской, которое потом поднималось наверх. Каждый день Остап выпивал по бутылке водки и каждый день болел. Иногда он ложился на землю лицом вниз и стонал или мычал, а может быть, выл — трудно было понять.

Однажды, средь бела дня, никого не предупредив, он ушел, как уходят в лес больные собаки.

Спустя три дня он вернулся. Мне почему-то показалось, что Сашка был рад этому возвращению.

Шеф, который «бугор», которого звали Жора, тоже улыбался и говорил какие-то закрученные фразы:

— Ну что, красавчик, отдохнул? Погулял, помылся, побрился, рубашку новенькую надел, а мы тут, как пчелки, делаем «жу-жу». А система такая: приехал, сделал работу, получил бабки — и делай ноги. Растягивать это удовольствие некогда, сезон не безразмерный. Ну, сколько «бабок» за это время грохнул?

— Все сказал?

— Да нет, не все.

— Ну, тогда поговори, пока я переоденусь. Приду — задушу, греха большого не будет.

Перед тем, как сказать следующую фразу, шеф зачем-то покосился на Сашку и Славика, который был «двадцатирублевым».

— Бунт на корабле? Бунта не будет. Не для этого мы сюда собрались. Хочешь работать — работай, не хочешь — никто тебя не держит. — Он развернулся и ушел в храм.

«Двадцатирублевый» кинулся к Остапу:

— Остапчик, ну зачем ситуацию накалять, разве тебе здесь плохо? — Он стал загибать на руке пальцы. — Кормят три раза в день, как на убой — раз, в обед бутылка на троих — два, вечером пей сколько хочешь — три, от места проживания ходьбы на работу три минуты — четыре, а баба Ира разве обидела кого — пять.

— А ногой в голову, чтобы все пальцы распрямились, не хочешь, бухгалтер?

— Хочу. — «Двадцатирублевый» развел руки в стороны и, улыбаясь, подал корпус вперед, как в реверансе.

Короткий боковой в челюсть уложил его на траву и поменял улыбку — теперь она была очень идиотской.

— Остап! — Оставив ведро с краской у стены, Сашка пошел к нему.

Я тоже пошел следом. Я не мог в это время просто лежать в тени под стеной.

Остап резко повернулся:

— Не Остап, а дядя Остап, мальчик. У меня сын такой, как ты. И тебе от меня тоже что-то нужно? Ну что, товарищ спортсмен, что ты на меня так смотришь? Алкаш, да? Да, алкаш. Твой внутренний голос правильно подсказывает — ты положишь меня на лопатки, ты сильнее, твой организм чище. Но я поднимусь и убью тебя, а ты этого сделать не сможешь. Понял, бройлер?

По Сашкиному вдоху я понял, что ему вдруг стало страшно. В это время он, наверное, ощутил холод в животе и позвоночнике — страх перед игрой без правил.

Мало быть сильнее — нужно выиграть, а еще нужно хоть несколько секунд побывать на очень шатком мостике — «или-или»: убить или не убить, быть убитым или не быть.

Когда Сашка пролепетал: «Хотел спросить…», — я сразу понял, что сегодняшнее «или» было не настоящим, оно было «учебным». И он в этот день, наверное, не стал сильнее.

— За что? Не объясню, — сказал Остап. — Слов нет. Убивать таких нужно. И таких, как я, тоже. Тебя можно оставить по малолетству. Тебе это трудно понять, ты еще щенок, а я волк. Я плохой волк, я загнанный волк. А он, — показал пальцем на Славика, — он шакал. Студент, ты можешь отличить шакала от волка, а волка от собаки по характеру?

Сашка промолчал. Я бы тоже промолчал — попробуй, разберись. Когда-то мне понравилась фраза «волк — собака Лешего». Хотел понять, кто такой Леший, и окончательно запутался.

В это время «двадцатирублевый» перевернулся на живот и подтянул колени.

— Лежать, я сказал, — процедил сквозь зубы Остап.

«Жертва» снова выпрямилась.

— Вот так, дорогой мой сосед. — Остап присел возле него. — Извини, конечно, обещал ногой, а получилось рукой — здоровья нет высоко ноги поднимать. — Он встал, посмотрел на небо, потом на студента и показал пальцем на веревку.

Когда Остап отошел метров на десять, «двадцатирублевый» резко вскочил и убежал в церковь жаловаться «шефу». Через некоторое время они вышли вместе, «обсуждая текущий момент». Подойдя к Сашке, Славик ткнул пальцем ему в живот:

— Ты с кем? Вроде с одной кастрюли хлебаем.

— С Остапом тоже хлебали, — огрызнулся Сашка.

— Сань, ну, ты брось развивать эту тему «волки, шакалы». Я, может быть, вообще верблюд по жизни.

— Все, — оборвал их Жора, — закрыли тему. С таким развитием событий мы сами можем остаться без работы. И без «бабок».

— И даже без бабки Иры, — «типа пошутил» Славик. — Шурику хорошо — у него…

— Послушай, философ, пошел бы ты поработал. — Жора показал пальцем на промасленную веревку на стене.

— Понял, не дурак. — Славик как-то незаметно «исчез» за углом церкви.

— Не переживай, студент, все будет тип-топ. Все по-взрослому, — сказал Жора «совсем по-дружески». — Сходил бы вернул Остапа. Если я пойду — опять драка будет. Он должен или уехать насовсем, или вернуться на работу. По-другому не получится. Устанешь от разборок. Сходишь?

— Схожу.

И мы пошли… Маленький дом бабы Иры был стар и приземист, но глиняная черепица и белые наличники на окнах придавали ему какую-то грустную веселость.

Если бы кто-нибудь когда-нибудь собрался построить мне будку — я бы хотел, чтобы она была похожа на этот домик.

Сашка остановился у раскрытого окна, а потом присел на лавочку под стеной. Я тоже услышал голос Остапа:

— Я тебя прошу, как родную мать: дай мне какой-нибудь травы, какого-нибудь зелья. У меня уже ничего и никого нет. Я все пропил. Если начну пропивать машину и гараж — загнусь, организм не выдержит. Думал, буду церковь делать — пить брошу. Не получается.

— Молиться нужно. Бога почитать. Он все видит, все простит. Делаешь что-нибудь и знаешь, что он за спиной стоит.

— За спиной? Нет. Он не должен стоять за спиной. За спиной черти стоят, я знаю. И кто же меня простит, кто? Я убивал, понимаешь? Я столько человек в землю уложил, что детей никогда не родить столько. В чужую землю, понимаешь. Знаю, у тебя в голове не уложится, что когда у нас зима, у них апельсины собирают. Ты ж за восемьдесят лет дальше церкви и огорода никуда не ходила.

— Отчего ж не понять? Братики мои тоже всю войну прошли. Один в сорок шестом от ран засох, другой восемьдесят три года прожил. А, поди, убивали не хуже других — полные груди орденов. Если б за одного убиенного медальку давали — и то сколько.

— И что же, оба в Бога верили?

— О Господи, кабы так. Коммунисты оба. Правда, тот, который больной был, тот тайно верил, я знаю. И Библию читал, и Сталина больше родной матери любил… А батюшка наш точно, как ты, пил. Цыгане его зарезали, прямо в поле и схоронили.

— И я кого-нибудь зарежу… или меня.

— Тебе бы хоть какую жену рядом, чтобы приголубила, приласкала.

— Была у меня ласкательница. Только кому я такой нужен? Им нужно, чтобы деньги и шмотки из загранки — это да, а убийцы и алкоголики кому нужны, да еще которые чуть ли не с обезьянами спали. Мать, дай стакан водки. Мозги сохнут и скрипят. Нельзя так резко бросать.

— Что ты, побойся Бога, не проси у меня, глаза у тебя страшные.

— Последний стакан, клянусь. Сдохну ведь.

Через некоторое время баба Ира в больших тапочках, как на лыжах, не отрывая ног от земли, маленькими шажками, с большой железной кружкой в руке, не замечая нас, «прошуршала» в летнюю кухню за самогоном.

Когда мы вошли в дом, Остап сидел за столом, положив голову на руки. Он «перекатывал» ее от виска к виску, как будто укачивал кого-то маленького, который сидел внутри. На скрип половицы он поднял голову и посмотрел на Сашку:

— Сядь, прошу тебя.

Сашка сел на лавку, предварительно застелив ее газетой. Я сначала тоже прилег на полу рядом, но потом перешел в другой угол — как-то неуютно я чувствовал себя под иконами.

Вернулась баба Ира. Она поставила кружку на стол и положила свою маленькую сухую руку Остапу на голову.

— Пей, сынок, пусть тебе полегчает. Да простит… — Она повернулась к иконам, но, увидев Сашку, вздрогнула и убрала руку с головы Остапа, перекрестилась. — Испужал, Веревкин зять. Хоть бы голос подал.

И Сашка ответил ей, как врачу: «А-а-а».

— Да ну вас. — Бабка махнула двумя руками. — Издеваетесь над старухой, как хотите.

— Мать, а твои дети где? — спросил Остап.

— Бог не дал, — ответила она.

— Будь здорова. Сто лет тебе. — Остап в три глотка выпил водку.

— Сто лет нам ни к чему. Скушно уже, да и лень. — Она взяла у Остапа кружку, потрясла ею у него перед носом и сказала, наверное, совсем не то, что хотела сказать. — Может, молока кому кислого?

— Я вечером, мы сегодня до шести, — ответил ей Сашка.

— До шести еще дожить нужно. И не детское это дело на веревке висеть. Как упадешь об землю, как зашибешься — какая ж дура за пришибленного замуж пойдет? Эх, работники. — Она тихонько вышла из комнаты.

Долгое молчание нарушил Остап:

— Как ты на меня сегодня смотрел… Хочешь, орден подарю?

Сашка подошел к столу, вытер руки о робу и взял с ладони орден «Красной звезды».

— Положи обратно, интеллигент. Двумя пальчиками. Видел бы, за что мне его дали — три месяца мяса не жрал бы, — сказал Остап.

Сашка вернул орден на ладонь и после долгой паузы спросил:

— А как твое отчество?

— Африканыч, — передразнил его Остап.

— Не смешно.

— Мне тоже, потому что я скотина. Утром сегодня проснулся — какая женщина рядом была! Обниму ее — отпускать жалко. В шесть часов утра говорю ей: прости, маленькая, мне нужно идти, люди ждут. Кто меня ждет, скажи. Какие люди? Тебя ждет кто-нибудь?

— Бабушка.

— Ты еще херувимчик, Саша, реальной жизнью еще не запачкан. А я сволочь… Утром орден в кулак положил и говорю сам себе: пусть отсохнет рука, если еще когда-нибудь поднимет стакан с водкой. Пойти, отрубить ее, что ли? Нельзя так больше. Слышишь, давай простим мне сегодняшний залет. Двести грамм из рук бабы Иры — пусть это будет живая, или совсем мертвая вода. — Остап покосился на иконы, хотел перекреститься, но только трясанул головой и опустил руку. — Все в сад.

Через несколько минут они уже сидели под яблоней. После «лекарства» Остапу явно полегчало. Теперь ему нужно будет «исповедаться» — видели мы уже такое, ох, как много раз. Если честно, то не люблю я пьяные исповеди и пьяные братания, тем более любовь по пьянке. А что делать, приходится смотреть и слушать.

— Ты — счастливый человек, Саша. Ты еще можешь думать о людях хорошо, а я не могу, я уже не умею. Когда-нибудь и тебе станет страшно, что весь мир держится на обмане, что самые ужасные мысли приходят, когда ты учишься обманывать: обманул врага, вовремя нажал на курок — и ты — герой, а он — труп, обманул армию — полководец, обманул читателя — и ты уже не поэт, а гений. Обманул бабушек в церкви — старые фрески помыл стиральным порошком — и ты уже великий реставратор. А хочешь, сегодня вечером пойдем к попу под окно, и ты увидишь, как он играет со своей попадьей в карты на щелбаны. На столе графинчик с водочкой…

Мне становилось совсем скучно. Дальше Остап должен был сказать: «А самое страшное — это когда мы начинаем обманывать сами себя. Обманул сам себя — и ты…». Но в это время Сашка «неосторожно» зевнул, и Остап заметил это.

— Да, — сказал он, — пожалуй, нужно идти на работу. Нужно что-то делать, часа через два самогон сгорит во мне, и опять «труба позовет».

Сашка, молча, со всем соглашался. По дороге к церкви Остап продолжал «грузить» студента. Я плелся сзади и тоже все слушал.

— Короче, дают мне отпуск — чудо. Подходит друг и просит передать жене сережки и два кольца с бриллиантами. Кое-что, мол, пусть продаст и купит что-нибудь пацанам. Двойня у него. Куча приключений, пока в Союз добрался. Лучше б я ее не нашел. Утром просыпаюсь — она рядом, красивая. Пристрелить бы меня, только на моем месте пять других вырастет. А Игорек ее, я еще в Союзе был, на мине подорвался. Домой приезжаю — жена ласковая, нежная, а меня все это бесит. Ударил ее даже — и в запой. За двадцать дней, кроме кабаков, ни черта и не видел. Один раз с сыном в кино сходил. Запутался… Думаешь, когда я с автоматом по чужим плантациям бегал, то думал о каком-то там интернациональном долге? Как бы ни так. Думал, как быстрей вернуться домой и увидеть ее. Стыдно признаться — о матери раз в неделю вспоминал. Ты, наверное, уже успел подумать, что спился дядя потому, что чужие жизни за спиной? Лирика все. Лица вспоминаю иногда. Когда кто-то бежит, движения узнаю. Руки иногда по оружию тоскуют, особенно когда выпью…

Остап в этот вечер работал спокойно, без суеты. Он иногда пытался насвистывать какой-нибудь веселенький мотив, но вскоре снова умолкал.

— Эй, товарищ, ты не знаешь, наши мысли откуда приходят? — спросил он, когда солнце уже скрылось за горизонтом. — Может, их организм вырабатывает? Какой организм — такие мысли. Или во время зачатия уже каждая мыслишка запрограммирована? Ты сколько лет жить хочешь?

— Минуточку. — Сашка сделал последний «переезд», коснулся земли и вылез из люльки.

— Ты, наверное, хочешь жить долго? — переспросил Остап.

— Да.

— Все хотят жить долго. — Остап уже собирал ведра, банки, кисти. — Умные люди давно на отдых ушли…

Пока они протирали руки и лица растворителем, мылись, начало темнеть.

У церковных ворот, опираясь на руль трехколесного велосипеда, стоял мальчик лет шести. Он был рыж, круглолиц и по-своему очень красив. Мне почему-то даже вспомнились «дикие» подсолнухи в бабкином саду.

— Здрасьте, — сказал мальчик.

— Привет. — Остап присел и протянул ему руку. — Как звать?

— Витька. — Он хлопнул пухленькой ручкой о ладонь и по-солдатски поднес ее к голове. — Сейчас как с горки прокачусь!

Минуты через три малыш обогнал нас — он чинно проехал посреди улицы, напевая себе под нос: блям-блям-блям-блям.

Когда мы поравнялись с ним, он отпустил руль и как бы между прочим сказал:

— А я вчера вот такого воробья поймал! — И показал руками, какой был воробей.

— Ого, целая ворона, — сказал Остап, — и что же ты с ним сделал?

— Что? Дал ему семечек — вот что. И он улетел. Пузатый.

— Молодец, а не пора ли тебе домой? — спросил Остап.

— Я ж дома, вот мой забор. — Витька притронулся пальцем к штакетине и резко убрал руку обратно, как будто забор был горячий. — А мамка к тетке Нюське в баню пошла, а папка-а-а спит. А которые с вами два дяди были, они уже уехали. Машина красная.

— Ну, молодец, все видишь, все знаешь, быть тебе… — Остап сделал небольшую паузу. — Быть тебе космонавтом. Будь здоров.

— Я еще завтра приеду, — сказал Витька.

— Приезжай, будем ждать, а еще лучше с мамкой приходи, — конечно же, это сказал Остап. Если бы это сказал Сашка — я бы упал куда-нибудь под забор и минут сорок притворялся бы мертвым (хотя, спрашивается, зачем, если этого никто не видит).

Машины в самом деле во дворе не было. Баба Ира встретила нас у порога:

— Работники, малювальники, кто ж церковь в потемках красит, не забор, наверное. Работу принимать тоже не в полуночи будут. И картошка уже семь раз остыла. А два начальника ваших и не емши уехали. Куда, спрашиваю, на ночь-то глядя? А они грят: бабуль, не волнуйся, все в норме, едем, грят, на озеро лебедей на шишки ловить. Дураки, что ли, говорю, лебедей здесь отродясь не видела, разве что гуся хозяйского изловите, а мне потом отвечай перед людьми. Да и не такие у нас гуси дурные, чтобы на шишку клюнуть…

Сашка с Остапом еще раз помылись теплой водой, переоделись.

Остап почти ничего не ел. Он сидел, склонив голову над столом, и лепил из хлеба маленького человечка.

Где-то я уже видел такого человечка. Нет, даже не так — такого же хлебного человечка и такое же движение рук. И еще — я помню, как этот человечек ходил от ладони к ладони. Нет, наверное, я был совсем маленький и сам себе придумал, что этот человечек мог ходить, а теперь «по старости» не могу вспомнить, было это на самом деле или я все придумал. Может быть, про то, что я волк или собака, я тоже придумал?

Меня никто никогда не видел, и не то чтобы в зеркале, я сам даже своей тени ни разу не видел. И потом, если я собака или волк, как я мог видеть маленького человечка, вылепленного из хлеба… на столе? Получается, или я — никто, или очень большая собака, или маленькая… но с крыльями. Вот так всегда — только начнешь постигать мир, только начнешь что-нибудь понимать, вернешься «в себя» — и окончательно запутаешься.

Баба Ира между тем дважды подходила к столу. Я видел, ей хотелось пожалеть Остапа, что-то сказать ему, но вместо этого она только охала и глубоко вздыхала. Уходя, она прикоснулась к нему двумя пальцами:

— Сатана вас вертит, ребятушки. Вы, это, посуду уберите сами. Старая, устаю.

— Спасибо, ба. — Остап поднял голову, долго и тупо смотрел на хлебного человечка, а потом накрыл его перевернутым граненым стаканом.

— Ой, беда, — прошептала баба Ира. Она еще немного постояла у Остапа за спиной и тихонечко ушла.

— У тебя же на сегодня еще «подвиг» запланирован. — Вдруг сказал Сашка, как будто думал про этот подвиг весь вечер.

— Успеваем, — ответил Остап. Он встал, снова зажал орден в кулак, левой рукой взял хлебного человечка и спрятал его в кармане. — Хочешь, пойдем вместе. Порядочность гарантирую.

— Хочу.

— Пошли.

И мы пошли. В сенях Остап нашел какую-то потрепанную заячью безрукавку и надел поверх своей клетчатой рубашки.

— Это еще зачем? — спросил Сашка.

— Давай так, — Остап жестикулировал левой рукой, правая была в кармане, — короче, если ты заговоришь первый — ты мне ставишь банку, банку халвы, если я — значит, я. Согласен?

— Угу.

Они снова шли сначала по переулку, потом по центральной, единственной на все село асфальтированной улице к церкви. Шли и молчали, два очень «порядочных» гражданина. Порядочность один другому гарантирует, а бабуля, между прочим, просила убрать посуду — и не убрали…

Когда мы были почти у церкви, Остап вдруг куда-то исчез и вернулся минут через пять, прижимая одну руку к груди. Я сразу же догадался, что у него за пазухой, а вот Сашка, по всей вероятности, даже не обратил внимания, а может быть, он очень талантливо играл в молчанку — но вряд ли.

III

Церковная крыша имела четыре гребня — два длинных и два коротких. Чем-то она напоминала мне бумажный кораблик: маленькие купола по четырем углам и один большой посередине. Как взбирались наверх по веревочной лестнице Остап и Сашка, я еще помню, как этот путь проделал я сам — забыл, как будто сначала был где-то сзади, а потом вдруг раньше их оказался на крыше…

Если долго смотреть вверх, можно увидеть, как дышит небо: звезды то опускаются, то одновременно все вместе начинают подниматься все выше и выше — в бездну. И снова опускаются.

— У попа была собака, он ее любил, — вдруг сказал Остап и расстегнул пуговицу на безрукавке — из-за пазухи показалась черная собачья морда. Только по блеску глаз и носа можно было догадаться, какие движения делает щенок: он посмотрел вправо, влево, вперед — на маленький блестящий купол и снова спрятался в своей заячьей конуре.

— Где ты его взял? — спросил Сашка.

— Я же говорю: у попа была собака, — ответил Остап, — а у собаки пятеро щенков.

— Зачем он тебе?

— Зачем? — Остап сделал длинную паузу. — Чтобы страшно не было.

— Тебе еще бывает страшно?

— Бывает. — Снова длинная пауза.

— Остап, когда человека убиваешь, о чем думаешь?

— О чем, о чем, не помню уже. Думаешь, чтобы в это время не убили тебя, больше ни о чем. И хватит об этом! — Он резко махнул рукой — огрызнулся за пазухой щенок и снова высунул свою черную морду. — Давай лучше что-нибудь про женщин, про Новый год, — уже более спокойно добавил Остап.

— Про Новый год? К чему бы это?

— Новый год — самый красивый праздник. Представляешь: ночь, на улице снега по колено, в камине дрова трещат, маленькие детки вокруг елки прыгают. А в саду в огромном колесе Дед Мороз бегает.

— Представляю, — сказал Сашка, — только про Деда Мороза в колесе ничего не понял.

— Была у меня мечта, — ответил Остап, — построить домик и огромное колесо, дубовое, выше крыши. И бегать в нем. И чтобы весь город слышал, как оно скрипит.

— Странная мечта. Я бы даже сказал, подозрительная, — подвел итог Сашка. — Может быть, это уже диагноз?

— Ладно, доктор, поехали вниз. Ты первый. — Остап легонько толкнул парня в плечо.

— И какого черта нужно было тащиться сюда? — огрызнулся Александр. — Эта крыша мне еще днем надоела. И не забудь банку выставить!

— Две!

Через некоторое время мы были уже на земле. Сашка отошел на несколько метров от стены и посмотрел вверх:

— Остап! Ну, где тебя черти носят?

В ответ что-то зашуршало по крыше и мелькнуло вверху. Сашка шарахнулся в сторону. Потом снова вернулся к стене, рассматривая упавшую веревочную лестницу.

Мне почему-то тоже показалось, что лестница шевелится.

— У тебя что, крыша поехала? — крикнул он.

— А теперь слушай меня внимательно: иди домой, ложись спать, часов в пять придешь — я опущу леску, ты прицепишь лестницу, и я спущусь, — «кричал» шепотом Остап. — Я все продумал. Честное слово даю: все будет нормально. Если я одну ночь не попью — я вылечусь, понимаешь? Если боишься быть один — укради и себе собаку у попа.

Такой развязки, или, точнее сказать, «завязки», я совсем не ожидал, хотя все вроде бы понятно — «ночь не попью — вылечусь». Вот только не совсем понял про Деда Мороза в колесе и про поповских собачек. У одного попа была собака — он ее убил, у другого их пять. Остап украл себе собачку, чтобы одному не было страшно, и Шурику советует украсть. Что-то здесь нечисто. Что-то или я, или они не понимают. Что-то ищут и не могут найти.

Между тем мы уже возвращались домой. Всю дорогу Сашка бубнил себе под нос: «У попа была собака, поп ее любил, она съела кусок мяса — он ее убил. У попа была собака…».

Пока мы дошли до бабкиной хаты, эти слова мне изрядно надоели. А самое главное — не мог поп убить собаку из-за куска мяса, еще и написать про это на камне. Наверное, это была не та собака, о которой он мечтал, или не тот поп. А может быть, народ чего-то не понимает, когда слагает такие песни.

Тихо, чтобы не разбудить бабку, Сашка вошел в дом и лег, не раздеваясь, на железную кровать. Он долго не закрывал глаза.

Я был уверен, что в это время он думал о том, что в этом мире все безжалостно повторяется — опять ночь, опять морщинится лицо от смытой краски и растворителя, опять за стеной старуха, уставшая от прошедшей жизни. Только бороды на этот раз не было.

Сашка проваливался в сон почти так же, как срывался на своей веревке — на несколько секунд останавливалось дыхание, потом он вздрагивал и открывал глаза.

Так повторялось несколько раз, пока перед ним не появилась старушка в белой льняной рубашке.

— Что? — тихо спросил Саша.

— Ты кричал, ты мамку звал, — прошептала она. — Ты маленький еще. Тебе нужно домой. Твоя мама где?

— Я не кричал, — оправдывался он. — Мне снился Дед Мороз в колесе. А рядом собака.

Бабка испуганно смотрела на него:

— Какой Дед Мороз? Какая собака?

— Собака лайка, а может быть, волк, — ответил он совсем тихо, как будто все еще не проснулся. — А сколько время?

— Утро далеко, спи. Три раза перекрестись и спи. Нельзя спать, не перекрестившись. Хошь, иконку принесу? Под подушку положишь — спокойно на душе станет, легко. — Не дождавшись ответа, она ушла и вернулась с маленькой иконкой в руках. Сама положила ее под подушку: «Спи с Богом». — Перекрестила парня, выключила свет и неслышно ушла.

В потемках мне казалось, что какой-то рыжий карлик ходит по комнате, он часто оглядывается, а потом садится на подоконник, «свесив ножки».

Что снилось Сашке, спал ли он вообще или притворялся, я не знаю, только через некоторое время он встал, включил свет, достал из-под подушки иконку и отнес ее в другую комнату. На обратном пути подошел к окну, прикоснулся лбом к стеклу, что-то рассматривая где-то «там», на мгновенье замер, медленно развернулся и так же медленно пошел к своей кровати, как будто спал на ходу или как будто был лунатиком.

Потом он уснул. Потом проснулся. Потом мы шли обратно к церкви. Потом Остап долго вытягивал наверх веревочную лестницу. Потом он так же долго спускался вниз: сел под стеной, достал из-за пазухи щенка и поцеловал его в нос.

— Я замерз, — сказал Остап, не поднимая головы. — Саша, Бога нет, — сказал он еще тише, как будто боялся, что кто-то услышит. — Есть только пропаганда и агитация.

— Это в тебе «будун» проснулся, — почти пошутил Шурик.

— Это во мне проснулся мой внутренний голос, — отвечал Остап.

— Твой внутренний голос, возможно, тоже болеет. Мне это пока не понять, — подытожил Александр.

— Поймешь когда-нибудь. — Остап встал. — Я хочу в церковь. Один.

— Зачем тебе в церковь, если Бога нет?

— Надо.

— С собакой за пазухой, может быть, и нельзя в церковь, — не унимался Александр.

— У меня партийный билет есть — мне можно все, — ответил Остап.

Отыскав ключ, выданный на время ремонта и спрятанный в «надежном» месте на ночь, он вошел в церковь.

Сашка некоторое время ходил, как часовой, от угла до угла, потом присел под стеной.

Когда из церкви вышел Остап, движения его были очень медленными: он медленно закрыл большую дверь, медленно спрятал ключ в условленном месте, медленно подошел к Александру и тихо присел рядом.

— Утро, — сказал он. — Там, на большом куполе, есть два люка: один внизу, а другой — почти у креста. Внутри купола можно жить, как в танке. Верхний люк откроешь — звезды, с ума можно сойти. Когда собачке эту красоту показал — человеческим голосом завыла от восторга.

— Почему «человеческим»? — спросил Сашка.

— Не перебивай. А потом она заплакала. Ты видел, как собаки плачут? Люди — понятное дело, а собаки? Им-то зачем? Может быть, от восторга?

— К мамке захотела или высоты испугалась — вот и весь восторг.

— Заземленный ты человек, Александр.

— Да куда уж нам! Мы еще до этого не доросли. — Сашка зевнул. — Мой внутренний голос давно уже спит.

Странный, конечно, получался разговор — интересно, о чем бы говорил Остап, если бы сейчас с ним был не Шурик, а, к примеру, Жора. Он бы, наверное, говорил что-нибудь другое. Возможно, и думал бы чуть-чуть иначе. И зачем нужно было залазить в купол, открывать люк, смотреть на звезды, показывать их щенку, а потом еще и врать, что собачка плакала. Звезды можно увидеть, даже не отрываясь от земли. И еще — маленькие собачки не плачут, плачут большие — я видел.

— Может, в этом мире, кроме нас, никто и не плачет, — не успокаивался Остап. — А собачки и кони просто научились у людей. Представляешь — в глубокой тайге, где не ступала нога человека, сидит на дереве птичка и плачет?

Не знаю, что представил себе Сашка, но мне почему-то вспомнился бронзовый Чижик-Пыжик на каменной стене.

— Если бы на каждой большой планете жило по одному бессмертному человечку, — не успокаивался Остап. — Как ты думаешь, они умели бы плакать?

— Не знаю, — ответил Сашка.

— А я знаю — не умели бы. Представляешь, там, внутри купола, я собачке клятву давал, что пить брошу. А если клятву не сдержу, то собачку эту утоплю, чтобы не было лишних свидетелей.

— Лечиться тебе нужно, а не собачек топить, — заметил Александр.

— Врачей на всех не хватит, — огрызнулся Остап. — Пошли, проведешь меня. — И пропел после длинной паузы: «В колх-о-о-з ваш больше не вернусь я».

Ну и ночка: туда-сюда, туда-сюда. А солнце между тем уже давно «позолотило верхушки деревьев».

Они долго молчали. Почти у самого дома Остап вдруг сказал:

— А тебя, наверное, никто и не любил. Поэтому ты и получился — «сам себе на уме».

— А тебя?

— Меня? Меня еще совсем недавно подобрали в подъезде, я валялся там, как выброшенный пиджак. Меня часа два отмачивали в ванной, а потом ухаживали, как за раненым.

— И это называется — любовь, — съязвил Сашка. И, не дождавшись ответа, добавил: «А у меня и ванны-то своей нет. Есть корыто».

— Ну вот, видишь, кому ты нужен без ванны? — Остап улыбнулся, положил руку Сашке на плечо и продолжил: «И потом, чтобы тебя подобрали, тебе нужно еще научиться водку пить. А мечта у тебя есть?»

— Мечта есть. Я хочу заработать деньги и поехать в Сибирь, туда, где родился, где папа с мамой похоронены.

— Хорошая мечта, — сказал Остап, — только ты можешь расстроиться, когда все узнаешь. Все может быть очень просто — жили-были, оставили ребенка у бабки, уехали и забыли, потом умерли. Возможно, от водки. Извини…

Как только хлопнула калитка, на пороге появилась баба Ира:

— Где вас нечистая носит? — Она махала руками, как будто хотела поднять их выше головы — и не могла. — Сиди, переживай за них. Другое дело, с девками бы ночь провели, так нет же. Знаю я, бес вас водит, особливо тебя.

В это время Остап поймал бабкину руку, поцеловал ее и прижал к груди:

— Спасибо, мамаша, за хлеб и за соль…

— Ну, пусти ж, пальцы поломаешь, они и так не разгибаются уже. Пусти, кому говорю, непутевый какой.

Остап отпустил руку:

— Спасибо вам за все, не поминайте лихом. Ухожу.

— Куды ж это? — удивилась бабка.

— Домой, ждут меня. — И опять запел: «Жду-у-ут, печалятся».

— Дай Бой, дай Бог. Такого отпетого и отпускать страшно.

— Все будет нормально. Мы победим. — Остап поднял кулак к правому уху.

— Дай Бог. Некуда будет деться — возвращайся. Все равно зимой две печки топить.

— Спасибо, ба. — Остап снова поймал бабкину руку и поцеловал ее.

Они вместе вошли в дом, Сашка остался на лавочке под окном. Собирался Остап недолго и вскоре появился на крылечке в спортивном костюме и с небольшой спортивной сумкой на плече. Он поднял руку в пионерском салюте и «звонким» голосом сказал: «Товарищ вожатый, отряд в составе двух отпетых алкоголиков к походу готов!»

— Почему двух? — спросил Сашка.

— Да потому, мой юный друг, что так устроен мир…

И тут «Остапа понесло» — и он «поплыл» в длинном-предлинном монологе, навеянном, по всей вероятности, бессонной ночью и остатками алкоголя в организме.

Он запустил руки в карманы и шел, не поднимая головы. Можно было остановиться, и он бы, наверное, не заметил этого. Шел бы и говорил: «Ты когда-нибудь поймешь, что ты не один в этом мире, тебя — два и меня — два. Всех по два. Один плачет на кладбище, а другой думает, как он выглядит в это время со стороны, один пожимает лучшему другу руку, а другой в это время мысленно раздевает его жену, один просит у Бога отпущения грехов, а другой знает, что никакого Бога нет, и смеется над первым. У этих примеров потолка высоты нет. Понимаешь? Если не понимаешь, то скоро поймешь. Вот вернешься к своей бабульке, которая, как ты рассказываешь, давно уже должна быть там, — он поднял указательный палец вверх, — привезешь маленькую кучку денег, тебе захочется девочку к себе пригласить, чтобы она полоски на твоей тельняшке посчитала, а в это время тебя попросят „подать судно“. Один будет улыбаться, сочувствовать, спрашивать: что бы ты съела на обед, дорогая бабушка? А другой будет скрипеть зубами и думать, что скоро кончатся каникулы и если за это время бабулька не отдаст Богу душу, то придется бросать институт и сидеть „старшим помощником“ при судне. Ты думаешь, когда люди стреляются или вешаются, это все просто так? Нет, это чаще всего один убивает другого, забыв про самого себя. Ну и хватит об этом. Пришли».

Прощались они на дороге, которая пролегла от села к селу через пшеничное поле.

— Ну, будь здоров. — Остап впервые за все утро посмотрел Сашке в глаза. — Пишите письма, может быть, когда встретимся.

— Ты тоже будь здоров.

Они ударили по рукам.

— Ни пуха, — добавил Остап. — Запомни: — Фрунзе, 42, кв. 8.

— К черту, — ответил Александр. — Чапаева, 24.

Они разошлись в разные стороны.

IV

Довольно скучными были следующие дни. Сашка почти ни с кем не разговаривал. Он или висел на веревке, или шел «домой», или спал, или шел обратно к церкви. Каждый день был ужасно похож на день предыдущий. Дошло до того, что уже несколько дней подряд Сашка даже не пытался после работы смывать краску с лица.

В пятницу, ближе к вечеру, Жора заявил:

— Если завтра мы отработаем целый день, то в понедельник будем ползать, как мухи по стеклу в октябре. Объект должен быть сдан в четверг. И по всему поэтому делаем так: субботу и воскресенье гуляем по первому разряду — я финансирую, а потом три дня работаем, как пчелки. Вопросы есть? Вопросов нет.

— Я точно пас, — ответил на это «заявление» Александр. — Я сплю сегодня, завтра и послезавтра, а в понедельник лучше всех — первый номер.

— Не-е, студент, — возразил Жора, — такие фокусы не прокатывают. Ты просто обязан быть членом коллектива.

— Нет, я сплю. Пусть Славик будет членом. А я сплю.

— Багажник забит водкой, палатками, спальными мешками, — пафосно возразил Жора.

— Я выбираю мешок.

— Сам ты мешок, Шура. Думаешь, что у тебя все будет когда-нибудь потом? Ошибаешься, все должно быть сегодня. Прекрасное «потом» мы можем и не дождаться.

— Откуда у вас столько здоровья? Только что говорили про мух в октябре.

— У нас еще и бронепоезд стоит, — вмешался в разговор Славик. И тихо добавил: «На запасном пути».

В этот вечер Сашка даже хотел «помыться» и прихватил «домой с работы» бутылочку растворителя, но случайно присел на лавке под окном и уснул. Проснулся глубокой ночью. Обиженный на то, что про него все забыли, он обошел пустой дом и, не найдя никого, даже старушку, ушел в свою комнату и, едва коснувшись подушки, уснул.

И только в полдень следующего дня Жора разбудил его, дыхнув перегаром в лицо:

— Эй, товарищ, вы можете проспать самые прекрасные дни в этом году. Нас уже давно ждут водка, лодка и молодка. И баня. За все уплочено.

— А где баба Ира? — спросил Сашка, протирая глаза. — Тоже с вами?

— Ну да, — серьезно ответил Жора. — Она у нас инструктор по боевой и профессиональной подготовке. Делится боевым опытом. Говорит, что у нее более тридцати сбитых самолетов. А Героя Советского Союза давали за двадцать.

— Каких еще самолетов? Что-то вы, дяденька, заговариваетесь.

— Саша, проснись — «заговариваетесь». — Жора стал дергать подушку, на которой лежал Александр. — Подъем, пехота… Бабулька призналась «намедни», что мужичков у нее было «штук тридцать». А у вас, уважаемый товарищ, скоко?

— А я мужичками не интересуюсь, — попытался отшутиться Сашка.

— Значит, еще девственник, — подвел черту Жора, — срочно нужно исправлять это недоразумение. Подъем! Славик за двадцать километров отсюда с восьми утра топит баню…

V

Одноглазый хозяин бани был суетлив и разговорчив, больше всех врал и больше всех смеялся. Ходил он почему-то правым боком вперед, высоко поднимая подбородок. Голову поворачивал только вправо, если нужно было посмотреть влево, то разворачивался всем корпусом. Левый глаз его был всегда закрыт, или его не было вовсе.

Часа два «господа-товарищи» парились и мылись, за это время Сашка успел раза четыре уснуть и проснуться.

Потом были круглый стол в саду, индюк с яблоками и водка, которую одноглазый разливал по стаканам, бегая зачем-то по кругу, хотя можно было запросто дотянуться с места.

На озеро мы попали уже под вечер. Сашка занялся палаткой, Славик — костром и шашлыками, а Жора, освободив багажник, снова куда-то уехал.

Разбив палатку и заготовив на ночь дров, Сашка присел у костра. Славик что-то рассказывал, нанизывая мясо на шампуры, сам же смеялся и снова рассказывал.

Александр упорно боролся со сном.

Славика это явно раздражало:

— Сань, да брось ты спать. Опухнешь. Пойди, искупнись — и все пройдет. Всю ночь спал, утром в машине спал, в бане спал, сейчас спишь.

— Может, я еще расту. Все. — Он встал, посмотрел на озеро, потом на небо, зевнул. — Я «программу минимум» выполнил — иду в мешок. — Развернулся и ушел в палатку.

— Ну, детский сад, ну я просто худею, дорогая редакция. — Славик отыскал бутылку водки, откупорил ее, налил в железный стаканчик, выпил — и запел: «А поутру они проснулись, под ним помятая трава. Зачем — зачем на белом свете есть безответная любовь. Зачем ты в наш колхоз приехал, зачем нарушил мой покой…».

Сашка несколько раз перевернулся с боку на бок вместе с мешком и уснул. А Славик еще долго вертел по кругу свой скудный песенный репертуар…

Проснулись мы от громких голосов у костра.

— Так я и знал: костер потух, один залез в бутылку, другой — в мешок, каждому свое. Ну, олухи, ну, ваше счастье, что я сегодня добрый.

— Шеф, «программу минимум» мы выполнили. Я даже восемь песен спел. А тебя все нет и нет. Нам что теперь — друг другу лекции читать о международном положении, или чего? Студент! Выходи, барин приехал! Праздник начинается.

— Костер разожги, лектор!

— Понял. Не дурак.

Сашка медленно и нехотя вылез из мешка, легонько постучал себя ладонью по щекам и «вышел» из палатки.

В это время Татьяна и Ольга (так звали «девочек») разбирали сумки, выкладывая продукты на расстеленный возле костра брезент. Славик усердно пытался раздуть костер, Жора крутил ручку большого транзисторного приемника, отыскивая нужную волну.

Сашка подошел к костру.

— Здрасьте, — сказал он.

— Здрасьте, — одновременно ответили Ольга и Татьяна.

— Знакомьтесь — Александр. — Жора сделал театральный жест рукой.

— Комсомолец! — добавил вдогонку Славик.

— Оля.

— Таня.

— Очень приятно — Саша.

Когда разгорелся костер, Жора вдруг скомандовал, как будто был в армии:

— А теперь все в море! Кто первый на том берегу — тому приз. Я приготовил. Уклонистам — позор и презрение.

И все почему-то стали раздеваться. Славик и Сашка «тайно» поглядывали на женщин. Жора «тайно» наблюдал за Славиком и Сашкой.

Ольга в чем-то явно проигрывала Татьяне, хотя и была лет на десять младше.

Раздеваясь, Славик делал много лишних движений и что-то нашептывал себе под нос. Разделся он самым последним, но, видимо, решил всех обогнать на «финише» — рванул с места с диким визгом и гиканьем, высоко поднимая свои острые коленки. Его явно заносило влево, как будто дул сильный ветер, и последние шаги к воде он делал уже в кустах.

Сашка уходил от костра последним. Татьяна шла шагах в трех впереди. Вдруг, повернувшись, она погрозила ему пальчиком:

— Замерзнуть боишься?

— Нет. Я боюсь ночной воды.

— Маленький мой, — почти пропела она.

— Мне всегда кажется, что кто-то должен схватить меня за ногу и утащить на дно, — сказал он смущенно.

Татьяна улыбнулась. Остановилась на берегу. Потом медленно вошла в воду и поплыла.

Постояв некоторое время у воды, Сашка вернулся к костру.

Голоса «уплывали» уже на середину озера, а в воздухе пахло будущим дождем. И время потянулось совсем по-другому — по сравнению с тем, когда эти голоса были здесь, возле костра. И огонь был совсем другим — сейчас он был грустным и нежным, а ведь может быть злым и жестоким; он может тихо умереть, но может и беситься в агонии…

Я почему-то совсем не удивился тому, что случилось дальше. Может быть, потому, что мне самому хотелось хоть каких-либо событий — отпущенное мне время тоже как-то проходило, а последние дни были достаточно скучными, однообразными и предсказуемыми.

Сашка сидел у костра и бездумно поправлял обгоревшей веткой головешки.

Я удивился: как он мог не слышать Татьянины шаги — она подошла сзади и закрыла ему глаза ладонями.

— Славик? Жора? — стал угадывать Шурик. — Остап?

Еще бы одноглазого приплел сюда же, было бы совсем смешно.

Не опуская рук, Татьяна засмеялась, прижалась грудью к его спине и шепнула на ухо:

— Глупенький какой, женщину от мужчины отличить не может, мальчишка.

Он двигался, он еще не придумал, что нужно делать, а ее пальцы в это время опустились на шею.

— Вы ищете сонную артерию, хотите, чтобы я уснул?

— Я ищу твой пульс, хочу узнать, как вы на меня реагируете. — Она выделила слово «вы».

— Нормально реагирую. — Он сбросил ее руки, поднялся и развернулся к ней лицом.

— Я замерзла, — сказала она почти детским голосом, стряхивая с волос воду непонятным движением головы, — и тебя заморожу. — И снова потянулась к нему.

Он прикоснулся к ее ладони, медленно убрал руку со своего плеча и вдруг замер, увидев безымянный палец без одной фаланги.

— А я, а мне, — тихо сказал он. — А сейчас придет Жора, нальет сто грамм, и вы согреетесь. — Он сделал шаг в сторону и очень быстро надел джинсы.

— А я, а мне, — издевательски повторила она. — Я хочу, чтобы налил ты. Или боишься?

— Тебя? С чего бы это? — Он подошел к ней. — Почему я должен вас бояться?

— Потому что я сегодня женщина без возраста. Сегодняшняя ночь, озеро и этот костер украли мой возраст, понимаешь?

— Понимаю, — ответил он. — Мне такое не грозит, я в этом вопросе нищий, у меня воровать нечего. Единственное, что попадает — я могу быть без мозгов.

Татьяна рассмеялась, жестом приказала разлить по стаканчикам вино и сказала:

— А теперь мы выпьем на брудершафт, до дна, за наше знакомство. Или это дно тебя тоже пугает?

— Нет. — Сашка откупорил бутылку. Разлил вино и повернул голову в сторону озера. — Они смотрят на нас из темноты, как в кино.

— Пусть, — шепотом ответила она. — Я лично никому ничего не должна.

— Я тоже.

Они выпили, и она поцеловала его в губы или он поцеловал ее — не помню.

Отойдя от костра, Татьяна переоделась где-то за машиной и, вернувшись, села на сложенный вчетверо спальный мешок. Возникла неловкая пауза, как будто после вина они, наоборот, стали трезветь.

Чтобы хоть как-то нарушить эту паузу, Сашка отыскал на брезенте самое большое яблоко и подал его Татьяне.

— Спасибо, змей, но я не ем яблок до Спаса, — сказала она.

— Ты веришь в Бога? — тихо спросил он.

— Нет, — ответила она, — просто женщинам, потерявшим маленьких детей, нельзя есть яблоки до Спаса. Так говорила моя бабушка.

— Извини, — сказал Сашка, — я не знал. — И добавил: — А знаешь, когда переспевшее яблоко падает.

— Оно обретает форму капли, — оборвала его Татьяна, — а потом разбивается о землю.

— Откуда ты это знаешь? — Голос у него дрогнул. — Это придумал я.

— Ты сам мне про это рассказал. Две недели назад.

Сашка вскочил:

— Ты ведьма, я не знал тебя две недели назад.

— Успокойся. Я пошутила. — Она взяла его за руку. — Сядь.

— Я пьяный, извини, — сказал он. — Я до сегодняшнего дня выпил столько же, а может быть, и меньше.

— Бедненький мой мальчик. — Она попыталась прижать его голову к груди. — Пьяненький мой ребенок, так хочется тебя пожалеть, что даже могу заплакать.

— Не надо меня жалеть.

В это время послышался плеск воды, крики, дикий хохот и мудрейшие ругательства в несколько колен.

— Давай с тобой отсюда убежим, — сказала Таня, не поворачивая головы.

— Зачем?

— Просто убежим, и все, и когда-нибудь пото-ом, — она почти пропела слово «потом» и снова взяла его за руку, — завтра утром вернемся. Убежим? Или уплывем?

Я догадывался, чем может закончиться это предложение — никто никуда не убежит и не уплывет, и к тому же — куда плыть, если озеро круглое.

— А хочешь, я тебе погадаю, — не успокаивалась Таня и провела пальчиком по его ладони. — Сорока-ворона кашу варила, малых деток кормила…

Мне показалось, что какая-то «мурашка» побежала от его мизинца к локтю, от локтя к уху. Может быть, я это придумал потом, некоторое время спустя, но тогда я видел, как он трясонул головой, и мне, в самом деле, показалось, что эта «мурашка» забежала ему в ухо.

— Глупенький, сегодня и завтра будет так, как я захочу, потому что я ведьма.

— Да иди ты! — Он снова отдернул руку. — Знаю я, какими вы бываете ведьмами — понапиваетесь сейчас и будете, как шаманы, с бубнами, голые всю ночь вокруг костра скакать.

— А может, мы повязки из белых лилий нацепим.

Я представил себе эту картину — все голые и в набедренных повязках водят хоровод вокруг костра и поют: «Отцвели уж давно хризантемы в саду…» или «Наш паровоз вперед летит…».

В это время из темноты к костру вынырнул Славик, он прижимал руки к груди, как будто хотел сам себя обнять, и тряс головой:

— В воде тепло, на суше холодно, замерзаю, бля-я-я. — Кинулся к бутылке, налил, выпил, бросил в рот кусок сала и, не выпрямляясь, как в танце, пошел к костру. — Я получился крайний лишний. На ту сторону переплыл. «Танька! Танька!» Таньки — нету. Жорику говорю: бля-я-я, Танька утонула, с водолазами искать нужно. А он: спокойно, Слава, такие женщины и в воде не тонут, и в огне не горят. Наша Танечка, — говорит, — четыре года за сборную политеха выступала. Так и сказал: наша Танечка. А потом мне на ушко: Славик, давай, кто дальше нырнет — тот останется с Ольгой, а проигравший гребет обратно. Короче, разгоняемся, вместе в воду — бах! Гребу, бля-я-я, потемки кругом, какие-то рыбки об морду хвостами бьют, алкоголь лишний кислород жрет, глубины не знаю, где низ, где верх, перепутал. Выныриваю на середине, ну вру, вру — ближе, в небе звезды, кругом вода, и никого нет. Да еще какой-то хрен стал за ногу дергать. Рванул к берегу, как дельфин. На сушу вылез — зима. И нет никого, все на «елку» ушли. Озеро пешком обошел, пехотинец раненый. Два раза на коровьих «минах» подорвался. Измазался весь, в воду залез опять — утонуть не могу, потому что не тонет это.

У костра тихо и совсем неожиданно появился Жора:

— Слава, ты что, все озеро перенырнул, или как? Выныриваю — нет никого.

— Во-во. — Славик показал на него пальцем. — Начинается! Комедь! Я еще это вспомню.

— А не пора ли нам что-нибудь для сугреву? Да, это вам, сударыня, — Жора протянул Татьяне пять огромных белых лилий.

— Спасибо. — Чуть запрокинув голову, она поднесла их к лицу.

Я увидел, как блеснули ее глаза, — и мне почему-то стало страшно. Может быть, потому, что дарение цветов — это маленькое жертвоприношение. Еще недавно они были живые, а женщина, ничего не понимающая в жертвоприношениях, ничего не помнящая далее своих прожитых лет, вдруг случайно, на секунду, сорвалась в глубину своего подсознания — и я увидел это.

В это время Сашка прижал обе руки к животу и присел.

— Тебе плохо? — спросил Жора.

— Немного. Я пьяный, меня тошнит, я пойду спать.

— Съезди в Ригу, — посоветовал Славик, — сразу станет легче. Тренироваться нужно.

— Хорошо, спасибо, спокойной ночи, — ответил Шурик и побрел в свою палатку.

Я тоже пошел следом и прилег в дальнем углу в темноте. Я был уверен, что Сашка в это время думал о сегодняшнем дне, о Татьяне, которую он совсем не знал еще несколько часов назад, и сейчас ему, наверное, очень не хотелось, чтобы она смеялась там, у костра, чтобы она пила вместе с ними, чтобы кто-то смотрел на нее.

— Я хочу, чтобы она пришла ко мне, — вдруг сказал он.

Кому он сказал это? Не мне ли? Может быть. Все может быть — я тоже верю в чудо. И я совсем не удивился, когда Танька пришла в палатку. А может быть, не удивился только потому, что сначала по запаху понял, как она приближается к нам.

— Кто здесь? — шепнул Шурик, который ничего не понимал в запахах.

Но вместо ответа — левая рука на его щеке.

— Зачем ты здесь? — тихо спросил он.

— Ты сам этого хотел.

— Я? Это неправда. Это неправда. Я спал.

— Ты и сейчас спишь. Спи, — шепнула она, — а завтра проснешься весь в моих морщинах.

— Я согласен.

— Ты или щедрый, или пьяный.

— Пьяный и щедрый. — Он обнял ее и прижал к себе, зубами оторвал пуговку на ее рубашке, выплюнул ее в темноту, в мою сторону.

— Ах, так вы еще и азартны, — шепнула она.

— Я любой, каким вы только пожелаете меня видеть. Сейчас я тоже человек без возраста и даже без мозгов.

Как бы для приличия я уж было собрался выйти из палатки, хотя очень, очень заманчиво подсмотреть чью-то первую ночь, но в этот момент луч фонарика пробежал по палатке.

— О Боже! — Татьяна освободилась от Сашкиных рук и перевернулась на другой бок.

Вскоре показалась рука с фонариком, а потом и сам Славик:

— Таня, Тань, ты что, ты уже спишь? Ты спать сюда пришла или даже приехала? Тань, вставай, — он стал тормошить ее за плечо, — магнитофончик включили. Потанцуем, когда еще такое будет? Праздник души.

— Да иди ты к черту, я спать хочу.

— Тань, Жора обижается. Шампанское еще не пили.

— Пошел бы ты понырял, а?

— Тань, если не пойдешь, до утра над тобой стоять буду.

— И как вам хочется еще какие-то танцы устраивать. Выключи свой прожектор, глаза мне испортишь. Иду я, иду.

— Понял, не дурак. — Он выключил фонарик и в темноте вылез из палатки.

Татьяна снова повернулась к Сашке — но это была уже другая женщина. Она поцеловала его в губы:

— Я скоро вернусь, не обижайся.

После ухода Татьяны Сашка еще долго ворочался с боку на бок, засыпал, просыпался, шарил в темноте руками и снова засыпал.

Утром, когда он проснулся уже по-настоящему, возле себя увидел Славика, который спал, широко раскрыв рот, за ним в спальных мешках Ольга и Татьяна — с самого краю. Волосы ее легли на лицо и были видны только бровь и губы.

Жора возился у костра.

— Привет, — сказал Сашка, когда вылез из палатки.

— Привет, как спалось?

— Нормально.

— А я и не ложился. Уху сварил.

— У тебя ж удочки не было.

— Зачем удочка, если есть деньги. — Жора хмыкнул и улыбнулся. — Берешь три рубля и ловишь рыбака, который ловит рыбу. Все очень просто. Учись, ты еще будешь меня вспоминать. А те дни, которые мы потом не помним, — это не жизнь, а существование. Я из своих сорока семи, дней двадцать, может быть, и помню.

— Ты учился в политехе? — спросил Александр.

— Нет, Татьяна училась, а я дружил с ее мужем. Живем в соседних домах. Он на машине разбился шесть лет тому назад. А два года назад у нее еще и сын утонул, в третьем классе учился. Как люди живут после этого, я бы спился давно.

— И с тех пор она одна? — как бы между прочим, спросил Сашка.

— Одна. — Жора, прищурясь, посмотрел на него. — Что-то мне не нравится твой интерес, дружок. Хочешь, чтобы тебя усыновили?

— Хочу.

— Хотеть не вредно. Попробуй, может, у тебя получится. — Он саркастически хмыкнул. — Может быть, тебе отдастся. Потом будет о чем вспомнить.

— Дурак ты, дядя Жора.

— Сам ты дурак. Вижу я. Ты голову повернешь — я знаю, о чем ты подумал. Даже могу догадаться, что сегодня ты сделал ро-о-бкую попытку стать мужчиной.

— Псих-о-лог, — ответил Сашка. — Пойти искупаться, что ли?

— Холодно сегодня, — сказал Жора, как будто только что они говорили о погоде. Посмотрел вверх, прикусив нижнюю губу. — Наверное, к вечеру будет дождь.

— Пусть будет. — Сашка развернулся, чтобы уйти к озеру.

— Сань, слышь, представь себе бизнес, — остановил его Жора. — Представь, если бы кто-то умудрился создать такую систему, при которой все первые брачные ночи снимались бы на пленку и хранились бы в фильмотеках, и просмотр — за большие бабки. Вот, например, ты заработал большие деньги, пришел в заведение и говоришь: «А подайте-ка первую брачную ночь Надежды Константиновны». А тебе говорят…

— А мне говорят, — оборвал его Сашка. — «Не было еще тогда кино, молодой человек».

— Ну ладно, согласен — не было. Ну, например, — не успокаивался Жора, — прихожу я в фильмотеку и говорю: «А подайте-ка мне кино про моего друга Шурика…».

— Не смешно.

— А мне в ответ: «Приходите через годик, мужчина. Пока такого кина нету». Теперь смешно?

— Очень смешно. — Сашка снова развернулся и пошел к озеру.

— Сань, слышь, — Жора догнал его и сказал шепотом: — Ну, скажи, сколько бы ты заплатил, чтобы посмотреть кино, например, про Таньку?

— А теперь не смешно. — Сашка не останавливался.

— Кто его знает, может, и не смешно. — Жора не отставал ни на шаг. — А вот если бы про меня — это был бы «Фитиль», я бы сам месяца три бесплатно работал, чтобы сейчас такое кино посмотреть.

Сашка остановился:

— Все, мне это уже неинтересно.

— А зря, очень даже зря. Классная тема. Представляешь?

— Не представляю.

— Ну ладно. — Они разошлись в разные стороны. Жора продолжал говорить сам с собой. — Как же вы можете это представить, дорогой товарищ, если вы этого ни разу не видели? Вот про Дарью Кулакову…

Залезать в воду Сашка передумал. Оглядываясь иногда в сторону палатки, он пошел по берегу.

Дул легкий, чуть колючий ветерок. Когда пряталось солнце, озеро меняло свои краски и настроение. Издалека костер казался тусклым и бессильным, как будто за ночь потерял все свои качества — днем это было просто то, на чем можно варить уху.

Часа два мы бродили вокруг озера, а когда вернулись — все уже сидели у костра, Славик был довольно-таки пьян; он что-то громко рассказывал, размахивая руками, как фокусник, Ольга спала, положив голову ему на колени. Жора ковырял маленькой отверткой в магнитофоне. А Татьяна даже не подняла головы, когда Сашка поздоровался. Длинной веткой орешника она передвигала недогоревшие головешки к огню.

— Слава КПСС, наливай! — скомандовал Жора. — Есть повод выпить, пропажа вернулась.

— О, другой разговор, только можно без КПСС, просто Слава. — Он сделал попытку посадить Ольгу, но она сопротивлялась, отмахиваясь руками: «Не хочу, я спать хочу, никуда я с тобой не пойду, старая вешалка».

— Пусть спит, — тихо сказала Татьяна.

— Пусть. — Славик встал. Пренебрежительно посмотрел сверху. — Голубка моя шизокрылая.

Отложив магнитофон в сторону, Жора тоже встал, поставил на огонь котелок с ухой и посмотрел на Татьяну:

— Напиться, что ли?

— Напейся, — ответила она, не поднимая головы.

— Спасибо. Слава, наливай, я вызываю тебя на соцсоревнование.

— Как вчера?

— Как сегодня — один к двум.

— Водки не хватит, — буркнул Славик. — Потом нырять?

— Хватит. Наливай. Если ты проиграешь — значит, пили за твой счет. Если я — весь банкет за мой счет. Первую «учебную» — всем. — Жора посмотрел на Сашку: учись, мол, студент, как нужно жить и работать.

— Первую всем, — повторил Славик, — я знаю, я тоже служил в гусарах. Слышь, Тань, служил я однажды в гусарах.

— За любовь, — сказал Жора, подняв стакан выше головы. — Пусть она вспоминает иногда, что где-то есть мы.

— Пусть вспоминает, — повторил Славик.

«Соревнование» длилось часа два.

Меня уже и самого подташнивало от запаха водки. А когда-то даже мечтал сам попробовать — и чего они в ней нашли?

Жора пил вдвое больше, как и было условлено. Сначала они много ели и много говорили, в конце тосты стали короче, а промежутки между наливаниями длиннее. Последнюю дозу Славик принимал лежа.

— За тех, кто в морге! — Он выпил половину, а остальное вылил на землю, перевернув стаканчик. — Все! Я м-о-мо…

— Мокрый?

— Я мо-о-ортвый, — еле выговорил он и уткнулся в брезент.

Еще минут двадцать он разговаривал сам с собой, пытаясь поднять голову, и пел: «…забинтуйте мне горло железной дарогай, в изголовке по-овести галубуюю зизду…».

Жора пересел поближе к костру. Обхватив колени руками, долго бездумно смотрел в огонь и в той же позе опустился на правый бок. Потом долго икал, вздрагивая всем телом, и трудно было разобраться, спит он или нет.

Время тянулось медленно. Татьяна помыла посуду, убрала со «стола» и снова присела у костра.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Я не хочу думать, — ответил Александр. — День какой-то бестолковый, лучше б работали сегодня.

— Нужно просто к этому привыкнуть. Иногда год пройдет, оглянешься — а он весь, как сегодняшний день. Праздник души, как сказал Славик. — И добавила: — Ты не думай обо мне плохо, хорошо?

— Хорошо. — Он прикоснулся к ее руке. — Не думаю, честное слово. Мне, наоборот, с тобой хорошо, с тобой тепло.

— Это потому, что костер рядом.

— Нет, не потому, — лепетал он, — совсем не потому. Мне кажется, что ты не можешь сделать зла, хотя и называешь себя ведьмой.

— Я не могу? — Она засмеялась чужим, звонким голосом. — Боже, какой ты глупенький! Скажи честно, ты в любви объяснялся когда-нибудь?

— Я? Нет. Не успел еще. Если я кому-нибудь объяснюсь…

— Стоп! Не надо. Не говори дальше.

— Почему? — Он посмотрел на Жору.

У меня тоже было такое ощущение, что он не спит и все слышит. А может, не спят все, все притворились спящими, чтобы подслушать этот разговор.

— Почему? — переспросил Сашка.

— Потому что завтра будет стыдно за эти слова, — ответила она. — Может быть, не завтра, может быть, когда-нибудь потом, когда тебя десять раз обманут. — И добавила совсем некстати. — Представляешь, ты — в моем возрасте, а я — совсем старушка. Нет, прости, все не о том. Не слушай меня.

Проснулась Ольга. Скривив одну сторону лица, одним глазом покосилась на Татьяну с Шуриком, спросила: «Сколько время?» — и вклинилась в их разговор.

— Воркуете? Ну-ну. Пойду-ка я ко сну.

Не знаю почему, но в это время мне хотелось скривить ей такую морду — чтобы она не поняла, снится ей это или все наяву.

— Нет, пойду-ка я сполосну фейс, — добавила она. Медленно поднялась, еще раз бездумно посмотрела на всех, кто был у костра, и пошла к озеру.

Пока Сашка взглядом провожал Ольгу, Татьяна успела тихонько встать и уйти в машину. Она уселась на заднем сиденье, обхватив колени руками, как маленькая девочка.

Вдруг обнаружив, что Татьяны рядом нет, Сашка вскочил и побежал к машине.

— Тань, ты чего? Не плачь.

— Я не плачу. Уйди. Я тебя очень прошу — уйди. Оставь меня. Уходи.

Ничего не понимая, Сашка ушел к костру.

Накрапывал мелкий дождь, это были скорее не капли, а почти невидимые водяные нити, и ветер срывался иногда, «укладывая спать» полуобморочное пламя костра.

Славика, как бревно с четырьмя сучками, Сашка перетащил в палатку и уложил возле Ольги, которая уже успела «сполоснуть фейс», опохмелиться и уснуть.

Транспортировать Жору таким же способом было делом нереальным, его можно было только «перекатить», но после Сашкиной первой такой попытки он проснулся, сделал длинный-длинный выдох со стоном и обхватил голову двумя руками.

— Башка трещит. Хорошо, что пьяный еще. Был бы трезвый — она бы лопнула. Все на месте?

— Все, — коротко ответил Сашка.

— Хорошо. Что вспомнил еще. Как это я забыл. Короче, наш Остап Ибрагимыч домой еще не вернулся.

— Как это не вернулся?

— Очень просто. Как в учебнике — из пункта «А» вышел, а в пункт «Б» еще не пришел. Я, между прочим, к нему заезжал — хотел на праздник пригласить. Не такой уж я хреновый, как тебе кажется. Но Ибрагимыч домой не возвращался, а мы вернемся. И еще что скажу: меня два часа не трогать, я победил — мне положено. И Таньку не трогай, трогай Ольгу, ей все равно, и тебе должно быть все равно. Выплесни в нее свою дурь и сразу поймешь, что все в этой жизни гораздо проще. А Танька, между прочим, жена Остапа, так что лучше с ним не связывайся. И со мной тоже.

— Как это жена? — удивился Сашка. — Ты же говорил, что ее муж на машине разбился, что сын…

— Ты кто, следователь? — оборвал его Жора. — Пошел бы ты со своими вопросами…

Опустив голову, Сашка ушел к озеру, и если бы не дождь, — не известно, куда бы он побрел. Через некоторое время Сашка вернулся к машине и сел на переднее сиденье. Татьяна спала, свернувшись калачиком, а может быть, притворялась.

Я почему-то был уверен, что он чувствовал малейшее ее движение у себя за спиной, что мысленно он разговаривал с ней, что ждал, когда она «вдруг» прикоснется к его шее губами или руками.

К полуночи все были в машине. Лил такой дождь, что казалось, не тучи, а целые озера проплывали над нами.

Жора — после того, как пришел в машину, — еще долго сидел, положив руки и голову на руль, а потом с хрипотцой в голосе произнес:

— Ну, господа и дамы, праздник окончен. Пора под крышу.

— Мне лично под «крышку» еще рановато, — как бы пошутил Славик.

— Не каркай, лучше спой про железную дорогу.

— И по ту-ундре, по железной дороге, — моментально включился Славик, — где мчит курьерский Воркута — Ленинград, мы бежали с тобою…

Я не мог дождаться, когда тронется машина и на скорости хоть чуть-чуть выдохнется этот зловещий перегар, этот запах тысячу раз проклятого людьми какого-то «зеленого змия». Это был уже не запах водки, «водочка пахнет вкусно».

Было уже далеко за полночь, когда мы въехали в знакомый переулок. Изрядно попортив дороги, дождь к тому времени уже успокоился.

Окна в доме бабы Иры светились.

— Ждет старушка, — мечтательно сказал Славик. — Привыкла к нам. А мы сейчас мокрые, как из разведки — с двумя языками.

— Я из машины никуда не выйду, слышишь, — Татьяна толкнула Жору в плечо. — Мы так не договаривались. Мне нужно домой.

— Если я даже очень захочу, то у меня ничего не получится, потому что бензин на нуле, потому что я пьяный и потому что дорога, сама видишь, какая. — Он заглушил машину. — Это во-первых, а во-вторых, никто нас уже не ждет, посмотри, как окна светятся.

— Как они светятся? Как? — засуетился Славик.

— Очень просто, там свечи горят. Нет старушки, умерла, я шкурой чувствую.

Хоть у меня и не было шкуры, но я уже тоже чуял запах свечей.

— Да она еще нас переживет. — Славик опустил стекло. — Может быть, и горит свеча, может, бабулька наши грехи замаливает.

— Ладно, сидите здесь, я узнаю. — Жора вылез из машины и направился в дом.

Сашка пошел следом.

Маленький, почти детский гробик стоял на двух зеленых табуретках. Лицо бабы Иры было удивительно спокойным, лишь венчик с изображением Христа еле заметно шевелился от колебания воздуха, и «передвигались» тени морщин от «языческой» пляски пламени свечей.

Под стеной на лавке сидели три старушки, как в очереди к врачу. В одной из них я вдруг узнал бабу Аню, но сразу же успокоился, когда понял, что ошибся. Старушки перешептывались иногда, вздыхали, качали головами.

— Когда она? — спросил Жора.

— В субботу вечером. Села на лавку, закрыла глаза и померла, всем бы так. Счастливая.

— Почему ж попа нет, не поет никто?

— Да уж пели, сколько можно, отдохнем малость и опять споем. А у батюшки нашего два прихода, сами знаете, должен был вернуться седня.

— Значит, так, — Жора уже отсчитывал деньги, — вот вам двести рублей. Я вас очень прошу: сделайте, чтобы все было по-человечески, чтобы в церкви отпели, чтобы завтра помянули, как положено, — он сунул деньги одной из старушек.

— Как же это мы можем, чтобы не по-человечески, все будет, как у людей, — шепнула она, — только денег уж много очень, за эти деньги нас всех троих похоронить можно. — Она подняла руку в сторону своих подруг. — Много денег, сынок, зачем столько?

— Пусть будут.

Жора вышел из дома. Сашка за ним. Славик ждал их у калитки.

— Ну что там? — спросил он.

— Вчера вечером отдала Богу душу.

— Жаль, хорошая была старушка. Куда ж нам теперь? Может, к одноглазому?

— Бензина нет. — Жора резко толкнул калитку.

Славик отскочил в сторону:

— Ты че? Опохмелиться нужно, понял? — Он покрутил пальцем у виска. — Нервный какой, как будто я виноват, что она умерла. Дай Бог, нам столько.

— Короче, так. — Жора резко повернулся к Сашке. — Ты останешься здесь. Объяснять долго не буду, подрастешь — сам поймешь. Ты мне и так два дня испортил — ни себе, ни людям.

— Фонарик оставь, — спокойно сказал Сашка.

— Спички возьми. — Славик заботливо протянул ему спички.

Открыв багажник машины, Жора нашел фонарик и бутылку водки. Вернулся. Сунул Сашке в руки фонарик. Славику — бутылку.

— Старушку помянуть — и по нумерам.

— Жорж, мы куда сейчас, к одноглазому? И так ноги кривые, а если ночь в машине проведу — вообще хрен выпрямятся. Как работать потом?

— Ты тоже остаешься, — не поворачиваясь, ответил Жора.

— Командарм! Да-а-а, а мне пофиг. — Славик повернулся к Сашке. — Командовать парадом будет он, понял, да? Ну, дае-е-т.

В машине была распита бутылка водки за упокой.

— Будьте здоровы, спокойной ночи. Пошел, — сказал Сашка, открыв дверцу.

— Не уходи, останься с нами, — попросила Татьяна.

— Нет! — вместо Сашки ответил Жора.

— Нет, — добавил Сашка.

Едва хлопнули дверцы, машина взревела и рванула с места, но очень быстро остановилась, осветив тупиковый забор. Сашка замер у калитки.

Мне даже показалось в это время, что он совсем забыл про то, что в доме покойник.

Машина заглохла, и некоторое время ее почти не было видно. Потом в кабине загорелся свет, оттого что была открыта дверь. И вскоре к калитке вернулся Славик.

— А я ложил на всех, — сказал он Сашке. — А ты чего стоишь? Иди спать — хозяин велел. Ляг возле старушки и спи, а завтра проснешься — рысью на работу. Ольга — дура: пошли, говорю в солому, хоть отдохнем по-человечески. Нет — и все! А этот придурок требует оставить его с Татьяной наедине. Поговорить им нужно. Как будто я не знаю, о чем он разговаривать собирается. И ты — придурок, пока мы после соревнований спали, нужно было их по очереди трахнуть обеих. А командарму сонному морду набить, потом свернуть на меня, чтобы тот мне отомстил. Пропустил ты курс молодого бойца, а зря. А Жорик не пропустит. Его шпага в ножнах не ржавеет.

— А ногой в голову, — оборвал его Сашка.

— А мне по барабану, — огрызнулся Славик и шмыгнул за калитку. — Может, даже скорей усну. Фонарик дай.

— Перебьешься.

— Ну и зря. В соломе буду спички жечь и сгорю.

— Ну и черт с тобой!

— Дурак ты, студент, сгорю — будете еще на одни похороны деньги тратить.

Заглянув в окно, Славик ушел к сеновалу. Сашка все еще оставался у калитки и, по всей вероятности, пытался представить, что же происходит в машине.

Через некоторое время она снова завелась, долго разворачивалась, как будто за рулем сидел ученик, проехала мимо и остановилась у соседнего дома. Из машины вышли Жора и Татьяна. Дважды хлопнули дверцы. Когда они подходили к Сашке, Жора как-то неестественно держал ее под руку, выдвигая локоть далеко вперед. Подойдя почти вплотную, он толкнул ее на Сашку.

— На! Забери! Она не жена Остапа — я врал, — резко повернулся и ушел в машину.

Ничего не понимая, Сашка стоял, согнув руки в локтях, как будто кто-то попросил подержать что-то ценное и не сказал, что делать дальше. Татьяна вдруг прижалась к его плечу.

Они, наверное, уже не видели, как уехала машина. Я и сам не понял, зачем Жора ночью в деревне включал левый поворот.

— Не плачь, — зачем-то сказал Сашка, хотя она и не плакала.

— Я не плачу, — ответила она тихим и ровным голосом. — Я ухожу.

— Куда?

— Куда глаза глядят.

— Пойдем вместе, — предложил он.

— Только не говори, что ты уже влюбился в меня.

— Почему?

— Потому что врать нехорошо. Ты никого не любишь. Может быть, потому, что и тебя никто не любил. Представь себе — огромный земной шар, миллиарды людей и ты — который никому не нужен и которого никто не любит…

И я в это время почему-то вдруг представил: миллиарды людей, миллионы всяких собачек, волков, попугайчиков, и я, которого никто не только не любит, никто даже и не видит, и не слышит. А мне, может быть, тоже иногда хочется найти когда-нибудь себе подобную тварь и завести, например, роман. Теоретический опыт ого-го какой. И если бы я, например, имел бы право и умел бы говорить, я бы сказал сейчас: «Шура, мужчина должен быть сильным, он должен уметь удивлять, а ты пытаешься удивить тем, что показываешь, как удивлен ты сам».

— Ну и что же мне теперь делать? Повеситься? — ответил Сашка неизвестно кому — Татьяне или мне.

— Глупенький какой, как вы умеете разбрасываться словами: он любит, он повесится. Скажи еще, что завтра убьешь Жору.

— Запросто, — ответил он.

— Откуда ты взялся на мою голову? Дождь опять начинается.

— У попа была собака, — сказал Сашка как бы невпопад.

— Собака? — удивилась Татьяна и опустила руки.

Кстати, мне и самому почему-то не нравится та собака, которая была у попа. И поп какой-то неправильный, и песенка странная, и эту странную песенку все знают с детства. Как сказала бы баба Аня — наверное, ее придумали евреи, потому и поют сотни лет.

— У меня есть предложение, — сказал Сашка. — Давай залезем внутрь церковного купола и переждем дождь. — Он взял ее под руку и, не дожидаясь ответа, добавил. — Пошли.

— Зачем?

— Я не знаю.

— Тогда пошли, — согласилась она. — Только причем здесь собака?

— Потом расскажу.

Через некоторое время мы были уже у церковной стены.

— По этой лестнице забираемся на крышу, а потом — в купол, — сказал Сашка, показывая веревочную лестницу.

— Я боюсь высоты, — шепнула Таня.

Мне тоже не очень нравилась эта затея, под дождем на скользкую крышу — дурачество. Если бы внутренняя борьба с «зеленым змием» не привела Остапа ночью на эту крышу, и если бы Сашка не был свидетелем этого — сейчас он вряд ли додумался бы до такого.

Дождь тем временем перерастал в ливень.

— Больше я ничего не могу предложить, — сказал он, — разве что войти в церковь.

— В церковь? — настороженно переспросила она. — Я была в церкви только когда была маленькой.

— Тогда я вас приглашаю.

Отыскав под камнем большой кованый ключ, Александр открыл дверь, и они вошли внутрь.

— Гореть нам на костре. — Она сжала его руку. — А сторож здесь есть?

— Есть, — ответил Александр. — Только он плохо видит и практически ничего не слышит. Он, наверное, старше этой церкви.

— Такое ощущение, как будто за нами кто-то подсматривает. Выключи фонарик, — шепнула она и прижалась к его плечу.

Он выключил фонарик.

— Тебе страшно?

— Нет, — ответила она после долгой паузы. — О чем ты сейчас думаешь?

Сашка пытался говорить спокойно.

— Я? Ни о чем. Я хотел рассказать, где ставят свечи «за здравие», а где — «за упокой». Чувствуешь, как они на нас смотрят?

— Кто?

— Они. — Он опять включил фонарик и осветил несколько икон.

— Нет, не чувствую, — прошептала она, — выключи, пожалуйста, фонарик.

— Зачем?

— Он не из этой ночи.

— Не понял.

— Ты еще ничего не понимаешь. Ты даже не догадываешься, что такой ночи у тебя больше никогда не будет, что через минуту у нас могут родиться такие слова, каких мы еще никому не говорили.

Сашка выключил фонарик. В это время где-то далеко за расписными окнами блеснула молния и выхватила на мгновение чьи-то лица и руки на иконах.

Я помню, о чем подумал тогда: «Если бы меня в тот момент убила молния — никто бы и не узнал, что я был». Кажется, я был напуган. Старею, может быть. И нюх вдруг обострился до такой степени, что я мог бы определить разницу в запахе каждой отдельно взятой краски на этих иконах.

— Я где-то уже видел эти руки и глаза, — прошептал Сашка и снова включил фонарик, осветив каменный пол у себя под ногами.

— Какие руки? — удивилась она.

— Разве ты не видела?

— Нет. Я видела только тебя. Кроме тебя, сейчас никого нет. Ты мне не веришь? Не бойся, к утру это пройдет.

Если бы все это видела и слышала баба Аня, она бы сказала что-нибудь вроде: «Это оттого, детки, что у вас сейчас очень много лишних „гормонистов“ в крови».

С Анной Антоновной я бывал во многих церквях, но ни разу так до конца и не понял, почему она туда ходила — посмотреть, зачем приходят другие, «„потягаться“ со священником взглядом», мысленно раздеть его? Но не молиться и не исповедаться — это точно.

— Мне кажется, — шептал Сашка, — что сейчас здесь вовсе не я. Настоящий я где-то спит и все это видит во сне.

— И мне, — сказала она. — И ничего нет, и не было. Я хочу, чтобы горели свечи.

«Свечи? Попробуем их зажечь». — Он отдал Татьяне фонарик и ушел собирать огарки свечей — там, где «за здравие» и «за упокой».

В это время Татьяна опустилась на колени, положив рядом фонарик, беспорядочно перекрестилась и сказала тихо и протяжно, как будто молясь:

— Боже, боженька, неужели ты, в самом деле, где-то есть? Может быть, утром мы отречемся от наших слов и станем другими, и может быть, будем друг друга ненавидеть.

Сашка с огарками свечей в руках вернулся к ней, прервав ее «молитву»:

— Таня, Тань, я нашел, я свечи нашел…

Она поднялась с колен и снова прижалась к нему:

— Хочешь, я стану твоей единственной и неповторимой на одну ночь, при этих свечах, а завтра — что Бог пошлет. Я буду тебя очень любить. Я рожу тебе двоих детей. Девочку и мальчика. Ты не бойся — еще лет десять я буду очень красивой. А потом, когда начну стареть, отпущу тебя. Бабий век очень короткий — это правда. Потом ты найдешь себе хорошую девочку — после меня ты не сможешь любить кого попало. Ты мне не веришь? — Она стала расстегивать пуговицы на своей рубашке.

Сашка попытался обнять ее, но ему мешали горящие свечи.

— Хочешь, я разденусь перед этими иконами, и пусть святые осудят меня. Мне перед ними ни капельки не стыдно. Если есть Бог — значит, я его созданье, а если его нет — значит, это не церковь, а музей.

— Не надо. Я знаю, ты очень красивая, я тебя очень люблю.

— Врешь ты все. — Она оттолкнула его от себя. — Уйди! Я не хочу тебя видеть. Ты деревянный, ты не человек. Уйди, я боюсь тебя. Нельзя очень любить вдруг.

Сашка отошел в сторону. Опустившись на колени, она снова стала креститься:

— Боже, Боженька, прости меня. Я не ведаю, что творю. Я не знаю ни одной молитвы, может, я и крещусь неправильно. Боженька, пошли мне ребеночка, я буду всю жизнь благодарить тебя. — Голос ее дрожал.

Вернувшись к ней, Сашка опустился рядом на одно колено:

— Тань.

— Уйди-и-и! — прокричала она, сверкнув черно-красными глазами. Эхо откликнулось где-то на хорах и под куполом.

Догорела одна свеча и выпала из Сашкиных рук. Вторую он протянул Татьяне — она покорно взяла ее.

В воздухе все еще летало ее последнее «и» — «и-и-ии».

Перекрестившись, Сашка поднялся с колен и попятился в темноту — в самый дальний и темный угол.

Татьяна тоже медленно поднялась, застегнула пуговки на рубашке, высоко подняла догорающую свечу и пошла к иконам. Лежавший на полу фонарик освещал то место, где она стояла на коленях.

Я почему-то был уверен, что Сашка в это время вспоминает Остапа и щенка, которого он грозился утопить, потому что тот был свидетелем его «молитв» и еще: «Если бы Богом была женщина — все было бы по-другому… Ты ни Бога, ни черта, ни женщину еще не знаешь…».

Когда пламя коснулось пальцев и свеча выпала из Татьяниных рук, Сашка вынырнул из темноты, взял в руки фонарик и подошел к ней.

— Обожглась? — спросил он.

— Нет.

— Тебе плохо?

— Нет.

— Что случилось, в конце-то концов? — Он трясонул ее за плечи.

— Бог, оказывается, есть, — шепнула она дрожащим голосом.

— Что? — переспросил он, осветив ее лицо.

— Бог есть, — повторила она, — он услышал меня, он послал мне ребеночка.

— Тань, ты меня, конечно, извини, — он опустил руку с фонариком, — но я уже боюсь тебя, я отказываюсь тебя понимать.

— Сам ты дурак. На, посмотри, посмотри, если не веришь. — Она подняла левую руку и разжала кулак — на ладони лежал маленький человечек, вылепленный из хлеба. — Мне, наверное, его нужно съесть — и тогда у меня будет маленький ребеночек. — Она снова сжала кулачок и после долгой паузы добавила: — Меня знобит. Здесь каменный пол.

Прижалась к Сашкиному плечу и сказала уже почти шепотом:

— Там, на иконе, на руках Божьей Матери, знаешь кто?

— Кто?

— Нет, не скажу. Ты не поверишь. Там мой сын.

— Тань, успокойся, — шепнул Сашка почти чужим голосом. — Я уже не могу не верить тебе. Я уже боюсь смотреть на эту икону.

Я тоже поверил ему — они были в таком состоянии, что каждый мог говорить что угодно, а другой в это время мог в это верить без сомнений.

— Я хочу отсюда уйти, — сказала она, еле сдерживая дрожь в голосе. — Мне холодно.

— На улице ночь, ливень, нам некуда идти, до рассвета не больше часа, — ответил Сашка. — Я предлагаю забраться на хоры — там деревянный пол, там есть широкая лавка. Там все другое.

Вскоре они были уже на хорах и сидели рядышком на широкой скамье.

Деревянный пол мне тоже нравился больше, чем каменный.

— И все же Бог есть, — не успокаивалась Таня. — Он послал мне хлебного человечка. Он забрал у меня сына и послал хлебного человечка. Я его съем, и у меня родится божий сын. — Она всхлипывала и вытирала слезы обратной стороной ладони. — Наша Таня… громко плачет — уронила в речку мячик…

— Таня, Танечка, перестань, не плачь…

Если бы три дня назад Сашке кто-нибудь рассказал, что он ночью будет говорить такие слова, он бы, наверное, рассмеялся.

— А хочешь, мы съедим его вместе? — шепнула Таня.

— Нет, — почти испуганно ответил Сашка.

— Ты не хочешь съесть со мной кусочек хлеба?

— Это, это не совсем хлеб.

— Все, человечка больше нет, — после небольшой паузы сказала Таня. — Остался один глупенький мальчик, который думает, что Танька сошла с ума. — Она прикоснулась губами к его уху. — Это ты, глупенький мой, это ты сходишь с ума.

Он обнял ее и стал целовать, наверное, обжигая губы. А губы, наверное, были соленые.

До этой ночи я видел многое, но, наверное, этого было мало, чтобы до конца понимать все, что происходило с ними. Мне показалось даже, что они знают нечто такое, чего не знаю я. А я даже не знал, умеют ли целоваться со слезами на глазах настоящие лесные волки.

Сашка тоже заплакал. Таня почувствовала это щекой и сама стала вытирать ему слезы. Он целовал ее губы, руки, шею. А когда прикоснулся губами к груди, вдруг сказал: «Ма…».

Она вздрогнула: «Нет!»

— Маленькая моя.

— Нет! Нет! Его нет, — шепнула она на одном выдохе. — Его просто придумали, чтобы было легче умирать.

— Кого? Кого нет? — Сашка вытирал ее слезы руками, щекой, губами.

— Бога нет, и никогда не было. Мне страшно. Я не хочу умирать. Мы случайно появляемся в этом мире и, ничего не поняв, уходим из него, а потом исчезаем, когда про нас все забудут, и когда мы сами забудем, что видели однажды деревья, солнце и таких же, как мы, человечков.

Сашка молчал.

— Ну вот и спели… в четыре ручья, на церковных хорах. Прости меня. Я хочу побыть одна. — Она отодвинулась в сторону. Встала. — Я посижу рядом на ступеньке. Можно?

— Можно.

В фонарике садилась батарейка. Сашка лег на лавку, заложив руки за голову, потом скрестил их на груди.

— Тань.

— Я здесь, спи.

— Мне хочется говорить нежные слова.

— Наступит утро — и все пройдет. Спи.

Фонарик окончательно потух, и Сашка тоже потихонечку «потух» и, невзирая на все ночные «потрясения», тихо уснул. Молодой, здоровый организм просто съел эти «потрясения».

Трудно признаться, но я тоже «уснул». Такого у меня еще не было, а может, и было, но очень давно. А еще мне снилось, что я был маленьким мальчиком и летал над каким-то маленьким городом и рассыпал маленькие беленькие и розовые цветочки. Это были цветы черемухи, акации и яблони, но все эти цветочки почему-то пахли яблоками.

Я «проснулся» за несколько секунд до того, как проснулся Сашка — он лежал на широкой лавке, скрестив руки на груди. Некоторое время он бездумно смотрел в потолок, потом вдруг вскочил, побежал вниз по лестнице, вышел из церкви — за воротами несколько стариков устанавливали маленький гробик на подводу.

Неизвестно откуда появился дряхлый старик-сторож, он демонстративно заглянул Сашке в глаза и погрозил ему кривым пальцем:

— Я все знаю, все видел, антихрист ты. Убить тебя мало. На вот, забери. — Он протянул ему Танькины туфельки.

— Откуда они у вас? — удивился Сашка.

— Притворяешься, кхы. — Старик выдохнул непонятные звуки. — Объясню. Пришел батюшка покойницу отпевать, а посреди церкви — женские туфельки стоят. Анафему тебе пропеть бы, да молод еще, без Бога, как будешь потом?

— Ладно, дед, — стал оправдываться Сашка. — Ночью был дождь и покойник в хате, понимаешь.

— Будь у меня твое здоровье, может быть, и понял бы, — спокойно ответил старик. И добавил почти не к месту: — Ну вот, отпели.

— Кого отпели?

— Ее, Ирину Михайловну.

— Бабу Иру?

— Кому бабу, а кому Ирину Михайловну. Успокоилась, наконец. Мно-о-огие, кто ее проклинал, не дождались этого торжественного часа.

— О чем это вы? — спросил Сашка.

— О том, что в свое время многие семьи об нее разбились. И ты за нонешнюю ночь тоже когда-нибудь расплачиваться будешь. Тем более, тебя вроде как тоже отпели.

— Меня? — удивился Сашка.

— Ну не меня же. Кто на хорах спал? Видел я.

— Подождите, так это значит — про облака, про черемуху, про акацию — все это я слышал, а не видел во сне? Есть такие слова в отпевании?

— Какая черемуха, какая акация, о чем ты, парень? Из-за своей девки, поди, совсем умом тронулся. — Он постучал тремя пальцами по виску. — Дрожишь, как осиновый лист. Идем-ка лучше на кладбище сходим, потом по сто грамм за упокой выпьем, курнем возле калитки, да и пойдем жить дальше…

Что-то я не совсем все понял «про черемуху» — это «снилось» мне. А запах яблок — это совсем мое — ему не могло это присниться, он совсем еще «маленький», ему не могут сниться запахи. Может быть, он и про яблоки ничего не сказал, чтобы в глазах старика не выглядеть «законченным» придурком?

Белая худая лошадь, подвода с маленьким гробиком, десятка два старушек, три старика, дряхлый сторож, подозрительный Сашка с туфельками в руках, невидимый я, рыжий Витька на трехколесном велосипеде (опустив голову, он медленно крутил педали — как будто что-то понимал в «этих» делах) — вот и вся траурная процессия.

Вдруг обнаружив у себя в руках туфельки, Сашка остановился и не смог идти дальше. Развернувшись, чтобы уйти в обратную сторону, он чуть было не столкнулся с рыжим Витькой, который поднял голову, удивленно посмотрел на странного «дядю», объехал его и снова опустил голову…

Очень долго мы шли в соседнее большое село на автобусную остановку и, наверное, столько же ждали автобус.

Он долго разворачивался, разбрасывая колесами грязь, шофер что-то кричал Сашке через стекло, стучал пальцем по виску, но так и уехал без нас.

Ночь мы провели у сторожа, в маленькой хатке за церковью. Он долго и тихо о чем-то рассказывал и ни о чем не спрашивал.

Оставшиеся три дня Сашка почти ни с кем не разговаривал, хорошо хоть была работа, которую он уже умел делать.

VI

В пятницу вечером мы вернулись домой.

Остановив машину у ресторана, Жора отсчитал Александру тысячу рублей и подал через плечо, не поворачивая головы:

— Ну что, змей, держи, ты заработал. Эх, зеленая ограда. А может, в кабак?

— Нет, — ответил Сашка.

— Может быть, ты и прав, — выдохнул Жора. — Ну, тогда будь здоров.

— Будь здоров. — Славик тоже протянул ему руку и замигал одним глазом. — Капитали-и-ист.

— Спасибо. Извините, если что не так. — Сашка вылез из машины и побрел в другой конец города, домой. По широкой и грязной улице Октябрьской революции, мимо старой бани, через кладбище, где по правую руку — железные кресты и оградки, цементные и мраморные памятники, буйная трава и цветы, а по левую — пустырь, выжженная солнцем земля, томимая ожиданием.

Еще с дороги Сашка увидел в окне свою «бабу-ягусеньку» — она безразлично смотрела на прохожих и неизвестно о чем думала.

И я тоже «вдруг» понял, что скучал по ней.

— Привет, бабань, — сказал Сашка, подойдя к окну.

— Привет, — ответила она почти безучастно, как будто никто никуда не уезжал.

— Как жизнь молодая? — спросил он.

Она молчала.

— А я денег заработал, — сказал Сашка. — Нам надолго хватит. — Выложил деньги на подоконник. — Смотри, сколько.

Бабка прикоснулась кривыми пальцами к деньгам.

— По радио передали, что сегодня дождик в Париже, — как-то по-детски сказала она.

— По какому еще радио? — удивился Сашка.

— Как по какому? Которое твой друг принес, на батарейках.

— Не понял, какой еще друг?

— Саш, не притворяйся… Друг, с которым ты работал. У него еще имя еврейское. — Она удвоила морщины на лице, вспоминая имя.

— Остап? — удивился Сашка.

— Он самый, — ответила она, — с собачкой приходил, сказал, что ты просил его пожить у нас.

— Че-то ты, бабань, запуталась — причем здесь евреи, причем Париж?

— Париж здесь не причем. — Она провела указательным пальцем от глаза до подбородка. — Сто лет назад я была в Париже. А там был дождь, а я была маленькая. А дождь я могу больше и не увидеть.

— А я могу Париж никогда не увидеть, — сказал Сашка как бы шутя.

— Не смеш-но, — ответила она по слогам и добавила: — А вот если мне еще лет двадцать прописано — вот это будет смешно.

— Дай Бог. — Сашка улыбнулся.

— Смейся, смейся, дай Бог, дай Бог, — передразнила она, — набожный уже стал. Что, может быть, нашел его?

— Кого его?

— Бога, кого еще? Тебе же обещали — ближе к Богу, или как?

— Или где, — сказал он, уйдя от ответа.

Бабка пренебрежительно отодвинула деньги в сторону:

— Забери, мне они ни к чему. А тебе до Нового года хватит. Поедешь скоро науку про витамины зубрить. А мне чтоб цементных памятников не ставил, понял? Не нужно мне, чтобы кто про меня помнил. Метлу какую-нибудь в землю воткни, чтобы сгнила через зиму.

— Ба, да перестань ты, и так кошки на душе скребут.

— У тебя? С чего бы это? — Оживилась бабка. — Никак девку себе нашел? Монашку, может быть?

— Монашки — в монастыре, — ответил он. — А я делал церковь. Пора бы знать.

— Грамотный. Куда нам. Шел бы в дом, а то, как в магазине, — через прилавок. Еще и деньги выложил. — Она развернулась и медленно побрела к своей кровати.

— Че-то ты, бабань, не в духе, — сказал ей Сашка вдогонку. Небрежно сгреб деньги и уже в сторону тихо добавил (как будто говорил лично мне): ПМС у нее, что ли?

Я, признаться, не понял, о чем он — ОБХС знаю, ППС знаю, СССР знаю, ПМС — не знаю.

Между тем Сашка вошел в дом, прошел в бабкину комнату и присел на краешек кровати (а я в это время просто балдел, вдыхая родные запахи, — как-никак другого дома у меня на этот момент не было).

— Что ж вы, сударыня, не в духе, — сказал он.

— Какие ж во мне могут быть духи, Саша? Одни кости остались. — Она вздохнула, хотела поплакать, но смогла сделать это только руками.

Может быть, в эти дни где-нибудь далеко-далеко как-то неправильно стояли какие-нибудь «мои» звезды, а может быть, у меня самого был какой-нибудь переходный возраст, и в это время мне положено было спать и видеть во сне Париж.

Если бы я был настоящей сторожевой собакой, за такие «провалы» меня уже следовало бы наказывать. А после наказания я должен был бы преданно вилять хвостом и заглядывать хозяину в глаза, а потом вдруг срываться и бежать куда-то и гавкать — как будто кто-то хочет нарушить нашу территорию.

Когда я проснулся, был уже вечер. Из кухни в бабкину комнату и обратно, туда-сюда, туда-сюда, что-то вынюхивая, бегал поповский щенок. (В этот момент я почему-то вспомнил, что В.И. Ленин очень любил детей — просто вспомнил, и все).

Ну не нравилась мне эта собачка, и все, и другие собачки тоже — не знаю, почему, может быть, потому, что я был волком?

— Тримор! Иди сюда, — вдруг услышал я голос Остапа. (Ну и «погоняло» придумал Остап Ибрагимович.

Наверное, только он один мог понимать глубину и смысл этого имени. Хотя, если порыться в том, что я мог еще помнить, можно было бы найти что-нибудь и покруче — Талкай, Кардан, Кирдын (он же — Пирдын и Пиздын) — малость пошловато, — но придумал это не я, а народ. А народ, между прочим, думает очень много, особенно когда жизненное пространство ограничено колючей проволокой.

О, кстати, вспомним еще сучечку одну — звали ее Си-Си. Зеки вставили ей зубы из какого-то желтого металла и научили улыбаться всем, кто попросит и угостит. И она улыбалась. И благодаря этой улыбке «безбедно» прожила свой недолгий собачий век. И похоронили ее с «улыбкой на устах», и долго еще вспоминали и даже грустили.

Тримор на голос хозяина среагировал только с третьего раза — остановился, «задумался», лег, встал, интенсивно завилял хвостом и побежал на кухню.

Я даже не ожидал увидеть Остапа в такой прекрасной форме — он был шикарно одет, хорошо побрит, и пахло от него тройным одеколоном. Говорил он медленно, красиво и с хрипотцой. Возле сегодняшнего Остапа Сашка мне показался вдруг маленьким мальчиком. И я даже поймал себя на мысли, что в такой, сегодняшней «форме», Остап может закадрить любую тетю.

— Ну с кем, с кем она останется, когда ты уедешь на учебу, — говорил Остап Сашке. — А я бы пожил здесь. Сейчас мне все равно где. Нашел бы работу. Построил бы колесо. Работу, в принципе, я уже нашел. Со «змием» практически завязал.

В этот момент бабушка тихо позвала Сашку:

— Саш! Приди сюда.

Сашка, как по команде, вдруг поднялся и пошел в бабкину комнату (мне показалось, что Остап даже и не слышал голоса старушки).

— Слушаю вас, сударыня, — сказал Сашка, подойдя к кровати.

— Тебе нужно съездить в Сибирь, — сказала она. И сказала это так, как будто долго-долго решала какую-то задачу и вот сейчас зачитывает ответ. — Помолчи, сейчас все узнаешь. — Она достала из-под подушки письмо и протянула его Сашке. — Весной пришло. Не хотела тебя расстраивать. Точнее, не хотела, чтобы ты куда-нибудь ехал. Похорони — потом едь куда хочешь. А вот сегодня думаю, что тебе обязательно нужно съездить. А я обещаю дождаться твоего возвращения — вот так.

— Ба!

— Читай!

Сашка присел на стул. Достал из конверта сложенный вчетверо листок, развернул его и стал вслух зачитывать какие-то короткие фразы: «Здравствуй, Саша. Пишет тебе человек, который очень хорошо тебя знает. Мне нужно многое тебе рассказать. Мне нужно передать тебе отцовского коня. Обязательно приедь. Времени у нас мало».

Сашка оторвался от письма — посмотрел на бабушку:

— Ба, кто это? Какого коня? Если отец погиб двадцать лет назад, то кони столько не живут. Какого коня?

Дальше я, кажется, ничего уже не слышал. Я уже сильно хотел ехать в Сибирь. Сибирь! Сибирь — это вам… Я там родился — если можно так сказать. А точнее — я помню себя оттуда, «глубже» — я уже ничего не помню. Кстати, с полной уверенностью думаю, что жизнь человеческая зародилась именно там — в Сибири. И, конечно же, то, что «человек произошел от обезьяны» — смешно и примитивно. В непорочное зачатие я, к сожалению, тоже очень мало верю. Может быть, это от моего внутреннего одиночества, но я знаю точно — зачатие должно быть порочным. А еще мне иногда кажется, что раньше я тоже был человеком, наворотил чего-нибудь «порочного» — и меня «сослали».

Более того, могу признаться, что уже не один раз думал, глядя на переплетение человеческих судеб, что я «почти безгрешен» только потому, что рядом нет мне подобных. Попал бы в «стаю» таких же, как я, — по всей вероятности, мог бы научиться врать, завидовать, изменять. Поэтому и кажется мне, что произошел я от человека, который жил когда-то там, где Ангара и Бирюса. И мне почему-то никогда не хотелось, например, в Париж. Мне всегда хотелось в Сибирь, ну и немного, совсем чуть-чуть — в Монголию.

VII

И вот мы уже едем, едем, едем — в Сибирь. Я ужасно люблю ездить в «дальних» поездах и покидать большие города и вокзалы. Большой город — это огромная свалка глаголов, они движутся, шевелятся, переползают друг через друга, «совокупляются» и рожают нечто непонятное «новое», к тому же пытаются и тебя «прихватить» в свой водоворот. Потом они еще долго «стаей» бегут за поездом, приковывая к окнам пассажиров. Со временем движений за окном становится все меньше и меньше. И только тогда пассажиры начинают вспоминать про еду и питье, и первое время все почему-то говорят шепотом. А потом, когда поезд врезается в темноту и за окном только иногда может мелькнуть освещенный каким-либо фонарем «уставший глагол», наступает короткий промежуток времени, когда в вагоне на несколько минут воцаряется абсолютная тишина, после которой сам поезд превращается в летящий в темноте «глагол», разрезающий пространство и время…

Но больше всего я люблю вечер будущего дня, когда вчерашние мысли о каких-то там «глаголах» самому себе уже кажутся смешными и не совсем понятными, когда пассажиры, ограниченные в передвижениях, начинают компенсировать этот недостаток новыми знакомствами и рассказами «про жизнь». И тот, кто способен хоть немного фантазировать, может зацепиться за обрывок вагонной фразы и увидеть большое «кино» про эту самую жизнь:

— Выходыш в садочок, а там лито и ни одного москаля — сказка.

— А как же на буровой?

— А шо на буровой, там вси таки, як я…

— …Свой дембельский чемоданчик оставляю под дверью, а сам к ней на пятый этаж. Звонок не работает. Дверь толкнул — открылась. Прохожу в комнату — а они четверо сидят за круглым столом и суп хлебают. И у каждого кольцо на правой руке — идиллия. И я в дверях — в шинели, как верблюд. Она поднимается, беременным животом переворачивает тарелку… А я достал письма, пачку, положил на стол, вот так и ушел… Потом папашка ее ко мне с бутылкой пришел. Долго пили. Утром проснулся — он спит за столом. В окно выглянул — а там народ на работу идет, толпой на завод, и перегар в воздухе висит. И Ленин бетонной рукой показывает, куда им нужно идти. Страшно. Похмелился — все прошло…

— … Машина вдребезги, а ему хоть бы хны — протез пластмассовый сломал, и все. Судьба…

— … А я ему говорю: Вася, говорю, ты меня с кем-то перепутал, и ни в какой я лодке ни на какой другой берег ни с кем не плавала, и друзья твои тебе все врут, потому что завидуют. И ты представляешь — он поверил и даже стал извиняться…

— … А после того, как я помог этому завучу почти бесплатно и без очереди вставить себе зубы, Боря мой стал учиться на одни четверки и пятерки. А теперь, между прочим, лучший гинеколог в городе. А могли бы парня совсем зашугать — и никому никакого дела…

— … Я ей: «чирик — чирик, чирик-чирик». А она мне — «карр!..».

— … И тогда я выключил свет ногой — и ушел…

…Сейчас, когда я вспоминаю эту поездку, помню многое, но почти не помню Сашку в поезде, и, по всей вероятности, совсем не потому, что он всю дорогу спал, он просто «перевозил» свое тело «из пункта А — в пункт Б» (с Украины в Сибирь), а сам все еще был где-то там — в палатке на озере, в церкви на хорах или брел возле трехколесного велосипедика с туфельками в руках за гробом на подводе.

Вспомнил — в пути нужно было провести ровно 100 часов (20 часов — в поезде до Москвы, 76 — после и еще 4 часа автобусом).

Сказать просто, что я не люблю автобусы — значит не сказать ничего. Анна Терентьевна их тоже не любила. Вроде не очень большая разница между поездом и автобусом (и тот, и другой куда-то «идут», и тот, и другой перевозят чьи-то тела и мозги), но если 20 + 76 мне было в радость, то всего лишь 4 — сущее наказание. Пассажиров в автобусе было столько, что некоторые из них даже не касались пятками пола. А запахи стояли такие, что я осмелился «наплевать» на свою миссию «быть всегда рядом» и «вышел» из автобуса и побрел, а потом «побежал около».

На свежем воздухе рождались почти философские мысли. О том, например, что если бы собрать все эти запахи в один пузырек (запахи носков, которые съездили в город и обратно, пота, бензина, месячных) и слегка разбавить их запахами вина «Золотая осень», можно было бы выпустить новый одеколон с любым названием — «Заря», «Аврора», «Светлый путь» и т. д. и т. п. И для полной уверенности в успехе подписать где-нибудь в уголке: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» — так, как пишут во всех советских газетах.

И все же родные места так пьянили меня, что я очень быстро забыл про всякие одеколоны. А здесь, здесь, а на этом повороте… а под той сосной…

VIII

Несколько раз я останавливался и подолгу ждал автобус, а потом, когда паром перевез нас на другую сторону Бирюсы, я, кажется, окончательно потерял голову? потому что сейчас никак не могу вспомнить, как остановился автобус, как вышел из него Сашка, как он отыскал Михалыча, о чем говорили они несколько часов подряд. Очнулся я вечером в бане, точнее, в предбаннике.

Михалыч был в тапочках, галифе и байковой рубашке, очень похожей на гимнастерку. Он сидел на березовой чурке перед алюминиевым тазиком и щипал гуся. Прямо надо мной, носом в трещину бревна, торчала гусиная голова, стеклянные глазки которой удивленно смотрели на легкое перышко на голове деда.

Я, конечно же, был возмущен: «Дед, к чему все эти понты, ну крылышками, например, можно полы подметать, можно перья на подушку перещипать, мясо сожрете потом, но голову носом в щель — зачем?».

Но дед, конечно же, не слышал меня — он тихо напевал себе под нос: «…Два веселых гуся. Один серый, другой белый, гуси, мои гуси…».

За дверью парилки, «однако», тоже пели. Я сразу и не понял, кто же там мог быть, кроме Сашки (сам же проспал службу, сам же теперь и не догоняю). И только через некоторое время меня осенило, что там самого Сашки — два (или даже три). Точнее, пел он на два или три голоса, и то не на русском языке, а с языком у меня до сих пор проблемы — так что повторить или перевести не могу. Могу только вспомнить, что подумал я тогда о том, что, по всей вероятности, мальчик с дедушкой во время моего отсутствия по причине «глубокого погружения в воспоминания» накатили по стаканчику, блюдя традиции, а теперь поют в два (а то и в три голоса).

С Михалычем я встречался и раньше. Последний раз лет двадцать назад. Тогда он был в таких же галифе (может быть, даже и в этих же). Гимнастерка. Два ордена «Красной Звезды». А еще помню — мне нравилось смотреть, как он прикуривает папиросу, а потом, приподняв подбородок, выдыхает из себя маленькие колечки дыма, которые, раскручиваясь, поднимаются вверх, увеличиваются в десятки раз и тают. Нравилось смотреть на это не только мне. Конечно же, молодые девки, наверное, ни черта не понимали в этих колечках. Но я видел, как блестели глаза «бывших жен», у тех, чьи мужья не вернулись с войны. А, может быть, я просто видел то, что хотел видеть. Нет-нет. Я помню. Помню ее глаза, помню, что звали ее Оксана, помню, как я подумал тогда, что она хочет украсть такое «кольцо», принести домой и повесить на гвоздь. И, проснувшись утром…

В это время звук приближающейся сирены мгновенно «вернул» меня в предбанник.

Михалыч тоже прислушался, зачем-то посмотрел в потолок, бросил в тазик недоощипанного гуся и пошел к выходу, некоторое время неподвижно стоял в дверном проеме, пока цвет его лица несколько раз не поменяла «пульсация пожарной мигалки».

— В саду горит костер рябины красной — и никого… — сказал Михалыч неизвестно кому, развернулся, поймал поднявшееся высоко после падения гуся в тазик белое перышко и открыл дверь в баню.

— Сань, закругляйся, — крикнул он. — Пошли театр смотреть. Закругляйся.

Через несколько секунд из парной выскочил раскрасневшийся Сашка.

— Что случилось? Дом горит, что ли, — я видел пожарную машину.

Михалыч подал ему давно приготовленную простынь.

— Оденься. Пойдем за впечатлениями сходим.

— Куда?

— За впе-ча-тле-ни-ями, — повторил по слогам Михалыч. — Пожарка в деревне — это интересней, чем лилипуты на гастролях. Или баня, или дом. Казенное добро горит скучно — трагедии мало. Одевайся.

— Одевайся, одевайся, во что? Штаны где?

— Штанишки я твои постирал — к утру на полочке высохнут.

— И в чем же я пойду?

— В простыне — в чем же еще?

— Не пойду я в простыне — курам на смех.

— А не надо было из автобуса в грязь выпадать. И потом — кому ты на хрен тут нужен — в штанах, без штанов, в простынях. Ты сейчас хоть галифе с лампасами надень — все равно никто не заметит. Люди на пожар прибегут, а не на твой бенефис.

— Слова-то какие знает — «бенефис».

— А может, я — аглийский шпиён. — Михалыч набросил на Сашку простыню и подтолкнул к выходу.

— Как на расстрел, — огрызнулся Сашка.

— Тебя пока «расстреляешь», кино кончится.

Они вышли из предбанника, и пошли вдоль длинной поленницы дров. По ходу Михалыч показал пальцем на веревку со штанами — смотри, мол, сохнут, потом вдруг исчез, но через несколько секунд снова появился с галошами в руках.

— На-ка, прикинь, а то босиком не сезон — сентябрь на носу.

Сашка послушно «воткнул» ноги в глубокие галоши.

— Да-а, — выдохнул он. — Две минуты, и ты — клоун. Михалыч, тебе бы режиссером работать.

— На сегодняшний день я могу только садовником. — Он остановился, перевел дыхание. — После инфаркта у меня даже от лопаты — когда землю в могилу бросать — и то задышка. А садовником, груши околачивать — запросто. Сань, шевели копытами, точно опоздаем — в Сибири эти спектакли всего полчаса длятся, а дальше — неинтересно, дальше никаких действий — одни слезы.

— Кощунственно звучит: «Театр, спектакль, лилипуты». Помогать нужно, а не смотреть.

— Помогать, дядя, мы уже опоздали: пока приезжает пожарка — у деревянного дома крышу набок сносит. — Михалыч в это время как бы «отдал честь», только слегка наоборот — не руку поднес к голове, а голову склонил к руке. — Но никакого пожара нет — носом чую. У меня последнее время из всех органов только один нос нормально работает. Так что не переживай, дядя, вместо трагедии, может быть, будем смотреть комедь.

— А почему, собственно, дядя?

— Ну а как же? Товарищ, друг, господин? Сын?

На слове «сын» Сашка остановился. Михалыч тоже на мгновенье замер, заметив, как среагировал на это слово Александр.

— Или как? — продолжил Михалыч. — Эй, гражданин! Все не так. А имя скажу — совсем другой человек перед глазами. Не обижайся, я тебя видел последний раз, когда ты только учился ходить. А время между один и двадцать совсем по-другому, чем между пятьдесят и семьдесят. Так что получается, что тебя для меня два: один маленький, другой — почти дядя. И вообще, тебе сейчас думать вредно, потому что шесть часов разница во времени.

Сашка остановился:

— Михалыч, ты как-то постоянно все запутываешь, куда-то тянешь в какую-то муть. Мне нужно было ехать сто часов, чтобы ночью в белой простыне пройтись по деревне, рассуждая о течении времени?

— Ну вот, пришли. — Михалыч толкнул Сашку в плечо.

Из-за поворота мы вышли к колодцу, окруженному толпой зевак. Метрах в семи-восьми от колодца стояла пожарная машина. Лампочка под большой зеленой «тарелкой» с высоты слегка покосившегося деревянного столба освещала место действия.

На освещенном пятачке (совсем как в театре) «работали» два «актера» — пожарник (тяжеловесный мужчина лет 45–50) и Борис (молодой человек лет 35).

— Хватит, не хватит, — кричал пожарник, разматывая шланг. — Это уже не твое дело. Есть задача — задача будет выполнена. У нас в районе еще не вырыт такой колодец, чтобы наших шлангов не хватило дно достать.

— Ваня, не тереби душу. — Борис шел следом, перескакивая с одной стороны шланга на другую. — Шевелись, включай свою водокачку — уже давно нужно ехать обратно, скоро вся деревня здесь соберется. Мне перед народом стыдно. — Он повернулся лицом к толпе. — Народ! Мне стыдно!

В это время, пробравшись через кольцо зрителей, Михалыч тоже вдруг оказался на «сцене».

— Боря, ты что, в пожарники подался? Объясни ситуацию, ни хрена не понимаю. Думал, кино снимают, а тут ты, однако, цирк показываешь.

Я даже подумал в этот момент, что, если бы Михалыч пришел один, без Сашки, он, возможно, и не полез бы на «сцену» — тихонечко постоял бы в толпе и так же тихонечко ушел.

Борис повернулся на голос, на мгновение замер — как будто сразу не узнал Михалыча, потом бросился обниматься — как будто они были старые друзья, и лет десять уже не видели друг друга.

— Михалыч, ситуация — драма на море. Мозгов не хватат, чтобы эту драму пережить. Представляешь, дед, пока муж столицу поднимал, всякие там метро строил, по пятнадцать часов баранку из рук не выпускал — всякие там недра перевозя, жена тут замасленные свечи каждый день меняла. Ну, короче, приезжаю — а она с этим, блин, Абрамко… из Херсона. Тепленькие еще. И арбуз вот такой на столе! Представляешь?

Я попытался представить именно такой арбуз, какой руками показал Борис, — и не смог.

— Представляю, — сочувственно ответил Михалыч.

— Ну и как?

— Красиво.

— Да иди ты! Меня — на арбуз. А я ее фотографию на лобовом стекле, — он несколько раз постучал ладонью по лбу, — вожу, как идиот, по столице нашей Родины. Разговоры с ней разговариваю. Господи, за что? Короче, пока я топор искал — смылся, подлец. А в прошлом году другом семьи был. Короче, я с этой дурой маленькую политинформацию провел — после чего она в колодец и бабахнулась. — Борис вдруг отскочил от Михалыча, посмотрел в черную дыру колодца и крикнул: «Баба-а-хнулась». И снова повернулся к Михалычу.

Через несколько секунд вернулось эхо — «ахнулась». Борис очень наигранно вздрогнул (наверное, специально — для публики). В темноте в это время кто-то несколько раз хлопнул в ладоши.

— Бабахнулась по собственной инициативе, — почти прошептал Борис, но вдруг сорвался и обратился к народу: — Люди! На кой хрен вам эти арбузы — там же одна вода. Жрали всю жизнь рыбу и шишки, ну и жрите дальше, зачем организмы портить. Вам что, огурцов мало, что ли?.. — Он повернулся к деду. — И короче, Михалыч, приносят мне мужики эту дуру домой, в ночной рубашке, мокрую, без трусов. Позор! А я сижу и на двоих с топором водку пью. Бросили ее на кровать, как чучело. От ста грамм отказались. Представляешь?

— Представляю, — тихо сказал Михалыч.

— И не надо меня перекривлять, — огрызнулся Борис. — Представить это невозможно, если бы такое показали в кино — я бы не поверил.

Почему невозможно? Я лично представил: один несет, двое идут сзади. Если нести вдвоем — то это не очень удобно, если втроем — даже смешно. Втроем можно нести только двумя способами: на плече, как бревно, или — двое под руки, а третий между ног, как в упряжке. В этом случае, чтобы быстро передвигаться, нужно вперед ногами. Я даже представил впечатления какой-нибудь старушки, печально выглядывавшей в окно, мимо которого пронеслась такая «тройка».

— Михалыч, но это только начало моего позора. О Боже. — Борис поднял руки к небу. — Мужики ушли, а потом вернулись (я-то думал, что они насчет ста граммов передумали), но не тут-то было.

— Боря, говорят, мы тебя, конечно, уважаем, но эту блядскую воду из колодца нужно вычерпать, чтобы их жены, не дай Бог, мол, такой пидемией не заразились. Ну а я, че, я деньги в карман — и в пожарку. Я ж завсегда, я ж для общества все. Только напрасная эта работа, все бабы — одного поля ягодки, и каждому по жизни хоть по одному рогу, но положено. Хочешь, черпай эту воду, хочешь, не черпай. Но лучше вычерпать, чтобы свои рогатые морды там, на дне, не видеть потом. Ну, ты же меня знаешь.

Голос из толпы «вдруг» оборвал «оратора»:

— Эй, ты, Борис Годунов! Кончай спектакль, спать иди. Я сказал: хватит ломать бутафорию, спать иди, пока не поздно.

Борис замер, слегка приподняв подбородок вверх, как будто в спину ему был брошен незримый дротик. Потом руки его проделали какое-то необъяснимое движение — как будто он держал два больших, очень быстро тяжелеющих арбуза, которые все же выпали, — и он медленно повернулся к толпе, пытаясь рассмотреть обидчика.

Обидчиком был местный участковый, который уже выходил из толпы по пожарному шлангу. На нем были почти такие же, как у Михалыча, галифе и такие же, как у Сашки, галоши. Милицейская рубашка была расстегнута на три пуговки, «загнувшийся» галстук висел на скрепке. На поясе — ремень с кобурой.

Участковый подошел почти вплотную к Борису и сказал:

— Закругляйся! Я, между прочим, при исполнении.

— А мне по барабану, — ответил Борис, — при исполнении ты или уже на пенсии кабуру донашиваешь. Сам, между прочим, уже врезанный и не по форме одетый. Представь свое фото в районной газете в таком виде: галоши, вместо галстука — «указатель»…

— Заткнись, — процедил сквозь зубы участковый.

Но Борис не унимался:

— А под фото — крупными буквами: «Лучшие члены наших внутренних органов».

— Последнее предупреждение тебе, — еле сдерживая себя, шепнул участковый. — Закруглись, я сказал. Людям спать положено.

— Положено? — переспросил Борис. — Комендантский час, что ли? Военное положение? Да у меня, может быть, трагедия на личном фронте. Имею я право на трагедию, невзирая на время суток? Я ее честным трудом заработал. — Он зачем-то показал «как вертят большую баранку».

В это время пожарник, сматывая шланг, «застрял» между Борисом и участковым, качнулся грузным телом в обе стороны, «прокладывая путь»:

— Па-а-сторонись.

— А ты, какого черта машину не по назначению используешь? — спросил милиционер.

— А это уж не твое дело, товарищ младший лейтенант. В Уставе не написано, где бочку наполнять. Бочка должна быть полной.

Не произведя никакого впечатления на пожарника, участковый снова «вернулся» к Борису:

— А ты собирай чемоданы и дуй в свою Москву, не мути народ.

— Вася, ты же взрослый мент. Рога нацеплю — и в Москву? Кто же меня в таком виде на дорогу пустит? Я уж лучше здесь по сопкам буду бегать.

Сейчас я даже не могу вспомнить, где был Михалыч в то время, когда Борис разговаривал с участковым, но он вдруг снова появился и сказал:

— Боря, успокойся, все мы не ангелы.

Но Борис уже никого не слышал (и ангелы его не интересовали), он уже шел за пожарником, дергая его за брезентовый рукав:

— Вань, Ваня-а! Ну что, все до последней капли засосал?

— Можешь проверить, — ответил тот, не поворачиваясь.

— Дегустатора нашел. Я хоть и пьяный, слегка, но бестолковка моя не хуже твоей водокачки работает. Поехали рассчитываться, — сказал Борис. Но вдруг «сорвался» и с криками: «Держите меня! Ну, я тебе сейчас устрою!» — бросился в толпу и вытолкнул на свет, к колодцу, Сашку, укутанного в белую простыню.

Сашка боялся отпустить простынь и поэтому почти не реагировал руками на грубые толчки. Иногда простынь почти падала на землю. После каждого толчка в грудь Сашка делал несколько шагов назад, пока не уперся спиной в колодец.

— Ты что, козел, — не успокаивался Борис, — совсем совесть потерял? Или проститься пришел?

Между ними «вклинился» Михалыч:

— Боря, опомнись, протри глаза. Это совсем другой человек. Это мой родственник. Последним автобусом приехал. Опомнись!

— Я тоже приехал последним автобусом, но такого там не видел. — Борис пристально рассматривает Александра. Отходит от него на несколько шагов и смотрит со стороны. — Ошибся. Извините, дядя.

— А почему именно дядя?

— Ну, не тетя же, — раздраженно ответил Борис. — Какого черта в простынь замотался? Или тоже в бегах?

Сашка с недоумением посмотрел на Михалыча как на «организатора простыни».

Михалыч развел руками: «Так уж получилось».

— Михалыч, почему родственник в простынях? — требовательно спросил Борис.

— Извините, думали, День Нептуна сегодня — пришли в колодце искупаться, — «погорячился» Михалыч.

— А вот этого, — Борис написал в воздухе указательным пальцем четыре больших единицы, — я тебе никогда не прощу.

— Не заводись. Приходи завтра в гости, все вопросы снимем. — Михалыч дружески похлопал Бориса по плечу.

— Пусть он сначала простынь сымет. Сначала думал, доктор, потом смотрю — друг семьи.

— Эй, клоуны! — раздался голос участкового, усиленный репродуктором. — Расползайтесь по норам, я сказал!

— Боря, труба зовет. Отпусти машину. — Михалыч даже сделал движение, показывая, куда нужно идти Борису.

— Да понял я, понял, — ответил тот и после небольшой паузы добавил: — Народу хотел слово сказать.

— Говори, только не плачь — завтра будет стыдно.

— Народ! — Борис поднял голову и увидел только трех старушек.

— Это остались те, у кого нет телевизора, — шепнул Михалыч. — Им ты можешь рассказывать все, что угодно, даже про лебединую верность.

— Да идите вы! — Борис развернулся и пошел к машине.

Потом он что-то долго объяснял участковому, сидящему в кабине. Оба они «агрессивно» жестикулировали. Борис несколько раз прикладывал руки к голове, изображая рога. Вскоре машина уехала, увозя и Бориса, и участкового.

Сашка тоже незаметно исчез с освещенного пятачка.

У колодца остались только Михалыч и две старушки. Они тихонько перешептывались между собой, по очереди зачем-то заглядывали в колодец, вздыхали и тревожно поворачивали иногда головы и бездумно смотрели куда-то в темноту.

На освещенном пятачке вдруг из темноты появился юноша с магнитофоном на шее и в мотоциклетном шлеме на голове. Он по-деловому поздоровался с Михалычем за руку и обратился к старушкам:

— Девочки, что случилось?

— Не твоих мозгов дело, — хором ответили старушки.

— Очень хорошо, что не моих. — Парень заглянул в колодец и крикнул: — Эге-гей!

— Не отвечает? — спросила одна из старушек.

— Мне нет, а вам уже должен, — ответил паренек и хихикнул.

— Изойди, сатана, — потребовала одна из старушек.

Михалыч взял парня под руку:

— Понимаешь, Леша…

— Только не надо рассказывать, что в речке воды не хватает, чтобы пожары тушить, не детский сад — понимаю. Я, между прочим, здесь раньше всех был. И даже первую серию видел. Видел, как Оксану из колодца доставали.

— Ну и как? — оборвал его Михалыч.

— А вот так. Красивая она слишком для нашей деревни. Мне ее жалко.

— Жалко? — почти удивился Михалыч.

— Да, жалко. А Борису-клоуну, я бы даже морду набил.

— За что? — удивился Михалыч.

— А просто так.

— Круто!

Они, не простившись со старушками, ушли с освещенного пятачка и уселись на бревно, на котором совсем как чужой сидел Александр.

— Это что за привидение? — шепотом спросил Леша.

— Этой мой родственник. В гости приехал, — так же шепотом ответил Михалыч.

— Из Индии, что ли?

Но вопрос остался без ответа, потому что в это время из темноты «на свет божий» вышел молодой бычок с длинной цепью и гусеничным «пальцем» на конце. Он осторожно подошел к перевернутому ведру, обнюхал его, спрятал в нем нос и вдруг поднял голову — посмотрел на лампочку.

Мне показалось, что он в это время по-человечески тяжело вздохнул.

Что было дальше, — словами пересказать трудно — это можно только запомнить, а потом сотни раз «прокручивать», как кино, — насмотревшись на лампочку, бычок стал настойчиво пытаться заглянуть в колодец.

— Михалыч, мне страшно, — шепнул Леха, — он что, тоже хочет утопиться?

— Фантазия твоя, видимо, разыгралась от высокого уровня гормонов в крови в силу молодого возраста, — сказал Михалыч «закрученную» фразу, пытаясь успокоить парня.

— Во-озраста, — передразнил Леха. — Смотри, он точно сейчас в колодец бахнется — уже передние ножки на скамейку поставил.

Михалыч со вздохом поднялся с бревна, тихо и медленно подошел к бычку и положил руку ему на шею. Бычок испуганно повернул голову, его морда была довольно сильно побита — затекший левый глаз, припухшие губы, под носом засохшие черные пятна крови.

— Бля-я! — вырвалось у Алексея, который уже стоял сзади.

— Ну вот, — сказал Михалыч. Снова похлопал бычка по шее: — Шел бы ты отсюда подальше.

Бычок дернулся — как будто «пришел в себя», еще раз «покосился» на деда и стал медленно уходить и вскоре исчез в темноте. Чуть позже исчезла и цепь с гусеничным «пальцем» на конце.

— Россия матушка, — сказал Михалыч. — Опять кто-то по пьянке «кулаком валил быка».

— Я бы этих «вальщиков».

— А может, это как раз те, кто Оксану из колодца вытаскивал? — Михалыч не дал парню закончить фразу.

— Все равно — к стенке. И Бориса — тоже.

— А Оксану?

— Оксану? — Алексей задумался. — Оксана родилась среди дикарей. Ей бы в другое время, в другом месте — может быть, большие люди из-за нее на дуэлях дрались бы.

— А ты, Леха, у нас философ.

— А ты?

— А мне, брат, в такую меланхолию впадать вредно — могу и не вернуться. Включил бы музыку, что ли.

— Музыку так музыку. Только у меня кассеты старые.

— Да я и сам вроде как не вчерашний. Эх, очи жгучие. — Михалыч постучал ладонями по груди и коленям и добавил почти шепотом. — Очи страстные и прекрасные.

Алексей включил магнитофон: «Гонят неудачников по миру с котомкою. Жизнь течет меж пальчиков паутинкой тонкою…».

Но «хоровой» голос двух старушек из темноты заглушил песню:

— Да выключи ты этого алкоголика!!!

Алексей щелкнул кнопкой.

— Вот видишь, Михалыч. Уехал я.

— Ладно, будь здоров. — Дед протянул руку в темноту.

Я вспомнил — магнитофон назывался «Воронеж».

Когда Леха ушел, Михалыч вернулся к Александру:

— Организм, как мотоцикл, который на деревянных болтах и резиновых гайках. Ну, что, белый лебедь, замерз? Как впечатление от увиденного?

— Страшно, — тихо сказал Сашка.

— Страшно? — удивился Михалыч. — Обычный день. — Он присел рядом на бревно. — Ну-у, может быть, и не совсем обычный — ты приехал, пожарная машина. — Он оборвал на полуфразе — «наступила» неприятная тишина, только было слышно, как где-то далеко позвякивает тяжелая железная цепь.

Мне в это время почему-то ужасно захотелось заглянуть в колодец. Нет, даже не так — в этот момент я представил его с высоты птичьего полета — освещенное пятно среди ночи, посредине пятна черный деревянный сруб, а в нем дыра метров на тридцать в землю, в которую очень хочется заглянуть.

— И тогда она ему сказала, — почти пропел Михалыч, прервав мой «птичий полет». — Пойдем, Александр, домой. Смотрю я на этот колодец и думаю — вот так она и проходит.

— Кто это — она?

— Кто-кто? Жизнь. Только прикоснешься к какому-нибудь постижению смысла, смотришь — пора сушить весла и стругать доски. Даже смешно. Не спи — замерзнешь. — Михалыч толкнул Сашку в плечо, как будто тот, в самом деле, собирался уснуть. — Пошли, дорогой, время — заполночь. Мне еще Диму похоронить нужно.

— Какого Диму? — Сашка встал.

— Ну, не Диму — Митю. Не напрягайся — гуся так звали, которого я сегодня зарубил. Было их три брата: Дима, Леша и Ваня — типа братья Карамазовы. Уже нет.

— Михалыч, у меня такое впечатление, как будто ты специально хочешь вывести меня из равновесия, чтобы я закричал или заплакал. — Сашка уже шел рядом, шурша галошами по земле. — Ты что, читал Достоевского?

— Нет, я не читал. Радио слушал.

— А почему Дима последний?

— Не знаю. Судьба. Лешу мотоцикл задавил. Ваню я съел весной. А Дима ждал твоего приезда. Ты не переживай — похороним мы только голову, а тело запечем в банной печке и скушаем. Блюдо будет называться «гусь с веником».

— Не буду я его есть.

— А почему?

— Просто, не буду — и все.

— Ну и зря, — сказал Михалыч, сделал очень длинную паузу и добавил: — Предлагаю следующий план действий: сейчас мы возвращаемся в баню — тебе нужно согреться, мне — закончить с гусем. Потом посидим часика два. Потом съедим «гуся с веником».

— Потом съедим отцовского коня, — сказал Сашка и остановился, как будто вдруг осознал, что «ляпнул» что-то не то.

Михалыч продолжал идти, как бы показывая, что фраза ничуть не тронула его.

— С конем сложнее, дорогой, — сказал он. — Я даже думаю, что ты можешь и не понять всего, хотя и будущий психиатр.

— Психолог, — поправил его «родственник».

— Пусть будет психолог, — согласился Михалыч, — я лично большой разницы не вижу. Вот только думаю: как тебя угораздило такую специальность выбрать? Вроде нормальный парень. Стал бы, например, инженером или летчиком, все понятно. — «Здравствуй, Саша, вот тебе самолет». А теперь что — всю жизнь посвятить психам?

— Сэр, вы путаете психологию с психиатрией, — наигранно заметил Александр.

— Хорошо, ну путаю, ну скажи, например, какое-нибудь умное слово по профессии. Ну, например: атриовентрикулярное отверстие.

— Ну, ни фига себе! — Сашка потряс головой, как будто на нос ему пыталась сесть пчела. — Нужно записать.

— Неужели не знал такого слова? — удивился Михалыч.

— Я-то, может быть, и знал, но откуда у тебя такие познания?

— У докторов нахватался. Три дня учил. А тут, слышь, Сань, приходит наша местная фельдшерица укол делать месяца два назад и между прочим спрашивает: что вас беспокоит, молодой человек? А я возьми, да и ляпни: беспокоит меня, сударыня, говорю, атриовентрикулярное отверстие. И что ты думаешь, она ладонью по моей жопе похлопала и говорит: «Нормальное отверстие, Михалыч, грех жаловаться в твоем-то возрасте». Сделала укол и ушла.

Сашка молчал.

— Не смешно? — спросил Михалыч.

— Смешно, но не очень.

— Сань, ну скажи ты что-нибудь. Ну, такое, чтобы вроде как бы по-научному, но в то же время чтобы можно было хоть какой-нибудь далекий смысл уловить.

— Зачем тебе? — Сашка впервые за вечер улыбнулся.

— Надо. Для высокообразовательного словозапаса, — «завернул» «придумковатую» фразу Михалыч.

— Не знаю, — смутился Сашка. — Например, ну, например. А хочешь, я скажу, как называлась моя курсовая за прошлый год?

— Курсовая — это?

— Курсовая — это большое сочинение на заданную тему, — помог ему Александр.

— Понял. Не дурак. Ну и как же?

— Курсовая называлась так. — Сашка остановился, поднял вверх левую руку и стал пальцем «отбивать» каждое слово, как будто сам себе дирижировал: — Запоминай: «Психофизиологические методы экстренного восстановления работоспособности в период форсированных нагрузок в условиях субтропического сезона дождей».

— Мама родная! — Михалыч театрально схватился за голову. — Никогда бы не подумал, дорогой Александр Сергеевич, что ты можешь вот такое загнуть. А на вид — деревня. Тоже нужно записать. — Он вдруг замер на несколько секунд, осененный какой-то догадкой. — Так это что ж получается — сочинение про то, как нужно «расслабляться» охотникам за обезьянами в то время, когда долго идет дождь?

— Типа того. — Сашка, по всей вероятности, был удивлен. — А ты, Михалыч, на вид — тоже деревня.

— Извините, какой есть. В университетах мы не кончали, — пошловато пошутил он и поклонился извинительно.

В это время я почему-то очень явственно представил себе Сашку в джунглях, в одежде шамана, с огромным бубном в руках, вокруг него — мужики в камуфляжных костюмах и с винтовками, а чуть в стороне убиенные обезьяны со скрещенными лапками на животах. И ливень, и звуки бубна — бум-бум-бум.

— Сань, а тебя Родина-мать за такие сочинения скоро позовет, — сказал Михалыч после непродолжительной паузы.

— Куда позовет-то?

— Куда, куда. Куда-нибудь. — Михалыч неопределенно махнул рукой в сторону: — Что-нибудь «форсировать». Или, например, вызовут тебя и скажут: «Вот тебе, Александр, твое сочинение, поезжай-ка ты, милый друг, в какую-нибудь Никарагуа и привези двух живых обезьянок для Московского зоопарка. А мы тебе за это потом медальку дадим и маленькую квартирку недалеко от Кремля».

— И бубен в руки, — вдруг не к месту сказал Сашка.

— Бубен-то зачем? — очень серьезно спросил Михалыч.

— Для экстренного восстановления работоспособности, — как на экзамене, ответил Сашка.

К этому времени они были уже возле бани. Перед входом в предбанник Михалыч остановился и повернулся к Сашке:

— Ну что, бубенист, диалог закончим потом. — В слове «диалог» он сделал вычурное ударение на «а». — Пойди, погрей свои бубенчики, может, пригодятся когда.

Ничего не ответив, Сашка ушел в парилку.

Войдя в предбанник, Михалыч посмотрел на лампочку, потом на алюминиевый тазик, потом на голову гуся, торчащую в бревне, сел на чурку, потянулся рукой к голове и, глядя в стеклянные глаза, сказал: «Ну что, Митя, скучал без нас? А мы с „родственником“ в театр ходили, однако. А Родина-мать все же позовет его. Вот попомнишь мое слово — позовет. А самое смешное — он будет гордиться тем, что позвали именно его. Ну, все, брат, прощайся с телом, пойдем предавать тебя земле».

Михалыч повернул гусиную голову глазками вниз, встал и медленно вышел из предбанника.

Из парилки не доносилось ни звука.

И, возможно, эта тишина серьезно обостряла мой нюх — я не только чувствовал запах маленькой ветки полыни в большом березовом венике, но даже явственно представлял, где, в каком углу лежит этот веник.

Сашка, наверное, спал, потому что меня тоже клонило в сон.

Вернулся Михалыч, заглянул в парилку, молча, захлопнул дверь и снова уселся на свой чурбан.

Я давно задавал себе вопрос: как может сниться то, чего ты раньше никогда не видел? Другое дело — можно увидеть то, что произойдет завтра, — это даже как-то более реально и объяснимо. Почему, например, мне приснилась девочка лет шести, в незнакомом городе, под окнами высокого дома. Было лето, жара, шел «куриный дождь». Девочка стучала мячиком по асфальту и почти пела: «Я знаю пять имен девочек — Маша, Даша, Надя, Катя… Сюзанна!». Она поймала мячик, прижала к груди, подняла голову, посмотрела сквозь дождь куда-то в небо и крикнула громко, как только могла: «Сюза-анна!». Как будто хотела докричаться до какой-то Сюзанны, которая была где-то далеко-далеко, возможно, не только в пространстве, но и во времени. И мне почему-то показалось, что эта неизвестная Сюзанна была очень похожа на девочку с мячиком, но уже почти взрослая, она была на балу и кружилась под флейту в белом-белом платье, в огромном зале с мраморными колоннами.

В это время на балконе третьего этажа появилась мать юной «артистки» и крикнула: «Зинка, етить колотить, сколько раз говорить — иди домой, какого черта мокнешь!» Произошедшее далее, вообще не поддается никакой логике — очень громко скрипит дверь, и на соседнем балконе появляется Сашка, он в одежде шамана и с бубном в руках.

На этом месте я проснулся — Михалыча уже не было в предбаннике, а Сашка в этот момент перешагивал порог парилки. В руках у него был тазик с двумя ручками, а мне спросонья показалось — бубен.

Тазик был повешен на гвоздь, где и висел раньше, и мы отправились в дом.

IX

Большая комната деревянного дома почему-то сразу напомнила мне детскую сказку «про медведей»: грубоватая мебель, две двери — через одну входят и выходят, другая — в соседнюю комнату, на ней — огромный кованый крючок. Сама дверь сделана из толстых досок. Немного в стороне от большой русской печки — массивный стол на тяжелых «ногах». На столе — бутылка водки и нехитрая деревенская закуска. И еще — в доме «ужасно» пахло яблоками.

Откуда-то из-за печки появился Михалыч и протянул Сашке одежду:

— На-ка, смени камуфляж. Я уверен — Боря, возвращаясь от пожарников, мимо моего дома просто так не пройдет. И тебя еще раз спросит, зачем ты в простынях к его колодцу приходил.

Сашка ушел переодеваться в дальний угол.

— Наш гусь созреет только часика через два, — продолжал Михалыч. — «Гусь с веником» — блюдо экзотическое, под него можно выпить ведро водки. Но мне уже нельзя, а ты еще не научился. Поэтому этот пузырек, — он повертел бутылку в руках, — мы можем одолеть только с Бориной помощью.

Переодевшись, Сашка прошел через всю комнату к зеркалу, висевшему между двумя окнами. Он был в офицерском галифе и кителе старого образца. Поправив прическу и глубоко вздохнув, повернулся к деду:

— Михалыч, ты бы мне еще гренадерскую форму выдал и вывел в люди — тогда бы точно вся твоя деревня меня запомнила.

— Твоя деревня, дорогой, а не моя, — уточнил Михалыч. — Ты здесь родился. Мать твоя здесь похоронена. — Он разлил по стаканам водку. — Давай выпьем за нее, хотя бы символически.

— Сколько мне было, когда меня отсюда бабка увезла? — спросил Сашка. И сам себе ответил: — Два года.

— А могилы предков, между прочим, грех забывать. — Дед жестом пригласил парня присесть.

— Михалыч, шесть тысяч километров, как-никак.

— Память километрами не меряют.

— А чем же?

— Не знаю чем, но не километрами. — Дед еще раз повторил свой жест. — На мои-то похороны приедешь, надеюсь?

— Не знаю. — Сашка присел на большой деревянный стул.

— А я бы на твои приехал.

— Спасибо. Обрадовал.

— Ну, нет у меня другой одежды, — оправдывался Михалыч. — Понимаешь, нету-у.

— И письмо твое странное. — Сашка встал и ушел к входной двери, возле которой на гвозде висела его «походная» сумка.

Вернувшись к столу с листочком в руке, он стал громко читать, как будто его собеседник плохо слышал: «…Пишет тебе человек, который очень хорошо тебя знает. Обязательно приедь. Мне нужно многое тебе рассказать. Мне нужно передать тебе отцовского коня».

— Стоп! — остановил его дед. — Мне нужно выпить. — Он взял стакан, встал, сделал два глотка и поставил стакан на прежнее место. — Теперь читай.

— Все. — Сашка развел руками. — Конец. Дальше только адрес, куда ехать. Полный бред. Признайся, Михалыч, с будуна писал?

— Нет, совсем наоборот. Мне после инфаркта будуны противопоказаны. Теперь я пью символически, и все остальное — тоже символически. И живу осторожненько — как бы символически. — Он бездумно смотрел на стакан и говорил тихо, как будто разговаривал именно с этим стаканом. — Я сейчас, можно сказать, похож на детский велосипед, на который кто-то сдуру поставил мотор от мотоцикла, — на вид вроде можно ехать, а поедешь — рассыплется на ходу.

— Стоп! — остановил его Александр.

Мне даже показалось в этот момент, что это слово Сашка произнес голосом самого Михалыча.

Дед перевел взгляд со стакана на собеседника: «Сань, в самом деле, здоровья нет вообще. Три дня назад на кладбище от лопаты такая задышка прихватила — чуть в яму не упал».

— Стоп, — уже более спокойно остановил его Александр. — Михалыч, извини, я верю, что здоровье у тебя неважное, что после инфаркта ты почти не пьешь, что письмо писал не с будуна, а наоборот. Но ты так искусно уже часов восемь уводишь меня от главной темы, что я уже начинаю злиться.

— А ты не злись, че злиться, наоборот — как психолог должен понимать, что на большой разговор нужно выходить медленно, с нормальной подготовкой.

— Извини. — Сашка повертел на столе стакан с водкой и, как бы осмелившись или стараясь показаться чуть старше, поднял его и сделал один большой глоток. — Я, конечно, буду молчать и слушать. — Он поставил стакан на стол и через небольшую паузу добавил: — Но ты же сейчас начнешь рассказывать что-нибудь про мотоциклы, про то, как ты, например, на каком-нибудь трофейном БМВ где-нибудь в тылу врага задавил какую-нибудь курицу, а потом «тело» привез в какой-нибудь партизанский отряд.

— Я, между прочим, служил в Гвардейской дивизии, в разведроте, — обиженно заметил Михалыч. — У меня два ордена Красной Звезды. Два серьезных ранения.

— Извини, — совсем по-мальчишески попросил Сашка.

— И, между прочим, на оккупированной территории куры по дорогам не очень-то и разгуливали, — не успокаивался дед.

— Извини. Извини, я неправ, но кони двадцать лет не живут!

— Такие живут, — спокойно ответил Михалыч.

— Бред. Ничего не понимаю.

— Ну, тогда наливай.

— Ну, тогда приводи.

— Кого?

— Коня, кого же еще?

— Ну-у, всему свое время. Давай начнем все по порядку.

— Три «ну-у» подряд — точно скоро поедем. — Сашка начинал злиться.

— Сань, не злись, пойми — я тоже должен настроиться на серьезный разговор. Какой мне смысл тебя из равновесия выводить специально — я же носитель информации, а не ты. — Михалыч через стол прикоснулся к Сашкиной руке. — Сегодня я тебе расскажу все про маму, про папу, про коня, про яблоки. Главное — внимательно слушай и по возможности не перебивай.

— Постараюсь, — тихо сказал Александр.

— Постарайся, — попросил Михалыч. — Может быть, тебе тоже сложно после умных докторов слушать деревенского дядю, у которого даже нормальных штанов нет. Может, они тебя уже немножко заучили и ты теперь везде видишь психологические игры. Мне смысла нет с тобой играть. Зачем?

— А зачем мы к колодцу ходили?

— Все ходили — и мы пошли, — как школьник, оправдывался Михалыч.

— А причем здесь яблоки? — вдруг не к месту вспомнил Сашка.

— С них, я думаю, все и началось. — Михалыч встал и даже сделал несколько шагов, но остановился. — И мы начнем с них.

— Как в Библии. — Сашка грустно улыбнулся.

Сделав вид, что не расслышал последнюю фразу, Михалыч исчез в соседней комнате, предварительно сильно звякнув большим кованым крючком.

Он быстро вернулся, осторожно прикрыв за собой дверь и вставив «курносый» крючок в железную скобу — как будто из комнаты, в самом деле, мог кто-то выбежать.

В руках у него было большое бледно-желтое яблоко.

Открывание и закрывание двери в несколько раз усилило и без того «навязчивый» запах яблок.

А фантазия уже рисовала какие-то «веселые картинки»: в приоткрытую дверь медленно высовывается голова «лошаденка», который ростом не больше собаки.

В это время Михалыч положил яблоко на стол и спросил Сашку:

— Знаешь, что это такое?

Именно в этот момент я понял, что был обманут раньше, чем Сашка.

— Знаю, — уверенно ответил он. — Яблоко. Антоновка.

— Не угадал. Разрешаю попробовать — может, угадаешь со второго раза или что-нибудь вспомнишь. — Последнее слово Михалыч произнес почти шепотом.

Сашка подозрительно улыбнулся:

— Чувствую, — начинаются какие-то очередные игры — пятый класс, вторая четверть.

Он взял яблоко двумя руками, поднес его к лицу, и вдруг мне даже показалось, что его качнуло, как будто там, в яблоке, он увидел чье-то лицо или еще что-нибудь.

Осторожно вернув яблоко на прежнее место, Сашка откинулся на спинку стула.

— Шуточки у тебя, Михалыч, как будто я на экзамены приехал. Оно же из воска.

— Не шуточки это. Надеюсь, поймешь. А ты вообще-то знаешь что-нибудь о яблоках?

— В каком смысле? Разбираюсь ли я в сортах? — Сашка старался говорить спокойно, но «дребезжащее» «о» все еще выдавало его.

— Разбираться в сортах — это дело «бухгалтер-ское», — возразил Михалыч. — Знаешь ли ты, например, что самое красивое и самое вкусное яблоко — всегда самое холодное? Вот этот стол, например, если заложить яблоками, — дед «колдовал» над столом руками, — найти среди них самое-самое красивое, измерить ему «человеческим» градусником температуру, — гарантирую: самое красивое — всегда самое холодное. Можешь даже не смотреть — проверено.

В это время раздался очень сильный стук в дверь — Михалыч слегка дернулся и спрятал руки в карманах галифе.

— Кого еще черти носят? — буркнул он себе под нос и пошел открывать.

До того, как вернулся Михалыч с поздним гостем, который был с гитарой, — она почему-то была с двухметровой цепочкой, — я еще успел представить себе картину, как он и Сашка в белых халатах сидят за огромным столом, усыпанным яблоками, и меряют каждому яблоку температуру «человеческим» градусником.

Борис быстро прошел к столу, выставил бутылку и, не выпуская из рук гитару, полез к Михалычу обниматься.

— Михалыч, извини, кажется, я тебя сегодня обидел. Извини, я больше не буду. Вот, гитару у пожарников купил. — Он поднял вверх гитару со звенящей цепью.

— Вчера, — поправил его Михалыч.

— Вчера? — удивился Борис. — Вчера я ехал в поезде. Ты тоже ехал в поезде?

— Час ночи. Все, что было вечером, было вчера.

— А про то, как отцвели уж в говно хризантемы в саду, я когда пел? — Борис прислонил гитару к стене.

— В прошлой жизни, — пошутил Михалыч.

— Стоп! А вот этого не надо. Во-первых, в прошлой жизни я был собакой, и петь не мог. А во-вторых, я сегодня и сейчас здесь… живой. — Он поднес к лицу ладонь и постучал по ней пальцем. — Жи-вой!

— А в-третьих, мы, кажется, не одни, — прервал «актера» Михалыч.

— О да, мы не одни, здравствуйте, дядя! — Борис повернулся к Сашке, вытянул руки вперед и еще раз повторил, «играя» неизвестно кого: «Здравствуйте, дядя!».

— Здрасьте, — тихо сказал Сашка.

Борис на мгновенье задумался — мне показалось даже, что он вдруг стал абсолютно трезвым, откупорил свою бутылку, разлил по стаканам водку, взял стакан, жестом пригласил Сашку выпить, чокнулся: — За нас! — Выпил, прикоснулся пальцем к Сашкиному плечу и добавил: — Теперь ты уже не дядя.

— Почему? — спросил Александр.

— Потому что здесь традиция такая: если вместе не пили — значит, дядя. А у меня в этой деревне, может быть, уже ни одного дя-яди не осталось! — Борис опять начинал «играть».

— Борь, прекрати, — попросил Михалыч.

— Извини, нервы, срываюсь. — Борис снова повернулся к Сашке и протянул руку: — Будем знакомы. Боря.

Сашка встал, пожал руку и снова сел.

— Ну да, — подытожил Борис. — Целоваться не будем. А ты — Саша.

— Да. А ты откуда меня знаешь?

— От него. — Борис неуверенно показал большим пальцем на Михалыча. — Мы тебе письмо вместе писали. Я лично три строчки сочинил. Михалыч, подтверди.

— Все с вами ясно, — грустно сказал Сашка. — А я-то думал.

— Михалыч. — Борис глубоко зевнул. — А гуся, который Сашу восемнадцать лет ждал, ты уже зарубил, или завтра?

— Дурак ты, Боря.

— Почему?

— А просто так. — Михалыч нервничал. — А хотите, я вас по-настоящему познакомлю? Вот этот клоун, — он показал пальцем на Бориса, — по всей вероятности, мой сын.

— Я твой сын? — Борис завертел головой и скривил лицо так, как будто его резко затошнило.

— Может быть, — уточнил Михалыч.

— А я, может быть, был бы и не против, — спокойно ответил Борис. — Мне сейчас и податься некуда. Жили бы вместе. Деньги у меня есть. Один я с ними не справлюсь — сейчас сяду на стакан и проснусь зимой, а там — гуси белые в снегу «га-га-га…». К Оксане точно не вернусь. И сегодня, заметь — не вчера, а сегодня, к тебе не просто пришел, а переночевать. От греха подальше. Убить ее хотел.

— Успокойся, все пройдет. — Михалыч налил водки и подвинул стакан к руке Бориса.

— Ага, как с белых яблок дым. А ну-ка, Михалыч, скажи мне «сынок».

— Не могу. — Михалыч опустил голову.

— Правильно. Потому что это неправда. Потому что у моего папы кличка была «Итальянец».

— И что из этого вытекает?

— А вот что. — Борис задрал рубаху и показал ему правый бок. — Видишь родимое пятно, как сапог. Во-от, а у тебя такого нет.

— Ну и?

— А у него было. Михалыч, не фантазируй. Мы с тобой просто друзья. Давай лучше споем твою любимую и определи меня куда-нибудь спать. Праздник, который всегда с тобой…

— Это запой, — продолжил Михалыч.

— Это от-бой, — вежливо поправил Борис и снова обратился к Сашке: — А тебе, брат, я не завидую. Спать не будешь ты три дня. И родимых пятен у тебя нет. А «наш папочка» на «финише» большим философом заделался. Он еще докажет, что и ты его сын. Ты думаешь, зачем он тебе галифе выдал? Просто так? Сначала он попытается доказать, что ты его сын, а потом будет смотреть на тебя, вспоминать, каким он был в лучшие годы, и плакать.

— Вы несете откровенную чушь, Борис Иванович, — сказал Михалыч. — Можно подумать, что я подстроил его выпадение из автобуса, чтобы потом поменять его штаны на галифе. Ну как ты представляешь себе ситуацию, если бы Сашка не упал в грязь — «здравствуйте, снимайте штаны и надевайте мои галифе»? Ну, нет у меня других штанов, ты же знаешь, я всю жизнь в галифе ходил.

— Откуда я про всю твою жизнь могу знать? Может быть, пока я не родился, ты в тельняшке ходил, — возразил Борис.

— А вот это уже не смешно. И вообще, Боря, клоун ты по жизни и всего лишь.

— Я клоун?

— Ну не я же.

Михалыч встал со стула, прошелся от стола к стене и обратно, заложив руки за спину, мельком глянул на спокойного Бориса и обратился к Сашке:

— Сань, слышь, я тебе сейчас расскажу историю, а ты потом скажешь, были в ней клоуны или нет. Короче, в прошлом году, уже морозец был, снежок, до инфаркта еще, иду по улице поздним вечером. Слышу, зовет кто-то: «Миха-а-лыч!». Сразу не понял, кто и откуда, потом присмотрелся — Боря на трубе сидит, в одних кальсонах, ноги в дымоход опустил. Представляешь?

Не знаю, что в это время представлял Сашка (по всей вероятности, и дом был не такой, и улица не та, и вместо черемухи в полисаднике — яблоня или вишня), но я представил именно эту деревню. Я помню, как приходит зима именно сюда, помню, как пахнет вечерний декабрь, когда снег поглощает тысячи других запахов и оставляет печным дымам «сумасшедшую» радость подниматься над деревянными домами, опускаться поближе к земле и, не касаясь ее, уплывать куда-нибудь «подальше от реки» и властвовать над всеми другими запахами. А еще я помню, как скрипит декабрьский снег под ногами у того, за кем ты идешь по следу. И если это происходит перед восходом солнца можно услышать, как некоторые звездочки в небе в это время позванивают, как далекие колокольчики…

— Михалыч!!!

Я явно представил, как Михалыч смотрит в небо, потом на крышу дома — и видит Бориса, который сидит на трубе, свесив ноги в дымоход.

— Михалыч, зайди к моей дуре, скажи, что я на трубе замерзаю!!!

— Не понял. У тебя там гнездо, что ли?

— Пока все объясню — околею. Протест у меня. Ушел от нее босиком — довела! Возвращаться стыдно. А она, сволочь, спит, наверное. Зайди, Михалыч.

Пожав плечами, Михалыч сворачивает с дороги и не спеша идет к дому, поглядывая иногда, то на трубу, то на небо, то на светящееся окно.

Некоторое время спустя Михалыч и Оксана сидят за столом, она в ситцевой ночной рубашке, перед ними две голубые чайные чашки с блюдцами. Михалыч играет на баяне полонез Огинского. Оксана, закрыв глаза, улыбается. В это время в комнату врывается Борис.

На этом мои «видения» оборвались, потому что Михалыч вдруг начал делать резкие движения, побежал к двери и стал показывать, как входил Борис:

— Открывается дверь, и появляется Отелло, весь черный (белые кальсоны — тоже черные), и спрашивает: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?».

Борис дернул Михалыча за рукав:

— Михалыч, сядь, я тебя прошу. Во-первых, это очень подло. Во-вторых, никакую Дездемону я не вспоминал, в-третьих, я был не в кальсонах, а в спортивных штанах. А самое главное, ты ведь слово давал — никому про эту трубу не рассказывать.

Михалыч сел, послушно положил руки на колени и, не поднимая головы, сказал:

— Борь, ну никто не виноват, что ты клоун по жизни. А Дездемона — это тебе за галифе сегодня и 22 сантиметра — в прошлом году.

Борис закрыл лицо руками и стал плакать, всхлипывая, как ребенок.

— А если я люблю ее по страшной силе? — спросил он неизвестно кого. — А если из меня прет наружу все, что другие загоняют внутрь? Клоун — потому что вам до этого никогда не дорасти. — Он вдруг вскочил. — Ну, дайте же клоуну маленькое одеяло и кусочек подушки! У клоуна сегодня трагедия. Клоун уже не может больше пить. Клоун хочет спать.

Михалыч поднялся, взял Бориса под руку и молча, повел в соседнюю комнату. Снова звякнул большой крючок, и опять «ужасно» запахло яблоками.

Он быстро вернулся, сел на свое прежнее место и спросил:

— Ну как тебе местные таланты?

— Я, наверное, чего-то не понимаю, — признался Сашка. — Не понимаю, например, где он играет, а где — настоящий.

— А он нигде не играет, — ответил Михалыч. — Он весь по жизни такой.

— Значит, мне их обоих жалко. Оксана, наверное, красивая?

— Угу, — ответил Михалыч, — из-за такой не только на крышу, на мартеновскую трубу полезешь. Когда она в тот вечер вышла ко мне в ночной рубашке на голое тело — у меня такое движение внутри началось, — он перешел на шепот, — сначала вот здесь (показал пальцем на висок), потом вот здесь (постучал по левому карману гимнастерки), а потом ниже.

Когда Михалыч рассказывал про «шевеление», я, видимо, наполовину был еще где-то там, в зиме, и, наверное, из-за этой «половинчатости», когда он касался своего тела, мне казалось, что палец наполовину входит сначала в голову, потом — в сердце. Такое иногда бывает, когда проваливаешься в сон, но частично еще «здесь», а частично уже «там». И, например, картина на стене, которая еще «здесь», вдруг оживает, и «Три богатыря», вырвавшись из деревянных рамок, уже «несутся» к какому-нибудь камню, на котором написано: «У попа была собака…».

Про собаку я, конечно же, придумал только что, а вот три богатыря на самом деле однажды были…

В это время вдруг резко открылась дверь в соседнюю комнату, и на пороге появился Борис. Скорчив непонятную гримасу и вытянув руки вперед (как будто был слепой), он быстро приблизился к Михалычу и стал говорить почти его голосом:

— Молилась ли ты на ночь, Дездемона?

Дальше была «немая» пауза — Борис в полусогнутом положении, с вытянутыми вперед руками замер в двух шагах от Михалыча — тот посмотрел ему в глаза, потом покосился на Сашку, посмотрел в потолок и сказал:

— Белочка.

— Зайчик, — передразнил его Борис и потряс двумя руками, как будто держал два маленьких колокольчика, схватил гитару и снова исчез в «своей» комнате.

Михалыч с Александром переглянулись. Потом Михалыч, как бы спохватившись, разлил по стаканам водку.

— Если такое у вас — обычный день, — сказал Сашка, — то я, наверное, еще очень маленький.

— Может быть, и не совсем обычный, — ответил Михалыч, — но вот так мы и живем, Саша. Ну да, на чем это мы остановились?

— На яблоках, — сказал Сашка. Взял в руки яблоко и стал рассматривать его. — Михалыч, откуда оно у тебя? Сам слепил, что ли?

За стеной Борис играл на одной струне «Жили у бабуси два веселых гуся».

— Кстати, не забыть бы про «гуся с веником». — Михалыч зевнул. — Ого-го, какой длинный день! Точнее, ночь. Хотя ночь сама по себе не так уж давно началась.

— Михалыч, не уходи от темы, — попросил Сашка.

— Куда ж денусь-то? — Он снова зевнул. — Сань, а если ночь «скрестить» с днем, что получится — утро или вечер? Вечер — мальчик, утро — девочка. Кстати, запомни, студент: Аврора — это не только крейсер. Аврора — это богиня зари. — Он поднял вверх указательный палец.

— Понял. — Сашка взял восковое яблоко, повертел его в руках, подергал двумя пальцами за веревочный «хвостик». — Разговора ни про яблоки, ни про коня сегодня не получится. — Он установил яблоко на граненый стакан с водкой, подвинул его на середину стола и добавил: «Будем говорить про крейсер „Аврора“. Разговор про яблоки еще не созрел».

— Это даже не яблоко, — сказал Михалыч. — это, скорее, такая свеча. У меня их было три. Ты когда-нибудь видел, как горят яблоки?

— Нет.

— Одно я сжег еще на Украине сто лет назад. — Михалыч встал, ушел куда-то за печку и вернулся со спичечным коробком в руках и поджег яблочный хвостик. — Второе — прошлой зимой, когда помирать собирался. Вот так же поджег его. Ночь, в доме никого — я даже почувствовал удовольствие от скорого ухода. Трое суток пролежал. А потом испугался. Теперь опять живу. Так что, Сань, нужно успеть помереть, пока горит яблоко. Может, свет выключить?

— Зачем? — удивился Сашка.

— Как зачем? Чтобы проникнуться.

— Я уже сегодня так напроникался.

— Не бойся, я с тобой.

Когда был выключен свет, в комнате стало тесней — появились две «подозрительные» тени — одна Сашкина, вторая Михалыча.

— Почти сеанс спиритизма, — шепнул Сашка.

— Почти, — согласился Михалыч. — Почему ты, например, на шепот перешел?

— Не знаю.

— А я знаю, но не скажу — и даже не от жадности. Я просто не могу эту мысль в слова превратить.

— Все с вами ясно, — сказал Сашка неестественно громко. — Чтобы собеседник был тронут, нужно самому быть тронутым.

— Сань, не вредничай, тебе это не идет. А хочешь, я тебе это последнее яблоко подарю. Когда-нибудь потом, когда станешь старый и никому не нужный, подожжешь фителек.

— Нет, спасибо, не надо, — оборвал Михалыча Сашка, — я уж как-нибудь сам.

— Ну, тогда его нужно потушить, а то еще чуть-чуть, и начнем «ловить белочек», а мне, между прочим, может быть, уже лучше там, чем здесь.

В это время тень за спиной Михалыча подняла свою «расплывчатую» руку вверх.

— Короче, «родственник», ты сначала верни батиного коня, как обещал, а потом делай, что хочешь, — сказал Сашка так громко, что даже дрогнул огонек над яблоком.

— Во-от, начинается, — задумчиво протянул Михалыч. — Уже прихватывает — до того, пока оно не горело, ты на меня никогда раньше голос не повышал. Думаю я, что эти монахи какую-нибудь травку в воск подмешивали.

— Какие монахи? — злился Сашка. — Михалыч, ты пока что-нибудь расскажешь — столько крови выпьешь, что год нужно будет восстанавливаться.

— В сорок первом ушел на войну, в пятьдесят четвертом вернулся, — сказал Михалыч после долгой паузы. — Поэтому и в галифе до сих пор, по привычке.

— Так долго воевал?

— Воевал. Потом — Маньчжурия, потом Сахалин, потом сидел пять лет. Тогда сидячих было больше чем стоячих.

— А Боря в каком году родился?

— В сорок девятом, — ответил Михалыч.

— Тогда я ничего не понимаю, — сказал Сашка.

— Все очень просто — на самом деле я вернулся в сорок восьмом, но всего на два месяца. И не перебивай больше. Будешь перебивать — буду пить и молчать.

— Извини.

— А завтра буду болеть и тоже молчать, — не успокаивался Михалыч. — Возможно даже, умру.

— Извини. Больше не буду.

— С войны в эту деревню всего три мужика вернулись, — продолжил Михалыч, почти не заметив извинений. — Ну и я — четвертый. Батя твой тоже два года воевал. Без единой царапинки вернулся, только без двух пальцев на левой руке. В пятьдесят четвертом мы с ним немало водки выпили. Потом они с твоей матерью расписались и уехали на Украину к тетке. И меня позвали — на свою голову. Почему он не видел, что у меня полное затмение? Друг семьи называется. Их друг к другу ревную — башню сносит. Двадцать три года разница, а у меня — затмение. Представляешь?

— Нет, — тихо ответил Сашка.

— Ночью под окна к ним хожу, — продолжил Михалыч. — Как тень папы Гамлета. Как будто никого другого нет вокруг. Может быть, тебе неприятно это слушать?

— За тем и приехал, чтобы слушать.

— Ну, тогда слушай, будет плохо — останови.

— Постараюсь, — сказал Сашка, не поднимая головы.

— В пятьдесят шестом батю твоего забирают на целину. — Михалыч сделал длинную паузу, выпил один глоток водки и, набравшись смелости, продолжил: — И меня понесло, как будто в запой. Долго за ней тенью ходил, пока не объяснился. Помню все — как будто вчера. Вечер, река, сентябрь, костер у реки. — Михалыч грустно улыбнулся. — Я, конечно, в галифе. Представляешь?

— Почти. — Сашка бездумно смотрел на «горящее яблоко». — Почти представляю, — повторил он.

Я тоже «почти представил», только представления мои вначале были какие-то чудненькие — как будто я видел все происходящее с другого берега реки, с очень высокого дерева. Две неподвижные тени у «живого» костра и очень явственно — Гоша-дурачок в большой кепке с поломанным козырьком, бегающий вокруг костра с колесиком на палке.

Потом тени стали оживать и превратились в Михалыча и Полину. А Гоша, как будто заметив эти «перевоплощения», вдруг отбросил в сторону свое колесико и стал приставать к «ожившей тени».

— Дядя, дядя, дайте закурить. Подайте сиротинушке. Я вам песенку спою, я вам сказку расскажу. — Он стал стучать ладонями по груди и коленям, изображая танец и вклиниваясь между костром и Михалычем.

— Да отстань ты — дядю нашел! Я тебя лет на десять, а может, на двадцать младше. Черт знает, откуда ты взялся — сорок лет в одной кепке. — Михалыч сделал несколько шагов назад.

— Если папиросочку не дашь — гореть тебе на этом костре, — пропел Гоша, сморщив нос и склонив голову набок.

— Да пошел ты в жопу, колдунчик-щебетунчик! — «пропел» в ответ Михалыч очень тихо, чтобы не услышала Полина, достал из кармана пачку папирос, поднял руку вверх и сделал еще несколько шагов от костра.

Гоша на мгновение замер, а потом стал делать какие-то движения, как будто он был цветочек, который вдруг стал увядать, — все его движения в сторону земли были вычурно медленными, как будто время и движения стали двигаться в обратную сторону.

— Если папиросочку не дашь — гореть тебе синим пламенем, — повторил Гоша.

— Сбегал бы куда-нибудь, принес бы нам что-нибудь перекусить, ну хотя бы яблок — я бы тебе целую пачку отдал. — Михалыч чуть опустил руку, дразня собеседника.

Гоша несколько раз имитировал прыжок, но не сходил с места. Неизвестно, чем бы закончились эти «дразнилки», если бы не подошла Полина и не забрала папиросы.

Она отдала папиросы Гоше и снова вернулась на свое место. Схватив двумя руками пачку, он развернулся к костру, как подкошенный упал на живот, достал папироску, подполз к огню, прикурил от головешки и перевернулся на спину. Затянулся, посмотрел в небо, закинул ногу за ногу и, может быть, о чем-то подумал. Потом вдруг вскочил — и «уехал» на своей палке с колесом.

Я не могу вспомнить, что я «видел» дальше. Я только помню, как очень взрослый мужичок-дурачок «ехал» по берегу реки на палке с колесом.

А потом я «видел» кирпичный, недостроенный дом с большими оконными проемами, внутри которого все еще «жила» старенькая хата с соломенной крышей. А к этому дому, или к этой хате (даже не знаю, как правильно сказать), возвращались Он и Она. Он вел коня, на котором сидела Полина, свесив две ноги на одну сторону, а конь был черный, с белыми «яблоками» на боках.

Михалыч помог Полине опуститься на землю. Стреножил коня и отпустил. И они вошли сначала в дом, потом — в хату…

На этом мои «видения» прервались, потому что Михалыч сделал такую длинную паузу, что я не выдержал и «вернулся» — увидел уже старого Михалыча и вдохнул запах расплавленного воска.

— Мне почему-то кажется, что тогда в комнате был туман, — сказал Михалыч. — Я ее обманул. Я соврал, сказал, что у меня нет света, и зажег свечи. — Он снова надолго замолчал, а я снова «вернулся» в старенькую хату с низкими потолками — на столе три горящие свечи. В комнате Михалыч и «две» Полины — одна стояла у стола, а вторая медленно шла к кровати.

В то время, когда ее платье падало на пол, раздался ужасный стук в дверь. Михалыч вздрогнул, но через секунду развернулся через левое плечо и пошел открывать.

Когда он вернулся, одной Полины уже не было, а вторая неподвижно стояла у кровати, прижав руки к груди.

Высыпав на стол яблоки, принесенные в подоле гимнастерки, Михалыч приблизился к Полине и очень тихо сказал:

— Гоша яблоки принес.

Она молчала.

— Гоша яблоки принес, — повторил он.

— Яблоки? — удивилась Полина, как будто только что вернулась неизвестно откуда. Она медленно обошла Михалыча, подошла к столу, взяла в руки по яблоку, поднесла к лицу и снова замерла.

В это время еле слышно звякнули два ордена на гимнастерке, брошенной на табурет.

— Иди ко мне, — позвал ее Михалыч. — Ну, иди же.

Прижав два яблока к груди, она возвращается к кровати, не дойдя полшага, останавливается и протягивает руки с яблоками вперед — мол, «угадай, в какой» — и снова прижимает яблоки к груди.

Он садится, смотрит на нее и прикасается к левой руке: «В этой».

Она отдает ему яблоко. Ничего не понимая, он берет его и пытается укусить.

— Черт! — Михалыч недоуменно смотрит на Полину. — Оно же восковое.

Полина закрыла лицо руками и оставшимся яблоком — и было непонятно, заплакала она или засмеялась.

Через мгновение Михалыч был уже у стола и рассматривал прокушенное яблоко на свету в три свечи. Странно, но я почему-то не смог «увидеть», как он шел от кровати к столу.

Установив яблоко на железную кружку, он поджег «хвостик», задул свечи и снова вернулся к кровати.

К этому времени Полина уже спряталась под простыней.

Больше я ничего не видел — только горящее яблоко на железной кружке, туман… и еще — несколько раз за оконным стеклом сверкнули Гошины глаза.

И я снова «вернулся» в Сибирь, в деревянный дом и в такой же запах воска.

— Утром, когда я проснулся, ее уже не было, — сказал Михалыч. — Как будто ее не было здесь никогда. Как будто я нанюхался воска с какой-то дурью — и все это мне приснилось.

Очень сильно хотел курить. Вышел из дома и забыл про папиросы — от порога до калитки кромки дорожки были выложены яблоками. — Михалыч рассказывал это с закрытыми глазами, слегка покачиваясь, как будто спал и куда-то ехал, его руки иногда лениво помогали словам. — Много желтых листьев. Стреноженный конь в дальнем углу. От дорожки в сторону — такой же «ручеек» из яблок и круг — тоже из яблок. А в кругу на листьях лежит Гоша-дурачок. В руках у него моя пачка папирос. И полупотухший костерок рядом. Я присел, взял папироску, прикурил от головешки. Взял Гошу за ухо и спросил: «Ну что, подглядывал ночью, говоришь?». А он, не открывая глаз, ответил: «Ничего я тебе не говорил».

— Какого черта тогда, — спрашиваю, — притворяешься спящим?

А он отвечает: «Я так думаю».

— Думальщик, мать твою.

В это время Гоша сел, открыл глаза, как будто и не спал. Помню, как он посмотрел на меня — как-то не очень правильно — двумя глазами в один глаз и глубоко, и не то чтобы «навылет», а по нерву — и в мозги. А потом еще добавил: «Мне сто лет, и не надо меня обижать, потому что я помру скоро — потому что собачка моя уже померла». — И мне стало страшно, мне показалось вдруг, что мы с ним поменялись мозгами. Что было потом, я не помню. Помню только, что, когда пришел в себя, увидел стол с яблоками, две недопитых бутылки водки и пьяного Гошу с моим орденом на пиджаке…

А еще помню, как он ел яблоко — совершенно беззвучно.

Пили мы с ним дней десять. Пропили все, что можно было пропить, доски, брус, из которого должен был делать крышу. А потом вдвоем избили завклуба, сломали ему четыре ребра. И меня опять повязали. Через месяц отпустили, следователь попался — в одних местах воевали. А завклуб четыре года в тылу просидел. Короче, вернулся я.

А Гоша в мое отсутствие в моей же хате и повесился. Пожил без меня три дня и повесился.

Вернулся домой — а в доме запах воска и сгнившие яблоки на столе, и среди них три восковых — вечных. Как жить в таком доме?

В ту же ночь я пошел к ней под окно, как вор. Представляешь, заглянул в окно, а там как будто меня ждали — пустая комната, посреди комнаты единственный стул. На стуле сидит твоя мать, рядом — отец в красной майке, а его рука, которая без двух пальцев, у нее на плече. И ты во чреве. Как будто должен был фотограф приехать. Вот, с такой «фотографией» я всю жизнь и хожу. А следующей ночью твой отец ко мне сам пришел… с ружьем. Разговор был короткий. Он был в таком состоянии, что мог запросто убить меня. Тем, кто прошел войну, и сотни раз нажимал на курок, может быть, не убить гораздо тяжелее, чем убить. Он сказал: «Ты завтра уедешь». Я ответил, что еще полгода невыездной. И тогда он повел меня под стволом под то окно, под которым я был вчера. Я видел глаза тех, кто готов был убивать — сомнений не было.

Что-нибудь объяснять — бесполезно, а бояться — стыдно. Помню, сказал ему как бы ненавязчиво: «Мечтал всю жизнь — умереть там, где родился». А он говорит: «А ты попробуй наоборот». Что он этим хотел сказать — двадцать лет не расшифрую. Верней всего, что у него крыша поехала — и он, наверное, сам не смог бы все объяснить.

И, короче, привел он меня под окно, дал в руки топор и заставил срубить яблоню. Я ничего не понимал — причем здесь именно эта яблоня. А он сказал: «Руби — застрелю».

— Я не понимаю, зачем?

— Руби! — Он выстрелил вверх — и на землю упали три яблока.

— Закурить бы перед смертью, — говорю.

А он в ответ взвел второй курок. Я стал рубить, без перерыва, минут сорок. А потом, когда яблоня упала, еще раз спросил: «Зачем?».

Он ответил: «Затем… падают яблоки, и она трясется вся, от каждого удара». И добавил потом: «А теперь живи, если хочешь, — один патрон в стволе был».

— Представляешь, я с топором, он — с пустым ружьем, между нами два шага, и он мне «дарит» жизнь. А я, между прочим, тоже пять лет воевал. Хорошо, хоть мозгов хватило резких движений не делать — выбросил топор в сторону, а он в ответ «переломал» ружье, достал два патрона, чуть подержал их на ладони и тоже выбросил.

— Извини, — говорит, — обманул. Ну, все, разбежались.

— И мы разбежались, — сказал Михалыч, — и больше я его никогда не видел. Через три дня они уехали. Говори что-нибудь, не молчи, — обратился он к Сашке. — Трудно рассказывать в пустоту.

— Я не знаю, что говорить, — признался Сашка. — Вижу какие-то отдельные картинки про яблоки, но они не образуют логической цепочки — или что-то лишнее, или чего-то не хватает. Зачем, например, нужно было рубить яблоню, если можно было просто обтрясти ее.

— Да, студент, наверное, ты малость заучился на своих «обезьянах во время дождя», н-да. — Михалыч тяжело вздохнул. — Значит, ты мне почти не веришь? А может быть, яблоня была для того, чтобы застрелить меня под окном с топором в руках. У нее на глазах.

В это время у стола откуда-то из темноты «беззвучно» появился Борис — это было неожиданным не только для Михалыча и Сашки, но и для меня самого. По всей вероятности, мы все трое были еще там — в «картинках про яблони».

Он вытянул руки над столом, как будто хотел согреть их над горящим «яблоком» — Сашка в это время дернулся всем телом, но почти сразу же вернулся в прежнюю позу.

— Черт, показалось, — сказал он непонятно к чему.

Борис продолжал держать руки над столом:

— Михалыч, ты меня куда отправил? Смотри, у меня руки трясутся.

Михалыч встал, включил свет и снова вернулся за стол.

— Ну, что случилось? — спросил он, наливая водку в стакан.

— Нет, я не буду. С меня хватит. — Борис отодвинул стакан. — Так можно и кони двинуть. Там, — он показал на дверь, — там… Михалыч, предупреждать нужно. Сплю — не сплю, слышу вдруг, колокольчик в углу — дзынь-дзынь. Сначала вроде показалось, потом понимаю, что нет. Поднимаюсь, иду в угол — а там что-то шевелится под простыней. Простынь сдернул — волк. И колокольчик — дзынь, дзынь, дзынь. — Борис насторожился. — Тихо! — Поднес палец к губам. — Слышишь, звенит.

Не знаю, слышали ли Михалыч и Сашка, но я явственно слышал, как звенел колокольчик.

— Пить нужно меньше, дружок, — сказал Михалыч. — Не волк это, а конь, и тот деревянный. — Он посмотрел на Сашку и добавил: — Про которого я тебе и писал.

— Нет, я в ту комнату больше не ходок, — сказал Борис, как будто не слышал, о чем говорил Михалыч. — Принесите мне штаны, бросьте меня под печку, но туда я больше… не пойду я туда больше.

Сашка встал, сделал несколько шагов, остановившись у двери, и оглянулся.

— Да, конь там, конь — деревянная игрушка, — сказал Михалыч, как будто оправдываясь.

Сашка открыл дверь.

— Эй, смелый, гитару прихвати на обратном пути, — попросил Борис.

Нащупав на стене выключатель, Сашка включил свет — огромная белая луна за окном сразу же исчезла. Комната была почти пустой: брошенная простынь на полу, железная кровать у стены, под окном большой самодельный стол, два ящика с яблоками в одном углу и огромный деревянный конь в другом.

Обойдя простынь — как будто она могла «проснуться и укусить», Сашка подошел к коню и притронулся к нему рукой — внутри «зверя» зазвенел колокольчик.

— Вот про этого коня я тебе и писал, — сказал Михалыч с порога.

В это время Сашка должен был оглянуться и что-нибудь ответить, но вместо этого он снова прикоснулся к коню — снова зазвенел колокольчик.

— Про этого коня я тебе и писал, — повторил Михалыч, подойдя поближе.

— Что-то он на коня не очень-то похож, — сказал Александр.

— Как это не похож, очень даже похож, — возразил Михалыч. — Вот тебе ноги, вот грива с головой. Тем более волков «в яблоко» не бывает. — Он показал пальцем на разрисованный бок «коня», где на темно-сером фоне проступали белые пятна, слегка напоминающие очертания яблок.

— Чертовщина какая-то! — Сашка присел, рассматривая «яблоки». — Кони, волки, колокольчик внутри. Зачем? Слишком много в одном.

— Может быть, и много, — согласился Михалыч. — Когда все сразу — конечно, много. А если все по порядку — может быть, чего-то и не хватает. Сначала папа сделал коня, который был больше похож на волка, потом мама нарисовала «яблоки», чтобы он все же был похож на коня…

— Зачем он его сделал? — не успокаивался Александр.

Михалыч промолчал.

— А может быть, все было наоборот — он делал волка, а получился чуть-чуть конь?

— Все! — Михалыч жестом остановил Александра. — Для одного дня слишком много. — Он поднял с пола простыню и накрыл ею «волка». — Нужно сделать перерыв. У меня появляется ощущение, как будто ты — следователь прокуратуры. На сегодня хватит. Тем более про гуся забыли.

— Про Диму, которого ты хотел похоронить?

— Все, — оборвал его Михалыч, — время вопросов уже прошло.

Не поднимая головы, Сашка побрел к двери. Михалыч пошел следом, но, вспомнив про гитару и одежду Бориса, вернулся.

Когда звякнула цепь, которой была кем-то зачем-то к чему-то и когда-то прикована гитара, Сашка обернулся и посмотрел сначала на «волка», потом — на Мыхалыча.

— Про колокольчик я вообще ничего не знаю, — очень громко сказал Михалыч, как будто его кто-то о чем-то спрашивал.

— Все он знает, — почти прокричал Борис. — Не верь ему. — И когда Сашка был уже возле стола, тихо добавил: — Сань, ты бойся его, он очень мутный тип. У тебя есть уникальная возможность уехать из этого дома — прямо в дурдом.

— Это я-то мутный тип? — спросил Михалыч, вынырнув из-за Сашкиной спины.

— А кто же еще? — Борис встал, коротким движением забрал у него гитару и снова сел на стул. — Я еще со школы помню, как ты мутнячков на горох ловил.

— Кого ловил? — спросил Сашка.

— Мутнячков на Кривом озере.

— А что, есть такая рыба? — удивился Сашка.

— А хрен ее знает, может, и есть, я лично не видел. Михалыч говорит, что есть. Михалыч, есть такая рыба? Ответь родственнику.

— Какие родственники — такая и рыба, — «мутно» ответил Михалыч и бросил Борису штаны. — На, лучше прикрой свой пенсил.

— Сань, видишь, че делается. — Борис покачал головой. — Ты только не вздумай спрашивать его, что такое пенсил. Да, он начнет отвечать, а утром, когда солнце позолотит верхушки деревьев и тебе покажется, что ты почти знаешь ответ, он добавит: но все же кажется мне…

— Боря! — Михалыч стукнул кулаком по столу. — Уймись, не позорь мои седины. Человек, между прочим, семь тысяч верст проехал, чтобы не только твое словоблудие послушать, но и разобраться в чем-нибудь. Плохой я или хороший, но я загнусь в ближайшем будущем — и все, и концы в воду. — Он задул «помирающий» огонек, взял двумя руками восковое яблоко и унес его куда-то за печку.

— Между прочим, Михалыч, ты зря обижаешься, — сказал Борис вдогонку. — Про мутнячков, например, могу точно сказать, что не только нет такой рыбы, но даже никакого Кривого озера в наших местах не существует. Или с тем же конем — да, я помогал писать письмо, но только сегодня узнал, что какой-то конь или волк стоит у тебя в соседней комнате.

— И про озеро узнаешь когда-нибудь, — ответил Михалыч из-за печки.

В это время кто-то постучал в окно. Борис и Сашка переглянулись.

— Три часа ночи, — сказал Борис, — кто бы это мог быть? Мента я физически не трогал, от пожарников ушел большим другом. Может, Оксана? Может быть, она по-настоящему… И кто-то ищет меня — сообщить. — Он вскочил со стула, поставил гитару к стене, очень быстро надел штаны. — Не прощу. Себе этого никогда не прощу.

Стук в окно повторился. Выйдя из-за печки, Михалыч как-то «по-учительски» посмотрел на Бориса и пошел открывать дверь.

— Я боюсь, — прошептал Борис. — Я этого не хочу. Я без нее — тоже не жилец.

— Тихо. — Сашка поднес палец к губам…

Через несколько секунд мы услышали голос Михалыча:

— Все у нас нормально. Сидим, сказки рассказываем, песенки поем. Борька твой поспал часика два.

Услышав про песни, Борис схватил гитару. Мне показалось даже, что еще возле стены он закинул ногу за ногу и в таком положении коим-то образом долетел до своей табуретки и запел: «Летят по небу бомбовозы, бомбовозы, хотят засыпать нас землей, говном, навозом».

Когда в комнате появились Михалыч с Оксаной, Сашка зачем-то встал и поздоровался кивком головы. Оксана ответила почти так же. Борис продолжал петь: «А я молоденький мальчишечка, лет 16, 20, 30, лежу с оторванным ногом…».

Михалыч «учительским» жестом попросил Сашку сесть и, подойдя к Борису, положил руку на гриф гитары. Борис дернулся и замолчал.

— Борь, пошли домой, — тихо сказала Оксана.

— Что, обсохла уже? — огрызнулся Борис.

— Смотри, как мне твое платье идет. — Она несколько раз повернулась, закрыв глаза.

Темно-вишневое вечернее платье, туфельки на высоком каблуке и даже хвостик русых волос, стянутый резинкой от велосипедной камеры, вдруг показались мне ужасно инородными для этого дома. Стол на «кривых ногах», печь с перекошенной поддувальной дверкой, большой «курносый» крючок на двери, будильник на подоконнике, похожий на фару от трактора, занавески с «отмороженными» попугайчиками … Кстати, я подумал тогда — какие слова могли бы говорить такие попугайчики, если бы их оживить, и почему-то вспомнил одноглазого хозяина бани, к которому ездили Жора, Славик и Сашка. Все это с одной стороны, а с другой — «девочка в темно-вишневом платье». Вот если бы эту девочку превратить в маленькую куклу и поставить на подоконник…

— Борь, пошли домой, — повторила Оксана. — Вся жизнь впереди.

— На кой хрен мне такая жизнь? — прокричал Борис.

— Стоп! — остановил его Михалыч. — Не с того начали. У меня гость в доме. — Он передвинул свой табурет. — Присаживайтесь, Оксана Петровна. Первый раз в гостях.

— Второй, — буркнул Борис. Первый раз — когда мы всю ночь в шашки играли, а утром она приходила меня забирать.

Михалыч слегка суетится — нашел чистую тарелку, вилку, красивую рюмку, разлил водку.

— Между прочим, я был трезвый тогда, — не успокаивался Борис.

— Борь, а ты сделай вид, как будто тебя нет, — попросил Михалыч. — Как будто гости пришли именно ко мне.

— Как это нет? А где же я?

— Ну, допустим, на охоту ушел.

— Тоже мне, охотника нашел!

Михалыч поднял стакан, посмотрел на часы:

— За любовь. — Он чокнулся с Оксаной и Сашкой, как бы ни заметив при этом Бориса.

Борис взял свой стакан и, как бы вообще никого не видя, выпил.

Михалыч, Сашка и Оксана тоже выпили, но как-то очень символически и «очень одновременно», как будто договаривались об этом заранее.

— Так вот, Ксюша, — сказал Михалыч, — это Александр, мой родственник, если можно так сказать. Парень он серьезный, одинокий, никогда не был женат, учится в университете. Рассказы про обезьян пишет.

— Все! — Борис стукнул ладонью по столу. — С меня хватит. На десять лет вперед хватит. — Он вскочил, схватил Оксану за руку и потянул ее к выходу — она покорно пошла следом.

— Вот так вот мы и живем, — сказал Михалыч после очень долгого молчания. — На сегодня, наверное, в самом деле, хватит. Пора спать. Даст Бог день… Кстати, про гуся мы окончательно забыли. Придется завтра взять его с собой в тайгу.

— В тайгу? Мы же утром собирались на кладбище.

— Через кладбище мы и пойдем. А в тайгу нужно обязательно. Есть одно место — только там ты сможешь все понять — и про коней, и про волков, и почему я свою хату сжег. Страшная, между прочим, картина, когда горит дом в доме.

— Тихо, — шепнул Сашка и на секунду замер, приоткрыв рот. — Кто-то ходит под домом.

— Борис, кто же еще? — спокойно ответил Михалыч. — Забыл что-нибудь. Или Оксану убил по дороге.

— Ну и шуточки у тебя.

В это время скрипнула дверь, и на пороге появился Борис. Он быстро прошел к столу и остановился за спиной у Михалыча.

— Где Оксана? — спросил Михалыч, не поворачиваясь.

— Михалыч, прости меня, я сегодня был неправ. Не обижайся. Исправлюсь.

— Где Оксана? — повторил Михалыч.

— Я специально вернулся, чтобы извиниться. Даже хотел спеть твою любимую. — Он сел на свободный табурет, на котором еще недавно сидела Оксана, и ударил по струнам: «Из Монголии, где повсюду пески, едут мальчики, а в душе — старики…».

— Хватит! — Михалыч встал, вырвал из рук Бориса гитару. — Где Оксана?

— Ну-у, я. Ты меня, кажется, только что испугал. За что? — Борис осторожно потянул на себя гитару.

— Я тебя еще не так напугаю. — Михалыч отпустил гитару и взял в руку вилку. — Если ты ее… Если… — Он пытался подобрать нужные слова и не смог.

— Если я ее убил, ты хочешь сказать? — Борис до дебилизма изменил лицо и покачал головой.

— Да. Именно так. — Михалыч зачем-то посмотрел на цепочку, прикованную к гитаре, и добавил: — Если, не дай Бог, это произошло — вот эту вилку я воткну тебе в горло.

Маска «дебила» медленно сползла Борису за пазуху, слегка приоткрыв ему при этом рот — и он снова превратился в почти нормального:

— Дед, ты что, как ты мог такое подумать? Да она меня сама послала извиниться. Хочешь, я позову ее?

— Нет. — Михалыч сел.

— Как ты мог такое подумать? — повторил Борис.

— Вот так и мог. Сам ревновал — знаю, сколько в этом может быть дури. К тому же, если под «наркозом». Все, пора спать.

— Спасибо. Извините. — Борис встал. Протянул Сашке через стол руку. — Прости, если что не так. Ухожу. — Обойдя Михалыча, он пошел к выходу.

С вилкой в руке Михалыч пошел следом, на расстоянии позвякивающей цепочки, и вышел вместе с ним из дома.

Через несколько минут он вернулся. Дойдя до стола, остановился и, обнаружив вдруг у себя в руке вилку, швырнул ее под печь.

— Нервы ни к черту, — сказал он. — Давай спать, Александр. Ты здесь, — он показал двумя пальцами на диван под стеной, — а я там, с «волком». Утро вечера мудреней.

Сашка молчал.

— Ну, что не так, Саша, что? Находясь под большим впечатлением, мы, советские комсомольцы…

— Не надо.

— Ну, извини. Про такое в твоих учебниках не пишут?

Сашка молчал.

— А-а-а, — догадался Михалыч, — ты думаешь, наверное, что я Бориса замочил?

— Думаю, — признался Сашка.

— Не думай. Там все хорошо. Боря скоро сам замочит… кончик и успокоится. Вот и вся психология, брат. Чисто по Фаренгейту.

— По Фрейду, — поправил Сашка.

— Может, и по Фрейду. — Михалыч задумался. — Кстати, студент, запомни, когда будешь очередное сочинение про обезьян писать, «образование» лучше всего остается в голове, когда воюешь на чужой территории.

— И когда радио слушаешь, — добавил Сашка.

— Да. Правильно, — согласился Михалыч.

— Кстати, про обезьян. Знаешь ли ты, например, что, когда у обезьяны умирает детеныш, проститься приходят все ближайшие родственники, вплоть до двоюродного дяди?

— Нет. А хоронят как? Закапывают?

— А вот этого я не знаю, — признался Сашка.

— Узнаешь — напиши письмо, очень даже интересно. — Михалыч как-то тихо и странно ушел в другую комнату, как будто письмо нужно было адресовать именно туда.

Когда был выключен свет и Сашка улегся на указанный «диван», в доме стало тихо.

Я лежал в углу и по «косточкам» перебирал последние события: колодец, Борис, Оксана, деревянный конь, яблоки. Слишком уж много для одного дня, может быть, даже больше, чем с Анной Антоновной за последние пять лет (сейчас мне даже кажется иногда, что я месяцами не выходил из дома — и ничего не видел, и самое интересное, что я не страдал от этого). Хотя любое мало-мальски значительное событие, увиденное со стороны, в конечном итоге заставляет больше думать о себе, чем о тех, кто был в «главных ролях»:

— А как бы я поступил на его месте?

— Что бы я ответил?

— Смог ли бы я простить?

— Смог бы воткнуть вилку в горло, конечно же, при одном маленьком условии — если бы был человеком.

И еще как-то совсем осторожно стал «проклевываться» вопрос: про какую это собачку говорил Гоша? «Не надо меня обижать, потому что я помру скоро — потому что собачка моя уже померла».

— Какая собачка?

— Почему я не помню ее, хотя много раз встречался с Гошей?

— Как звали собачку?

— Была ли она вообще?

— Может, эта собачка была похожа на меня, а Гоша мог ее видеть?

— Ну что за жизнь, разве это жизнь — ни спросить, ни ответить, ни в гости сходить, ни «чирикнуть» кому-нибудь подобному ласковое слово. Лет сто хочу кому-нибудь анекдот рассказать про корову — и не могу. Он аж попискивает во мне каждый день — на «волю» просится, а я не могу его отпустить. Разве это жизнь?

— Михалыч, муть ты мутная, галифе ты штопанное, одиночка ты одинокая, расскажи, пожалуйста, про Гошину собачку. Расскажи, пердун старый. «Пожалуйста» — волшебное слово, между прочим…

— Саша! Родственник ты мой ненаглядный, любимый внук моей любимой бабушки, психолог ты наш неоперившийся, девственник ты наш впечатлительный, неужели тебе самому неинтересно, какая собака была у Гоши. Не спи! Встань! Пойди, спроси у Михалыча про собаку. Не спи. Встань. Спроси. Я тебе тоже помогу когда-нибудь. Правда, не знаю как, но буду стараться…

И вдруг скрипнул диван, Сашка перевернулся несколько раз с боку на бок и встал.

— Ну, неужели пойдет и спросит?

— Неужели мы думаем «параллельно» или «перпендикулярно»?

Но Сашка не пошел в «комнату с конем». Он включил свет, нашел под печкой брошенную «родственником» вилку, повертел ее в руках и положил на стол. А потом вообще вышел из дома.

Я принципиально не пошел следом. Это был своего рода протест (он не спросил — я не пошел). Конечно, ощущение того, что я что-то нарушаю, было, но недолго, потому что он очень быстро вернулся.

Оставив у порога свои резиновые тапочки, он почти неслышно подошел к двери, за которой спал Михалыч, слегка задумался, постучал в дверь и дернул ее на себя.

— Родственник, спишь?

— Да!

— Спросить хотел.

— Спроси.

Сашка перешагнул порог и захлопнул за собой дверь — большой железный крючок дважды «клюнул» дверную доску и замер и вдруг навел меня на странные размышления: если дверь открывается наружу, зачем вообще крючок с этой стороны. Другое дело замок — чтобы кто-то не вошел туда, или крючок с той стороны — тоже понятно. Но если с этой — значит, его назначение не выпускать кого-то из комнаты.

Между тем голоса за дверью частично оторвали меня от этих размышлений.

— Раньше я быстро засыпал — закрою глаза, представлю, что я маленький, что на качелях, и начинаю раскачиваться — раз-два, три-четыре — и в сон. Сейчас все не так — то девочка вместо меня придет, то качели только скрипят и не раскачиваются. А недавно сам Сталин приходил. Такого же роста, как я, — который мальчик, а сам — старый. Качели помогал раскачивать. Было так страшно, что проснулся, не успев заснуть. Глаза открыл, а здесь еще хуже: тот же маленький Сталин на вот этом деревянном коне — скрип-скрип.

— И что потом?

— Потом я стал кричать, чтобы себя в нормальное состояние вернуть.

— А Сталин?

— А Сталин слез с коня и ушел.

— По-английски, не простившись? Ха-ха.

— Сань, не смешно. Спрашивай, что хотел спросить, только не хахакай, а то я совсем нервничать начну. Чем глубже в душу — тем больше ха-ха. Проживи еще лет пятьдесят, потом поковыряйся в себе — обхохочешься.

— Извини. Я не хотел тебя обидеть.

— Ладно, будем считать — не успел. Спрашивай, ну-у. Про Бориса? Борис, я думаю, уже спит. Про крючок, который не с той стороны?

— Про какой еще крючок?

— Ладно, крючок тоже проехали. Что еще?

— Я хотел про Гошу спросить. Точнее, про его собаку, которая сдохла.

— Померла, — поправил Михалыч, — он сказал: «Померла».

— Тем более.

— Странный вопрос. Могу подумать даже, что ты меня в чем-то проверяешь.

— А я еще ни о чем и не спрашивал, — ответил Сашка.

— А спрашивать-то не о чем. Не было у него никакой собаки. У него вообще ничего не было, кроме палки с колесом. Жил у тетки, спал на лавке, ел все, что подадут. Ну, спрашивай, что узнать хотел.

— Уже не хочу. Если собаки не было — и спрашивать не о чем. Так, какая-то «блуждающая» мысль родилась случайно. Извини, Михалыч, спокойной ночи.

— Сань, слышь, а правда, что у каждого из нас есть блуждающий нерв?

— Правда, только давай про это — завтра. Спокойной ночи.

— Я-то думал, ты спать не хочешь, или тебе страшно в чужом доме. Придумал какой-то левый вопрос, чтобы просто поболтать.

— Спокойной ночи, Михалыч.

— Спокойной ночи, Саша.

Сашка вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь, выключил свет и лег.

По всей вероятности, если бы он оставался в доме один, он бы, наверное, сегодня не выключил свет.

Происходят какие-то странные вещи, которые не поддаются объяснению: он все-таки пошел и спросил про собаку, не понимая зачем, в то же время ничего не понял про крючок, про который говорил Михалыч и про который «думал» я. Если из этой цепочки вычеркнуть меня, может быть, он также пошел бы к Михалычу и также спросил про собаку? В то же время — на кой черт ему эта собака?

А может быть, меня вовсе нет? Есть они, люди. Деревянный волк — тоже есть. А меня нет! Как же это — нет? А кто же тогда просил: «Саша, не спи! Встань! Пойди, спроси у Михалыча про собаку»? И Михалыч не мог просить его пойти к самому себе. Ужасно все запутано — так можно и до конца дней своих не понять, кто ты, зачем «здесь» и как долго продлится это «удовольствие». Обидней всего, что деревянный волк есть — а меня нет. Я — никто, а он — волк. Как говорят художники, от такой глубины можно и «белочку» поймать. Пожалуй, пора спать — сейчас пойду к Михалычу на «качели», сяду рядом. Раз-два, три-четыре. Только где они, эти качели? Михалыч, где же твои качели? Скрипни — и я пойду на скрип. А если встречу там мальчика с усами, я скажу ему: «Товарищ Сталин…».

Впрочем, я ничего ему не скажу, потому что я не умею говорить…

По всей вероятности, Михалыч не спал в эту ночь. Он встал, когда в доме было еще темно, но рассвет был уже где-то рядом, и, наверное, поэтому казалось, что каждым движением своим он разгоняет застоявшуюся за несколько часов темноту.

Сашка спал в позе неродившегося человека (он так и не успел ни раздеться, ни залезть под одеяло).

Михалыч собирался в дорогу. Он несколько раз выходил из дома и возвращался с чем-нибудь в руках.

Кирзовые сапоги, пара шерстяных носков, брезентовая ветровка, ружье, рюкзак с гусем и термосом, фонарик — все эти вещи уже начинали ждать, лежа на полу перед диваном, когда ж проснется «мальчик».

А мальчик проснулся только после того, как «дедушка» несколько раз специально звякнул тарелками и кашлянул в кулак…

X

Всю дорогу от дома до кладбища они молчали, как будто несли кого-то хоронить. Может быть, они о чем-то и говорили у могил Сашкиных родителей, но я не слышал, потому что остался ждать их у входа на кладбище, возле зеленых деревянных ворот. Не помню, кем, когда и почему мне было запрещено посещать места, где человеческие тела предают земле. Несколько раз я пытался нарушить это табу и даже бродил возле свежих могил — но так ничего и не понял. И никто меня за это никак не наказал. Единственное, что осталось после этих безнаказанных нарушений, — ощущение того, что тебя просто придумали. Вдохнули какую-то жизнь, какие-то «можно» и «нельзя», а потом забыли — «живи», как хочешь.

…От кладбища до реки они шли молча: Михалыч — впереди, Сашка — сзади; и оба почему-то очень часто оглядывались, как будто следом шел кто-то третий.

Лодка Михалыча была прикована цепью к торчащему из земли куску вагонеточного рельса.

— Я помню эту железяку, — сказал Сашка, когда Михалыч отделил цепь от рельса.

— Ты не можешь ее помнить, — ответил он.

— Почему?

— Потому что зимой здесь ты быть не мог, а летом тебе было всего полтора года.

— Я помню, — повторил Сашка.

— Хорошо. Согласен. Помнишь. Только таких железяк по берегу — сотни, почему ты запомнил именно эту?

— Не знаю. — Сашка опустил голову.

— Ну, не расстраивайся, может быть, ты и в самом деле ее помнишь. Проверить это невозможно. — Михалыч залез в лодку, снял рюкзак, затянул на борт цепь и взял в руки весло.

— Ну-ка, братки, толкните судно! — крикнул он, обращаясь неизвестно к кому во множественном числе.

Сашка послушно вошел по колено в воду, «толкнул судно» и неуклюже забрался в лодку.

Михалыч еще слегка поработал веслом, положил его на дно лодки и перебрался к мотору.

— Речной ветер очень хорошо прочищает мозги, — сказал он. — Можно не только эту железяку вспомнить, можно вспомнить, например, какая тучка висела над рекой, когда ты запоминал эту рельсу.

— А я и без ветра вспомнил, — ответил Сашка. — К этому рельсу была привязана большая зеленая лодка с какой-то кабиной от машины — типа маленького катера. И еще — белой краской по зеленому было что-то написано на борту.

— Да, было, — подтвердил Михалыч. — Было написано имя «Тоня». Скажи, как все запутано, а если бы не вспомнил ты, и я бы эту лодку никогда не вспомнил…

Этот разговор они продолжили после нескольких часов «прочищения мозгов речным ветром» — на другом берегу, километрах в сорока от деревни.

— Хозяина лодки звали Артур, — сказал Михалыч, присаживаясь на большой камень. Задумался, посмотрел куда-то далеко через речку, потом на Сашку, который с ружьем в руке остановился рядом. — Присядь, — добавил он, — организм нужно заземлить после воды. И пойдем. Минут двадцать ходу.

— Хозяина лодки звали Артур, — повторил Сашка. — И что дальше?

— Если неинтересно, могу не рассказывать.

Сашка промолчал.

— Сань, думаю, что в старости ты будешь очень тяжелым человеком. — Михалыч поднялся с камня, забрал у Сашки ружье и медленно пошел от лодки к деревьям.

Сашка шел сзади.

— И родственники от тебя откажутся, и жена сбежит, — бубнил себе под нос Михалыч, — и дети будут неправильную маму любить больше, чем тебя правильного…

Сашка обогнал Михалыча и преградил своим телом дорогу.

— Не надо меня программировать, — сказал он. — Не пойму, чего завелся? Родственники, жена, дети, нет у меня никого — ни родственников, ни жены. Одна бабка — и та двоюродная.

— Я думал, что ты не слышишь, — наивно оправдался Михалыч, обошел Сашку, сделал несколько шагов к упавшему дереву, снял с плеча ружье и снова присел. — Видишь — здоровья нет. Организм очень долго от лодки отходит. А ты не понимаешь — гонишь, как на расстрел.

— Рассмешил! Я — тебя на расстрел. Сам увел меня в тайгу, сам взял ружье, — Сашка сел рядом, — сам вторые сутки не можешь рассказать о главном, сам прикинулся родственником, сам все заплел.

— Сань, не нуди, а, — попросил Михалыч, — все заплетенное через полчаса расплетется.

— Сомневаюсь, — ответил Сашка. — Скажи, зачем, например, тебе ружье? Мы что, на охоту идем?

— А может, я, как настоящий воин, хочу помереть с оружием в руках.

— И в галифе, — добавил Сашка.

— Ну, итить-колотить, пристал к моим галифе. Мне что, в тайгу нужно было в трусах идти? Ну не к чему больше прицепиться. И шуточки твои какие-то женские.

— Женские? — хмыкнул Сашка. — А какие же тогда — мужские?

— Мужские, ой-ё-ёй, — выдохнул Михалыч, — мужские — это когда начинаешь сомневаться, шутка это или правда, смешно тебе или страшно. — Он медленно встал, взял в руки ружье, взвел курки. — Ну, например, послушай мою шутку. Только предупреждаю: не делай резких движений — могу не понять.

Сашка медленно поднял голову и посмотрел Михалычу в глаза.

— Страшно? — спросил Михалыч шепотом.

— Немного, — так же тихо ответил Сашка. — Только я не понял — в чем шутка?

— Так я ж еще не шутил, хе-хе. — Дед зачем-то отошел от парня на несколько шагов и продолжил: — Так вот, слушай шутку. Заманил я тебя в эту глушь, браток, чтобы в конце жизни хотя бы рассчитаться с твоим папашкой за ту ночь, когда я под его стволом яблоню рубил. До сих пор не понимаю, зачем рубил… — И после очень долгой паузы добавил: — А теперь можешь что-нибудь сказать.

Сашка молчал.

— Страшно? — вторично переспросил Михалыч и слегка приподнял ствол.

— Все равно страшно, — признался Сашка.

— Почему — все равно? — удивился Михалыч.

— Да потому, что еще в лодке я украл у тебя два патрона: мало ли что дедушке на отходняке в голову взбредет, ночью с вилкой бегал, утром — с ружьем. — Сашка встал, достал из кармана два патрона, покачал их на ладони, как будто пытался определить вес, и снова спрятал.

Михалыч слегка задумался, «переломил» ружье, посмотрел через стволы на Сашку и, забыв открыть один глаз, рассмеялся: «Да уж, лоханулся дедушка, теперь хрен докажешь, играл я в шуткаря или в самом деле так шутил. Кстати, когда я сидел на камушке — видел, что у тебя в кармане есть что-то, но подумал с дуру, что столбняк от качки на природе напал на твой молодой организм».

Сашка молчал.

— Говори что-нибудь, не молчи. — Михалыч сел.

— А что, шутки уже кончились? — Сашка встал, взял из рук «родственника» ружье, загнал в стволы два патрона и снова сел, прислонив ружье к дереву между собой и Михалычем.

— Если б меня кто напугал, — сказал Михалыч, — может быть, я даже и возрадовался. Может быть, какую-нибудь жизнь почувствовал. Если нет впечатлений — считай, что и не живешь уже.

— Так ты меня сюда привел за своими впечатлениями? — спросил Сашка.

— Сань, не придирайся к словам. Я привел тебя сюда, чтобы показать тебе избушку, где твой папашка сделал своего волка.

— А избушка была на курьих ножках и куда-то к этому времени ушла, — сказал Сашка, как будто зачитал строчки из сказки.

— Не смешно. До избушки сто метров.

— Не смешно, не страшно — может быть, ты, в самом деле, давно уже умер.

— Может быть, — согласился «родственник».

— Почему же мы тогда здесь, а не там? Чтобы затянуть время и встретить ночь в тайге и поймать впечатления?

— Ты и мертвого достанешь, Саша. — Михалыч встал. — Это для тебя сорок километров на лодке — пустяк, а для меня — нагрузка. — Перешагнув через дерево, на котором сидел, он, не оглядываясь, стал подниматься в гору, опираясь ладонями на колени…

Избушка, конечно же, больше была похожа на землянку — три стены ее «прятались» в пригорок и только одна, с железной тракторной дверью со стеклом, была чистой.

Не выпуская из рук ружья, Сашка заглянул внутрь — и ничего необычного и «трогательного» не увидел: стол и нары «топорной» работы и еще что-то среднее между печкой и камином — железная бочка с трубой, но без дверок, обложенная большими камнями и с закопченным до черноты чайником внутри — вот и все.

Когда Сашка вышел из избушки, Михалыч уже «накрывал стол» на большом плоском камне.

— Ну что, — спросил «родственник», — как впечатления?

— Почти никаких, — ответил Сашка. — Разве что чайник в печке — что-то тревожное, а так… — Он прервался на полуслове, присел возле «камня-стола» на траву и, молча, стал наблюдать, как Михалыч «отламывает гусю ноги».

— Перед серьезным разговором нужно перекусить, — сказал дед.

Вспомнил: именно в этот момент я увидел в нем старика. Еще вчера он был пожилым человеком, а сегодня — старик. Может быть, вчера я больше видел Сашку, чем его. И даже полчаса назад, когда он смеялся, «забыв открыть один глаз», он был еще достаточно молод, а сейчас вдруг — старик.

— Я не буду есть, пока ты все мне не расскажешь, — сказал Сашка. — Могу даже признаться, что я заранее мало верю в то, что ты собираешься мне рассказать.

— Спасибо за признание. Я тоже могу признаться: я верю, что ты мне не веришь. Ты был когда-нибудь на исповеди?

— Нет.

— Я тоже. А у тебя когда-нибудь в детстве было такое — что-нибудь соврал, а спустя несколько лет уже не смог вспомнить, было это на самом деле или нет?

— Нет, не было. Мне некому было врать.

— Сань, так не бывает. По чуть-чуть врут все. И даже ты, и даже сейчас.

— Мы опять уходим куда-то в сторону. — Сашка демонстративно встал.

— Ладно, все, достал. Одну фразу скажу, ты ее запомни, хочешь — обижайся, хочешь — нет. А потом все расскажу. Пойми, мне нет смысла врать: мне остались считанные месяцы, а может быть, даже дни до встречи с предками. Какой смысл врать перед дальней дорогой? Нет, я, конечно, что-нибудь, может быть, и привру по сроку давности, голова же, она не белый лист — записал и через двадцать лет прочитал буква в букву, но буду стараться, честное слово, — он поднялся с земли, медленно выпрямился, попытался даже слегка прогнуться, приложив ладони к пояснице, и посмотрел в небо. — А фраза моя, Александр, такая: «Старость свою ты встретишь в гордом одиночестве, если, конечно, доживешь до нее. И всеми, кого любил, будешь однажды предан, а вся твоя психология с философией в один момент превратятся в мусорное ведро» — Все, точка. Может быть, я не смог «завернуть» свои мысли в правильные слова.

— Но зато как красиво — «не смог свои мысли „завернуть“ в правильные слова». Наверное, долго эту фразу готовил к «заворачиванию»? — спросил Сашка.

— Долго, — отрубил дед. — Можно сказать, всю жизнь. — Он развернулся и ушел в избушку и вскоре вернулся с двумя деревяшками в руках. Снова присел у «каменного стола», завернул в газету приготовленного к обеду гуся, отодвинул сверток в сторону и положил на каменную плиту две деревянные головы волка и железную коробку из-под леденцов. Сашка опустился на колени перед камнем, взял в руки одну из голов, повертел ее, положил на место и взял другую.

— Сомнений нет, — сказал Михалыч, — это точно — волки. А дома у меня — конь.

— И что из этого следует? — спросил Сашка.

— Из этого следует, что конь должен был быть трехголовым. — Сашка «оторвал взгляд» от волчьей головы и посмотрел на Михалыча.

— Ну-ук, — почти «крякнул» дед, — считай, что я пошутил.

— Завернул очередную шутку, — поправил его Сашка.

— Может быть, и завернул, — согласился дед.

— Михалыч, а я вот что хочу тебе завернуть. — Сашка бездумно вертел в руках волчью голову. — Во-первых, твои намеки на наше родство абсолютно левые. Даже если все, что ты рассказал про яблоки, — правда. Яблоки были в августе, а я родился в декабре. А во-вторых, отца моего, по всей вероятности, убил ты, а потом придумал всю эту лирику, и коней с волками в том числе.

— И кто же, по-твоему, тогда твой отец? — очень спокойно спросил Михалыч. — Если тот, который якобы настоящий, еще в феврале уехал.

— Мой отец — Гоша-дурачок. Такой ответ вас устраивает? — Сашка почему-то перешел на вы.

— Да, — коротко ответил Михалыч, никак не прокомментировав сказанное.

— И отец знал про Гошу? — спросил Сашка.

— Думаю, да. Ты похож на него как две капли воды.

— Тогда получается — и баба Аня это знает?

— Да, — ответил Михалыч. — Как раз она-то знает больше всех. Вы очень похожи, особенно со спины. Я, может быть, еще и сомневался в чем-то, но когда увидел тебя вчера — все сомнения исчезли. Меня поначалу даже маленькие помутнения прихватывали, когда видел, как ты поворачиваешься — сначала подбородком к плечу и только потом — корпусом. Вот только не пойму — как ты догадался про Гошу?

— Я так пошутил, — ответил Сашка.

— Дорогие шутки, ого-го, — «выдохнул» старик. — Чтобы такую шутку родить, нужно перед этим о чем-то долго думать.

— Ты тоже о чем-то думал, когда шутил с ружьем в руках?

— Думал, конечно, теперь ружье у тебя — можешь пошутить ты.

— А смысл?

— Смысла нет, но пошутить можно лихо.

— Как-то уже не до шуток. — Сашка потянулся к коробке из-под леденцов.

— Постой, — дернулся Михалыч, — не спеши. Сначала я расскажу маленькую историю — потом ты откроешь эту коробку.

— Хорошо, рассказывай. — Сашка убрал руку. — Только сначала ответь на один вопрос: почему отец повел рубить яблоню тебя, а не Гошу?

— Все очень просто, — ответил Михалыч. — Когда он вернулся, мать твоя была уже на шестом месяце. В августе — на пятом. А я догадался, что она беременна, только когда она принесла мне яблоки. А Гоша всю ночь заглядывал в окна. А папа твой избил ее перед отъездом почти до изменения личности. Избил и уехал. И она стала мстить ему. — Михалыч поднял вверх указательный палец и стал отсчитывать: — Мстила, потому что порода такая, потому что сильные женщины всегда мстят. И со мной она была только потому, что хотела мстить. Любовь и ненависть движут миром. Побеждает тот, кто больше ненавидит. Добро и зло — это маленькие сестры любви и ненависти. Ненависть сильнее любви во много раз. Во много раз, понимаешь? — Михалыч стал тяжело дышать, опустил руку и приложил ладонь к сердцу. — Сейчас, наверное, загнусь, — сказал он, повалился набок и подтянул колени к груди.

— Если это — твоя очередная шутка, то как-то уж не очень смешно. — Сашка встал, подошел к деду, присел рядом и положил руку ему на плечо. — Михалыч, слышь, не смешно, говорю. Ну, загнешься ты сейчас, ну и что хорошего? Во-первых, нужно будет тело перевозить за сорок километров. Ты только представь — какой-то полуродственник идет по деревне с твоим телом на плече и рассказывает народу, как хозяин тела помер, когда рассказывал про мать мою.

— Да, не представляю, — прошептал дед. — Как-то очень даже не смешно. Может, отдышусь, а?

А я представил: бездыханное тело на плече и две деревянные головы на поясе. Картина называется «Студент вернулся с тайги» — может быть, даже и покруче чем «Девушка из колодца»…

— Отдышись, пожалуйста, — попросил Сашка. Он опустился на землю и обхватил колени руками. И, глядя Михалычу в затылок, добавил: — Тем более ты еще не все рассказал. Отдышись, я подожду. Только глаза не закрывай.

— Хорошо, — совсем по-детски согласился дед. — А ты коробочку не открывай, пока я про нее не расскажу.

— Ну, совсем не смешно. У самого могут глаза не открыться, а он — про коробочку. Ладно. Договорились. Дышите глубже…

Минут через десять дед выпрямил ноги и перевернулся на спину.

— Кажись, на этот раз пронесло, — сказал он. — Следующего уже, наверно, не будет. — Опираясь сначала на локти, затем на кисти рук, сел и слегка повернул голову в Сашкину сторону. — Сань, ты меня прости за эту шутку с ружьем. Сам не знаю, что на меня нашло. Затмение какое-то, что ли.

— Да ладно, проехали. Будем считать, что я уже все забыл.

— Спасибо. — Михалыч снова прижал левую ладонь к груди. — Вроде и не больно, и не страшно, а все равно умирать при здоровом уме — как-то неправильно. Если б я был Создателем, сделал бы наоборот: от старости — в детство — и уход, все видишь, все чувствуешь и ничего не понимаешь, и ничего не боишься, и никаких загробных жизней не ждешь.

Сашка молчал и слушал старика, не видя его глаз.

— Сань, сядь напротив, — попросил Михалыч, — а то, как будто сам с собой разговариваю, как будто крыша поехала. — Он на несколько секунд замолчал и добавил без всяких лишних переходов: — А батя твой, по всей вероятности, еще живой, потому что ни в какой хате он не горел и никто его не убивал. Я думаю, что он еще объявится. Почувствует близкую смерть и объявится.

— Не понял. — Сашка сел напротив. — Я как-то сомневаюсь, что смогу тебе поверить.

— А ты не сомневайся. Ты лучше слушай внимательно и не перебивай. Кроме меня, тебе про это никто не расскажет. А потом, в конце рассказа, раскроешь эту коробочку, — Михалыч показал пальцем на коробку из-под леденцов, — и все поймешь.

— А если я открою ее сейчас?

— Открой, — спокойно ответил дед, — но тогда уж точно ни черта не поймешь. Тогда твое воображение будет только мешать моему рассказу, а не помогать ему.

— Ладно, молчу, даже могу не двигаться — рассказывай. — Сашка сменил несколько поз, пока не нашел ту, в которой можно было бы долго не двигаться.

— Начну издалека, — сказал Михалыч, — но в десять минут уложусь… Короче, когда твои родители уехали, я ушел в общежитие стекольного завода и больше года проработал в горячем цеху в три смены. Одну смену работаешь, потом пьешь, потом спишь — и опять работаешь. И так целый год. Только через год начал строиться. Пить устал — и бросил, и сразу же появились деньги. За год достроил дом. Какие-то бабы из общаги приходили постоянно — даже лиц их не помню. Нет, вру, помню одну — звали Люся, рост метр сорок пять, родилась двадцать второго июня 1941 года. Но сейчас не об этом. Приехал однажды ко мне кореш, так сказать, Васька Смирнов, сидели вместе. Пожил у меня недельку и за мои же деньги уехал в Сибирь «сделать так, чтобы мать твоя осталась одна». Мы даже слово «убить» не использовали в разговоре, честное слово. Обещал ему еще и дом переписать — когда вернется. Короче, затмение у меня было полнейшее. Ты даже имеешь полное право взять ружье и пристрелить меня.

— Ну а эти волки, эти кони? Их кто делал? — Не сдержался Сашка.

— Батя твой их и делал, — ответил Михалыч. — Все очень просто: один пришел убивать другого, а мать твоя вместе с тобой в это время лежала в больнице. Но случилось все наоборот — убил тот, кто сам должен был быть убитым. Он тоже был волком. Потом отрубил ему два пальца, поджег дом и ушел в тайгу. Отравление угарным газом с последующим сгоранием тела. Личность идентифицирована по особым приметам.

— Михалыч, а батю все-таки убил ты. — Сашка встал. — А все эти истории придумал потом. И волка выстругал ты.

— Дурак ты, Саша. — Дед попытался встать и не смог, и снова опустился на землю. — Вроде умный, а дурак. Теперь можешь открыть эту коробку.

— Ну и что там может быть, послание к потомкам или вырезка из газеты с фотографией, на которой папу награждают орденом десять лет спустя после пожара?

Сашка не двигался.

— А ты посмотри, может, все вопросы и снимутся. — Дед потянулся к коробке, осторожно взял ее и передал Сашке. — Посмотри.

Сашка принял коробку, но даже не попробовал открыть ее.

— Пытаешься угадать, что в ней?

— Да.

— Воображения не хватает?

— Да, не хватает, — признался Сашка и открыл коробку.

Наверное, у меня тоже не хватало воображения, я даже не мог представить, что в коробочке окажутся костяшки двух пальцев.

— Представляешь, Сань, какие истории может наша жизнь сочинять — сейчас возле твоей мамы лежит какой-то Васька Смирнов, которого она ни разу не видела, а меня, — дед несколько раз двумя пальцами ткнул себя в грудь и закашлялся, — меня, который любил ее до умопомрачения, закопают где-нибудь в дальнем углу кладбища как бесхозного… А может быть, батя твой помирать сюда придет и попросит похоронить рядом. Он ее не меньше моего любил, а она его. Тогда уж Ваську пусть переложат ко мне — я это заслужил. Думаю, что придет. Мужик он был сильный. У слабого вместо коня волк никогда не получился бы. А яблоки на нем — это уже твоя мамка рисовала, кажется, я это уже говорил, чтобы он больше похож был на коня, а не на волка. Она тайно бегала сюда к нему, пока не устала. Я их выследил однажды. Но в избушку эту попал только после того, как мамка твоя умерла. Коня здесь нашел, две головы и эту коробочку с пальчиками. Я даже три дня здесь прожил — думал, дождусь, поговорю и успокоюсь, но никто не пришел. Потом я пришел сюда недели через две — но все было на своих местах и даже те тайные метки, которые я оставлял. Вот тогда-то я и забрал этого коня домой. С тех пор, лет семнадцать, он у меня и живет. — Михалыч тяжело вздохнул. — Вот так она и проходит…

А коня этого папашка тебе делал, думал о тебе. По такому рассказу получается, что он был полностью уверен, что ты его сын — не стал бы он коня делать чужому ребенку. Может быть, они и тогда, когда он уехал на полгода, где-то тайно встречались — не знаю. И про Гошу, может быть, я нафантазировал сам себе и тебя запутал. Все. Мне больше нечего сказать. — Старик стал медленно подниматься с земли в ожидании каких-либо слов или движений своего слушателя.

Но Сашка молчал.

— Сказал бы что-нибудь, — попросил Михалыч, — так даже не совсем честно — все выслушать и ничего не сказать.

— Послушай, честный, а менять дом на чью-то жизнь, даже если сделка не состоялась, — это честно?

— Я ждал эту фразу, — сказал Михалыч. — Это мой пожизненный крест, Саша, который очень тяжелый, можешь мне поверить. Если бы он был легкий — я бы не привел тебя сюда. Дай Бог, тебе не совершать таких ошибок.

— Дай Бог, дай Бог, — повторил Сашка. — Бога нет, дядя.

— А что же тогда есть? — Старик был явно удивлен такому заявлению юноши.

— Что-то, может быть, и есть. Есть сорок дней после смерти — и все, и больше ничего — так сказала баба Аня, и я ей почему-то поверил.

— Сложная женщина твоя баба Аня, — заметил Михалыч.

— А это уж не вам судить, — колюче ответил Александр. — У меня такое предчувствие, что ее уже нет. Мне нужно срочно домой. — Он зачем-то снова ушел в избушку и через несколько минут вернулся.

— Обедать мы, конечно же, не будем, у нас нет настроения, — «подвел черту» Михалыч.

— Не будем, — отрубил Сашка.

— Ну, тогда пускай едят его серые волки. — Дед снова развернул гуся и подвинул его на середину каменного стола. — И сюда я уж больше не приеду никогд-а-а. — Он «протянул» последнее слово и еще добавил: — Да.

— А я приеду, — сказал Сашка. — Лет через пять, когда «пережую» вчерашний и сегодняшний день.

— Мне, между прочим, тоже не все понятно, — как будто поддержал его Михалыч. — Зачем, например, эти «пальчики» нужно было уносить в тайгу?

— И с этим когда-нибудь разберемся. — Сашка повертел в руках баночку, еще раз открыл ее, погремел костяшками, закрыл и положил в карман. — Интересно, на деревянного волка нужно в поезд собачий билет покупать или нет? — не то пошутил, не то спросил он сам у себя.

— Не знаю, как насчет поезда, но в автобус Веня-цыган с таким габаритом тебя точно не пустит, — «вклинился» Михалыч, — придется попутку ловить. На поезд я денег дам. Деньги у меня есть.

— У меня тоже есть, — «процедил» Сашка, но, увидев, как у старика потух взгляд и дернулся подбородок, добавил: — Извини.

— Да-а, — выдохнул дед, — теперь меня можно как хошь — хошь словом, хошь палкой по башке.

— Я больше не скажу ни слова, я не готов что-нибудь говорить. Слишком много всего, — признался Сашка. — У меня все смешалось в голове. Теоретически я должен вас ненавидеть. — Он снова перешел на «вы». — Но я даже этого сейчас не могу.

— Спасибо хоть так, — сказал Михалыч. — Молчание иногда очищает и лечит.

— Очищает и лечит, — повторил Сашка. — Очищает от чего? Лечит что? — Он почти начал «заводиться», но, взглянув на Михалыча, который стоял в трех шагах с опущенной головой, вдруг умолк и стал собираться в обратный путь…

Этот «обратный путь» я помню очень смутно. Может быть, потому, что никто ничего не говорил и, кроме того, что они перемещались из одного места в другое, ничего не происходило. Помню только, как в ту ночь, уже в доме Михалыча, я представлял, как серые волки под луной на каменном столе ели запеченного в банной печи гуся — «да уж, необычная судьба для обычной деревенской птички». Помню, как утром «погрузили» в попутную машину Сашку, его спортивную сумку, коня, зашитого Михалычем в белые простыни, и две волчьих головы в большой наволочке.

Когда машина тронулась, Михалыч оставался стоять на одном месте, и только его правая рука символически провожала гостя. Борис же, наоборот, как в кино, долго бежал за машиной и кричал:

— Сань, приезжай летом! Сходим на Кривое озеро. Наловим мутнячков и устроим пир! Приезжай, слы-ы-ы-шишь!

…Как мы ехали в поезде Пекин — Москва, я почему-то тоже забыл и, как ни стараюсь, не могу вспомнить хоть какие-нибудь подробности.

Помню, как на Киевском вокзале «чисто нюхом» узнал нескольких земляков, а еще помню пошлый анекдот «про сало, двух евреев и стюардессу» и еще — кота, которого за сутки раз пять носили в туалет…

На маленьком вокзале нас, конечно же, «с мебелью» не пустили в автобус, и Сашке пришлось долго ловить грузовую машину. Представляю реакцию шофера, если бы ему можно было бы честно признаться, кого нужно перевозить (Сашку, коня, двух недоделанных волков и меня, потому что я тоже устал).

Когда машина подъехала к дому, Сашка еще не успел даже рассчитаться с шофером — я уже точно знал, что бабы Ани в этом доме нет, что по саду гуляет Тримор, обходя свою территорию, и что где-то совсем рядом — Остап и Татьяна.

Сразу за калиткой Сашка случайно увидел на земле зеленую еловую лапку и остановился. На секунду задумался и, оставив под забором сумку, коня и наволочку с деревяшками, быстро пошел в дом и так же быстро вышел. Навстречу ему откуда-то из-за сарая, не то гавкая, не то мяукая, выбежал Тримор. Виляя хвостом, он сделал несколько кругов возле Сашкиных ног и снова исчез.

Остапа Сашка нашел в дальнем углу сада. В нескольких метрах от него на какой-то незаконченной деревянной конструкции сидела Татьяна.

— Здрасьте, — сказал Сашка.

Татьяна еле заметно дрогнула и ответила: — Здрасьте.

Остап, молча сделал несколько шагов навстречу, подал руку.

— А где баба? — спросил Сашка.

— Держись, пацан, умерла твоя Бабаня. На третий день после твоего отъезда, — ответил Остап. — Куда ты уехал, куда телеграмму давать — никто не знал. Зинка, которая одноклассница твоя, нам очень серьезно помогала вместе с мамой. Ну, еще с десяток старушек было. — Он оглянулся на Татьяну, потом снова посмотрел на Сашку. — Знакомить вас, как я понимаю, не надо?

Сашка молчал, опустив голову.

— Выше голову, товарищ. Жизнь продолжается. — Остап дернул парня за рукав и показал на свои деревяшки. — Видишь, колесо начал строить — с благословения Бабани. А еще она нам с Танькой разрешила жить в этом доме, пока мы вместе. Ты ведь все равно через день-два срулишь и неизвестно, когда объявишься. Скажешь, когда нужно съехать, — я съеду в двадцать четыре часа.

— Да ладно, живите. Будет хотя бы к кому в гости заехать. — Сашка развернулся, чтобы уйти, но Остап остановил его:

— Сань, подожди, у меня еще две новости — одна хорошая, а вторая, как водится, плохая.

— Говори.

— Хорошую или плохую?

— Все равно.

— Четыре дня назад на твое имя телеграфный перевод пришел на сумму пять тысяч двести сорок шесть рублей. Представляешь?

— Нет, не представляю.

— А вчера пришла телеграмма от какого-то Бориса, — добавил Остап.

— Умер Михалыч? — спросил Сашка.

— Да, — ответил Остап. — Так в ней и написано. Всего два слова: «Умер Михалыч».

Сашка молчал.

— Тоже родственник? — спросил Остап.

— Почти. — Сашка еще раз посмотрел на «заготовки» колеса, потом на Татьяну и после паузы спросил совсем отвлеченно от предыдущей темы: — Вы давно вместе?

— Полгода, — ответил Остап.

— Ничего не понимаю. — Он развернулся и пошел к дому.

— Сань, на кладбище сегодня пойдем? — Остап шел следом.

— Не знаю. Я еще не приехал… — ответил Сашка. — Приеду — поговорим. Как-то уж очень много всего на одну голову за один месяц.

— Вороны по одной не летают, — туманно прокомментировал Сашкины слова Остап…

XI

Эту фразу я отчетливо вспомнил через двадцать восемь лет, когда спустя почти треть столетия мы снова вернулись в этот дом, который сразу показался мне очень маленьким — почти игрушечным. Из-за крыши дома торчала, наверное, третья часть большого деревянного колеса, в котором мне, по всему моему недоразумению, виделась какая-то деревянная антенна, которая связывала этот дом с чем-то непонятно родным и необъяснимо далеким.

На трубе сидела одинокая, чуть-чуть «пришибленная» ворона и каркала «во все свое воронье горло». Я всегда не любил ворон, особенно когда их много.

Кто когда-нибудь возвращался домой после долгих странствий по миру, тот, наверное, может «поймать» то мгновение, когда вдруг понимаешь, что вернуться абсолютно на то же самое место практически невозможно, и не только потому, что засохла какая-то яблоня или прохудилась крыша дома. Просто не выглянула старушка в окно — и ты уже вернулся не туда. А вот если бы наоборот — то дом и деревья вообще могли быть бумажными. Это я так думал, пока Сашка (он же Александр Сергеевич — как иногда пишут в протоколах) заглядывал в окна, искал ножовку и выпиливал пролет в заборе, чтобы загнать машину во двор.

Маленький домик в соседстве с большим, черным и «угловатым» мерседесом вообще «приуныл» и стал еще меньше.

Увидев на входной двери все тот же замок, который болтался здесь и тридцать лет назад, Сашка грустно улыбнулся. А замок, как мне показалось, «вдруг проснулся и сделал вид, что он, якобы, что-то охраняет». С тех пор, как давным-давно были утеряны ключи и он, извините, стал «импотентом», ему просто везло, что никто ни разу не проверил, как он исполняет свои «должностные обязанности».

Внутри дома многое изменилось — появилась другая мебель, новые шторы на окнах, ковровые дорожки на полу, большой холодильник на кухне. Я бы даже заметил, что «наружность» этого дома как-то не совсем соответствовала его внутреннему «наполнению». И в то же время я отчетливо понимал, что в этом доме уже давно никто не живет. Кстати, и холодильник не гудел.

Обойдя все комнаты, Сашка остановился возле своего деревянного коня, положил руку на загривок и сказал: «Ну что, волчара, ждал? Вот я и вернулся». В ответ — звякнул колокольчик.

После этого всего настроение мое стало вообще никакое, и я вышел на крыльцо и пролежал там несколько часов.

За это время «хозяин» дважды выходил к машине и возвращался с полиэтиленовыми пакетами, как мне показалось, делая вид, что он просто прогуливается. А когда от него уже пахло водкой и луком, он выходил еще «погулять по саду и поскрипеть большим деревянным колесом».

Я хорошо помню, когда вернулся в его комнату — когда лампочки зажглись на уличных столбах. Картина, возникшая передо мной, наверное, могла бы пробудить в каком-либо молоденьком режиссере желание что-нибудь записать — Александр Сергеевич сидел, скрестив ноги по-турецки, на брошенном на пол полосатом матраце напротив своего любимого «коника». В одной руке у него был стакан с коньяком, а другая — «помогала рассказывать», как он провел «это» («это» — 28 лет жизни). Говорил он на испанском, но иногда проскакивали и какие-то русские фразы (типа — «Вертушкам наших душ не отыскать…»). И после каждого такого «проскока» он тянулся стаканом к деревянной морде, специально прикасался к ней и, услышав в ответ колокольчик, тупо улыбался, прищурив глазки.

Долго наблюдать за таким «безобразием» я не смог, и, якобы щадя свое «психическое здоровье», снова ушел на крыльцо. Приходящим и уходящим «хозяевам» моим в какой-то мере проще: во-первых, они хоть ориентировочно знают, сколько им отпущено, а тут вдруг «крыша поедет» на долгие-долгие годы. И потом, у них хоть какой-никакой, но есть я, а у меня — кто?

Наверное, у меня тоже есть какая-то сила воли, и я, несмотря на все «это», до рассвета оставался лежать на крыльце.

Но не успело солнце «позолотить верхушки деревьев», как уважаемый Александр Сергеевич (он же — товарищ полковник в отставке) вышел поблевать. А после того, как он «справил» свою естественную маленькую надобность под той самой яблоней, под которой много лет назад примерял шляпу, и посмотрел в то зеркальце, в которое смотрелся двадцать восемь лет назад, что-то неуклюже поправляя в штанах, я вдруг понял, что мне не очень хочется идти следом и исполнять свои «какие-то там должностные обязанности».

К большому моему сожалению, все «это» продолжалось еще несколько дней (такого в моей «службе» давненько уж не бывало).

Конечно, я тоже не ангел, и у меня тоже были какие-то моменты, когда я смотрел, как из печи достают чугунок с картошкой, ставят его возле сковородки с подпрыгивающими кусочками сала, а потом разливают по граненым стаканам шестидесятиградусный самогон. При этом капля, прилетевшая на кусочек «скворчащего» сала, заставляет его «подпрыгивать» еще выше — ого-го, в это время мне тоже хотелось выпить. А потом — спеть. Ну, хотя бы: «По ту-ундре, по железной дороге…».

По-настоящему Саша вышел из дома только на четвертые сутки. По всей вероятности, пить уже было нечего, а ходить в таком виде в магазин не позволяла «партийная совесть».

По трем ступенькам деревянного крыльца он спускался, как ангел — «вздрагивая» ручками, как будто хотел полетать.

При виде всего «этого» мне даже больше хотелось увидеть то, откуда он пришел, чем то, куда он, извините, стремился.

Отойдя от крыльца на несколько шагов, он вдруг остановился, развернулся и «тупо задумался», слегка приоткрыв при этом рот (заснять бы его в этот момент на кинопленку, а потом показывать тем женщинам, которым он, может быть, когда-нибудь еще будет объясняться в любви).

Когда он снова был на крыльце, его нижняя челюсть (практически без участия хозяина) монотонно «отсчитала» три ступеньки.

Остановившись перед дверью, Александр Сергеевич снова задумался и, глядя на замок, обращаясь, по всей вероятности, к нему же, сказал: «Чайника в доме нет. А когда я уезжал — был». Вот было бы смешно, если бы замок ответил ему человеческим голосом, что чайники так долго не живут.

В доме он пробыл, наверное, минут пять, а когда вышел в одних трусах и с пустой литровой банкой в руке, я сразу же понял, что ошибался, когда «предполагал», что все уже выпито. Движения его были решительными, видимо, была «поставлена задача», которую он вышел выполнять. Притворно-игривыми шагами (приблизительно как Буратино ходил в школу) он «легко» преодолел дистанцию от дома к колодцу и, поставив банку на скамейку, так же легко «выкрутил» из «черной дыры» ведро воды, которую после короткого выдоха сразу же вылил себе на голову и почти завыл: «У-у-у!».

Это «упражнение» он проделал еще два раза и, возможно, повторил бы и третий, если бы не короткое «здрасьте» за спиной.

Александр Сергеевич повернулся на голос и, увидев Зинку, которой когда-то написал с десяток писем, грустно улыбнулся:

— Сколько лет, сколько зим!

— Сколько лет, сколько Зин, — поправила она и, повесив пустое ведро, с которым пришла, на железную ручку колодца, сделала шаг вперед: — Ну что, сосед, может, хоть сейчас поцелуемся?

— Почему бы и нет? — Он тоже сделал шаг вперед, символически обнял ее и даже поцеловал, правда, тоже символически и почему-то в шею.

В ответ Зинка даже не шевельнулась, только на несколько секунд закрыла глаза, а когда открыла их — Сашка уже сидел на лавке.

— Н-да, как в кино про настоящих комсомольцев, — прокомментировала она. — А я, между прочим, с Турции три часа назад приехала. Машину твою квадратную увидела — и не спится.

Сашка молчал.

— Ну что ж ты, орёлик, голову повесил? Хотя бы загар оценил, что ли. — Она распахнула свой легкий халатик, под которым, кроме загара, ничего больше и не было, и снова закрыла глаза.

— У-у-у, — сказал Александр Сергеевич, как будто вылил на себя четвертое ведро воды.

— У-у-у-у, — перекривила она и демонстративно нагло подошла к нему почти вплотную и поставила ногу на скамейку.

— Зин, ты что, поддатая, что ли? — Сашка встал.

— Что ж ты, Саша, перепуганный такой? Сорокалетней бабы с морским загаром не видел? Ну, а если и поддатая слегка, после дальней дороги, так, может, это и к лучшему.

Сашка потер двумя пальцами ее колено, как будто «попробовал», не нарисован ли загар.

— Доктор, у меня там не болит.

— Хороший загар, — совсем невпопад заметил он.

— В том-то и проблема, что загар хороший. — Она убрала ногу с лавки. — Поухаживал бы за дамой, что ли.

— Как? — удивился он.

— Как-как. Вот так, а потом так, а потом еще два раза вот так, — туманно ответила она.

— Не понял.

— Саша, ты — тормоз. Ну, хотя бы поясок завязал на стройном теле знойной женщины.

— А-а-а, — догадался Александр Сергеевич. Он по-отцовски поправил халатик, взял из ее рук поясок и завязал его на два узла.

— Спасибо, доктор. — Она села на лавку, хлопнула себя ладонями по коленям и покосилась на пустую литровую банку.

— Чайника нет, нашел только кипятильник, — как будто оправдываясь, сказал он.

— Да-а, — вздохнула Зинаида, — я очень часто представляла нашу встречу. Но чтобы так — шесть часов утра, он в мокрых трусах, небритый, как я полагаю — с большого бодуна, она в халате, на босу ногу, слегка поддатая, можно сказать, для смелости, пришла спросить, не видел ли уважаемый Александр Сергеевич сорокалетних баб с хорошим загаром. А самой уже сорок семь, а загар хороший потому, что провалялась, как дура, две недели на пляже в ожидании, что какой-нибудь молоденький пенсионер спросит, «девушка, а девушка, как вас зовут…». Короче, Саша, жизнь удалась.

— Все еще впереди, — «типа успокоил ее» Александр.

— Ну да, — согласилась она, — если не нагинаться…

Смотреть это «кино» дальше мне было уже неинтересно. Во-первых, я терпеть не могу пьяных женщин, во-вторых, пошлые затрепанные шутки ну уж совсем неуместны, хотя бы сегодня. А еще этот «орёлик» в мокрых трусах.

И я тихо удалился на свое уже любимое крыльцо, и, конечно же, погрузился в какие-то свои «воспоминания», «размышления» и «озарения»: ну, например, если бы сегодня не было полнолуния, а был бы обыкновенный рядовой день — кричал бы Сашка «у-у-у» после ведра воды, или бы просто простонал — «а-а-а».

А потом я долго думал, что, наверное, все люди — лунатики, и что каждый имеет некий лунозависимый код, очень индивидуальный и неповторимый, а неповторимость эту диктует тысячелетнее смешение кровей.

Созерцания мои вскоре были прерваны голосами этих самых «лунатиков», которые, по всей вероятности, шли «замачивать» встречу французским коньячком. Один из них держал в двух руках литровую банку с водой, а другой шел рядом с таким видом, как будто они намеревались только попить водички — и больше ничего.

— А вот англичане, Зин, категорически не пьют французский коньяк, чисто по национальным соображениям. Они предпочитают армянский.

— И что, сразу все?

— Ну не все. Может, кто тайно и попивает.

— А мне лично по барабану — французский или армянский. Может быть, армянский даже ближе.

— Интересно, почему?

— Потому что у меня первый муж был армянином.

— Почему — был?

— Потому что потом стал евреем и уехал в Америку.

— А-а-а…

Хорошо, что крыльцо имело всего три ступеньки, а не столько, сколько имеет Потемкинская лестница в Одессе, тогда бы слушать — не переслушать эту «пургу». Мне даже стало «легче дышать», когда «лунатики» вместе со своими пьяными голосами исчезли за дверью. Даже захотелось подвигаться, прогуляться по саду, «побегать» в деревянном колесе.

С колесом, конечно же, ничего путного не вышло — я даже не смог «крутануть» его и побежать, как это могут делать «лунатики», — я сам «нарезал» несколько кругов внутри колеса, как мотоциклист в цирке, и оставил в покое свою бредовую идею — «скрипнуть колесиком». Признаюсь, я до сих пор не могу понять, зачем Остап сделал это колесо, — чтобы бежать на месте и скрипеть? Чтобы этот скрип слышали другие? Конечно, в этом что-то есть — когда деревянное, большое и кружится (то есть «живет»), живет, пока кто-то живой его вертит, пока кто-то в нем бежит. Если бы это колесо просто куда-нибудь катилось по дороге, то поймать «за кончик хвоста смысл» этого движения было бы гораздо проще. «Поймать за кончик хвоста смысл» — конечно же, словоблудие, но это — сегодня, а тогда я думал именно так. Возможно, это потому, что в это время на каком-то другом уровне я параллельно вспоминал Михалыча.

После неудачной попытки «скрипнуть» я машинально побрел в дом — к «хозяину», но лучше бы я этого не делал. И если мне когда-нибудь суждено будет, извините, загнуться или превратиться в какую-нибудь жабу — скорей всего, это будет после перегарного отравления.

Александр Сергеевич и Зинаида Васильевна, как я и предполагал, сидели на полосатом матраце. Перед ними, на газетке, была разложена всевозможная магазинная закуска, а пустые французские бутылочки давно уже были «выдворены» за пределы газетных полей и теперь «сиротливо смотрели» на «собеседников», огорченные невниманием к себе. Деревянный волк в углу был накрыт простыней.

Александр Сергеевич говорил медленно и, как, наверное, ему в это время казалось, правильно и красиво:

— Видел ли я настоящий загар, Зина? Не стесняясь, отвечу — да. Более того, я даже видел обезьян, приспособленных под это самое дело.

— Под какое такое это самое? — спросила Зинка.

— Под загар, — четко ответил Александр Сергеевич.

— А-а-а! А мне (в это время мне показалось, что она мяукнула), мне про обезьян уже неинтересно. Давай снимем тему.

— Давай, — согласился он. — Ваше предложение, сударыня.

— Мое предложение — поговорить про то, зачем ты завязал мой пояс на два узла. — Она встала, двумя руками подергала за кончики пояска и добавила:

— Зачем?

— Добавить узлов? — тупил А.С.

«А.С.» — это Александр Сергеевич. Я принял решение, так называть его до тех пор, пока я не перестану дышать этим «шизонутым» перегаром.

— У меня ногти за восемьдесят три доллара, Шура. — Она поднесла свои ногти к его носу. — Я же их поломаю, пока развяжу.

— Раз, два, три… десять, — пересчитал пальцы А.С. — А почему же сумма нечетная?

Да, это было уже не «кино», это был цирк, а «пьяным клоуном» в нем был А.С., кстати, тот самый А.С., которому когда-то сам Федя Кастро пожимал руку.

— Все, я ухожу, — заявила Зинка.

— Я понял, извините, один момент — и все исправим. — А.С. встал на колени, двумя руками взялся за поясок и принялся зубами развязывать узлы…

На этом терпение мое лопнуло, и я ушел на свое крыльцо — «думать про обезьян». А самое поразительное в этой истории то, что все это происходило ранним-ранним утром.

…И все же, как бы далеко в прошлое я себя ни посылал, настоящее манило к себе больше — что дальше? Как это произойдет сегодня? Что он скажет потом?

Извините, но я снова ушел к ним.

А.С. в это время, опустив голову, стоял возле стены. Он был замотан в простыню, из-под которой как-то неестественно «выглядывали» пальцы рук, придерживающие кончики этой самой простыни у него на плечах (но зато еле заметная тень за спиной была с эполетами).

— Про скорпионов вспомнил, — неуверенно произнес А.С. — После любовных утех самка всегда убивает партнера.

— Расслабься, Шура, — ответила Зинка, заправляя халатак под «так и не развязанный» поясок, как рубашку в брюки. — Тебя убивать не за что. Утех, можно сказать, не было. — Она щелкнула пальчиками и добавила: — И у тех не было, и у этих тоже нету — не судьба. Ну, настоящий полковник. Ладно, будь здоров.

— Спасибо.

— Слышь, полковник, может быть, тебе Танькин телефон дать? С днем рождения поздравишь. В гости пригласишь. Говорят, у вас роман был. Может, с ней что получится?

— Зин, уйди, а, — попросил А.С.

И она ушла.

Спустя некоторое время А.С. медленно пошел в другую комнату — к зеркалу. Он долго стоял перед ним, глядя себе в глаза, а потом отпустил простынь и несколько раз по-солдатски сделал «нале-во», «напра-во», «кру-гом» и снова стал вглядываться в свои зрачки.

— Тело вроде бы мое, — тихо сказал он (непонятно — себе или тому, кто был в зеркале).

Потом снова ушел в свою комнату, нашел трусы, спортивные штаны, футболку, потом вернулся к зеркалу, чтобы забрать простынь и накрыть ею «волка». Потом сделал попытку «убрать газетный стол», но закончилось это тем, что он, в конце-концов, свалил в большой полиэтиленовый мешок «остатки торжества», оставив на полу только пустые бутылки и одноразовый стаканчик. После продолжительного «ухода» в глубокую задумчивость он слил в свой стаканчик все, что можно было слить из восьми пустых бутылок, и «повтыкал» их «вниз головками» в пакет с остатками и завязал его на два узла.

Пакет он выставил за дверь, а стаканчик с коньяком поставил на телевизор возле литровой банки с водой, в которой уже торчал кипятильник.

Включить кипятильник с первой попытки, конечно же, не удалось — включился телевизор. А.С. понял это, только когда по экрану побежали солдатики с ружьями наперевес.

Вторая попытка была более удачной. После появления первых пузырьков в банке А.С. облегченно вздохнул, как будто была проделана неимоверная работа, и отправился на «заслуженный отдых» на матрац — сначала он присел, потом прилег.

В то, что произошло дальше, наверное, смогут поверить немногие (я бы, например, не поверил). Списать все увиденное на «отравление алкогольным перегаром» и забыть «как страшный сон»? И больше никогда это не вспоминать? Нет! Я так не смогу — нюхал я и не такие перегары.

Когда А.С. почти уснул (точнее — когда некоторое время он был недвижим), в комнату через форточку влетел маленький красный дракон. Его крылья, «разрезая» воздух, издавали какие-то странные звуки — как будто старенькая беззубая бабушка звала цыплят: «цып-цып-цып-цып». Он сделал несколько кругов по комнате, на секунду почему-то завис над белой простыней, а потом «присел» на банку с кипятком. Похлопав для равновесия крылышками, он вдруг вытянул длинную «змеиную» шею (ну просто лебедь), изогнул ее так, что почти коснулся головой хвоста, и обратным, очень грациозным движением, «воткнул» свою башку в кипяток. Наглотавшись воздушных пузырьков, поднимавшихся от кипятильника на поверхность, он «вернулся на сушу». Покрутил головой, как собачка, вылезшая из воды и, обнажив два «молочных» зуба, несколько раз хихикнул (или даже «хахакнул»), запрокидывая голову назад. Шея почему-то уже была короткой.

В это время я находился «под большим впечатлением», меня уже терзало множество вопросов: почему, например, он красный, а не зеленый (это в корне меняло мое представление о драконах); какого роста его мама; где они живут? И еще — видел он меня или нет?

Дракон, между тем, «не успокаивался на достигнутом» — он вертел головой в поисках нового подвига, иногда замирал (типа — задумался), но в итоге все же совершил чисто «человеческий» поступок — дотянулся до стакана с коньяком и выпил половину. Почти не возвращаясь в позу «дракон с короткой шеей», он оттолкнулся ножками от банки (как-то не совсем естественно, птички, например, так не взлетают, скорее, так прыгают в воду водолазы), пролетев несколько метров вверх ногами, перевернулся и снова стал нарезать круги по комнате — «цып-цып-цып-цып».

Жаль, что в это время не проснулся А.С. — он наверняка снова пошел бы к зеркалу.

Налетавшись вволю, красный дракон присел на белую простыню, но под ней вдруг что-то шевельнулось и «сказало»: «дзынь-дзынь-дзынь». Дракончик был явно испуган — он дернулся и взлетел, как обыкновенная птичка, без всяких фокусов. А когда он с первого раза не попал в форточку и ударился головой о стекло, мне даже стало жалко с ним расставаться — молодой, глупый и немножко смешной.

Вот если бы он мог видеть меня, и мы нашли бы какой-нибудь способ общения — мы бы, наверное, могли стать друзьями. И я когда-нибудь, кому-нибудь при случае похвастался бы: «Вот у меня есть друг — Красный дракон — так вот о-он…».

А.С. проснулся, когда воды в банке оставалось уже меньше половины (банка даже подпрыгивала слегка). Сначала он перевернулся на спину, потом сел, потом встал, потом выключил кипятильник и засыпал в банку чай и только потом взял в руку стаканчик с коньяком и, повернувшись в мою сторону, спросил:

— Кто пил из моей кружки?

— Да иди ты…

И я снова ушел на крыльцо, и мне было совсем не интересно, что делает этот алкоголик, — тем более пить было уже нечего.

В это время деревья в саду стояли «по колено» в тумане, который медленно превращался в «тум-там». «Тум-там» — это тоже туман. Он не висит над землей, а лежит на ней, как снег, и не двигается, не уносится ветром, а как бы тает и уходит в землю. Может быть, этот туман назывался как-то по-другому, но, по-моему, это был именно «тум-там», а может быть, брат его — «там-тум». К сожалению, я очень плохо разбираюсь в туманах…

А.С. вышел из дома, когда в тумане мог еще спрятаться огромный ежик. По всей вероятности, хозяин мой с кем-то разговаривал в доме — потому что так хлопать дверью можно, только уходя от кого-то — даже замок вылетел из скобы и упал на крыльцо, клацнув при ударе железным зубом.

А.С. наклонился, поднял замок и сел на ступеньку.

— Не лает, не кусается и домой не пускает, — тупо сказал он, как будто прочитал.

Я и сам не сразу все понял, когда под яблонями в зеленоватом тумане стали появляться гусиные головы. Посчитать гусей было практически невозможно — они то исчезали, то вновь появлялись, и непонятно было, то ли это голова, которая недавно торчала из тумана, или уже совсем другая.

— О! Гуси! — сказал А.С., увидев гусиную голову. — Здравствуйте, гуси!

В ответ из тумана стали «проклевываться» гусиные головы.

Я зачем-то стал их считать — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь…

— Гуси, гуси, га-га-га! — вдруг крикнул А.С. — Есть хотите?

И в ответ явственно прозвучало: «Да! Да! Да!».

— Не понял! — насторожился А.С.

Головы снова исчезли.

— Гуси, гуси, га-га-га, — повторил А.С. — Есть хотите?

— Да, да, да, — ответили гуси почти хором, но ни одна голова не появилась из тумана.

— Издеваетесь? — крикнул А.С. — Да идите вы все к черту! — Он слегка приподнялся и швырнул замок в то место, откуда еще недавно торчала гусиная голова.

Замок беззвучно «опустился» в туман, как будто не долетел до земли.

— И не надо нас лечить, — сказал А.С. — У нас все будет хорошо. У нас все будет даже лучше, чем хорошо. — Он смотрел на свои ладони и разговаривал сам с собой: «И жить мы будем долго и счастливо».

Меня, конечно же, немного удивляло его «мы». Кого он имел в виду? Не меня ли?

— И все наши мечты сбудутся, — продолжал А.С. — Если они еще есть. А если их нет — их нужно придумать и все исполнить. Если у тебя нет мечты — значит, ты уже умер.

Я старался не смотреть в его сторону, потому что мне очень не нравились ни его речи, ни он сам, ни все, что происходило в последние дни. Как будто это был совсем другой человек, которого вдруг куда-то понесло — не остановить и даже не понять. Интересно, что было бы, если бы так «понесло» меня? А ничего бы и не было — никто этого не заметил бы и не удивился и уж никак не повлиял бы на «процесс…».

Наверное, я стал слишком углубляться в себя, потому что даже не заметил, как появилась Татьяна, — она возникла вдруг, как будто из тумана, как будто я на мгновение закрыл глаза, когда ее еще не было, а когда открыл — она уже была. Возможно, я бы и не узнал ее, если бы это происходило в каком-либо другом месте.

— Здравствуй, Саша, — тихо сказала она.

А.С. поднял голову и так же тихо сказал: — Здрасьте.

— Это я, Татьяна, — сказала она, — неужели не узнал? Совсем старая, да?

— А где гуси? — спросил он вместо того, чтобы ответить на вопрос.

— Какие гуси? Здравствуйте, Александр Сергеевич. — Она протянула ему руку.

— Здравствуй, Таня. — Он прикоснулся к ее ладони и вдруг отдернул руку: — Татьяна? Ты?

— О Боже, как ты меня напугал. — Она присела рядом, предварительно поцеловав его в висок. — Час назад позвонила Зинка, сказала, что ты приехал. Что заболел.

— А какой сегодня день? — спросил он, недослушав про Зинку.

— Сегодня суббота.

— Уже суббота? — удивился А.С. — Значит, я пью почти неделю. Стыдно. Вы представляли когда-нибудь, что я могу пить неделю?

— Нет, — тихо ответила Татьяна.

— И я не представлял — такого не было никогда. Какой-то переходный период, что ли. Как будто долго бежал, потом остановился, задумался — и испугался: где я? Ехал на два дня. Семь дней уже здесь — и все пью. Представляете, Татьяна Викторовна?

Она молчала.

— А я, между прочим, о Вас думал минут десять назад. Смешно. — А.С. грустно хмыкнул.

— Мы снова на Вы? — спросила она.

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Я уже не помню. Как будто все было не со мной. Когда мы виделись последний раз? Лизе было три года. Она звала меня Гяга Сан, не знаю, почему — каждый день ее вспоминал. Меня даже на Кубе Гягой звали.

— Ты был на Кубе?

— Был немножко, — ответил А.С.

— Остап умер шесть лет назад, — сказала она как будто не к месту. — Лизка закончила медучилище, сейчас операционной медсестрой работает. Замуж не хочет категорически. Я давно на пенсии. Сижу дома, вышиваю болгарским крестиком, вроде и рассказывать больше нечего.

— Я тоже на пенсии, — сказал А.С. — Болгарский крестик еще не освоил, но все впереди. Двое детей, жена. Правда, дети бестолковые, а жена — чужая. Работаю деканом психологического факультета… какого-то там университета в Москве. Сейчас куда ни плюнь — везде университеты. Вот и все.

— Я только про жену как-то не очень поняла, — неуверенно сказала Татьяна. — Почему чужая?

— Потому что Родину любил больше, чем ее, — она так говорит.

— Все равно не понимаю, извини.

— Тань, давай о чем-нибудь другом, а то как-то здоровья нет, тема тяжелая, чтобы ее сегодня поднимать.

— Можно и просто помолчать. — Согласилась Татьяна. — Тем более, мы практически чужие люди. Ты две недели был знаком с Остапом и четыре дня со мной — озеро, церковь, сутки здесь, когда приехал с Сибири, и пять часов в Киеве — все.

— Нашу встречу в Киеве я помню до мелочей, — сказал А.С. — Я вам завидовал тогда, между прочим.

— Да-а, — вздохнула Татьяна, — хорошее было время. Он меня очень любил, не пил, от Лизки вообще был без ума.

— Я ее ужасно хочу увидеть. «Гяга Сан, Гяга Сан». — А.С. улыбнулся.

— Хочешь, мы придем вместе?

— Нет! — Он даже дернулся. — Только не сегодня. Приходите завтра, а лучше — послезавтра. Надеюсь, что поправлюсь к тому времени.

— Хорошо, придем послезавтра, — покорно согласилась Татьяна.

— Стыдно мне в таком виде, — стал оправдываться А.С. — И с мозгами — не совсем. Короче — кризис. Недавно поймал себя на мысли, что у меня даже мечты нет. Татьяна Викторовна, у тебя есть мечта?

— Есть, — уверенно ответила она. — Я мечтаю, чтобы Лиза удачно вышла замуж, чтобы родила мне внучку.

— Стоп! — остановил ее А.С. — Это все про Лизу, а про себя?

— А что про меня? О чем можно мечтать женщине в шестьдесят лет? О том, чтобы последние зубы не так быстро выпали.

— Ответ неправильный. Садитесь — три, — сказал А.С.

— Почему три, а не два, если ответ неправильный?

— Так, по дружбе, — улыбнулся А.С.

— Спасибо. Вы очень добры, Александр Сергеевич.

— Вспомнил! — А.С. встал и даже похлопал Татьяну Васильевну по плечу, как школьницу. — Спасибо, вы пробудили во мне память. У меня есть одна нереализованная мечта.

Я заметил — она была слегка удивлена его «вдруг появившемуся настроению», но пыталась не подавать виду.

— И о чем же она, если не секрет?

— Нет никаких секретов. — Он говорил, как мне показалось, слишком громко, как будто его собеседник находился не рядом, а шагах в шести. — Какие секреты? Я вспомнил, мне было лет пятнадцать, когда я мечтал построить в этом саду баню. Правильно, я приехал сюда, чтобы исполнить мечту. — Он посмотрел вверх, потом на Татьяну, потом снова похлопал ее по плечу и сказал еще громче: «Здесь будет город заложен!»

Удивленная женщина встала и почему-то поднялась на ступеньку выше.

— Да не бойтесь вы, — сказал А.С., — с головой у меня все в порядке. Я просто несказанно рад, что вспомнил свою мечту.

Меня, конечно же, насторожило слово «несказанно». Татьяну, по всей вероятности, тоже.

— Я построю ее за десять дней, — продолжил А.С. — И будет она стоять там. — Он показал пальцем почти на то место, куда недавно был брошен замок, и вдруг движения его стали медленными. Он опустил руку и сел.

— Тебе бы поспать, Саш, — сказала Татьяна.

— Может быть, — согласился он.

— Ну, тогда я пошла?

— Да.

— Мы придем с Лизой послезавтра.

— Хорошо. Я буду ждать.

— До свидания.

— До свидания.

Он даже не поднялся и не проводил ее до калитки — чего я уж никак не ожидал…

Просидев в позе «спящего кучера» минут десять, он все же поднялся и медленно побрел к тому месту, где собирался строить баню.

В это время я почему-то вспомнил Киев, маленькую Лизу и абсолютно счастливых ее родителей. В тот день было много солнца и много сладких запахов.

А когда я снова вернулся на свое крыльцо, вдруг понял, что пропустил что-то очень важное — Сашка стоял под яблоней на коленях и с кем-то разговаривал.

— Гусь, ну что же ты, не умирай. Я не хотел. Это был не я. Прости.

Гусь лежал на желтой листве и едва заметно шевелил лапками. Голова его была прижата к крылу, а глаза удивленно смотрели в небо.

Рядом, «раскрыв пасть», валялся однозубый замок.

А.С. взял гуся на руки и, как с маленьким ребенком, стал ходить по саду.

— Гусь, прости. Я не хотел тебя убивать…

Хорошо хоть никто не видел происходящего — вряд ли кто подумал бы по-другому: «у дяди, который приехал на большом черном Мерседесе, поехала крыша». Хотя, может быть, какая-нибудь молоденькая воспитательница детского сада могла бы объяснить детям, «как дядя очень сильно любит гусей».

Между тем, «дядя» с гусем на руках пошел в дом — снова к зеркалу. Он пристально, почти как доктор, всматривался в свои зрачки, но никаких диагнозов поставлено не было, по крайней мере, вслух…

Нет, я нормально отношусь к гусям, во всяком случае, лучше, чем, например, к курочкам. В гусе есть характер, есть грация, а куры — дуры, извините. А люди не перестают меня удивлять — сегодня он ходит с гусем на руках, а еще четыре года назад. Нет, об этом лучше не вспоминать…

Потом А.С. снова «ушел в сад», положил гуся под яблоню недалеко от колеса, присыпал его листьями, залез в колесо и очень долго куда-то шел. Если бы колесо было поменьше — можно было бы подумать, что скрипит не оно, а «ходок», который, сжав зубы, пытался перейти на бег. О чем он думал в это время, тем более что он собирался делать дальше — трудно было предположить.

Может быть, это колесо было придумано для того, чтобы выгонять из себя дурь? А может, чтобы куда-то уходить, или убегать, оставаясь при этом «дома»? Я еще мог бы понять — «взял и улетел на воздушном шаре» — все просто и ясно. А здесь — «шел-шел, бежал-бежал», а потом потный и радостный «выпал» из колеса и коснулся земли: «Родина моя!». Мне этого, наверное, не понять никогда. Хотя, иногда кажется, что я вот-вот открою какую-то простейшую формулу — и все станет прозрачным и ясным.

Набегавшись вволю, А.С. «спустился» на землю и, не останавливаясь (даже не вспомнив про гуся), побрел в другой конец сада.

Сейчас он очень легко «читался» — «Гяга Сан шел строить баню».

На удивление быстро он нашел лопату, так же быстро отмерил «пять на три» и стал копать.

Кстати, для тех, кто еще не начал строиться, — чтобы начать строительство, достаточно одной лопаты и мечты. Извините, это я пытаюсь так шутить.

Не прошло и трех часов, как была вырыта большая буква «Г» (метр глубиной и пять плюс три длиной). За это время А.С. дважды ходил к колодцу, жадно пил воду из ведра и обливался.

Когда появилась Лиза, А.С. сидел с закрытыми глазами в траншее, готовясь к очередному рывку, чтобы «Г» превратить в «П».

— Здравствуйте, Гяга Сан, — тихо сказала Лиза.

А.С. открыл глаза, улыбнулся, медленно встал и протянул руку:

— Привет. Ты совсем не изменилась, — сказал он.

— И вы. — Она улыбнулась.

— Представляешь, мы были вместе всего четыре часа. — Он «сел на краешек земли, свесив ножки», и добавил: — Двадцать три года назад. Как будто вчера. Как будто родственника встретил.

— Конечно, — она снова улыбнулась, — выросли, можно сказать, в одном доме. Одни и те же яблоки ели — что-то же должно быть родственное.

— Да, — согласился А.С., — в одном и том же доме, но, к сожалению, в разное время.

— Почему — к сожалению? — удивилась Лиза. — Каждое время по-своему прекрасно. И потом, о чем вам сожалеть — здоровый, красивый мужчина, на крутой тачке, живет в Москве, полжизни провел заграницей — о чем вам сожалеть, а, Гяга Сан?.. У меня даже язык не поворачивается сказать дядя Саша.

— Может быть, нам перейти на «ты»? — предложил А.С.

— Почему «нет», если родственники, — согласилась Лиза. — Только у меня, наверное, сразу не получится — Александр или Саша, или Александр Сергеевич. Можно, я буду говорить Гяга Сан?

— Я буду даже очень рад, — произнес он почти по слогам.

— Кстати, Гяга Сан, как тебе мой новый сарафанчик? — Она закружилась, как в танце, и резко замерла. — Ну как?

— Как в кино. — А.С. покачал головой. — Ну, просто сказка.

— Правда?

— Правда.

— Первый раз его сегодня надела, между прочим.

— Я тронут, сударыня.

— Правда?

— Правда, правда.

— Гяга Сан, а эта яма тебе зачем? — Она прочертила в воздухе букву «Г».

— А-а, — А.С. махнул рукой. — это есть мечта.

— Мечта — вырыть такую яму?

— Мечта построить на этом месте баню, — поправил ее А.С.

— Смешно, — грустно сказала Лиза.

— Почему?

— Из чего ж ты будешь ее строить?

— Из денег, солнце мое, — ответил А.С. — У меня есть деньги, и есть мечта. У тебя есть мечта, Лиза?

— Мечта? — Она пожала плечами. — Может быть, есть, а может быть, и нет. Ну, например, я мечтаю быть счастливой и чуть-чуть богатой — это мечта или нет?

— Не знаю, солнце мое. Может быть, это тоже — мечта.

— Ну, а у самого-то, кроме как построить баню, есть еще что-нибудь? Или все мечты уже сбылись — осталась только баня?

— А про баню я, может быть, наврал, — очень серьезно сказал А.С. — На самом деле я ищу здесь бабушкин клад, или хотя бы подкову на счастье.

— Как-то совсем не интересно и даже не смешно, и даже грустно, и даже… — Она задумалась и вдруг, как бы невзначай, сменила тему. — Зато вы очень красиво говорите «солнце мое». Меня так еще никто не называл.

В это время у ее ног «вдруг возник» «пьяный» гусь. Пошатываясь, он двигался вперед.

Не замечая гуся, Лиза смотрела на собеседника и ничего не понимала.

— Я что-то не так сказала? — почти шепотом спросила она.

А.С. потряс головой и ничего не ответил.

Гусь сделал еще несколько шажков и упал в яму.

А.С. на мгновение закрыл лицо руками, но тут же «вернул» их на колени.

— Мне почти страшно, — сказала Лиза, заглядывая в траншею.

— А мне нет. — А.С. встал, взял гуся на руки, неловко вылез из траншеи и направился к дому.

Лиза почему-то пошла следом. А.С. резко остановился и повернулся к ней:

— Ну, что ты за мной ходишь, иди к маме.

— Гяга, у тебя все будет хорошо, — как будто невпопад ответила она.

— Я устал, мне нужно отдохнуть. — Он сделал попытку развернуться.

— Гяга Сан…

— Ну что еще?!

— А почему, собственно, ты на меня кричишь? — Она дернула его за рукав. — Почему?

— Извини, я не хотел тебя обидеть. Извини. — Он опустил голову. — Просто сегодня не мой день. Мне стыдно. Извини, давай встретимся завтра.

— Хорошо, я приду завтра. А может быть, и сегодня, и проверю, как ты себя ведешь. — Она погрозила ему пальчиком, как учительница.

— Спасибо.

— А если сегодня не твой день, — добавила она, — нужно залезть в колесо и долго бежать.

— Куда? — тихо спросил он.

— Вперед и вверх…

В эти мгновения мне показалось, что я вдруг стал что-то понимать «про колесо» — его нужно вертеть, чтобы прогнать не твой день, чтобы он обошел тебя стороной. Нет, это не совсем так. Тогда я понял что-то еще большее, а сейчас не могут выразить это словами…

Между тем Лиза ушла, «задумчивый» А.С. уже сидел на крыльце в своей утренней позе, а гусь лежал на моем месте.

Минут через десять он встал, взял на руки гуся, долго искал «брошенный в туман» замок, и, найдя его, нацепил гусю на шею и уложил «раненного» под яблоню, и снова вернулся на крыльцо.

И мне ничего больше не оставалось, как только «сесть» перед ним и нагло «смотреть» на своего хозяина.

— Ну что ты сел, уши развесил, — вдруг сказал он. — Не надо меня сторожить. Не маленький. От тебя я тоже устал. Ты от меня устал? Устал! И я от тебя.

Я, конечно же, был удивлен — «с кем это он?» Неужели со мной? Мне даже захотелось тоже побежать к зеркалу.

— Пошел бы погулял. Лизу провел. Обидели мы ее…

А почему, собственно, «мы», возмутился я в сердцах.

— А на кой черт ты мне тогда нужен, если все время — не «мы», а «я один».

Все! На этом терпение мое кончилось. Наверное, это был точно «не мой» день. Я, конечно, мог бы уйти в колесо, как советовала Лиза, чтобы прогнать этот день, но я даже крутануть его не могу.

И я ушел. Я догнал Лизу. Долго шел с ней рядом. Потом мы поднимались с ней на пятый этаж, потом я смотрел, как она раздевалась, мылась и снова одевалась. Потом мы смотрели с ней телевизор, потом она уснула на диване и я тоже, потом по звонку мы бежали с ней в больницу, а потом часа два я пролежал под дверью операционной.

Вот так и прошел день. Ближе к полночи мы снова вернулись на пятый этаж. Я до сих пор не могу дать себе отчет, почему я в тот день ушел от своего хозяина и долгое время не вспоминал о нем. Конечно, у меня было оправдание — он сам попросил об этом. Конечно — я был с Лизой, конечно — я ни перед кем не должен отчитываться, но все же — почему это случилось именно в тот день, а не в какой-либо другой? А вдруг мне только показалось, что он разговаривал именно со мной? И я ужасно захотел домой…

Когда Лиза вышла из ванной в том же сарафане, в котором была днем, я понял — домой я пойду не один. Поверх сарафана она надела еще какую-то вишневую кофточку с сиреневыми пуговками, повертелась перед зеркалом, достала откуда-то плетеную корзинку и стала перекладывать в нее из холодильника еду — это выглядело приблизительно «как Машенька собирается к бабушке в лес».

Перед выходом она позвонила маме:

— Ма, не разбудила? Ничего не случилось. Я тебе все объясню. Я заскочу на минутку? Я все объясню. Целую.

Минут через десять мы уже были в соседнем доме. Оставив корзинку под лестницей в подъезде, Лиза побежала по ступенькам вверх так быстро, как будто опаздывала куда-то.

— Мамуль, привет, извини, завтра все объясню. — Она захлопнула входную дверь и показала пальцем на подкову. — Мне нужна вот эта штука.

Татьяна сняла очки и сделала несколько шагов назад:

— Я, кажется, начинаю нервничать. Половина первого ночи, ты пришла за подковой, которую твой отец прибил к этой двери в день твоего рождения.

— Значит, она ждала меня двадцать шесть лет. — Лиза уже пыталась сломать шуруп, которым была прикручена подкова.

— Елизавета, я к тебе обращаюсь: что случилось? Немедленно рассказывай. — Татьяна несколько раз махнула книгой: — Я не выпущу тебя, пока ты мне все не расскажешь.

— Мамуль, мамулечка моя, любимая. — Елизавета уже вертела в руках сорванную с дверей подкову. — Я тебе все расскажу. Мне очень нужно. — Она шагнула к матери, обняла и поцеловала ее: — Ма, мне она очень нужна. Вопрос жизни и смерти. Понимаешь, есть один больной, который может выздороветь, если возьмет в руки эту подкову.

— Если хирург непрофессионал, — сказала Татьяна, — то не поможет никакая подкова.

— Все, мамуль, я полетела. — Лиза еще раз поцеловала мать и развернулась, чтобы открыть дверь.

— Стой!

— Ну что еще?

— Сколько больному лет?

— Больному лет? Лет сто.

— Лиза!

Но Лиза уже бежала по ступенькам…

Когда мы подходили к дому, я почему-то очень сильно волновался, пока не увидел два светящихся окна (если горит свет — значит, пока не стемнело, в этом доме ничего не случилось).

Почти машинально включив свет в прихожей и кухне, Лиза остановилась на пороге той комнаты, где на полосатом матрасе лежал Александр Сергеевич. Лежал он вниз лицом, правая рука — под животом, левая — возле уха (и ухо, и рука были в крови).

Поставив корзинку на пол, Елизавета подошла к нему со стороны головы и, опустившись на одно колено, постучала пальцем по лопатке:

— A-у, Гяга, ты живой?

— Да, — ответил Александр Сергеевич.

— После моего ухода пил?

— Нет.

— Это хорошо. Все остальное вылечим. — Она встала, взяла свою корзинку и ушла на кухню, потом вернулась и крикнула через порог: — У тебя полчаса, чтобы привести себя в порядок.

Но ответа не последовало.

В ту ночь я сделал серьезное открытие, о котором, наверное, можно было бы и промолчать. А звучит оно приблизительно так: «Эгоисты все, кто хотя бы чуть-чуть живой». Самое печальное — что это «открытие» я сделал «на себе», когда увидел на телевизоре горящее восковое яблоко. Если бы я не был эгоистом, я бы, прежде всего, подумал о том, что нужно было бы затушить «свечу», чтобы яблоко не догорело…

Но я ведь подумал совсем о другом. Я подумал: «Может быть, я заболел и скоро умру — почему я не чувствую запахов горящего воска? Ведь раньше я мог…». «Прости меня, дорогой Гяга, за то, что я в эту ночь был таким».

А еще я не увидел в углу комнаты гуся, который лежал, вытянув шею между тарелочкой с зеленым горошком и раздавленной стеклянной банкой. О чем я подумал тогда — может быть, никогда и не признаюсь. Рядом возле тарелочки лежал огромный замок, который десятки лет был, извините, «импотентом», и тут — нате вам, нашел себе работенку.

По движению занавесок на окне я понимал, что Лиза несколько раз выходила из дома, потом на кухне она разбила какую-то чашку или тарелку (надеюсь, что случайно) и только потом вернулась в «нашу» комнату с веником и железным совочком в руках.

Она, кажется, совсем не удивилась, увидев горящее «яблоко» на телевизоре и мертвого гуся в углу. Почти машинально она подмела комнату, задула «свечу», набросила на волка упавшую простынь, веником собрала в совок зеленый горошек вместе со стеклянными осколками и тарелочкой и ушла. Через несколько минут вернулась за гусем — и снова ушла.

Такое хладнокровие после некоторых своих терзаний мне почему-то не очень понравилось. Хотя я был очень рад, что она, не задумываясь, задула «свечу», не догадываясь о важности своего поступка. Когда она снова вернулась — на ней уже не было ее вишневой кофточки. Прямо с порога она громко сказала:

— Гяга, дорогой, поднимайся, у тебя начинается новая жизнь.

«Дорогой Гяга» не шевелился.

— Ах, так! — Она разбила об пол маленькую тарелку. — Я буду бить посуду, пока ты не проснешься.

— Я не сплю. Ты зачем здесь? — Он перевернулся на спину и сел. В руке у него был пистолет.

— Я так хочу.

— Не понял.

— Подрастешь, поймешь. — Она забрала у него пистолет. — Настоящий, что ли?

— Нет. Водяной.

— Хотел застрелиться, но не хватило силы воли, — «констатировала» Елизавета.

— А где гусь?

— Улетел.

— Не понял. Ты, собственно, кто? Почему ты здесь распоряжаешься? Это мой дом, моя жизнь, мой гусь.

— Ну, гусь, допустим, не твой. А если твой — зачем издеваешься над родственником?

— А ты? — Он поднялся, осмотрел комнату, как будто долго здесь не был, зачем-то выглянул в окно, спрятав голову за занавеской.

— Что я? — спросила Лиза.

— Ты давно здесь?

— Давно, — ответила она. — Двадцать шесть лет.

Он повернулся к ней и долго, молча и пристально, рассматривал ее, и сказал как бы не связанное ни с чем:

— А сарафанчик ничего.

Она молчала.

— Кто свечку задул? — спросил он.

— Я.

— А мамка твоя где? Может, у нас под окнами ходит?

Лиза улыбнулась.

— Не пойму, что здесь смешного?

— Ты сказал «у нас под окнами». Мне это понравилось.

— Лиза, ты — дура, солнце мое, я тебя вдвое старше — что здесь смешного? Или я все еще сплю?

— А может быть, ты уже в другом мире. — Она снова улыбнулась. — Может быть, ты проспал уже лет двадцать. Посмотри в окно — может, твоя машина давно уже заржавела.

— А вот это, солнце мое, совсем не смешно. — Он очень быстро подошел к ней и попытался забрать пистолет.

— Нет. — Она спрятала руки за спину. — Между прочим, палец на курке — могу выстрелить. Сделайте, пожалуйста, шаг назад, Дорогой Гяга.

«Дорогой Гяга» сделал шаг назад.

Лиза тоже сделала шаг назад и стала рассматривать пистолет:

— Неужели настоящий?

— Да.

— Ну, тогда отвечай по законам военного времени. — Она повернула ствол в его сторону.

— Между прочим, это уже перебор.

— Когда сам себя… пытался — это не перебор, а когда вот так — перебор. — Она не опускала руку.

— Я сейчас специально дернусь, а ты машинально нажмешь курок, — очень спокойно сказал он.

— Давай посмотрим.

— Ну, все. Сдаюсь. — Он поднял руки вверх. — Что там по законам военного времени? За что нужно отвечать?

— Нужно отвечать — когда ты по-настоящему мылся последний раз?

— Последний раз? — Он вытянул руки вперед. — Да это я порезался, когда банку открывал. Мылся последний… Последний раз — еще в Москве.

— Семь дней назад? — Лиза покачала головой.

— Все. Мне уже это не интересно. — Он опустил руки и пошел к двери.

— Гяга Сан, — позвала она, опустив пистолет.

— Ну что еще? — Он остановился на пороге.

— По законам военного времени ты обязательно должен помыться в корыте — других вариантов нет. Корыто стоит под «белым наливом», еще два ведра теплой воды рядом.

— Так бы сразу и сказала. Может быть, я и сам об этом три дня думал.

— Ну-у…

— Баранки гну. Пушку спрячь. Через два дня вернешь.

— Хорошо, — покорно согласилась Елизавета. — Полотенце я принесу.

— Да уж, — выдохнул Александр Сергеевич. — А ты могла, например, предположить, что я могу просто стесняться? Или что — Голливуд приехал?

— Так там же почти темно, — оправдалась она.

— Под «белым наливом» корыто, там почти темно, полотенце она принесет — почти сказка. — Он быстро пошел к выходу.

Через несколько минут Александр Сергеевич уже сидел в корыте «под белым наливом».

На самом деле была светлая, звездная ночь, и если бы не большая машина возле забора, с дороги можно было бы прекрасно рассмотреть все, что происходит в саду.

Лиза, как и обещала, через некоторое время вынесла полотенце, недолго постояла под «соседней» яблоней и тихо спросила:

— Все еще стесняешься?

— Нет.

— Тогда я полью?

— Как хочешь. — Он поджал колени, обхватил их руками и даже не посмотрел в ее сторону.

Перебросив полотенце через плечо, она подошла к ведрам, попробовала пальчиком «температуру» и стала тихонечко лить воду ему на голову и спину.

— Как в кино, — бубнил он себе под нос, не поднимая головы. — Такого в моей взрослой жизни еще не было.

— Может быть, все только начинается, — сказала она.

— А ты отдаешь себе отчет… — Он резко поднял голову, но, стукнувшись о ведро, снова опустил ее.

Лиза молчала.

— Специально — ведром по башке — чтобы не задавал лишних вопросов?

— Нет.

— А ты отдаешь себе отчет? — повторил он.

— Нет. Не отдаю, — коротко ответила она, не дослушав до конца.

— Тихо! — Он слегка приподнял голову и правую руку.

— Ну что еще? — Она вылила на него остатки воды. — Ну что?

— Показалось, как будто колесо скрипит.

— Это колокольчики твои звенят.

— Какие еще колокольчики?

— Не пойму, кто кого во сколько раз старше. — Она поставила на землю ведро и стала вытирать ему полотенцем голову.

— Я сам, спасибо. — Он поймал ее руку и забрал полотенце. — Спасибо. А то еще насовсем впаду в детство. Иди в дом, я скоро приду.

Лиза не сходила с места.

— Солнце мое, иди в дом. Пожалуйста. Я, может быть, в самом деле, стесняюсь. Понимаешь ты это или нет?

— Знаешь что, Дорогой Гяга, я, может быть, голых мужиков вижу по два-три раза в день, и каждому из них что-то нужно отрезать, так что мне по барабану — голый ты или одетый. — Она резко развернулась и ушла в дом.

— А мне не по барабану, — ответил он. Но ее уже не было рядом — она уже накрывала на стол.

Обмотавшись белым махровым полотенцем, «Дорогой Гяга» вылез из корыта и, как полуголое ночное привидение, зачем-то побрел к колесу, но, не дойдя до него шагов семь, остановился, прислушался, посмотрел на небо, вздохнул, развернулся и снова вернулся к корыту — чтобы замочить в нем свою одежду…

Когда он пришел в дом, стол на кухне уже был накрыт скатертью, на которой стояли тарелки, накрытые тарелочками чуть поменьше. Лиза с яблоком в руках сидела на стуле, который был сделан явно не на фабрике.

— Гуся есть не буду, — заявил Александр Сергеевич, едва только присел на краешек стула. — А вы, сударыня, не сидели бы ночью напротив зеркала.

— Почему? — спросила она.

— Потому, что мне это не нравится. — ответил он.

— Какие мы нежные! Ты сколько человечков в землю уложил за двадцать пять лет службы, чтобы сейчас гусей и зеркалов боятся?

— Нисколько. Я головой воевал.

— Тоже мне, олень нашелся. А пистолетики с иностранными словами за что дарят?

— За кари очи, солнце мое. Ты хочешь поиграть в Агату Кристи? — Он взял в руки чашку и сделал несколько тяжелых глотков.

— Да, — вызывающе ответила она, расстегнув две верхних пуговки на своей вишневой кофточке, которую зачем-то снова надела после «водных процедур».

— Давай поиграем. — Он поставил чашку на стол. — Я думаю, например, что пистолет ты спрятала в морозильной камере, предварительно завернув его в черный целлофановый пакет.

Лиза посмотрела на холодильник, потом на окно, потом на Александра.

— Ты подсматривал, — сказала она.

— Играем дальше?

— Да.

— На пакете с одной стороны нарисован торт с шестью вишенками посередине, с другой — три яблока на подносе. Можешь проверить.

Загадочно улыбаясь, Лиза пошла к холодильнику, достала пакет, развернула его и пересчитала вишенки: «Раз, два, три, четыре, пять, шесть».

— А еще — между двумя ручками очень мелко написано: «Сохраним природу вместе. Не выбрасывайте пакеты в непредназначенных местах».

Лиза повертела в руках пакет, коротко глянула на Александра Сергеевича и сказала:

— А ты последнюю строчку пропустил…

— Используйте их как пакеты для мусора, — добавил он.

Елизавета спрятала сверток обратно в холодильник и вернулась на прежнее место.

— Круто! — сказала она. — А еще?

— Ну что еще? Ну, дай свою руку.

— Левую или правую?

— Левую, — уверенно ответил он.

Елизавета протянула ему руку.

— Гяга Сан, только ты меня сильно не пугай, хорошо? — совсем по-детски попросила она.

— Хорошо. — Он улыбнулся, потер ее ладонь, как будто протер маленькое зеркальце, и беспорядочно, как по клавиатуре маленького компьютера, постучал указательным пальцем. — Вот видишь, — сказал он, — шесть треугольников, между ними белые пятна — раз, два, три. Видишь?

— Да, — покорно согласилась Лиза.

— Теперь сожми и разожми ладонь.

Она сжала и разжала ладонь.

— Теперь, — он посмотрел на ладонь, — теперь могу сказать, что у тебя на спине в районе четвертого грудного позвонка должно быть три малюсеньких родинки, и расположены они в виде равнобедренного треугольника. Можешь пойти проверить.

Лиза недоверчиво посмотрела на свою левую ладонь, потом на правую, загадочно хмыкнула и ушла в другую комнату к зеркалу.

Вернулась она через несколько минут, чуть помолчала, «хлебнула» чаю и сказала:

— Ну, Дорогой Гяга, с тобой можно в цирке выступать. А еще?

— Может быть, на сегодня хватит?

— Нет. Я хочу еще.

— А я хочу спать. У меня был тяжелый день. — Он встал и направился в комнату с полосатым матрасом.

— Стой, — остановила его Лиза, — я постелила здесь. — Она показала пальцем на другую дверь.

Он заглянул в комнату, не переступая порог.

— Лихо закрученный сюжет. — А.С. посмотрел на лампочку, потом на Лизу. — Предположительно мы должны лечь вместе?

Лиза опустила голову.

— А почему ты, например, уже про гуся не спрашиваешь? — спросила она вместо того, чтобы ответить.

— Мне это уже не интересно.

— А я даже шутку приготовила по поводу того, как он улетел, — грустно сказала она.

— И как же он улетел?

— Он долетался до летального исхода. — Она приподняла голову и попыталась улыбнуться.

— Не смешно. — А.С. «решительно» ушел туда, куда направлялся первоначально, но очень быстро вернулся.

Он был уже в полосатой пижаме и очень гордо держал голову.

Лиза громко рассмеялась и захлопала в ладоши.

— Дорогой Гяга, вы неотразимы. У вас в Москве все так ходят?

— Нет, все спят без трусов, — огрызнулся он. — А утром ходят по квартире и «звенят колокольчиками».

— Москва! Как много в этом звуке! — пафосно сказала она, театрально приподняв правую руку.

— Все. Спокойной ночи. До свидания.

Он исчез за дверью указанной ранее комнаты.

Не знаю почему, но вслед ему Елизавета показала дулю (может быть, это какая-то примета — не помню).

Потом она разделась, аккуратно повесила на спинку стула свою кофточку, сложила сарафанчик, на цыпочках дошла до кровати и забралась под одеяло.

«Дорогой Гяга» молчал.

— Спишь? — тихо спросила она.

— Я думаю, что это — перебор, — ответил он.

— Никакого перебора. Секса у нас не будет — вот и весь перебор.

— Почему?

— Потому что неприлично отдаваться в первую ночь — это раз, грузовик привез дрова — это два.

— Не смешно, — ответил он.

— Да, особенно про дрова. Заладил — не смешно, не смешно. Никто и не собирается тебя смешить.

— Тогда зачем все это? Почему ты не уходишь домой?

— Потому! — почти прокричала она. — Потому что я хочу, чтобы ты жил долго, чтобы у тебя все было хорошо. Чтобы ты помнил меня всю жизнь. А теперь рассказывай, как ты насквозь увидел три «малюсеньких» родинки… как я когда-то окрестила тебя Гягой, как ты был оленем (когда головой воевал). Про деревянного волка тоже расскажи.

— Это не волк, а конь.

— Хорошо, пусть будет конь, — согласилась она, — только давай все по порядку — начнем с родинок. Видеть ты их не мог, смотреть насквозь — не реально. Тогда как?

— Все очень просто. Я их видел еще в Киеве двадцать три года назад.

— И запомнил?

— Да.

— Сейчас заплачу, — призналась она.

— Почему?

— Потому что. — Она тихо заплакала.

— Не понял. — Он перевернулся со спины на бок. — О чем девочка плачет?

— Ни о чем, — ответила Лиза. — Просто плачу, и все. Сейчас перестану.

— Ну и хорошо. — Он снова перевернулся на спину.

— Нет! — сказала она.

— Что нет?

— Спать я тебе не дам. Рассказывай.

— Что?

— Что-нибудь, только не спи. Расскажи, например, что такое счастье. Ты же взрослый уже, многое видел, много учился, много где-то ездил. Завтра уедешь — кто мне расскажет?

— Молодая, красивая, даже дерзкая — и некому рассказать? Не верю.

— Это я, может быть, с тобой дерзкая, а так — дура-дурой, — призналась Лиза. — Подруг нет. Есть два друга: один — наркоман, другой — десантник. Так что, Дорогой Гяга, круг общения у меня — разнообразный.

— Чем же тебя десантник не устраивает? — спросил «Гяга».

— Не знаю. Может быть, он и нормальный пацан. Может быть, даже не совсем дурак, но как представлю всю свою оставшуюся жизнь с ним — ой! Нужно было замуж выходить в восемнадцать, когда мозгов совсем не было. А ты, наверное, по большой любви женился, да?

«Гяга» молчал.

— Мы так не договаривались, — обиженно сказала Лиза. — Я говорю — ты молчишь.

— Мы никак не договаривались. Ты хочешь вызвать меня на какие-то откровения?

— Да, — призналась она. — Хочу.

— Для откровенных разговоров у нас не хватает продолжительности наших отношений.

— Послушайте, дяденька, а вам не кажется, что если уж под одним одеялом, то ваши умные фразы про продолжительность отношений как бы уже и неуместны. — Она повернулась к нему и демонстративно уткнулась носом в плечо.

— Кажется, — тупо ответил он.

— А то, что я выросла в комнате с твоим волком, — это не считается, Дорогой Гяга, нет? Молчишь? Молчи! Только не надо делать вид, что тебя пытаются изнасиловать, что я пришла с целью — после сегодняшней ночи уехать с тобой на крутой тачке в Москву.

— Думаю, что так все и будет, — тихо ответил он.

— Вы так шутите, Александр Сергеевич?

— К сожалению, нет, — ответил он. — Я так предполагаю, все идет к тому.

— А как же «продолжительность отношений»?

— А для девочки, выросшей в одной комнате с деревянным волком, это уже не имеет значения.

— Что-то мне страшновато, — сказала она. — Может, в самом деле, нужно уйти домой? Или на работу сходить — отрезать кому-нибудь что-нибудь.

— А я, между прочим, в этого волка сегодня стрелял, — сказал Александр Сергеевич после долгого молчания.

— Стрелял в волка?

— Да.

— В деревянного волка?

— Да.

— Если бы я была психиатром…

— Ты бы ошиблась, солнце мое. — Он не дал ей закончить фразу. — Ты бы, прежде всего, стала переносить мои поступки на свое понимание вещей — и запуталась бы. По сравнению с тобой я, конечно, был бы больным. А если бы к тебе в это время пришел деревянный волк, точнее, только его контуры — я бы опять стал нормальным. Да?

— Гяга, дорогой, мне уже совсем страшно. — Она еще сильнее прижалась к его плечу, а потом несколько раз поцеловала в губы. — Может быть, это все же последствия запоя?

— Нет. — Уверенно ответил он. — Наоборот, запой, хотя и очень примитивная, но форма защиты организма. Нет, так я, конечно, никогда не напивался. А вот этого волка я уже видел несколько раз — он приходил, ложился в углу, укладывал голову на лапы и спал — а я, молодой, зеленый и самоуверенный, радовался силе своего воображения. А вчера понял, что ошибался.

Они долго молчали.

Я тоже был «тронут» тем, что меня уже неоднократно видели, что я, оказывается, «контурами» похож на это деревянное чучело. А самое непонятное — если Сашкин отец где-то в тайге вырезал этого волчонка, который чем-то похож на меня, — значит, он тоже кого-то видел? Значит, я такой не один. Почему же тогда я ни разу ни с кем не встретился? Хотя бы вот так, как сейчас они. Хотя бы просто полежать рядом и поговорить…

— Зачем же ты стрелял в деревянного волка? — вдруг спросила Лиза. — Причем здесь деревяшки?

— Не знаю, — ответил Александр Сергеевич. — Теперь уже не объяснить.

— В состоянии аффекта?

— Может быть. В тот момент я, наверное, что-то мог объяснить, хотя бы самому себе. Как будто вдруг стал понимать что-то на порядок больше, чем в обычном состоянии. Понимать что есть мы, которые физические, деревянные — как этот волк, а есть другие — как те непонятные контуры, которые я видел, с которыми даже пытался разговаривать. Жизнь потихоньку протечет, а мы так и останемся «деревянными» и уйдем, так ничего и не поняв: кто мы, зачем приходили.

— А я, между прочим, в твоей траншее подкову зарыла, — сказала Лиза совсем не к месту.

— Подкову? Зачем? — удивился Александр Сергеевич.

— Чтобы ты ее завтра, точнее, сегодня нашел и стал счастливым.

— Значит, это судьба, солнце мое, — задумчиво произнес он.

— Какая судьба? Чья?

Он не отвечал.

— А когда вы будете в свою Москву уезжать, вы волка своего с собой увезете? — спросила она, почти прижавшись губами к его уху.

— Лиза! — Он слегка отодвинулся от нее. — Между прочим, ты как медик должна знать, что есть органы…

— За которые голова не отвечает, — продолжила она фразу.

— Ну, типа того.

— У меня тоже есть. — Она громко рассмеялась. — Так что ты там про судьбу рассказывал?

— Забыл, — коротко ответил он.

— Отток крови в другие места — говорю как медик, — констатировала Елизавета и после небольшой паузы несколько раз хихикнула, прижавшись губами к его плечу.

— Даже интересно, чем все закончится? — спросил он непонятно у кого — у нее или у самого себя.

— Как чем? Ты же сказал, что заберешь меня в Москву, — она перевернулась на спину, заложила руки за голову и продолжила мечтательно: «Представляешь, ты, я и подстреленный волк приезжаем в Москву, поднимаемся на какой-то там двадцать пятый этаж — „здравствуйте, дети, здравствуй, дорогая жена“».

— Я с ней уже два года не живу, — перебил ее Александр Сергеевич.

— А тут вы, пожалуй, врете, уважаемый дядя Саша.

Он снова промолчал.

— Хорошо, — согласилась она. — Эту тему мы трогать не будем. Так что ты там хотел рассказать про судьбу?

Он по-прежнему молчал.

— Будешь молчать — начну кричать. Соседи прибегут. Зинка в первую очередь.

— Можешь начинать, — ответил он.

— Очень надо! Ты завтра уедешь, а мне потом еще два года объясняться.

— Завтра я не уеду. Я даже на кладбище еще не был.

— Сходишь на кладбище — и уедешь. Сказку хотя бы, что ли, рассказал — может, я и уснула бы. — Она снова повернулась к нему и прижалась к плечу лицом. — Я понимаю — у тебя критические дни, может, звезды так стоят, может, какое-нибудь родовое проклятье в фазе обостряется. Успокоить тебя нельзя, можно только раздражать. А представляешь, Дорогой Гяга, сколько было бы заморочек, если бы ты в самом деле застрелился? Милиция, ФСБ, родственники, тело нужно было бы в столицу вашей Родины транспортировать, мамка бы в обморок падала. Хорошо, что ты живой, правда?

— Правда, — согласился он.

— Хорошо хоть с этим согласился, — сказала она шепотом. — Мне бы, конечно, больше всего мамку было бы жалко, она у нас очень впечатлительная. Кстати, у нее завтра день рождения. Она, наверное, до сих пор не спит, про подкову думает.

— Про какую подкову?

— Про ту, которую я в твоей яме закопала на счастье, которую двадцать шесть лет назад папка прибил к двери. За которой в двенадцать часов ночи я ходила к маме на квартиру. Понимаешь?

— Понимаю, только не реви, пожалуйста. — Он приподнял свое свободное плечо, повернул голову и поцеловал Лизу. — Спасибо.

— Пожалуйста. Не знаю, за что. Я не реву. Не дождетесь, — ответила она.

— Ну и хорошо, — сказал он и через длинную паузу добавил: — Будем спать или про подкову рассказать?

— Сказку, что ли?

— Сон.

— Только что сочинил?

— Нет. Он приснился мне лет десять назад.

— Тоже в критические дни?

— Или я рассказываю — ты молчишь, или я молчу — а ты спишь.

— Слишком много «или», я молчу — рассказывай.

— Снится мне сон, — очень серьезно начал Александр Сергеевич.

Лиза «хмыкнула» ему в плечо: «Извини. Просто смешно. У тебя такой серьезный голос — как будто, в самом деле, профессор на кафедре. Извини. Больше не буду. В тебя, наверное, студентки влюбляются, да?»

— Спокойно ночи.

— Гяга, дорогой, прости, пожалуйста. Я больше не буду. Я буду молчать, как мышка.

Он очень долго молчал. Мне даже показалось, что они оба уснули. Прошло минут двадцать. Он несколько раз кашлянул и спросил:

— Спишь?

— Нет. Молчу и слушаю.

— Бегу и падаю, — неизвестно к чему сказал Александр Сергеевич.

Лиза молчала.

— Молодец. Спасибо. Снится мне сон… Как будто я на войне… Не на такой войне, как сейчас, а на большой, на которой кричали: «За Родину! За Сталина!». И бегу я по какой-то дороге, которая обстреливается со всех сторон. Падаю, встаю, опять бегу. Опять падаю — и ударяюсь локтем о какую-то железяку. Смотрю — огромная подкова в пыли, с цепью. Подкова тяжелая, раза в три тяжелее настоящей, и надпись на ней: «Кто найдет эту подкову — станет самый счастливый. Только сила сей подковы до тех пор, пока она у тебя висит на шее, а в нее стучится сердце». А что делать — жить хочется ужасно, взял эту подкову и, не задумываясь, нацепил на шею. Вдруг стало тихо — кончилась война, птички запели, запахи появились… Где-то далеко, на опушке леса, окошко зажглось. Иду по полю на огонек. Прихожу к избушке, стучу в окно — выходит молодая женщина, лет тридцати пяти, красивая до умопомрачения. Берет меня за руку, молча, ведет в горницу — большой стол, белая скатерть, крынка молока на столе — сказка. Автомат — на гвоздь, гимнастерку — на гвоздь, сажусь за стол — и начинаю засыпать, от счастья… Она снова берет меня за руку, ведет в баню, хлещет веником — опять счастье. Только сама почему-то не раздевается, в белой рубашке, а рубашка не мокнет, но все равно — счастье…

Потом мы идем в спальню. Белые простыни, пуховые подушки, деревянный конь в углу — скрип-скрип, войны нет — счастье. Ложимся, она молчит, я молчу, не двигаемся, тишина. И дернул меня черт руку к ее груди протянуть…

— И что? Там тоже — счастье? — Лиза нарушила молчание.

— А там, солнце мое, такая же подкова на цепочке, как и у меня, — ответил Александр Сергеевич.

— Ну вот, — выдохнула она. — Какая-то грустная сказочка про счастье.

— Это не сказка, а сон, — поправил ее Александр Сергеевич.

— Да-а, Дорогой Гяга, кем же ты все-таки работал, если тебе такие остросюжетные сказочки снятся?

— Это все, что ты можешь сказать? — ответил он вопросом на вопрос.

— Нет, не все. Я хочу сказать, что эта сказка, или, извините, сон, — очень неправильная.

— Почему?

— Потому что. Может быть, я, конечно, совсем дура, но если бы сказочка твоя была правильной — ты бы эту вторую подкову нашел еще в бане, тем более, если с войны пришел.

— Лиза, это же сон, который нельзя изменить, его можно только увидеть, — стал оправдываться «Дорогой Гяга».

— Значит, солдат был неправильный. — Елизавета «выпорхнула» из-под одеяла, убежала на кухню, быстро надела свой сарафанчик и так же быстро вернулась. — Вставай, солдат.

— Не понял, что случилось? — Он медленно сел.

— Да вставай же ты! — Она взяла его за руку и почти стянула с кровати. — Пошли, шевелись.

— Утром. Босиком. Как на расстрел, — огрызнулся Александр Сергеевич. — Куда идти?

— В баню, — ответила Елизавета, — точнее, на то место, где она будет построена через десять дней. Извините — уже через девять.

Через минуту они были возле траншеи, которую вчера рыл А.С. Елизавета «торжественно вручила» ему лопату.

— Вот здесь рой, — сказала она и показала пальчиком, где нужно рыть.

Александр Сергеевич послушно залез в траншею, зачем-то оглянулся на Лизу, как будто она могла выстрелить, и стал копать.

Он очень быстро нашел подкову, постучал ею по лопате и поднял руку вверх:

— Есть!

— Ну вот, подкову нашел, теперь долго будешь счастливый, Дорогой Гяга, — сказала Лиза. Голос ее дрожал, как будто вот-вот она должна была заплакать.

В это время возле забора появилась Зинка.

— Доброе утро, молодые люди! — крикнула она так громко, как будто проезжала мимо в поезде.

Александр Сергеевич и Лиза коротко переглянулись и повернули головы на голос.

— Доброе утро, молодые люди, — повторила Зинаида, подойдя совсем близко. — Ой, что это вы тут делаете? — Она наигранно всплеснула руками. — Александр Сергеевич, какими же судьбами вы в ямку в пять утра попали? Или у вас учебная тревога, или еще что? Или снизу лучше видно?

— Вот, Зинаида Васильевна, счастье свое с утра пораньше ищу. — Он показал ей подкову.

— Ну и как, нашел?

— Как видите, кажется, да.

— Вот это, что ли? — Она неожиданно приподняла подол Лизиного сарафана.

— Да успокойтесь вы, теть Зин, вас это не касается, — оттолкнувшись от Зинки, она сделала шаг назад.

— А ты молчи, если совесть совсем потеряла. То у нее по ночам десантники в колесе табунами бегают, то целый полковник в пять утра траншеи роет. Как служба поставлена, а-а.

— Да идите вы… — Лиза развернулась и медленно пошла к дому.

— Вот она, сегодняшняя молодежь. Куда катимся? — «подвела черту» Зинаида.

— Зин, она мне, можно сказать, жизнь спасла. — Александр Сергеевич вылез из траншеи, отряхнулся, посмотрел на Зинку: Я вчера застрелиться хотел, — добавил он.

— Вчера? Ха-ха-ха — рассмешил, — сказала она. — Вчера ты поясок развязать не смог. Стрелок Ворошиловский. Ну а дальше-то, дальше у вас что?

— Не знаю, что Бог пошлет. — Он обошел ее, как «телеграфный столб», и пошел к дому.

— Таньке позвоню — радость ее не будет иметь конца! — крикнула Зинаида вдогонку.

— Звони.

Елизавета в это время уже сбегала по ступенькам. Она снова была в своей вишневой кофточке, с черным пакетом в руках.

— Лиза! — окликнул Александр Сергеевич.

Она смотрела под ноги и никак не реагировала на голос.

— Лиза. — Он догнал ее у колодца и остановил, поймав руками за плечи.

— Что? — Она резко развернулась.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего. Мне нужно домой.

— Это тебе зачем? — Он попытался забрать у нее пакет, но она дернулась всем корпусом, развернулась и швырнула пакет в колодец: — Все? Успокоился?

Александр Сергеевич опустил голову.

— Ты. У тебя кривые мозги, — сказала Лиза, еле сдерживая слезы. — И это тебе тоже не нужно. — Она вырвала из его рук подкову. — Девочка пришла на ночь, чтобы утром уехать с дядей в Москву? Дурак ты, Дорогой Гяга. Ты, может быть, деревяннее своего раненого волка!

— Успокойся, — попросил Александр Сергеевич.

— Не-ет! — закричала она.

Он поймал своей левой рукой ее правый локоть, не сходя с места, подтянул ее тело к себе, прикоснулся губами к уху, а безымянным пальцем правой руки ко лбу — чуть выше переносицы.

Девочка обмякла и стала медленно оседать, но вдруг «спохватилась» и «опомнилась».

— Что это было? — тихо спросила она. — Ты меня ударил?

— Нет. Я тебя поцеловал, — ответил он.

— В ухо?

— Да, — кивнул он.

— А гуся твоего я вон там закопала, — сказала она и не очень определенно показала куда-то пальчиком. — А Зинка, между прочим, спит и видит табуны… перед климаксом. Да, бегал один. Бегал всю ночь, ровно шесть часов.

— Зачем?

— В доказательство большой любви, — ответила Лиза. — Если вам это интересно.

— Нет. Мне это не интересно.

Лиза промолчала.

— Подкову, может быть, вернешь? — спросил Александр Сергеевич.

— Нет. Прикую цепь, и сама буду носить.

— Не смешно.

— Ну, тогда до свидания. Спасибо. Счастья, здоровья, успехов в личной жизни.

— Лиза! — Он снова прикоснулся к ее правому локтю.

Она отдернула руку: «Еще один поцелуй в ухо, и Лиза — зомби. Да, товарищ полковник».

— Я уеду, сегодня в ночь, — сказал Александр Сергеевич.

— Счастливого пути.

— Нет. Остановись. Я хотел, чтобы ты пришла сегодня часа в два. Мы бы съездили за подарком.

— А без меня нельзя? — спросила она.

— Нет, нельзя, — ответил он. — Точнее, не так — я хочу, чтобы ты поехала со мной. Ехать нужно сто пятьдесят километров в одну сторону. Такого подарка твоей маме никто никогда не подарит — клянусь.

— Сказочник ты, Дорогой Гяга, вроде совсем взрослый. И Федя Кастро, наверное, тоже дурак, если таким как ты руки пожимает. — Она махнула рукой: — Пока.

— Лиза!

— Я подумаю.

— Спасибо.

Они одновременно развернулись и стали расходиться в разные стороны.

Я «довел» Лизу до калитки и вернулся к задумчивому хозяину.

Он снова сидел на крыльце и бездумно смотрел куда-то в небо. Потом повернул голову в мою сторону и сказал: «Хочешь с ней идти — иди».

И я пошел. Я даже внутренне не стал задавать какие-нибудь вопросы, что-то объяснять, в чем-то сомневаться. Я просто «встал и пошел».

В мамину дверь Лиза постучала подковой и даже озвучила голосом: «Стук-стук-стук». Через небольшую паузу еще раз: «Стук-стук-стук». Минуты через три Татьяна открыла дверь.

— Мамулька, привет. — Лиза обняла мать и поцеловала ее. — С Днем рождения, солнышко мое. Я по тебе соскучилась.

— Спасибо.

— Подарки вечером.

Увидев в руках дочери подкову, Татьяна попыталась заглянуть ей в глаза.

— И что, больной умер? — спросила она.

— Почти, — ответила Елизавета.

— Как это — почти?

— Ну, как тебе объяснить, — Лиза посмотрела на мать, потом на себя в зеркале и стала расстегивать пуговки на кофточке. — Он, конечно же, живой, просто подкова ему не нужна.

— Что-то ты, девочка, мутишь. — Татьяна ушла на кухню, включила чайник, присела за стол.

Следом пришла Лиза.

— Ма, а ты не слышала сказку про солдата, который нашел тяжелую подкову на цепи, а сила той подковы до тех пор, пока она «у тебя висит на шее, а в нее стучится сердце»?

— Нет, такую сказку я не слышала.

— Короче, этот солдат потом встретил женщину, очень красивую, тридцатипятилетнюю, в самом расцвете сил, и ему показалось, что он счастлив.

— Почему именно тридцатипятилетнюю?

— Не знаю, — ответила Лиза. — Может быть, солдату было столько же?

— Странно. Очень странно.

— Я не понимаю, что тут странного. — Елизавета подсела к матери и обняла ее. — Это же еще не конец. Короче, солдата сводили в баню, уложили в постель — счастье кругом, белые простыни, войны нет. А потом, вдруг оказалось, что у красавицы на груди такая же подкова, как у солдата.

— Почему все-таки тридцатипятилетняя? — переспросила Татьяна.

— Не знаю. — Лиза поцеловала маму «в носик»: — Ты моя птичка. — И убежала в ванную.

Татьяна долго пребывала в одной и той же позе. Когда Лиза, обмотанная большим махровым полотенцем, появилась на пороге, она подняла голову и спросила:

— Ты была у Александра Сергеевича?

— Нет. То есть да, — ответила она.

— У него, между прочим, двое взрослых детей, жена.

— Ма-а, — Лиза присела на стул, — я не претендую ни на роль жены, ни на детей. Могут быть и какие-нибудь другие отношения, кроме тех, о которых ты думаешь. Тебе, что ли, Зинка уже успела позвонить?

— Нет.

— A-а, он тебе тоже эту сказку про подкову рассказывал? — спросила Лиза.

— Нет.

— Хочешь сказать, что ты сама догадалась?

— Да.

— Мама, я даю тебе честное слово, что у нас ничего не было. А если бы и было, то это уже не имеет никакого значения. Ты мне веришь?

— Да.

— Все! Я иду спать. — Елизавета поднялась со стула, поправила полотенце на груди. — Улыбнитесь, девочки, вас снимает скрытая камера.

Татьяна грустно улыбнулась. — Твой десантник, между прочим, звонил, — сказала она, — в два часа ночи.

— Десантник, десантник, — буркнула Елизавета, — его, между прочим, Геной зовут.

— Тебе звонил Гена-десантник, — послушно поправилась Татьяна.

— Еще смешней — Гена-десантник, ха-ха-ха.

— А Дорогой Гяга лучше?

— Не знаю, — ответила Лиза. — Может, лучше, может, хуже. Кстати, накрывайте, девочки, стол, вечером придет Дорогой Гяга тетю Таню с Днем рождения поздравлять.

— Я уж думала свататься, — тихо заметила Татьяна.

— Мать, ну ты зануда, извини. Выберешь одну тему и будешь ездить по ней вдоль и поперек, туда-сюда, туда-сюда. Уедет он сегодня, успокойся. Может быть, лет через двадцать приедет еще раз.

— А на кладбище он уже был?

— Не знаю я, мама, не знаю. Кажется, не был. Разрешите откланяться. — Елизавета театрально поклонилась несколько раз. — Спасибо за внимание, до свидания, спокойной ночи, точнее, с добрым утром. Иду спать.

— А если Гена будет звонить? — спросила вдогонку Татьяна.

— Скажи ему, что у меня летаргический сон, что проснусь, может быть, к Новому году.

Проспала Лиза ровно шесть часов. Я хорошо запомнил это — потому что мне больше ничего не оставалось, как лежать у ее кровати и смотреть на прыгающие стрелки больших круглых часов на стене. Кроме положения стрелок на часах и запахов, прилетающих из кухни, за это время в комнате ничего не менялось.

Как и было условлено, мы вернулись домой в два часа пополудни. На том месте, где еще недавно стоял мерседес, уже разгружалась грузовая машина — мешки с цементом, доски, бетономешалка. Александр Сергеевич разговаривал со старшим.

— Я хотел бы, чтобы в этой бане можно было париться через две недели, а еще лучше, если через десять дней. Вас восемь человек.

— Это невозможно технологически, понимаете? — оправдывался прораб. — Фундамент мы зальем за два дня, но до загрузки бетон должен набрать свою проектную мощность. При такой погоде — это как раз две недели.

— Привезите плиты. В деньгах я вас не стесняю?

— Нет. Конечно, нет.

— Вопросы еще есть?

— Да. Внутренняя обшивка — липа или осина?

— Сделайте хорошо.

— Понял. Все будет сделано. Вчера я думал, что мы работаем у крутого дяди, а сегодня, когда за нами приехали на машинах с белого дома, я уже немножко перестал понимать, где вы работаете. Александр Сергеевич, если не секрет, вы где работаете?

— Я простой российский пенсионер, — ответил Александр Сергеевич.

— Ой, держите меня, а то я щас упаду в цю яму. — Он дернул за рукав мужика, который нес на животе два мешка цемента. — Люсик, чув, як живуть обыкновенные российски пенсионэры. Александр Сергеевич — пенсионэр.

Люсик втянул шею в плечи и, ничего не ответив, пошел еще быстрей.

— Люсик — это имя или фамилия? — спросил Александр Сергеевич.

— Это так зовут его жену.

— Понятно.

— Она весит сто сорок кг.

— Понятно.

— Она носит тапочки сорок четвертого размера.

— Понятно.

— А еще у нее на левом ухе…

— Извини, нет времени, вечером поговорим.

Увидев Лизу, он помахал рукой. Она скромно ответила тем же.

Подойдя к Лизе, Александр Сергеевич поздоровался за руку.

— Привет.

— Привет. — Она посмотрела на черный пакет, который он держал в левой руке. — Достал?

— Да.

— Сам?

— Сам.

— Круто!

— Ну что, поехали?

— Как будто боевые действия начались. — Лиза кивнула в сторону мужиков, собравшихся на переговоры после того, как Александр Сергеевич покинул пределы участка.

— Поехали? — переспросил он.

— Да.

— Не боишься?

— Тебя или твоей машины?

— Дальней дороги, — улыбнулся Александр Сергеевич.

— Ты хочешь меня украсть и отвезти в Москву?

— Сегодня нет…

Разговор продолжился в машине.

— Я тебе сегодня зачем?

— Хотел, чтобы ты просто была рядом, — ответил он.

— Боишься одиночества? И не к кому обратиться?

— Да.

— А на кладбище мы будем заезжать?

— Я уже был. Там работают пять человек.

— А папкину могилу нашел?

— Да.

— Еще два-три вопроса, и нам уже не о чем будет говорить, — сказала Лиза.

Александр Сергеевич грустно улыбнулся и ничего не ответил…

Часа через полтора мы въехали в ту самую деревню, где много лет назад Сашка красил церковь. Практически здесь ничего с тех пор не изменилось. Даже наоборот — дома стали совсем маленькие, а улочки еще уже. Может быть, всегда так — после больших городов…

Заглушив машину под церковным забором, Александр посмотрел на Лизу и сказал:

— Ну вот, приехали. Двадцать восемь лет назад я красил эту церковь. Вспоминал ее почти каждый день.

Лиза молчала.

В это время откуда-то из-за забора возник большой рыжий мужик. Он постучал ладонью по капоту и пропитым голосом стал что-то невнятно бормотать.

Александр вышел из машины.

— Ну шо, — сказал «большой и рыжий», — все уже купил, приехал церкву покупать?

— А ты, стало быть, рыжий Витя? — спросил Александр Сергеевич.

— Витя, а шо?

— Шо, шо, допрыгался, вот шо. Один выход — недельки на две тебе не мешало бы схорониться. Хотя бы у тетки Дуси в бане.

— Не понял. — Витя задумался. — Так она ж лет десять, как померла, а баня давно сгорела.

— Тем более, — сказал Александр Сергеевич.

— Не понял. А ты вооще кто?

— Тебе лучше этого не знать.

— Ну, понял. Так бы сразу и сказал. И шо, може, я уже пойду?

— Ну, давай.

— Ну, ты меня как будто не видел.

— А ты меня, — сказал Александр Сергеевич.

— Понял. — Витька кивнул головой. — Брат, а звать тебя как?

— Гяга.

— Армянин, что ли?

— Грузин.

— Ой, бля-я. — Витька чуть-чуть присел, «сделал дяде ручкой» и тихо исчез за забором.

Из машины вышла Лиза. Улыбаясь, она протянула Александру руку:

— Гяга, я не жалею, что поехала с тобой. Ты, наверное, очень умный. Я могу в тебя влюбиться. Вчера ты был совсем другой…

— Многогранный, как напильник. — Он улыбнулся.

— Можно, я с тобой?

— Нет. Вам лучше остаться здесь, — сказал он.

— Нам?

— Вам.

— Хорошо, — покорно согласилась она. — В машине — значит, в машине…

Сашка вернулся минут через двадцать.

Следом за ним к церковным воротам вышел сторож-старик.

Я узнал бы его и через сто лет, тем более что он почти не изменился. Может быть, стареем мы, и стареющие вместе с нами нам уже не кажутся стариками.

— Спасибо, отец, — сказал Сашка и пожал старику дряблую руку.

— Тебе спасибо за деньги, — ответил он. — А машина у тебя почти как трактор.

— Так получилось. Будь здоров.

— И ты будь…

Сашка сел в машину и бережно положил на заднее сиденье женские туфельки.

— Что это? — спросила Лиза.

— Это туфли твоей мамы.

— Мамины туфли? — Она взяла их в руки.

— Тебя тогда еще не было.

— Она была в этой церкви?

— Да.

— У вас был роман?

— Нет, мы прятались здесь от дождя.

— И она ушла из церкви босиком?

— Да.

— Так не бывает.

— Бывает.

— Ты врешь.

— Нет.

Больше она ни о чем его не спрашивала. Закрыв глаза, она молчала всю дорогу…

Въехав в город, он легонько прикоснулся к ее плечу:

— Лиза!

— Что? — Она сделала вид, как будто проснулась.

— Где в это время можно купить цветы?

— Не знаю. — Она снова закрыла глаза.

— Не понял. — Он резко затормозил.

Лиза снова «проснулась».

— Я не знаю, — повторила она.

— Так не может быть.

— Может.

— Какие цветы любит твоя мама?

— Белые хризантемы.

— Лиза, я должен завтра утром быть в Москве.

— Я тебя не держу. Белые хризантемы растут у тебя под окном. Я их, между прочим, сажала и поливала через день.

— Вот видишь, все очень просто. Мы берем твои хризантемы, вот эти туфли и едем поздравлять твою маму.

— А ты здесь причем?

— Как это причем? Между прочим, сад мой и клумба тоже, значит, цветы можно разделить поровну.

— Останови машину.

— Это лишнее, солнце мое.

— Солнце мое — это что, волшебное слово?

— Почти. — Он улыбнулся. — Кстати, на месте этой клумбы когда-то, когда меня еще не было, росла большая яблоня. Потом ее срубили.

— Когда меня не было — в церкви забыли туфельки, когда не было тебя — срубили яблоню. Как все закручено!

— Лиза, я приеду через две недели и привезу тебе цветов в три раза больше, чем одолжил сегодня.

— И что?

— Что, что?

— Приедешь с цветами и заберешь меня в Москву?

— А ты поедешь?

— На экскурсию, — улыбнулась она.

— Договорились.

— А еще я хочу, чтобы ты сделал такое же колесо, как у нас в саду, только маленькое, и подарил его мне на день рождения. Я посажу в него белочку, и колесико будет крутиться и днем, и ночью. Скрип-скрип, скрип-скрип.

— Обещаю…

Через полчаса Елизавета и Александр Сергеевич с большим букетом в руках уже поднимались по лестнице на пятый этаж. На площадке четвертого этажа он остановился и жестом остановил ее.

— Только честно, деньги у вас есть? — шепотом спросил он.

— Деньги? У тебя не осталось денег на бензин?

— Да нет же, может, я подарю чуть-чуть денег. Скажу, мол, так и так, не успел купить подарок. Цветы твои, туфли ее. Получается, я без подарка.

— Гяга, ты в своем уме? Она не возьмет никакие деньги. Тоже мне, барин приехал — деньги раздавать. Она от одних туфлей упадет в обморок — и не надо будет никаких денег. Туфли тоже ты будешь вручать. — Лиза отдала ему туфельки. — И все, и пошли. — Она быстро побежала по ступенькам и нажала на кнопку звонка.

Дверь открылась, когда он перешагивал последнюю ступеньку.

— Мамулечка, поздравляем, желаем расти большой и здоровой. — Лиза обняла мать и расцеловала ее. — Ты у меня самая-самая…

В это время подошел Александр Сергеевич.

— Здрасьте. С наступившим, — сказал он.

— Да что ж мы в пороге-то? — засуетилась Татьяна. — Проходите, не стойте на улице. Я уж думала, забыли.

— Ма, ну как ты можешь такое говорить?

Они прошли в комнату.

— А теперь торжественная часть! — сказала Лиза. — Ну, где же вы, Александр Сергеевич?

Александр Сергеевич, смущаясь, подошел к Татьяне.

— В этот незабываемый день, — начал он.

— Попроще, дядя Саша.

— Тань, поздравляю и желаю, и пусть у тебя все будет хорошо. — Уронив на пол несколько цветочков, он вручил ей букет, который зачем-то прятал за спиной.

— Мои любимые. — Она закрыла глаза и глубоко вдохнула. — Боже, как они пахнут яблоками!

Лиза и Александр переглянулись.

Лиза подняла с пола два цветка, понюхала их и добавила в букет.

— Ма, это еще не все. Сядь. — Она забрала у матери букет, положила его на стол и подвинула стул. — Мамуль, присядь.

— Вы меня пугаете, — сказала Татьяна, присаживаясь на стул.

— Мамуль, а ты не бойся — я с тобой. — Лиза посмотрела на Александра Сергеевича. — Ну и где они?

— Кто они? — не сдержалась Татьяна.

— Где они? — повторила Лиза.

— Там. — Александр Сергеевич как-то по-мальчишески показал пальцем через плечо.

— Ну вы даете, товарищ полковник.

— Возле зеркала оставил, — оправдался он.

Лиза выбежала в коридор и через несколько секунд вернулась с туфельками в руках.

— Ма, вот за ними мы сегодня ездили. — Она поставила туфельки на стол.

— О Боже! — Татьяна взяла туфельки в руки, посмотрела на Александра, потом на Лизу.

— Ма, ты что, собираешься реветь? Ты мне это брось. Александр Сергеевич уедет — поревем вдвоем.

— В два ручья? — Она посмотрела на Александра. — А ты что, уже уезжаешь?

— Все, я уже в пути. Если я к одиннадцати не вернусь в Москву, я потеряю работу. Все, простите за все. — Он наклонился и поцеловал ее руку. — Я приеду через две недели.

— А торт?

— Через две недели. — Он развернулся и быстро пошел к выходу, а потом побежал по ступенькам.

Лиза догнала его возле машины.

— Гяга, дорогой, — сказала она, переводя дыхание. — Больше ста не едь, пожалуйста, и случайно не засни. Я буду про тебя думать всю ночь. Я буду тебя ждать. — Она безответно поцеловала его в губы и убежала.

Через час, уже на большой трассе, Дорогой Гяга летел со скоростью двести десять. Мне, иногда, было страшно.

Эпилог

Этот день, когда мы последний раз видели Лизу, я, по всей вероятности, запомню навсегда. Вначале этот день был совсем обыкновенным, как множество других дней, — «была жара, в июнь катилось лето». Нет, в этот день никто, кого я знал, не умер и даже не попал под машину. Просто все, что началось почти два года назад, вдруг закончилось именно в этот день. Не мной заведено — запоминаются начало и конец, а все, что было между, с каждым днем становится все короче и короче и со временем может превратиться в какую-нибудь маленькую букву «и». Ну, например: «Они встретились в сентябре „и“ расстались в июне». А потом, по прошествии многих лет, сентябрь можно будет запросто перепутать с августом, а июнь с июлем. И все будет совсем просто: «Они встретились „и“ расстались».

Не могу с уверенностью сказать, о чем с раннего утра думал он, но у меня лично было какое-то предчувствие — что-то должно было случиться. Точнее, даже не «случиться», а «завязаться» или «развязаться»…

И поэтому, когда после короткого стука в дверь в кабинете Александра Сергеевича появился Андрей, я, признаться, даже не удивился.

— Разрешите? — Он осторожно прикрыл дверь и сделал несколько шагов к столу. — Добрый день.

— Добрый день, — ответил Александр Сергеевич, дочитывая какую-то бумажку. — Какие проблемы?

— Ну-у, заявление, — не очень уверенно ответил Андрей. Он сделал еще несколько шагов, положил на стол заявление и как-то странно наклонил корпус вправо — как будто специально, чтобы мог лучше видеть своего «хозяина».

— Заявление — это не проблема, — сказал Александр Сергеевич, «оторвавшись» от бумажки. — Это попытка решить ее… или создать новую.

Он машинально выключил кондиционер, взял заявление и стал читать вслух: «Декану… Факультета… Заявление… В связи с бракоразводным процессом прошу разрешить выезд на родину сроком на три дня и сдачу госэкзаменов с группой № 2… Шестнадцатого…» Стало быть, завтра… Родину вспомнил в связи с бракоразводным процессом?..

— Так получилось, — ответил Андрей.

— Гуляет, что ли?

Андрей промолчал.

— Присаживайся. — Александр Сергеевич показал пальцем на стул.

— Да я триста раз присяду, только отпустите. — Андрей положил свою кожаную папочку на указанный стул, «демонстрируя готовность начать приседания».

— Триста? Ну-у, можешь попробовать, если сильно хочется.

— Очень хочется. — Андрей стал приседать, вытянув руки вперед. — Раз, два, три…

— Какой-то странный переход к физике, — заметил Александр Сергеевич.

Андрей не реагировал на замечание и продолжал считать: Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать….

— А если после триста я скажу нет? — тихо спросил Александр Сергеевич, когда счет пошел «за пятьдесят».

— Так нечестно. — Андрей остановился. — Зачем же я тогда приседаю?

— Наверное, чтобы стать еще сильнее. Сам напросился… Мне даже нравится — красивый, нестандартный ход: «Добрый день, разрешите триста раз присесть?» — Александр Сергеевич улыбнулся.

— Не смешно. — Андрей взял свою папочку. — Спасибо. До свидания. По крайней мере, я имею право все бросить. — Он почти развернулся, чтобы уйти.

— Тем более второе высшее, двадцать семь лет (десятого мая исполнилось — если я не ошибаюсь). В армию уже не надо. — Александр Сергеевич встал. Андрей «остановился».

— Про десятое мая даже не ожидал, — сказал он. — Вы все дни рождения… всех студентов знаете?

— Нет. Выборочно.

— Очень приятно.

— Спасибо… Кстати, развод — не уголовное дело, можно и перенести на недельку. Тем более, будет время все еще раз обдумать.

— Все давно обдумано, — возразил Андрей.

— Ну, раз так. — Александр Сергеевич развел руками. — Если других вариантов у вас нет…

— У меня? Да у меня их десять. — Андрей «чирикнул» молнией своей папочки. — Может, даже двенадцать. Только вас все равно ничем не прошибешь. — Он положил на стол пачку листочков.

— А вдруг… — Александр Сергеевич взял бумажки, жестом пригласил студента присесть.

— Опять?

— Извините. — Он снова сел за стол и стал читать. — Заявление… Прошу разрешить… в связи с выездом на похороны… Старо… Еще и накаркаешь. В связи с тем, что старший брат, которого я не видел шесть лет, прилетает из Америки всего на один день… Не проходит… потому что из Америки почти всегда через Москву. Здесь бы и встретились… В связи с болезнью… Тоже не проходит… В связи с необходимостью выступить в суде в качестве свидетеля… Что-то есть в этой тупой простоте. Отсутствие личной трагедии, что ли… но… если бы не личный бракоразводный процесс… Здравствуй, сынок. Что случилось, почему не звонишь и не пишешь? Не хочу тебя расстраивать, но хороших новостей у нас нет… — Александр Сергеевич замолчал, посмотрел на Андрея и после короткой паузы протянул ему листок: — Это вообще не ко мне. Сам-то ты его читал?

— Я же говорил, что вас ничем не прошибешь. — Он «небрежно» забрал со стола остальные листки и снова «чирикнул» молнией. — До свидания, товарищ декан.

— Подожди. — Александр Сергеевич встал с кресла, обошел стол. — Я случайно прочел письмо до конца — и все понял.

— Так быстро? — «удивился» Андрей.

— Школа такая.

— A-а, значит, правда, что вы сюда не просто пришли, а вас сюда прислали. — Андрей смотрел куда-то в пол.

— Хотел бы дать несколько советов, как мужчина мужчине, — сказал Александр Сергеевич, как будто не слышал последней фразы.

— Даже интересно, даже не ожидал.

— Почему бы и нет? Со мной в этой жизни тоже, может быть, что-то было. Кстати, мой развод откладывался четыре раза. Так вот, во-первых, все, о чем пишет мама, — только слухи. Ваша жена встречается со своим непосредственным начальником, который старше ее на двадцать два года… А во-вторых, вы проиграете.

— Почему?

— Потому что таков закон джунглей… Она обманет и тебя, и его. Я даже могу расписать сценарий, как ты будешь вести себя вечером, а потом утром… а потом днем, когда будешь искать встречи с ним… Мало того, она попытается даже обмануть саму себя…

— Очень весело, — заметил Андрей. — Только я не пойму, при чем здесь джунгли?

— Извини, джунгли здесь, может быть, даже и не при чем. Как тебе объяснить?

— Как-нибудь объясните — а вдруг дойдет?

— Хорошо, — согласился Александр Сергеевич, — если «как-нибудь» — попробую. Джунгли, Андрей Борисович, — это когда все до ужаса прямолинейно тупо. Когда над всем доминирует только инстинкт самосохранения… Когда игра в «Двенадцать заявлений» — это третий класс, вторая четверть… — Александр Сергеевич надолго задумался. Поднялся, вышел из-за стола, подошел к Андрею. Посмотрел ему в глаза, взял за локоть и сказал почти шепотом: — Извини, но в данный момент я, например, ужасно хочу сломать тебе челюсть. Может быть, я даже за себя не ручаюсь.

— Не понял. — Андрей дернулся корпусом, освободился от захвата и сделал несколько шагов назад, пока не уперся в стул.

— Сядь, — сказал Александр Сергеевич.

Андрей сел.

— А теперь встань.

Андрей встал и неуверенно спросил:

— Как-то я не понял — это продолжение рассказа или вы так резко сменили тему?

— Встать в стойку, студент, сейчас тебя будут бить. Бить будут по-настоящему. За что — ты знаешь.

Андрей выставил левую ногу вперед и принял какую-то «боевую» стойку.

— Готов? — спросил Александр Сергеевич.

Андрей снова промолчал.

— Готов? — еще раз спросил Александр Сергеевич.

— В каком смысле?

— В прямом.

— В прямом — это как?

— Все, Андрей, сядь, расслабься.

— Будете бить сидячего?

— Расслабься. — Александр Сергеевич вернулся к столу и сел.

Андрей продолжал стоять в «своей боевой».

— Как стиль называется? — спросил Александр Сергеевич.

Андрей опустил руки.

Александр Сергеевич молчал.

— Извините, конечно, — сказал Андрей после некоторой паузы, — но я, кажется, испугался за ваше психическое здоровье.

— Не дождетесь, уважаемый Андрей Борисович. Чай? Кофе?

— Нет. Спасибо. — Он присел на стул.

— Итак, — Александр Сергеевич постучал пальцем по столу, — в этом «стиле» разговор не клеится. Может, продолжить в стиле «Двенадцать заявлений», если хотите?

— Мне кажется, что вы все очень сильно усложняете, — сказал Андрей.

— От сложного к простому, от простого к примитивному — обычный путь познания истины.

— Кто это сказал? — спросил Андрей.

— Это сказал я, только что. — Александр Сергеевич улыбнулся. — А хотите маленькую историю?

— Снова про джунгли?

— Нет, про белочку.

— Про какую белочку? — Андрей встал. — Может, я пойду?

— Иди, — ответил Александр Сергеевич. — Но в этом случае получится — приходил решить какую-то задачу, а сам сбежал. Хотел «поиграть», но испугался.

— Ничего я не испугался, — возразил Андрей.

— Так ты «игрок» или «бегун»?

— Ну, допустим, «игрок».

— Игрок, а уходишь не с тем, за чем приходил.

— За чем же я, по-вашему, приходил?

— По крайней мере, не за тем, чтобы подписать заявление, — ответил Александр Сергеевич.

— Хорошо, ладно, я готов слушать про белочку. — Андрей снова сел и демонстративно положил руки на колени. — Готов долго вас слушать.

— Серьезное решение. Ценю.

— Спасибо.

— Предлагаю следующий сценарий. — Александр Сергеевич снова встал, заложил руки за спину и стал ходить от стола к двери, не глядя на Андрея, как будто разговаривал сам с собой. — Для начала я задам тебе несколько вопросов и сам же на них отвечу. Если ответ неточный — исправь. Согласен?

— Да.

— Очень хорошо! Кстати, оцени, как я помогаю тебе решить те вопросы, с которыми ты приходил.

— Спасибо.

— Итак, — продолжил Александр Сергеевич, — поехали… Заявление — это только повод к разговору? Да! Вначале ты слегка растерялся, а теперь тебе хочется доказать, что ты взрослый мужик? Да! Если в конце наших задуманных бесед ты еще и оценку по госэкзамену получишь — что как бы и не планировалось, — то будет очень хорошо. Да! По крайней мере, хотя бы потому, что, если ты сдаешь госы с группой № 2 или выбиваешь оценку сегодня у меня, то уже в понедельник я никакого влияния на твою судьбу не имею. Да! Из всего вышесказанного следует, что вы с Лизой в субботу расписываетесь и начинаете оформлять документы, чтобы уехать в Америку. Да! Ну вот, ни одного «нет». Давайте, сударь, зачетку. Поставлю хорошую оценку за откровенное молчание.

Александр Сергеевич снова ушел за свой стол и взял авторучку.

— Как-то все очень просто, — сказал Андрей. — Вы знали про субботу?

— Нет. Точнее, я это понял в самом начале нашего разговора. Давай зачетку.

— Почему-то не в радость такая оценка. — Андрей достал из своей папки зачетку, повертел ее в руках и снова спрятал. — Нет. Слишком дешево.

— Почему? — удивился Александр Сергеевич.

— Не знаю. Пожалуй, я приду со своей группой. До свидания. — Андрей медленно пошел к выходу.

— Красивый ход, — сказал Александр Сергеевич вдогонку. — Слишком дешево не устраивает, а слишком дорого — ты не потянешь.

Андрей остановился.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду продолжение разговора.

— А смысл? Все точки уже расставлены.

— Я не уверен, — не согласился Александр Сергеевич.

— Вы хотите сказать, что до сих пор встречаетесь с Лизой?

— Нет, не встречаюсь, расслабься. Я хотел сказать только то, что точки нужно расставлять втроем.

— Это, типа, я должен был прийти вместе с Лизой, чтобы, образно говоря, попросить у вас благословения, как у папы?

Александр Сергеевич промолчал.

— Так вы до сих пор встречаетесь? — снова спросил Андрей.

Ответа не последовало.

— Ладно, разберемся. — Он вышел из кабинета, слегка ударив дверью секретаршу.

Дверь закрылась, но сразу же открылась, и на пороге появилась Света, прижимающая правую руку к щеке.

— Чай, кофе? — спросила она.

— Водки и сала, — ответил Александр Сергеевич.

Дверь закрылась.

— И пушку вместо масла, — добавил он.

Не прошло и трех минут, как снова появилась Света с подносом в руках. Она стала говорить, не успев еще поставить поднос на стол:

— Водки у нас, конечно, нет. Здесь коньяк, сало, хлеб, зеленый чай и три рюмочки.

— Почему три, а не одна? — спросил Александр Сергеевич.

— Ну-у, — Света приподняла большую бумажную салфетку и тут же снова накрыла ею поднос, — не знаю, я почему-то так подумала…

— Вам бы, Светлана Константиновна, психологом работать, — сказал Александр Сергеевич, — цены бы вам не было. — И после паузы добавил: — На подводной лодке.

— Что на подводной лодке? — переспросила она.

— Психологом работать на подводной лодке, — повторил Александр Сергеевич.

Света улыбнулась, закивала головой, но вдруг спохватилась.

— Не смешно, — обиделась она.

— А мне смешно, — сказал он.

— Ну и смейтесь сами с собой. — Она стала быстро уходить, но в дверях снова столкнулась с Андреем.

Он держал за руку Елизавету. Она как бы и не сопротивлялась, но трудно было сказать, что они пришли вместе, «рука об руку».

— Мы можем продолжить разговор, — сказал Андрей, остановившись в нескольких шагах от стола.

— Не вижу в этом смысла, — ответил Александр Сергеевич.

— Так вы же только что сами говорили, что точки нужно расставлять втроем.

— Я уже все расставил.

— А я нет, — не успокаивался Андрей.

— «Проказы женские кляня, выходит, требует коня. Две пули, пистолетов пара…» — Александр Сергеевич встал, убрал с подноса салфетку. — Кстати, у меня обед. Могу предложить коньяк, сало, чай зеленый…

— Коньяк, — сказал Андрей, не дослушав весь перечень.

В это время Лиза несколько раз нервно дернулась и высвободила свою руку из руки Андрея. Она посмотрела на поднос, потом на Александра Сергеевича, развернулась и быстро пошла к двери, но остановилась на полпути.

— Я бы не хотел, чтобы ты уходила, — сказал Андрей.

Она резко развернулась:

— А я бы не хотела видеть, как начнут бодаться два оленя. Все и так ясно. Все решения уже приняты.

— Это ты о чем? — спросил Андрей. — У нас продолжение мирной беседы. Никто ни с кем не бодается.

— Это она, наверное, не про оленей, а про рога, — заметил Александр Сергеевич, разливая по рюмкам коньяк.

— Хорошо, я остаюсь. — Лиза вернулась и села на стул. — Думаю, что у меня хватит терпения пережить ваше шоу.

— Думаю, что у меня тоже хватит, — уверенно заявил Андрей.

— Андрюша, ты совсем не знаешь этого человека. Он за двадцать минут заплетет твои амбициозные извилины в детскую косичку, а ты этого даже не заметишь.

— Это мы еще посмотрим. — Он взял рюмку, «по-гусарски» приподнял локоть и спросил: — За что пьем?

— За светлое будущее. — Александр Сергеевич выпил, закусил кусочком сала, посмотрел, как это делает Андрей, и сел. — Вы бы, Андрей Борисович, присели, что ли. Или будете толкать речь стоя?

Андрей демонстративно послушно присел на стоявший возле стола стул.

— С чего начнем? — спросил Александр Сергеевич.

— Почему начнем? Продолжим. Кажется, мы остановились на белочке.

— Хорошо, начнем с белочки, — согласился Александр Сергеевич. — Хотя, если честно, мне это уже неинтересно. Все, о чем мы можем говорить, уже не имеет значения.

— Когда я хотел уйти, вы обвинили меня в трусости, а сейчас пытаетесь уйти сами.

— Согласен. Наверное, с моей стороны это некорректно.

— Тогда рассказывайте.

— Ладно, расскажу. — Александр Сергеевич снова взял бутылку, разлил по рюмкам, жестом пригласил Андрея поднять бокалы.

Андрей взял рюмку и замер в ожидании тоста.

— Мне, когда разливаю, почему-то всегда хочется петь или читать стихи, — сказал Александр Сергеевич совсем не по теме.

— Например? — Андрей снова приподнял локоть выше обычного.

— Например: «Во ржи дояр доярку трахнет, а после курит и молчит, совокупленьем потрясенный…». Ну как?

Андрей пожал плечами, покосился на Лизу и неуверенно ответил:

— Мне кажется, что пошловато.

— А мне кажется, что очень талантливо. Кто написал, не знаю… Так вот, что касается белочек. — Александр Сергеевич поставил рюмку на поднос, снова сел и стал говорить, не поднимая головы: — Были у меня две белки. Одну звали Стрелка, другую — Луиза. Стрелка была старше Луизы вдвое. И однажды… в студеную зимнюю пору… мне пришла в голову бредовая идея — посадить двух белок в одно колесо. А колесо, уважаемый Андрей Борисович, — это такая штука — когда один бежит, другой не может оставаться неподвижным. Представляешь картину — две белки в одном колесе?

— Представляю, — ответил Андрей. Он выпил свой коньяк и поставил рюмку на поднос. — Я даже представляю себя и вас в одном колесе… И как же чувствуют себя белочки?

— Почти никак. Они некоторое время побегали вместе, и Луиза сдохла.

— А сколько лет было Луизе?

— Двадцать семь.

— Так не бывает… Хотя… Если старушке Стрелке около пятидесяти.

— Сударь, вы делаете успехи. Один балл ваш.

— Почему один?

— Еще два — и экзамен по психологии у вас в кармане, — ответил Александр Сергеевич.

— А отчество у Стрелки — Петровна, — сказал Андрей.

— О-о, уважаемый, я, кажется, вас недооценивал. Ванга, случайно, не родственница вам?

— Нет. Просто однажды я видел вас вместе и…

— Остался еще один балл — и мои поздравления. — Александр Сергеевич не дал ему закончить фразу. — Я даже могу его подарить. Давайте зачетку — и разбежались.

— Так неинтересно, — сказал Андрей, — я его сам, честно заработаю. И вообще, я не хочу тройку. Я хочу больше.

— И как же вы собираетесь зарабатывать эти баллы?

— В процессе диалога, — ответил Андрей.

— Например?

— Например, во сколько баллов вы можете оценить мамино письмо сыну?

Александр Сергеевич молчал, как будто не понимал, о чем речь.

— Письмо, по поводу которого вы давали советы как мужчина мужчине, — уточнил Андрей.

— О! Поздравляю. — Александр Сергеевич встал, обошел стол, протянул студенту руку. — Поздравляю… Здравствуй, дорогой сынок. Пишу тебе письмо медленно, потому что знаю — быстро ты читать не умеешь… Вам бы, сударь, детективы писать или сказочки.

— Так сколько все-таки баллов за письмо? — улыбаясь, спросил Андрей.

— За письмо, уважаемый, вам минус два балла.

— Не понял, — возмутился Андрей.

— Все очень просто, Андрей Борисович. Листочек, который вы выдавали за письмо, прежде всего должен был бы быть сложен вчетверо. Это элементарно, Ватсон. Почти от простого — к примитивному. Так что с письмом вы пролетаете, товарищ сказочник.

— Я сказочник? А вы? Жили-были две белки… Ну ладно, я молодой, глупый, может быть, со временем поумнею. А вам-то это зачем?

Александр Сергеевич не ответил на вопрос.

— Кстати, — продолжил Андрей, — про белочку есть и другой вариант сказки. Рассказать?

— Попробуй.

— Жила-была девочка Лиза, и была у девочки белочка, которую звали просто Белка…

— Извините, — оборвал его Александр Сергеевич, — а вы не могли бы, например, встать и рассказывать это в движении и еще представить при этом, что я лет на десять вас моложе.

— Зачем? — не понял Андрей.

— Во-первых, движение рассказывает мысль, во-вторых, артистизм может рождать образ, а в-третьих, вы талантливый молодой человек, у вас есть артистические задатки, почему бы их не совершенствовать?

— Ничего не понял, — сказал Андрей, но все же встал и отошел от стола.

— Итак, жила-была девочка.

— Жила-была девочка, — повторил Андрей, — и была у девочки белочка, которую звали просто Белка. И встретила однажды девочка мудрого волшебника, который приезжал к ней два раза в неделю рассказывать сказки. Но однажды старая жена мудрого волшебника узнала, что сказочник рассказывает сказки не ей одной. Встретила старушка девочку и просто набила ей морду…

— На этом месте нужно было бы руками показать, как она это делала, — заметил Александр Сергеевич. — Но в принципе для начала неплохо. А дальше?

— Вы меня сбили, — ответил Андрей.

— И с тех по-ор, — «подсказал» Александр Сергеевич.

— Сбили, — повторил Андрей.

— И с тех пор девочка вдруг поумнела и стала смотреть на мир совсем другими глазками, а потом она встретила молодого и красивого юношу, который открыл ей глазки еще шире… — Александр Сергеевич говорил, не поднимая головы, как будто читал с листа. — День ото дня девочка все умнела и умнела и даже стала задумываться о перспективе, и целых полгода она встречалась уже не с одним, а с двумя по очереди. Но мысли о злом волшебнике мешали жить доброму юноше, и тогда он решил написать много заявлений и писем, чтобы загадочным образом проникнуть в душу злодея и убить его изнутри… Да, забыли еще одну фразу про белочку — она тоже любила слушать сказки, за что и была отравлена молодым и красивым.

Андрей молчал.

— Это неправда, — почти выкрикнула Лиза.

— Правда, — тихо сказал Александр Сергеевич. — Установлено экспертизой — белка отравлена крысиным ядом. Продается в соседнем хозяйственном магазине. Стоит всего тридцать шесть рублей.

— Да, я это сделал, да, — спокойно сказал Андрей. — И не собираюсь раскаиваться.

— Зачем? Что она тебе сделала плохого? — спросила Лиза.

— А ничего. — Андрей повернулся к Лизе. — Ничего она мне не сделала. Но я не совсем дурак, понимаешь? Я не дурак. И я знал, о чем ты думала, когда крутилось это чертово колесо. А вас, — он повернулся к Александру Сергеевичу, — вас, уважаемый товарищ декан, хотел бы попросить как мужчина мужчину — исчезните, пожалуйста, из нашей жизни. Мы послезавтра расписываемся, понимаете? Все уже давно решено. Обратной дороги нет.

— И путь наш во мраке, — иронично заметил Александр Сергеевич. Он вышел из-за стола, подошел к Андрею, взял его за локоть и очень тихо, чтобы не слышала Лиза, сказал: — Разрешите и мне — как мужчина мужчине. — Он взмахнул двумя пальцами перед носом Андрея…

— Гяга! — закричала Лиза.

Андрей дернулся и повернул голову на крик. Александр Сергеевич опустил правую руку.

— И все же, как мужчина мужчине хотел подарить стратегическую формулу, — продолжил он, придерживая Андрея за локоть. — Любовью, уважаемый Андрей Борисович, нужно заниматься ранним утром, чтобы всегда быть первым.

Андрей опять дернулся всем корпусом, освободился от захвата и сделал несколько шагов назад.

— Очень пошло. Мне неприятно это слушать. До свидания. Лиза, мы уходим.

Лиза никак не реагировала на его слова.

— Лиза! Мы уходим, — повторил он, держась за ручку двери.

Она встала, перебросила сумочку через плечо и неуверенно сделала несколько шагов.

— Убедительная просьба, молодые люди, — сказал Александр Сергеевич, — колесо верните, пожалуйста.

— Пустое колесо? — спросил Андрей.

— Да.

— А смысл?

— Вам этого не понять. Верните — и все, не вникая в смысл.

— Хорошо, я верну вам эти дрова. — Андрей посмотрел на Лизу: — Хотите проститься?

Постояв минуту в ожидании ответа, он резко толкнул дверь и вышел из кабинета.

— Спасибо за спектакль, Дорогой Гяга, — сказала Лиза после недолгого молчания. — Все было очень вкусно.

— Пожалуйста. Приходите еще. Целоваться на прощанье не будем?

— Нет.

— Ответ был коротким, как выстрел, — прокомментировал Александр Сергеевич.

— А ведь мы могли бы долго быть вместе, Дорогой Гяга, если бы не твои провокации свободой. Взял бы за руку и держал бы долго…

— Красиво. И умерли в один день. А представляешь, если бы возле красивых женщин хоронили всех мужиков, которые когда-либо были с ними. Какие бы Аллеи славы можно было создавать! Извини. Ты думаешь, я сильно обидел твоего Андрея?

— Переживет.

— Скажу честно, — Александр Сергеевич подошел к столу, налил полрюмки коньяка и выпил, — мне, между прочим, было очень трудно сдерживать себя, чтобы не проговориться про твоего десантника, который приезжал четыре раза за последние полгода.

— Гена мне просто друг, — ответила Елизавета.

— Я так и хотел сказать: Гена — друг.

— Все! Дорогой Гяга, прощай, не поминай лихом. Много не пей…

— Спасибо. До свидания.

— Собаку себе купил бы, что ли… — Она махнула ручкой и исчезла за дверью.

Александр Сергеевич снова вернулся к столу, снова налил и выпил, набрал телефонный номер.

— Света, ко мне никого не пускай, я занят, — сказал он. Положил трубку и впервые за весь день посмотрел в мою сторону. — Ну что, жизнь продолжается?

Он положил голову (вместе со всеми своими прожитыми днями) на руки и, как мне показалось, быстро уснул (или ушел в какой-нибудь из своих прошлых дней).

Минут через сорок телефонный звонок привел его в чувство.

— Слушаю вас… Какая еще передача? Ну внеси, внеси…

Вскоре в кабинете появилась секретарша с тем самым колесом, в котором еще недавно бегала белка по имени Белка.

— Молодой человек передал вам вот это колесико, Александр Сергеевич, — сказала она. — Белочек, к сожалению, нету. Спрашиваю его: «Андрей, а где же белочки?» А Андрей отвечает: «Белочки тю-тю». Так и сказал: «Тю-тю».

— Послушай, поставь колесо на стол и тоже сделай «тю-тю».

Светлана послушно поставила колесо на стол.

— Какой-то вы сегодня, Александр Сергеевич, колючий… Может, погода будет меняться, может, еще чего…

— Света, иди домой, а.

— До свиданья, Александр Сергеевич. — Она ушла, демонстративно покачивая бедрами…

Я очень плохо помню дорогу домой. Помню только красные светофоры — и все.

Дом, в котором мы жили уже восемь месяцев, был куплен лет десять назад. По сравнению с солидными соседними был он совсем маленький: кухня с холодильником, электроплитой и столом, две спальни с деревянными кроватями и зал с камином очень подозрительной конструкции (по всей вероятности, это был чей-то дебют).

Оставив колесо у камина, Сашка принес дров и, не переодеваясь, растопил камин. Мне даже показалось, что «конструкция» вначале была недовольна тем, что ее «разбудили», но потом все же несколько раз «чихнула» и «запела»… Именно в это время Сашка крутанул колесо.

А потом мне ужасно захотелось остановить время: камин, Сашка в белой рубашке и в галстуке, деревянный волк — с простреленной шеей, пустое крутящееся колесо и я на дальнем плане. Нет, я между Сашкой и волком. Нет, я в колесе. Я бегу, я верчу его лапами — и все у них будет хорошо…

Content

ДЕРЕВЯННЫЕ ВОЛКИ
Роман

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Эпилог