Джонатан Троппер

Дальше живите сами

Маме и папе

Jonathan Tropper.

This Is Where I Leave You.

This edition is published by arrangement with Writers House and Synopsis Literary Agency.

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко.

Издание осуществлено при техническом содействии издательства АСТ.

© Jonathan Tropper 2009

© О.Варшавер, перевод на русский язык, 2010

© А.Бондаренко, художественное оформление, макет, 2010

© ООО «Издательство Астрель», 2010 Издательство CORPUS ®

Глава 1

— Папа умер, — сообщает Венди походя. Словно такое случалось много раз, чуть ли не каждый день. Венди спокойна, как удав. Это жутко раздражает, особенно в трагические минуты. — Скончался два часа назад.

— Мама держится?

— Ты что, маму не знаешь? Советовалась со мной, сколько дать на чай полицейскому, который пришел составлять протокол.

Я невольно улыбаюсь, хотя меня, конечно, бесит неспособность Фоксманов выражать эмоции в переломные моменты жизни — патент можем брать на это дело, ей-богу. Любое событие, требующее мало-мальской искренности, в нашей семейке мгновенно принижается или передергивается. Мы подкалываем и даже оскорбляем друг друга на днях рождения и свадьбах, в радости и в болезни. Теперь вот умер отец, а Венди язвит. Что ж, отцу поделом, поскольку от него-то мы и унаследовали пристрастие к иронии, двусмысленности и подавлению любых чувств.

— Но это не самое худшее, — произносит Венди.

— Не худшее? Господи, Венди! Что ты несешь?

— Ну ладно, оговорилась.

— Ничего себе оговорочка.

— Он просит, чтобы мы отсидели шиву.

— Кто просит?

— А о ком мы говорим? О папе! Так папа просит, чтобы мы отсидели шиву.

— Папа умер.

Венди вздыхает, давая понять, как мучительно для нее пробиваться через непроходимую чащу моей тупости.

— Насчет шивы он прав, — продолжает она, — сейчас самый подходящий момент.

— Но папа атеист.

— Был атеист.

— Ты хочешь сказать, что он уверовал накануне смерти?

— Нет, я хочу сказать, что он умер, и говорить о нем надо в прошедшем времени.

Если этот разговор кажется беседой двух бессердечных сволочей, так это потому, что нас такими воспитали. На самом деле мы давно горюем, то сильнее, то тише, каждый по-своему; этот траур длится уже года полтора — с тех пор как отцу поставили диагноз. До этого его мучили боли в животе, но все просьбы матери сходить к врачу он пропускал мимо ушей, только все увеличивал дозы антацидов, которые и без того сосал всю жизнь, как леденцы, по любому поводу. Где бы он ни был, ковры и полы всегда оказывались усеяны блестящими обертками и напоминали мокрый от дождя асфальт. А потом в стуле у него появилась кровь.

— Твой отец недомогает, — обиняками, как всегда, сказала мама по телефону, а где-то вдалеке послышался ворчливый голос отца:

— Кровью сру.

За пятнадцать лет, что я не живу дома, он ни разу не взял трубку. Говорила всегда мама, а папа время от времени вставлял комментарии. Так было не только по телефону. Под прожекторами, на сцене, всегда мать. Женившись на ней, отец навсегда обрек себя на роли второго плана.

Опухоли на томограмме кустились по всему периметру его черной, как угольная пустыня, двенадцатиперстной кишки, подтверждая легендарный отцовский стоицизм: оказалось, содовыми таблеточками он лечил метастазирующий по всей брюшной полости рак. Целый год. Потом, само собой, начались операции, облучение, а напоследок — уже от отчаяния — сеансы химиотерапии, призванные скукожить опухоли. Но они вместо этого скукожили самого папу: его некогда широкие плечи торчали, точно костистые шишечки, обтянутые дряблой кожей. Следом сморщились мышцы, перетерлись сухожилия, все тело превратилось в сгусток нестерпимой боли, и эта боль потихоньку унесла его в кому, из которой — мы это знали — ему уже не суждено будет вернуться. Да и зачем возвращаться, если ты болен раком? Чтобы, корчась от боли и отвращения, стать свидетелем собственного конца? Ему понадобилось четыре месяца, чтобы умереть, — на три больше, чем предсказывали онкологи. «Ваш папа — борец», — говорили врачи, когда мы приходили его навестить, но они сильно лукавили, потому что отец был уже в полном нокауте. Оставайся он в сознании, наверняка бы сердился, что ему никак не удается сдохнуть, хотя дело вроде бы незатейливое. В Бога он не верил, а жизнь прожил под девизом «Сри или слезь с толчка».

Короче, смерть отца — уже не событие, а лишь финал, точка в череде печальных событий.

— Похороны завтра утром, — говорит Венди. — Я лечу сегодня, буду к вечеру, с детьми. У Барри сейчас важная встреча в Сан-Франциско, он прилетит последним рейсом.

Барри, муж Венди, — управляющий активами в инвестиционном фонде. Похоже, ему платят за то, что он мотается по миру на частных самолетах и проигрывает в гольф всяким богатеям, которым могут понадобиться деньги. Несколько лет назад его перевели в офис на западное побережье, и семья переехала в Лос-Анджелес, что само по себе бессмысленно, потому что Барри все равно постоянно в разъездах, а Венди, несомненно, предпочла бы жить на востоке страны. Здесь ее распухшие от беременностей щиколотки и постоянный послеродовой синдром не так явственны, поскольку вокруг нет кинозвезд. Впрочем, за неудобства она получает очень и очень неплохую компенсацию.

— Так ты летишь с детьми?

— Я бы с радостью не тащила всю ораву, поверь. Но оставить их с нянькой на целых семь дней — все-таки слишком.

Орава — это шестилетний Райан и двухлетний Коул, белобрысые розовощекие херувимы, которым удается разнести любое помещение за две минуты, и семимесячная девочка Серена.

— На семь дней? Почему на семь?

— Шиву сидят семь дней.

— Мы что, правда будем сидеть шиву?

— Это его предсмертное желание, — отвечает Венди, и я, кажется, наконец улавливаю в ее голосе скорбную ноту.

— А Пол согласен?

— Пол мне об этом и сообщил.

— И как он это сообщил?

— Сказал, что папа хочет, чтобы мы отсидели шиву.

Пол — мой старший брат. Он старше меня на год и четыре месяца. Мама всегда уверяла, что родила меня не по ошибке, а намеренно забеременела через семь месяцев после рождения Пола. Но я этим россказням никогда не верил, особенно после того как отец, надравшись однажды в пятницу вечером персиковым шнапсом, проговорился, что в прежние времена считалось, будто женщина не может залететь, пока кормит грудью. Что до нас с Полом, мы вполне ладим, если держимся друг от друга подальше.

— А Филиппу кто-нибудь позвонил? — спрашиваю я.

— Я оставила сообщения по всем последним номерам, которые у меня имеются. Впрочем, не факт, что он их вообще прослушивает. А также — что не сидит в тюрьме, не обкурился и не валяется в сточной канаве. Короче, может, он и приедет. Слабый шанс есть.

Филипп — наш младший брат, на девять лет моложе меня. Логика, с которой родители производили нас на свет, воистину непостижима. Сначала Венди, Пол и я — тут предки уложились за четыре года, а потом, спустя почти десять лет, — Филипп, вроде неуклюжего заключительного аккорда. Этакий Пол Маккартни семейства Фоксманов: красавчик не в пример остальным, на фотографиях вечно смотрит не в ту сторону, а частые слухи о его смерти всегда оказываются несколько преувеличенными. В детстве его то баловали, то вообще не замечали, и вполне возможно, что это сказалось на его характере роковым образом. Филипп вырос безнадежно испорченным человеком. Сейчас он живет на Манхэттене, и там днем с огнем не сыщешь травку, которую он еще не попробовал, или модель, которую он не успел поиметь. Иногда братик исчезает с радаров на много месяцев, а потом вдруг, без предупреждения, заявляется к тебе в дом на ужин и за столом сообщает — или даже забывает сообщить, — что был в тюрьме или на Тибете или окончательно порвал с какой-то якобы известной актрисой. Я не видел Филиппа уже больше года.

— Надеюсь, он приедет, — говорю я. — Он сам ужасно расстроится, если не успеет.

— Кстати, раз уж зашла речь о младших братьях-неудачниках… Как развивается твоя греческая трагедия?

Венди намеренно бестактна, и это бывает порой забавно, даже очаровательно, но она с легкостью, сама того не замечая, преступает грань между грубоватой шуткой и жестокостью. Обычно я отбиваюсь довольно умело, но последние несколько месяцев измотали меня вконец, и на достойную оборону сил уже нет.

— Мне пора, — говорю я, отчаянно пытаясь скрыть, что моя жизнь разбита вдребезги.

— Господи, Джад, ты обиделся? Но мне же не все равно!

— Спасибо за участие.

— Ага, и тебе слова не скажи, все в штыки! Мне этого с Барри хватает.

— Короче — скоро увидимся.

— Ладно, не хочешь — не надо, — цедит она с отвращением. — До свиданья.

Я жду, но коротких гудков все нет.

— Ты еще тут? — наконец спрашивает она.

— Нет. — Я вешаю трубку и представляю, как она шмякает телефон об стол и матерится, матерится без остановки.

Среда

Глава 2

Джен подруливает на своем бежевом внедорожнике, как раз когда я готовлюсь к двухчасовому путешествию в Элмсбрук. Она выскакивает из машины прежде, чем я успеваю смыться. Я не видел ее довольно давно, не отвечал на ее звонки и ни на минуту не переставал о ней думать. А вот и она сама: выглядит, как всегда, безупречно, в обтягивающем спортивном костюме, волосы — дорогого светло-медового оттенка, уголки губ неуловимо ползут вверх — сейчас Джен улыбается робко, точно маленькая девочка. Мне известны все ее улыбки, известно, что они означают и к чему ведут.

Беда в том, что каждый раз, когда я вижу Джен, я мгновенно вспоминаю, как увидел ее впервые — в университетском городке, на раздолбанном красном велосипеде: длинные ноги крутят педали, волосы вьются по ветру, лицо разрумянилось… На кой черт это вспоминать, когда встречаешься с почти бывшей женой? Без пяти минут бывшей. Один шаг — и бывшей. Авторы прикладных книжек и веб-сайтов из серии «Помоги себе сам» пока не придумали, как назвать супругов, толкущихся в предбаннике, то бишь в чистилище перед судом, на котором официально объявят, что их жизнь покатилась в тартарары… А еще при виде Джен на меня накатывает стыд. Не потому, что она таки выяснила, в какой дыре я живу, а потому, что, с тех пор как я съехал из дома, ее вид вызывает у меня только одну ассоциацию: точно я, остановившись на светофоре, засунул одну руку в штаны, а другой ковыряю нос. И смотрю порнуху. И меня застукали.

— Привет, — говорит Джен.

Я кидаю чемодан в багажник.

— Привет.

Мы прожили вместе девять лет. Теперь мы говорим друг другу «привет» и не смотрим в глаза.

— Я же просила тебя перезвонить. На автоответчике.

— Я был занят.

— Не сомневаюсь.

От ее ироничного тона у меня всегда возникают два желания одновременно: целовать ее взасос и душить, пока не посинеет. Впрочем, сейчас ни то ни другое неуместно, поэтому остается лишь оглушительно захлопнуть багажник.

— Джад, нам надо поговорить.

— Неудачный момент.

Оттеснив меня к водительской дверце, она облокачивается на машину и озаряет меня самой лучезарной из своих улыбок, той самой, из-за которой — и она об этом знает — я всегда готов был влюбляться в нее вновь и вновь. Но на этот раз она просчиталась. Теперь эта улыбка напоминает мне обо всем, что я потерял.

— Ну почему нам нельзя остаться друзьями? — произносит она.

— Ты спишь с моим боссом. Это довольно веская причина.

Она закрывает глаза, призывая на помощь все бездонное терпение, которое требуется, чтобы иметь со мной дело. Помню, как я целовал эти веки, когда мы, так и не оторвавшись друг от друга, уплывали в сон и ее ресницы трепетали под моими губами, словно крылья бабочки, а легкое дыхание щекотало мне подбородок и шею.

— Ты прав, я не святая, — говорит она, всем своим видом показывая, что я кругом не прав, а она святая, но ей скучно со мной спорить. — Мне было очень плохо, и от желания снова стать счастливой я поступила непростительно. Я разрушила нашу жизнь, и ты меня за это ненавидишь. Только тебе роль жертвы не к лицу.

— У меня все в порядке.

— Ага, у тебя все отлично.

Джен выразительно смотрит на обшарпанный домишко, где я снимаю теперь комнату в подвале. Сооружение неказисто, словно его нарисовал ребенок: треугольник нахлобучен на квадрат, криво уложенные кирпичи, одинокое окошко, входная дверь. Тут вся округа в таких развалюхах. Это вам не хорошенький домик в колониальном стиле, на который я угрохал все свои сбережения и где Джен теперь проживает совершенно бесплатно да еще совокупляется на моей кровати с чужим мужиком.

Подвальчик я снимаю у супругов-китайцев средних лет по фамилии Ли, которые существуют в вечной, ничем не нарушаемой тишине. Я никогда не слышал, чтобы они разговаривали. Муж проводит в гостиной сеансы акупунктуры, жена трижды в день подметает дорожку перед домом соломенной метелкой, похожей на театральный реквизит. Я засыпаю и просыпаюсь под яростное шарканье соломин об асфальт. В остальное время хозяев не видно, и я часто задаю себе вопрос: зачем им понадобилось переезжать в Америку? В Китае наверняка полно больных с межпозвоночными грыжами, да и мусора хватает.

— Ты не пришел на встречу с нашим «миротворцем».

— Он мне не понравился. Он на твоей стороне.

— Глупости. Ему вообще все по фигу.

— Кроме твоих сисек.

— Бога ради, Джад, это просто смешно!

— Ну, о вкусах, как известно, не спорят.

И так далее. Можно было бы привести нашу беседу целиком, но все в ней известно заранее: это диалог двух людей, чья любовь переродилась в нескончаемые перестрелки из начиненных ядом гранатометов.

— Я не готова разговаривать, когда ты такой. — Джен сердито отходит от машины.

— Я всегда такой. Уж какой есть.

Мне хочется крикнуть: У меня умер отец! Но я не стану, потому что Джен заплачет, а если она заплачет, то я скорее всего тоже, и тогда она найдет повод просочиться ко мне в берлогу, а я не хочу ее пускать. Ее сочувствие — троянский конь. Я еду домой — хоронить отца, воевать с родными, — и, по-хорошему, она должна бы ехать туда со мной, но она мне больше не жена. Вообще-то люди женятся, чтобы иметь союзника против своих родственничков, а мне на этот фронт предстоит ехать одному.

Джен печально качает головой, и я вижу, как подрагивает ее нижняя губа, как набухает слеза в уголке глаза. Я не могу обнять ее, любить, целовать, трахать, даже — как выяснилось — не могу обойтись без злобной перепалки на первых минутах разговора. Зато я по-прежнему умею ее обидеть, и на данном этапе придется этим удовлетвориться. Насколько было бы легче, не будь она так чертовски красива, с этой литой гладкостью тела, медовостью волос, распахнутостью глаз. И не будь она так беспомощна. Потому что даже сейчас, после всего, что она натворила, что-то в ее глазах просит: «Защищай меня! Оберегай!» И мне хочется защитить ее во что бы то ни стало, хотя я прекрасно понимаю, что защищать на самом деле нужно меня самого. Насколько было бы проще и легче, не будь она Джен. Но она — Джен, и в моем сердце, на месте прежней чистейшей любви, зияет яма, полная змеиной ненависти, ярости, отторжения и — темной, извращенной любви, куда более мучительной, чем все остальное вместе взятое.

— Джад.

— Мне пора. — Я открываю дверцу машины.

— Я беременна.

В меня никогда не стреляли, но подозреваю, что ощущения сходные: сначала, на долю секунды, пустота, а потом боль догоняет пулю. Джен уже была однажды беременна. Тогда она плакала, целовала меня, и мы, как идиоты, танцевали в ванной комнате. Но наш ребенок умер в утробе: пуповина завязалась узлом за три недели до родов.

— Поздравляю. Уверен, что Уэйд будет чудесным отцом.

— Я понимаю, тебе тяжело это слышать. Но я хотела, чтобы ты узнал от меня, а не от кого-то еще.

— Спасибо. Узнал.

Я сажусь за руль. Она встает перед машиной, чтобы я не мог сдвинуться с места.

— Джад! Скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста.

— Сказать? Иди на хрен, Джен! Катись! Надеюсь, ребенку Уэйда повезет больше, чем моему. Теперь мне можно ехать?

— Джад… — произносит она упавшим, дрожащим голосом. — Неужели ты меня так ненавидишь?

Я смотрю на нее в упор и отвечаю со всей искренностью, какую могу изобразить:

— Да. Ненавижу.

И в этот миг я снова ее люблю. То ли смерть отца окончательно подорвала мои нервы, то ли Джен как-то по-особому вздрогнула от моих слов, но боли, мелькнувшей в ее зеленых глазах-омутах, оказалось достаточно. Я снова ее люблю.

Глава 3

Все браки разваливаются одинаково, с небольшими вариациями. Мой — со «скорой помощью» и тортом со свечками.

Браки вообще имеют свойство разваливаться. Причин много, но никто, в сущности, не понимает, отчего это происходит. Мы поженились совсем молодыми. Возможно, в этом и была наша ошибка. В штате Нью-Йорк можно жениться раньше, чем тебе разрешат легально выпить рюмку текилы. Мы, конечно, знали, что дети в Африке голодают, а брак иногда кончается разводом. И то и другое было печально, но к нам никакого отношения не имело. Мы не сомневались, что у нас-то все окажется иначе. Огонь нашей любви всегда будет жарок, мы всегда будем друг для друга лучшими друзьями, которые к тому же трахаются каждый вечер до умопомрачения. Нам не грозит скука и самоуспокоенность, мы останемся молоды телом и душой, поцелуи наши будут жадными и долгими, животы плоскими, мы всегда будем ходить держась за руки, болтать шепотом до рассвета, садиться в кино на последний ряд и любить, любить, любить друг друга, покуда нас не скрутит артритная немощь.

— А когда я стану старая, ты меня не разлюбишь? — спрашивала Джен. Мы лежали в полудреме на продавленном матрасе в ее комнате в общежитии, окруженные терпким потным запахом нашего секса. Она обыкновенно лежала на животе, а я — на боку, лениво пробегая пальцем по ее позвоночнику до ложбинки, за которой вздымалась ее фантастическая задница. Как же я гордился этой задницей, когда мы только начали встречаться! Я распахивал перед Джен двери и пропускал ее вперед, только чтобы еще разок увидеть, как эта попка подрагивает передо мной, аккуратная, соразмерная, туго обтянутая джинсами. И, глядя на нее, думал: рядом с такой задницей можно прожить жизнь и умереть. Я считал ее моим личным достоянием, мечтал отвезти ее домой и познакомить с родителями.

— Когда грудь у меня обвиснет, зубы выпадут и вся я высохну и сморщусь, как черносливина, ты будешь меня любить? — продолжала Джен.

— Конечно буду.

— Не променяешь на молодую?

— Конечно променяю. Но буду терзаться угрызениями совести.

И мы хохотали, потому что даже представить такого не могли.

Любовь превратила нас в нарциссов, которые неустанно и беспечно любовались собой, болтали о том, как они близки и как совершенен их союз, точно никто и никогда прежде не достигал такой гармонии. Мы просуществовали в нирване довольно долго: пара тошнотворно-приторных, непробиваемых идиотов, которые без конца пялились друг на друга, покуда все вокруг просто радовались жизни. Когда я вспоминаю нашу непроходимую глупость, нашу отрешенность от мира и поджидавшего за углом будущего, я хочу подойти к самому себе, тощему юнцу, гордому своей постоянной эрекцией, и дать ему в зубы.

А еще я хочу рассказать ему о том, как медленно, но верно и сам он, и любовь всей его жизни станут обыденными, а секс — по-прежнему вполне качественный — станет таким привычным, что его можно будет променять на интересную книжку, телепередачу или ночной перекус. О том, как он и его любимая позабудут, что раньше старались пукать потише, и перестанут запирать за собой дверь в туалет; как он поймет, что не способен больше рассказывать друзьям анекдоты в ее присутствии, потому что весь арсенал его анекдотов она уже много раз слышала; как она не сможет больше смеяться над его шутками, хотя остальным они по-прежнему кажутся смешными; как она по вечерам начнет проводить все больше и больше времени, болтая с подругами по телефону. Как смертельно будут они ссориться по пустякам: из-за некстати закончившегося рулона туалетной бумаги или перегоревшей лампочки, из-за остатков овсянки, которые засохли в раковине, из-за неправильно заполненной чековой книжки. Как появится в их отношениях негласный счет, и каждый будет определять накопленные и проигранные баллы по своей сложной шкале. Мне хочется, непременно хочется напугать этого самодовольного индюка, появиться перед ним этаким диккенсовским Призраком Рождества — и отбить у него охоту жениться. Никаких матримониальных поползновений! Обойдешься! Хватит с тебя текилы. А потом я приоткрою ему будущее, и он увидит свою физиономию…

…когда я вошел в собственную спальню и застал Джен в постели с другим.

К этому моменту я, по идее, уже должен был что-то заподозрить. Измена, как и любое другое преступление, порождает множество улик, улики — побочный продукт измены, как кислород у растений или говно у людей. Так что я просто обязан был все это почуять или вычислить и избежал бы таким образом жуткого срама, не стал бы свидетелем прелюбодеяния собственной жены. Улик-то наверняка накопилось немало, словно непрочитанных электронных писем. Нет чтоб прочесть! Незнакомый номер на распечатке счета за ее мобильник; телефонный разговор, прерванный на полуслове, едва я вошел в комнату; непонятная квитанция; едва заметный засос на шее, автором которого, по идее, должен был быть я, но об этом не помнил… а еще ее вдруг резко снизившаяся потребность в сексе… Уже потом, после, я каждый божий день перебирал в памяти эпизоды последнего года нашего брака, точно записи с видеокамер после ограбления банка, и удивлялся, какого черта я был так туп, почему мне нужно было застукать их в койке, чтобы понять, что происходит. Кстати, даже тогда, наблюдая, как кровать ходит ходуном под их страстные стоны, я тоже не сразу сообразил что к чему.

Потому что, даже если ты обожаешь секс, стать свидетелем этого дела странновато. В чужом половом акте есть что-то отталкивающее. Природа это учла и поработала над фундаментальными основами совокупления: сами мы, занимаясь сексом, практически не можем наблюдать за собой со стороны. Оно и к лучшему, потому что на настоящий, неприукрашенный трах смотреть не так уж приятно — тут тебе и грязь, и пот, и волоски во рту, и стертая докрасна, вывернутая наизнанку плоть, и зияющие дыры, и вздыбленный мокрый член. А сама жестокость совокупления! Его примитивность и грубость как постоянное напоминание о том, что все мы — скоты, что главное для нас — не потерять свое место в пищевой цепи, вовремя поесть, поспать и потрахаться, пока не появится кто-то побольше и посильнее и не сожрет нас с потрохами.

Поэтому, когда в тридцать третий день рождения Джен я пришел домой раньше времени и обнаружил ее на кровати, с раскинутыми ногами, а над ней — широкую, рыхловатую мужскую задницу, которая то напрягалась, то опадала в едином для всего сущего ритме совокупления, и руки этого мужика поддерживали и приподнимали ее попку с каждым толчком, а пальцы Джен впивались ему в спину, оставляя там белые вмятины, я увидел это сразу, но переваривал довольно долго.

Сначала я даже не понял, что на кровати лежит именно Джен. Я знал только, что это моя кровать и трахаться на ней имею право только я. Может, это не мой дом? Нет, не годится. На тумбочке с моей стороны кровати стоит фотография Джен в свадебном платье, юной и грациозной, как фарфоровая статуэтка. Значит, дом все-таки мой. Что уже неплохо, поскольку впереться к соседям в спальню — ошибка слишком серьезная, тут пора обследовать мозги и ждать от медиков самого худшего приговора. Доведись мне и вправду застать соседей посреди дня в койке, точно собак на случке, боюсь, не помогли бы никакие самые горячие извинения, я бы просто до конца жизни не смог посмотреть им в глаза, не говоря уж о том, чтобы попросить их вынимать мою почту из ящика, когда я уеду в отпуск. К тому же нашим соседям, чете Бауин, было уже под семьдесят, и мистер Бауин продолжал обжираться, стремясь к третьему инфаркту. Даже если он сохранил потенцию, в чем лично я — глядя на его непомерный желеобразный живот — сильно сомневаюсь, непрошеное вторжение во время акта наверняка привело бы к остановке сердца. При таких обстоятельствах все-таки лучше прийти домой, а не к соседям.

Впрочем, застать подобную картину дома тоже не самый приятный сценарий. Сценариев, собственно, могло быть несколько, но наиболее очевидный напрашивался сам: женщина, которая извивается на кровати в луже собственного пота и вонзает наманикюренный указательный пальчик в анус своего любовника, как стрелу в мишень, — это моя жена Джен.

Разумеется, я знал это с самого начала, как только переступил порог. Но разум, оберегая меня от мгновенного осознания, подкидывал разные зацепки — отвлекал, в сущности, — а подкорка тем временем готовилась отразить атаку этой страшной правды, чтобы я не свихнулся. Поэтому моя первая мысль была вовсе не о том, что Джен с кем-то трахается и у меня больше нет семьи или что-нибудь в этом роде, а то, что Джен никогда не сует палец мне в задницу во время секса. Не то чтобы я этого жуть как хотел, скорее наоборот, особенно теперь, когда я воочию убедился, где побывал этот пальчик. Мы с Джен время от времени разнообразили нашу жизнь: меняли позы, покупали разные штучки в секс-шопах, слизывали друг с друга крем и варенье, но я определенно принадлежу к той категории мужчин, которые не любят вмешивать в это дело свой анус. Хотя тех, кто любит, не осуждаю.

Осуждал я только мужика, который насадил задницу на указательный палец моей жены, глубоко, на две фаланги… А соседний палец она совсем недавно, на прошлой неделе, показала на шоссе парню, который нас подрезал. А еще через палец поблескивали бриллиантики на перстне, который я подарил ей на пятую годовщину нашей свадьбы… Короче, мужика этого я сильно осуждал. Так сильно, что он успел еще пару раз всунуть и высунуть, прежде чем до меня дошло, что это известный радиоведущий Уэйд Буланже. А значит, он не только трахает мою жену и ловит кайф от деликатной стимуляции задницы, но — в довершение всего — еще и является моим боссом.

Уэйд ведет на музыкальном радиоканале WIRX популярную утреннюю программу под названием «Вставай, мужик! — С Уэйдом Буланже». Болтает про секс, машины, спорт и деньги. Но в основном — про секс. Консультируется в прямом эфире с порнозвездами, стриптизершами и проститутками. Принимает звонки от мужчин и женщин, которые во всех подробностях описывают свою сексуальную жизнь. Он в ответ рассказывает, как пукнул и сколько очков поставил себе за этот пук. Одиноким, изголодавшимся по сексу мужчинам он командует: «Вставай!» Этот девиз мелькает всюду: на футболках, кофейных кружках, на стикерах, которые народ лепит на бамперы автомобилей. Уэйд — профессиональный козел, работающий на двенадцати рынках одновременно. Рекламодатели, точно покорные овцы, выстраиваются в очередь.

Я не критикую, не наезжаю. Я работал у него продюсером. Договаривался с гостями. Руководил девчонками, которые отбирают звонки для эфира, и ребятами, которые ведут веб-сайт. Встречался с начальниками радиостанции по поводу формата и спонсорства. Вел переговоры с юристами, кадровиками и отделом рекламы. Заказывал обеды. Заменял матерщину гудочками.

Сразу после колледжа я устроился ассистентом на маленькую местную радиостудию, а Уэйд только начинал карьеру ведущего. И я ему чем-то понравился. Потом его продюсера уволили из-за конфликта с министерскими чиновниками, и Уэйд нанял меня. После эфира мы часами просиживали в ресторанах на казенные деньги, мешали мартини с водкой и сочиняли новые репризы. Он прозвал меня своим «гласом разума», ценил мое мнение и взял с собой, когда перешел с местного вещания на WIRX. Он даже пригрозил уйти, когда его программа вошла в синдикат и руководство решило не продлевать мой контракт.

Уэйд высок, полноват, у него темные вьющиеся волосы и раздвоенный подбородок, похожий на миниатюрную задницу. Зубы такой белизны, какой в природе просто не бывает. В свои сорок лет он по-прежнему поддерживает школьные и университетские связи, по-прежнему цокает на каждый проплывающий мимо женский бюст и по-прежнему называет грудь титьками. Такой типаж. Его легко представить душой студенческого братства: вот под гром аплодисментов он на спор глотает галлонами пиво, вот издевается над салагами-новичками, вот на вечеринке подсыпает экстази в красные пластиковые стаканчики и подносит их хорошеньким первокурсницам.

Разве можно заранее подготовиться к тому, что однажды войдешь в спальню, а там твоя жена трахается с другим? Это относится к разряду запредельных событий, которые тебе, может, и доводилось воображать, но невнятно, неконкретно, как собственную смерть или выигрыш в лотерею. Поэтому никто не знает, как на это реагировать. Я так попросту впал в ступор: стоял и разглядывал лицо Джен, пока Уэйд размеренно гулял взад-вперед, точно поршень. Голова Джен была откинута назад, подбородок смотрел в потолок, на Господа, она тяжело дышала открытым ртом и жмурилась от удовольствия. Я пытался вспомнить, была ли она когда-нибудь так увлечена, так порочна и одновременно прекрасна, когда мы занимались любовью. Трудно сказать. Я ведь никогда не смотрел на нас со стороны. К тому же мы давно, целую вечность, не ложились в постель среди бела дня, а различить выражение лица партнерши в темноте не так-то просто. И тут Джен застонала — долго, не сдерживаясь, — начала с низкого глухого урчания, а потом разом перескочила через пару октав, и стон перешел в визг раненого щенка. Могу поклясться: таких звуков я от нее не слышал никогда. На исходе стона ее руки скользнули по спине Уэйда вниз: Джен уцепились за его ягодицы, чтобы втянуть его в себя еще сильнее и глубже.

И тут я задумался: как же выглядит член Уэйда Буланже?

А именно: насколько он больше моего? Толще? Тверже? Может, он немного изогнут и поэтому достает до таких мест, куда мне не добраться? Может, он трахает ее в эти недоступные для меня глубины ее плоти и поэтому она так кричит? Или Уэйд просто более искусный любовник? Может, он освоил тантрическую технику? Он же переспал с таким количеством шлюх и порнозвезд — наверняка поднабрался опыта. С порога, откуда я на все это взирал, Уэйд производил впечатление человека, знающего свое дело. Но себя-то я никогда со стороны не видел. В отличие от других пар, мы с Джен никогда не снимали себя на видео. А жаль. Просматривают же игроки свои матчи. Сейчас было бы с чем сравнить. Допустим, мне кажется, что я выгляжу вполне убедительно, не хуже Уэйда, но… Этот щенячий визг… За десять лет мы с Джен любили друг друга по-всякому, но так она никогда не стонала и не визжала. Я бы запомнил.

Внезапно я поймал себя на том, что прикидываю, как буду рассказывать об этом Джен, моей Джен, как опишу ей эту фантасмагорию сегодня вечером, когда вернусь домой. Но я уже дома. И моей Джен больше не существует, она растворилась в тумане, прямо у меня на глазах. А эта новая Джен — стонущая, визжащая, потная, сующая палец мужику в анус, — зачем ей что-то рассказывать? Пожалуй, она сама способна меня просветить.

По животу у меня, точно микроскопические иголочки, пробежали мурашки — первый признак ужаса, который зрел внутри меня, в черных глубинах моих пылающих кишок. Он еще не созрел окончательно, но я уже чуял жар, поднявшийся снизу до груди, подобно лазерному пучку, и знал, что как только мир снова стронется с места, этот жар расцветет, вспыхнет и испепелит меня дотла.

А они все трахались, словно шли на рекорд, вверх-вниз, туда-сюда, внутрь-наружу, стон-визг… а еще были звуки, на которые обычно не обращаешь внимание: хлоп, чпок, пук, бульк — все механические звуки полового акта, а в воздухе висел густой резкий запах их пота и секса. Я же все стоял, дрожал как осиновый лист и не решался их остановить. Потом Уэйд задрал левую ногу Джен, перекинул ее себе через голову и опустил на правую, одновременно повернув Джен на бок. И не сбился с ритма. Маневр, если не вынимать член, совсем непростой, этакая фигура высшего секс-пилотажа, но легкость, с которой он это проделал, и то, как Джен поняла его с полунамека, свидетельствовали об одном: они вместе не впервые. И тут я спросил себя: а давно ли это, собственно, началось? Месяц назад? Полгода? Сколько поз они за это время освоили? Что в моем браке правда, а что вранье? Джен мне изменяет. Джен, меняя позы, трахается с Уэйдом Буланже в нашей постели, на смятых простынях от Ральфа Лорена, которые она купила в магазине «Нордстром», когда мы переехали в этот дом. Моя жизнь, жизнь, которую я понимал, к которой привык, кончилась.

Думаю, сейчас самое время добавить одну деталь: в руках у меня был огромный именинный торт.

Я ведь сбежал с работы пораньше как раз за этим клубнично-шоколадным чизкейком — ее любимым тортом. Джен в свой день рождения на работу обычно вообще не ходила, прикидывалась больной. Ближе к вечеру мы собирались выйти в ресторан, но я приехал пораньше, с тортом. Хотел ее удивить. Подъехав к дому, я, не выходя из машины, снял с торта крышку, украсил его тридцатью тремя красными свечками и, по обычаю, добавил одну на счастье. В прихожей я зажег свечки специально купленной длинной зажигалкой для духовок. Я слышал, что Джен наверху, в спальне, и направился прямиком туда — медленно, на цыпочках, крадучись, точно вор, и почти не дыша, чтобы ни одна свечка не погасла по дороге. Пока я пялился на Уэйда с Джен, свечки наполовину растаяли, и на идеально ровной белой глазури расцвели восковые кляксы — точно пятна крови на снегу. Если бы все шло по плану, Джен давно бы эти свечки задула, сняла бы пальцем кусочек глазури, слизнула его, поцеловала меня сладкими губами, и мы стали бы жить-поживать. Долго и счастливо. Но стряслось непредвиденное, и торт был непоправимо испорчен.

Я знал, что непременно стану мучить себя дурацкими, ничего не решающими вопросами. Как она могла? Когда это началось? Почему? Они в самом деле любят друг друга или стремятся к острым ощущениям, которые дает адюльтер? Интересно, какой ответ мне больше понравится?

В тот момент никакие ответы мне были не нужны. Застав собственную жену в постели с другим, проще успокоить душу выстрелом из «магнума» 357-го калибра, а не научными изысканиями. Но я знал, что вопросы неизбежны. Так уж положено. Меня втянули в мыльную оперу, и — хочешь не хочешь — надо следовать сценарию. Однако там, в спальне, меня мучил только один вопрос, вопрос жизни и смерти, и ответ на него я хотел получить безотлагательно. Вопрос мой был самым примитивным и звучал так: что будет, если запулить в задницу Уэйда Буланже этим клубнично-шоколадным тортиком с горящими свечками — тридцатью тремя и одной на счастье?

Оказалось, будет круто.

После этого случилось много всего. Быстро и сразу.

Во-первых, Уэйд заорал. Причем вовсе не потому, что задницу его украшало клубнично-шоколадное месиво, хотя это ли не причина заорать? Уэйд заорал — как я потом узнал от одного болтливого санитара со «скорой», — потому что перед сношением намазал член кремом, который, согласно рекламе в мужском журнале, должен был превратить его в супермена и который, в качестве побочного эффекта, оказался крайне легко воспламеняющимся. В итоге благодаря тридцати трем свечкам плюс одной на счастье яйца Уэйда вспыхнули мгновенно. На креме не было никаких предостережений, вероятно, потому что большинству мужчин обычно не приходит в голову подвергать свои половые органы воздействию открытого пламени. Итак, Уэйд заорал и начал кататься по кровати, прикрывая полыхающую промежность. Ко всему прочему, я запулил в него тортом буквально за секунду до эякуляции, поэтому теперь он, корчась от боли, извергал фонтаны подкопченной спермы.

Уэйд вопил, горел и, обжигаясь, кончал себе в руки. Джен тоже завопила и откатилась в противоположном направлении. Причин вопить у нее было несколько. Во-первых, резко выдернув из нее член, Уэйд заодно стукнул ее лбом в переносицу — у нее даже слезы от боли потекли. И сквозь калейдоскопическую призму этих слез она вдруг увидела меня, стоящего в ногах кровати, перепачканного клубникой и шоколадом. Она вскрикнула от стыда и неожиданности и кулем свалилась с кровати, а там как раз валялся дорогущий ботинок Уэйда, и каблук впился ей в бедро.

Я тоже заорал. Потому что мне выпали испытания почище, чем паленые яйца или сломанный нос (кстати, позже выяснилось, что нос Джен и вправду оказался сломан). Это загаженное помещение недавно было моей спальней, эта постель, испачканная тортом, потом и спермой, недавно была моей постелью; эта женщина на полу — голая, помятая, жалкая — недавно была моей женой. За несколько секунд я потерял все.

А потом мы разом замолчали, и наступил один из тех моментов по-настоящему мертвой тишины, когда слышно, как вертится у тебя под ногами планета, а ты стоишь, и у тебя постепенно начинает кружиться голова. В воздухе висел запах секса и горелых волосков. Он наполнял комнату все гуще, точно при утечке газа. Зажги кто-нибудь спичку, клянусь, раздался бы взрыв.

— Джад! — крикнула Джен, не поднимаясь с пола.

Не переставая стенать, с глазами, круглыми от страха за свои яйца, которые, возможно, понесли непоправимый ущерб, Уэйд скатился с кровати и, пулей влетев в ванную, захлопнул за собой дверь. Вообще-то голым мужикам лучше не бегать — видок тот еще. Из-за двери послышался шум воды и отрывистые гортанные проклятья Уэйда.

Я взглянул на голую Джен, уже не лежавшую, а сидевшую на полу, спиной к тумбочке. Она всхлипывала, притянув коленки к груди, расплющив ее в два блина. Мне захотелось опуститься рядом на пол, притянуть ее к себе, обнять. Я поступил бы так в любых других обстоятельствах. Только не в этих. Я даже сделал шаг в ее сторону, но остановился. С тех пор как я вошел в спальню, прошла всего пара минут, и мой разум еще не приноровился к этому враз изменившемуся миру, где мне уже не суждено утешать Джен, поскольку я ее ненавижу. Во мне бурлили устаревшие, отжившие свое рефлексы и, одновременно, импульсы злобной ярости, и я совершенно не представлял, что следует делать дальше. Больше всего на свете мне хотелось дать деру, но оставить этих двоих в моем доме означало безоговорочную капитуляцию. Меня снедало разом множество желаний: дать в морду, забиться в нору, убежать за тридевять земель, зареветь в голос, выдавить Уэйду глаза, обнять Джен, задушить Джен, убить себя, лечь спать и проснуться двадцатилетним… Я был на грани безумия.

Джен смотрела на меня покрасневшими от слез глазами, а из носа у нее сочилась кровь вперемешку с соплями и капала с подбородка на грудь. Мне было ее жалко, и я себя за это ненавидел.

Тут я услышал собственный голос:

— Поверить не могу!

— Прости. — Она, дрожа, уткнулась лицом в колени.

— Оденься. И сделай так, чтобы духу его в моем доме не было.

Вот и весь разговор. Девять лет брака псу под хвост. И сказать-то особо нечего. Я вышел из спальни, захлопнув за собой дверь с такой силой, что внутри стены что-то оборвалось и с шумом полетело вниз. В коридоре я потерянно остановился и, наконец выдохнув, осознал, что все это время практически не дышал. Потом я пошел вниз — чтобы переколотить весь фарфор, доставшийся Джен от бабушки. За этим занятием меня застали полиция и «скорая».

— Что теперь будет? — спросила Джен.

Мы стояли на кухне, на осколках сервиза, и пытались разговаривать.

— Молчи.

— Я понимаю, для тебя это сейчас пустой звук, но мне правда очень стыдно, даже не могу описать, как стыдно…

— Умолкни.

Разговор не клеился.

— Мне нет прощения, я знаю… Но мне было так плохо, так долго было плохо, я себя чувствовала такой потерянной, что…

— Ты можешь закрыть свой поганый рот, в конце концов? — заорал я, и она вся сжалась, точно боялась, что я могу ее ударить. Нос у нее распух довольно сильно, и в том месте, где Уэйд боднул ее лбом, постепенно растекалось мерзкое сине-лиловое пятно. Когда слух о наших бедах дойдет до соседей, этот нос станет предметом бесконечных пересудов кумушек за чашкой кофе с обезжиренным молоком.

Я закрыл глаза, потер виски.

— Я задам тебе сейчас несколько вопросов. Отвечай коротко и ясно. Поняла?

Она кивнула.

— Давно ты трахаешься с Уэйдом?

— Джад…

— Отвечай на вопрос!

— Чуть больше года…

После событий, случившихся за последние полчаса, я должен был бы попривыкнуть к неожиданностям. Но больше года! Это не случайность, не мимолетное увлечение, это — связь. Это значит, что у Джен с Уэйдом уже была годовщина. В нашу первую годовщину мы сняли комнату в дешевом мотеле в Ньюпорте. У Джен было новое нижнее белье нежно-сиреневого цвета, и я прочитал ей глупейшее, самолично написанное мною стихотворение, а она расплакалась, и щеки ее еще долго были солоноваты на вкус. Интересно, как отметили свою первую годовщину Джен с Уэйдом? И кстати, от какого момента они отсчитывали? От начала флирта? От первого поцелуя? Первого секса? Первого «я тебя люблю»? Джен сентиментальна и неизменно аккуратна с датами, так что все вехи их совместной жизни наверняка отмечены на ее внутреннем календаре.

Значит, весь последний год Джен при каждом удобном случае прыгала в койку с Уэйдом Буланже, моим несколько располневшим боссом-суперменом. Невообразимо! Так же невообразимо, как если б она оказалась серийным убийцей. Пусть лучше убийцей! Я бы пришел на суд, мрачно покивал, услышав от присяжных «виновна», дал интервью в желтую прессу и занялся своими делами. Во всяком случае, я спал бы в своем доме на своей кровати.

— Чуть больше года, — повторил я. — Выходит, ты — настоящая обманщица?

— Да… научилась. — Она посмотрела на меня с некоторым вызовом.

— Ты его любишь?

Джен отвела глаза.

Этого я не ожидал. Оказалось больно.

Джен вздохнула — протяжно, надрывно, преисполненная жалости к самой себе. А я тем временем размышлял, не перерезать ли ей горло осколком фарфора.

— У нас были проблемы задолго до того, как в моей жизни возник Уэйд.

— Были. Но с нынешними не сравнить.

Возможно, она еще что-то говорила, только я перестал слушать. Прошел через кухню, с хрустом раздавив кусок блюдца, распахнул дверь так, что застонали пружины и петли, а потом послышалось шипение — это мое тело выдохнуло и вдохнуло. Я учился дышать заново.

Ну и куда, спрашивается, ехать?

Так и не включив зажигание, я сидел в машине, парализованный собственной нерешительностью, вцепившись побелевшими пальцами в руль. Нет ничего печальнее, чем сидеть в машине, когда тебе некуда ехать. Нет, пожалуй, еще печальнее — сидеть в машине возле дома, где прожил почти десять лет и который вдруг, в одночасье, перестал быть твоим домом. Ведь обычно, когда тебе некуда ехать, всегда можно поехать домой. Но Джен не просто мне изменила, Джен лишила меня дома. Жаркая, красная ярость вскипела в моем бесцветном страхе, точно кровь в воде. Как хочется задушить Джен — чтобы она задергалась и затихла под моими дрожащими пальцами. А Уэйда можно зарезать кривым ножом, дикари держат такие ножи специально для белых людей: одним движением вскрывают грудину и поднимаются вверх, чтобы вынуть все жизненно важные органы, а вязкая бордовая кровь со сгустками медленно, побулькивая, вытекает изо рта врага. Изо рта Уэйда. Себя я приговорил к театральному самоубийству: разгонюсь на машине, пробью парапет на мосту и рухну в Гудзон. Пусть Джен чувствует себя виноватой по гроб жизни, пусть картина моей страшной смерти мучит ее так же, как меня отныне будет мучить картина ее совокупления с Уэйдом. Нет, бесполезно. Ничего ее мучить не будет. Она тут же отправится к психоаналитику — возможно, к тому же самому фрейдисту-извращенцу, который норовил полапать ее на каждом сеансе и которого она поэтому бросила. Уж он-то ее убедит, что она ни в чем не виновата, что она на самом деле — жертва, что она заслужила право снова быть счастливой, и моя смерть окажется напрасной. Лучшее, на что тут можно надеяться: что она изменит Уэйду с этим сексуально озабоченным психоаналитиком. Впрочем, измена ли это? Ведь Уэйд ей не муж, а любовник. Я в этих хитросплетениях был новичком и никаких правил толком не знал.

В зеркало заднего обзора я видел нижнюю часть фасада, нижние углы огромного венецианского окна в гостиной, границу между бетонным фундаментом и кирпичной кладкой… За этими стенами — весь смысл, весь итог моего земного существования. Неужели я не вправе выйти из машины, открыть парадную дверь и потребовать все, что мне принадлежит? Летом тяжелую ольховую дверь всегда немного заедает, ручку надо одновременно повернуть и отжать книзу, да еще слегка навалиться плечом. Ключ у меня при себе, побрякивает в зажигании вместе со всей остальной связкой. Пора ехать. Но куда?

Какого черта?! Что происходит в моей жизни?!

Я взглянул на часы — «Ролекс Космограф Дайтона» из белого золота, который Джен подарила мне к тридцатилетию. Меня вполне устраивали мои старые часы, надежной фирмы «Ситизен», я даже скучал по ним, когда пришлось надеть эту тяжеленную, кичливую штуковину. Но Джен придавала атрибутике колоссальное значение. Раз поселились в дорогом пригороде — извольте соответствовать. Джен вживалась в роль дамы из среднего класса истово, как профессиональная актриса, и от меня требовала того же.

— Мы могли бы на эти деньги устроить себе шикарный отпуск, — возразил я.

— Отпуск никто не отменял, поедем, — парировала она. — Но отпуск — это эпизод. А часы — семейное достояние, они останутся потомкам.

Я был слишком молод, чтобы думать о потомках или писать завещание. От слов Джен в моем воображении возникли образы немощных, прикованных к постели стариков с желтыми, кальцинированными ногтями на ногах и истонченными, как у скелетов, запястьями. Старики эти были заживо похоронены в кельях, душных от хлорки и разлагающейся плоти.

— Такие часы стоят немерено! Как пять ипотечных выплат, — заупрямился я.

— Это подарок. — Джен раздраженно поджала губы. За ней такое в последнее время водилось.

— Подарок, за который я сам же и заплатил.

Я был женат довольно давно и по опыту знал, что слова мои несправедливы и обидны, что ничего конструктивного из этого не выйдет. Но — ляпнул так ляпнул, бывает. Даже затрудняюсь объяснить почему. Просто в браке постепенно вырабатываются стереотипы поведения. К примеру, Джен генетически не способна выдавить из себя хоть какие-нибудь слова, чтобы попросить прощения. А я иногда говорю гадости, которые на самом деле говорить не хочу. Мы принимали себя и друг друга вместе с этими недостатками, но — до поры, покуда не наступали ближнему на любимую мозоль. И тут оба начинали кровожадно мечтать о мести, и приходилось сдерживаться, чтобы друг друга не убить.

— Значит, наши деньги — это твои деньги? — возмутилась Джен. Глаза ее загорелись праведным гневом: она, без зазора и перерыва, уже вступала в новую битву. С годами Джен совершенствовала это умение, точно боксер, который не переставая молотит кулаками, чтобы предотвратить удар противника. От споров с ней у меня обычно кружилась голова.

«Ролекс» я, разумеется, надел. Собственно, это было неизбежно. Старые часы нашли последний приют в маленьком отсеке ящика с носками — рядом с ключами от старой квартиры, парой испорченных сотовых телефонов, моим студбилетом, нунчаками, сохранившимися класса с шестого, когда я увлекался ниндзя, бейсбольным мячиком, который я, когда был совсем маленьким, поймал с броска легендарного Ли Мазилли на нью-йоркском стадионе «Шей», и другими предметами из прошлой жизни, с давно закрытых и запечатанных ее страниц.

«Ролекс» показывал три часа дня. Мне требовалось время — все обдумать, взвесить, решить, что делать дальше. Я принялся жать на кнопки в сотовом телефоне, перебирая телефонную книгу, но уже знал, что никому не позвоню. Может, нам с Джен еще удастся помириться, а если так, друзей в это посвящать нельзя, чтобы потом нас не подняли на смех. Я понимал, что ущерб невосполним, доверие попрано, самое святое поругано, но ведь существует мудрый стишок: «Спит жена с начальником — стану жить молчальником». Выходит, можно смириться с чем угодно, главное, чтобы все было шито-крыто? Да и звонить-то мне некому, все друзья у нас с Джен общие. Я дернулся было позвонить матери, но отец лежал в коме, и у мамы проблем хватало. Моя жизнь перешла в фазу свободного падения. Помощи ждать было неоткуда. Где-то в глубине горла встал холодный ком, и внезапно я забыл свой гнев, забыл, что меня обокрали… Всепоглощающий, бездонный ужас одиночества объял меня и стянул все мое нутро, точно тисками.

Я миновал крошечный деловой район Кингстона, потом вокзал и выехал к эстакаде I-87. Затормозив на обочине, долго смотрел на федеральную автостраду, на длиннющие фуры, на юркие машинки жителей пригородов, слинявших с работы пораньше, чтобы успеть до часа пик. Через пару часов все северное направление встанет в пробке. Меня тоже потянуло на север: вот выеду сейчас на шоссе, выберу полосу и — буду останавливаться только на заправках. Так, на бензине и пончиках, доберусь до штата Мэн, до какого-нибудь прибрежного городка, сниму домик и начну жизнь заново. Зимы там суровые, но я продам свой «лексус» и куплю крепкий пикап с цепями на колесах. Найду работу, может, даже связанную с физическим трудом, буду тянуть пиво в местной пивнушке, возьму из приюта одноглазого лабрадора и подружусь с рыбаками. Они станут подтрунивать над моим происхождением, может, даже в шутку прозовут меня «Нью-Йорк». Со временем у меня появится легкий местный говорок. А еще я познакомлюсь там с женщиной, тоже приехавшей издалека, тоже сбежавшей от своего уродского прошлого. Она будет хороша собой и очень ранима, мы отличим друг друга безошибочно и влюбимся самозабвенно, очертя голову — как влюбляются только обездоленные люди. И все прочее отступит, забудется. На нашу свадьбу придет весь городок, и устроим мы ее в шатре, на газоне главной городской площади. А в кафе напротив, над рекламой фирменного блюда, вывесят приветствие молодоженам.

Но тут я вернулся к реальности. Ничего этого не будет: ни домика в Мэне, ни одноглазого лабрадора, ни хорошенькой черноглазой женщины, которой суждено меня исцелить… Какое-то время я просто сидел и оплакивал будущее, которому не сбыться. Потом развернул машину и, все еще дрожа — я так и не переставал дрожать с тех пор, как выскочил из дома, — поехал назад, в город. Я уговаривал себя, что федеральная трасса и завтра будет на том же месте, а пока надо найти жилье поближе к дому.

За последующие несколько недель не произошло ничего, чем стоило бы особенно гордиться. Я залег в спячку в подвале супругов Ли, пустив корни на шаткой кушетке, которая — если верить рекламе — называлась тахтой. В комнате пахло плесенью и стиральным порошком. В тихое время суток я слышал, как жужжит спираль в электрической лампочке, голой лампочке, освещавшей мою комнату без всякого абажура. Телевизор я смотрел практически не переставая. Душ принимал редко, отрастил бороду. Мастурбировал без всякого удовольствия. Бороде придал форму эспаньолки. Набрал семь кило. Сочинял длинные послания, полные то гневных обличений, то жалостной мольбы, и печатал их на телефоне, покуда пальцы не начинали ныть и неметь. Я проклинал и заклинал Джен, но в конце концов стирал все написанное. Я лежал ночами без сна, глядя в потолок, а древние канализационные трубы стучали и скрежетали за тонкой перегородкой, и Джен с Уэйдом, точно порнозвезды, трахались в моем воображении в ритме этого скрежета. Бац! Бац! Бац! И вот он, оргазм, под шум спускаемой в туалете воды. Муж и жена Ли ходили туда попеременно, каждые пятнадцать минут. Господи, почему они столько писают?! По ночам, через равные промежутки времени, я слышал над головой их шаги: быстрое топотание миссис Ли, свистящее шарканье мистера Ли, поскрипывание пластикового сиденья на унитазе и, наконец, звук спускаемой воды, точно водопад за тонкой гипсокартонной стенкой подвала. Мне тридцать четыре года, я бездомный, я коротаю ночи на бугорчатой тахте в съемном подвале и слушаю, как хозяева ссут и срут, а моя бывшая жена и бывший босс кувыркаются у меня в голове. Я тонул, и до дна было рукой подать.

Глава 4

12:15

Могильщик похож на Санта-Клауса и наверняка об этом знает, ну не может не знать! Надо же умудриться, имея седую окладистую бороду и этакое плотное телосложение, надеть красно-белую куртку и припереться в таком виде копать могилу на кладбище «Гора Сион»! С другой стороны, все понятно: если с утра до вечера зарывать в землю покойников, надо как-то себя развлекать. Как? Уж как умеешь. Впрочем, сегодня, когда мы под проливным дождем хороним отца, этот персонаж, несмотря на нелепейший наряд, ведет себя крайне деловито — даром что его куртка алеет, точно кровоподтек на фоне белесого, мертвенного неба. Мы несем гроб, а он дает тихие, но четкие указания, как опустить гроб на гидравлическую раму, установленную над свежевырытой могилой. Первая пара — мы с Полом, за нами — Барри, муж Венди, напарником которого должен, по идее, быть Филипп, но он так и не объявился, третья пара — дядя Микки и его сын Джулиус, только что прилетевшие из Майами. Микки мы не видели уже несколько десятилетий — они с отцом в свое время рассорились из-за каких-то денег, вроде бы отец ему одолжил, а Микки не вернул, поэтому двоюродный братец Джулиус был для нас совершенно чужим человеком. Эта парочка похожа на загорелых гангстеров из боевика: оба в крутых фирменных, но ненужных — по нашей-то погоде! — темных очках, с напомаженными волосами и одинаковыми золотыми кольцами с крупными розовыми бриллиантами.

— Правее, — командует Санта-Клаус. — Двигаемся слаженно, никто пока не опускает. Так, задние, приподнимите-ка его сантиметров на пятнадцать. Ага, хорошо. Теперь, господа, по моей команде будем опускать. Кто держит ноги — вы первые. Не резко. Берегите пальцы.

Кинорежиссеры любят снимать похороны под дождем. Скорбящие стоят в черных одеждах под огромными черными зонтами, которыми в жизни мы никогда не пользуемся, а капли падают как бы отдельно, чисто символически — на траву, на каменные надгробья, на крыши машин. Создают атмосферу. Только никто почему-то не показывает, как липнет к насквозь промокшим брюкам скошенная трава, как дождь — несмотря ни на какие зонты — молотит по голове и слизняками заползает за шиворот; как вместо того, чтобы печально размышлять об умершем, ты мысленно ползешь по собственной спине с каждой новой каплей. В кино отчего-то не видно, как вязнут в мокрых комьях выходные туфли; как вода просачивается сквозь щели в сосновых досках, из которых сколочен гроб, а оттуда сочится запах смерти и разлагающейся плоти; как куча земли, вынутая из могилы и ждущая, чтобы ее засыпали обратно, постепенно оплывает, превращается в жижу, растекается по лопате и с чавканьем падает на крышку гроба. И вместо медленной достойной церемонии прощания все это превращается в муку мученическую, когда все мечтают только об одном: побыстрее сплавить покойника и разбежаться по машинам.

Наконец мы, те, кто несли гроб, устанавливаем его на раму и отходим, мокрые и грязные, от могилы. Теперь можно встать под переносной брезентовый тент, который тоже не очень-то защищает от дождя, но под которым тем не менее толпится немало народу: друзья, соседи, бывшие сослуживцы. Все переминаются с ноги на ногу, стараясь протиснуться ближе к середине, где не так захлестывает дождь, а на оказавшихся с краю неудачников время от времени обрушивается по ведру воды из переполненных впадин брезентовой крыши. Пол встает рядом с Элис. Он плачет, и жена прижимается к нему — согреть и утешить. Барри подходит к Венди, и та первым делом отдает ему коммуникатор. Он тут же украдкой проверяет — нет ли писем, а уж потом сует эту черную коробочку в чехол на поясе, точно револьвер в кобуру. Я встаю возле мамы. Красные, заплаканные глаза ее смотрят несколько отрешенно, поскольку сегодня она решила принять не полтаблетки успокоительного, а целую. Ее волосы, крашенные в золотисто-каштановый цвет, но седые у корней, собраны в тугой пучок. На матери черный облегающий костюм — как всегда, с глубоким декольте, настойчиво демонстрирующим плоды пластических операций. Высота ее шпилек, как и диаметр имплантированных грудей, неприличен ни для ее возраста, ни для сегодняшней церемонии. Она сжимает мою ладонь, но в глаза не смотрит. А Джен рядом со мной нет, и ее неприсутствие пульсирует во мне, точно нарыв.

— Не сдерживайся, плачь, — тихо рекомендует мать. — Можно.

— Ага.

— Смеяться тоже можно. Каждый вправе выражать свое горе по-своему. Важно не подавлять эмоции.

— Спасибо, мам.

Мать у нас, конечно, свое дело знает, в этом ей не откажешь. Но она не просто психотерапевт. Двадцать лет назад она написала книгу «Начнем с колыбели, или Как стать родителями без предрассудков». Книга стала бестселлером и превратила мать в знаменитейшего в стране специалиста по грамотному выращиванию детей. Естественно, при такой родительнице мы — и я, и братья, и сестра — выросли непоправимо испорченными.

Книгу эту вы наверняка видели: толстенная, с красно-черным корешком, а на обложке голый младенец, который, меняя силуэт, постепенно превращается в подростка. Первые главы посвящены кормлению грудью и приучению к горшку, а последние — проблемам пубертатного периода (у нас в семье это в шутку называлось «от дефекации к мастурбации»). Написана книга таким же откровенным, покровительственным, необъяснимо развязным тоном, каким мать часто общалась с нами в детстве. На задней обложке — ее фотография в жеманно-сексуальной позе на диване у нас в гостиной. Книга переиздается каждый год, а в юбилейные годы выходят подарочные издания — пятнадцатое, двадцатое… В следующем году появится двадцать пятое, исправленное и дополненное, и мать отправится в турне по всем крупным городам Америки — встречаться с читателями, подписывать книжки и выступать на ток-шоу. Может, даже у Опры. Мама уже готовится: твердит, что надо сделать очередную подтяжку лица.

— Сегодня мы прощаемся с Мортоном Фоксманом, любимым мужем и отцом, дорогим братом, близким другом…

Речь толкает Стояк Гроднер. В детстве он был лучшим другом Пола. Теперь он — рабби Чарльз Гроднер, но для нас, тех, кто вырос с ним бок о бок, кто вместе с ним на заднем сиденье школьного автобуса разглядывал порноснимки, которые он стянул из богатой коллекции своего папаши, он по-прежнему — Стояк, тут уж ничего не попишешь, потому что мы помним, как он курил с Полом травку, как разгадывал тайные послания в текстах Led Zeppelin и разглагольствовал о достоинствах и недостатках различных видов полового акта.

— Наш Морт не особо любил ритуалы, — продолжает свою речь Стояк.

— Ты только погляди! — Венди пихает меня локтем, и я, проследив ее взгляд, вижу, что из черного «порше», который только что шумно затормозил у ворот кладбища, выскакивает парень в мятых черных брюках и мотоциклетной куртке и, пытаясь на бегу завязать галстук, бежит к нам по мокрой траве — словно вышел на финишную прямую марафона. Поначалу я его даже не узнаю, но он приближается — нахально, без тени робости, — и тут уж никаких сомнений не остается: это он! Причем не в черных туфлях, а в мокасинах!

— Филипп! — тихонько восклицает мать и дает Стояку сигнал остановиться.

К этому моменту Филипп уже отчаялся завязать галстук и оставил его болтаться двумя сосульками на шее. Он бежит все быстрее, а последние метра полтора скользит, как мы делали в детстве на чуть наклонной лужайке перед домом. И останавливается прямо перед матерью.

— Мамочка! — говорит он и обнимает ее мокрыми ручищами.

— Ты приехал! — Она сияет. Филипп — ее малыш, и у мамочки ему все и всегда сходит с рук.

— Еще бы! Конечно приехал! — отвечает он и переводит взгляд на меня. — Джад!

— Привет, Филипп.

Он за руку притягивает меня в свои медвежьи объятия. Да, так теперь выглядит мой братишка Филипп, который когда-то любил пристроиться в постели у меня под боком, и от него пахло детским лавандовым шампунем, и я рассказывал ему сказки, а он терся о мою уже колючую щеку своей нежной, круглой щечкой и теребил волоски у меня на руке. Он любил отгадывать, какая будет мораль в баснях Эзопа. Теперь от него пахнет сигаретами и ментоловой водой, и с тех пор, как мы виделись в последний раз, он изрядно прибавил в весе, особенно лицом раздобрел. От встреч с Филиппом в душе у меня всегда остается одинаковый шлейф — утраты и сожаления. Все бы отдал, чтобы ему снова было пять лет… пора невинности, пора счастья…

Филипп тянется через мою голову — пожать руку Полу, и тот торопливо и сдержанно отвечает на рукопожатие, стремясь ускорить процесс и вернуть похороны в правильное русло. Сестру Филипп чмокает в щеку.

— Ты потолстел, — шепчет Венди.

— А ты постарела, — отзывается он сценическим шепотом, так что все вокруг его отлично слышат.

За спиной Филиппа выразительно покашливает раввин. Филипп оглядывается, одергивает куртку.

— Прости, что прервал, Стояк. Продолжай, — говорит Филипп, на что Венди тут же дает ему щелбан. — Чарли! Простите, рабби Гроднер! — выпаливает Филипп, но слово не воробей, и по толпе прокатывается приглушенный смешок. Стояк, судя по выражению его лица, готов задушить Филиппа собственными руками.

— Прежде чем предоставить слово для прощания Полу, старшему сыну Морта, я хотел бы прочитать короткий псалом… — негодующе произносит Стояк.

— Как же я мог! — шепчет Филипп мне на ухо. — Вот идиот!

— Да ладно, с языка слетело.

— Но это неуважение к раввину!

Мне так и подмывает заметить, что получасовое опоздание на похороны собственного отца — это тоже неуважение к покойному и ко всем присутствующим. Но зачем тратить слова попусту? Филиппу не нужны ни советы, ни критика. С него все — как с гуся вода.

— Тише! — шипит нам Пол. Филипп подмигивает мне хитрым глазом.

Мы стоим у могилы отца, трое мужчин, трое Фоксманов, выточенные по одному лекалу, но прошедшие совсем разную обработку и шлифовку. Все мы унаследовали от отца черные курчавые волосы и квадратный подбородок с ямочкой, но за близнецов нас никто не примет. Пол похож на меня, но он крупнее, шире в плечах и суровей взглядом — этакий я, накачанный стероидами. Филипп тоже похож на меня, но тоньше и намного красивее, у него более изящные черты лица, улыбка шире и обольстительнее — сама по себе, от природы.

Когда Стояк дочитывает псалом, наступает черед Пола, однако вместо панегирика умершему он, по сути, произносит благодарственную речь, будто только что выиграл конкурс на звание самого преданного сына. Он благодарит отца за то, что тот научил его вести дело, благодарит свою жену Элис за то, что она помогала ему в магазинах, пока отец болел, благодарит маму за заботу о папе, а потом, довольно многословно, рассказывает, каково было работать с отцом и что такое их бизнес, «Спорттовары Фоксмана», и почему эта сеть магазинов — лучшая в своем торговом сегменте во всей округе. Ни братьев, ни сестру он не упоминает вовсе, хотя они, промокшие и продрогшие, стоят рядом и мечтают, чтобы заиграл оркестр и заткнул ему глотку.

Наконец он смолкает и, похоже, удивляется, что никто не аплодирует. Санта-Клаус нажимает кнопку на гидравлическом устройстве, и гроб с папиным телом начинает медленно опускаться в могилу. Как только он касается дна, Стояк делает шаг вперед и торжественно вручает Полу садовую лопату.

— По традиции самые близкие люди усопшего должны бросить в могилу ком земли. Наш долг — проводить наших любимых в последний путь, — произносит он. — Как говорят мудрецы: похоронить человека — значит проявить к нему самую бескорыстную доброту и уважение, ведь «спасибо» он тебе уже не скажет.

Забавная мысль. Папа и при жизни никогда не был склонен говорить нам «спасибо». Либо ругал на чем свет стоит, либо — если ругать не за что — просто не замечал. Молчаливый, суровый человек, типичный выходец из Восточной Европы, и акцент соответствующий. Суровый-то суровый, но голубые глаза смотрели мягко. У папы были необыкновенно плотные, крупные мышцы рук, а когда он сжимал кулак, казалось, что кулак этот может пробить любую преграду. Он сам косил газон перед домом, сам мыл машину, сам красил стены и крышу. Он делал все это сноровисто и тщательно и в душе осуждал каждого, кто нанимал на такие работы чужих людей. Услышав шутку или анекдот, он почти никогда не смеялся, просто кивал: мол, все понял, но ничего нового для себя не почерпнул. Конечно, у папы было много других особенностей, но сейчас как-то ничего не приходит на ум. Вообще с определенного возраста никто своих родителей в упор не видит — остаются только эпизоды из прошлого да клубок неразрешенных конфликтов.

Пол всаживает лопату в отваленную землю и скидывает в могильную яму большой осклизлый ком. Потом он передает лопату мне, и я делаю то же самое. Когда земля ударяется о крышку гроба, меня начинает колотить. Я зажмуриваюсь, чтобы перекрыть жаркой влаге путь из глубины глаз, и вижу отца: он сидит в шезлонге около нашего дома, на заднем дворе, и, сжимая в руках шланг, направляет его поочередно на нас, своих бегающих наперегонки детей, точно на живые мишени, и тарахтит — изображает пулеметную очередь. Да, это позже, когда мы выросли, он перестал находить с нами общий язык. В детстве все кажется вечным, незыблемым, детство заполняет собой весь мир, а потом оно вдруг кончается, и ты кидаешь землю на отцовский гроб и в ужасе понимаешь, что ничего вечного нет. Я отдаю лопату Венди, она зачерпывает совсем немного сырой земли, не больше столовой ложки, и умудряется кинуть ее мимо ямы. Филипп, которому от природы чужда умеренность, набирает на лопату неподъемную глыбу земли — как выяснилось, с камнем внутри. Удар камня о крышку — точно взрыв снаряда. Мы все испуганно вздрагиваем, и тут серую ватную тишину прорезает истошный вой Филиппа. Он падает на колени, громко всхлипывает. «Папка!» — кричит он, а мы, все остальные, смотрим на его горе молча, в ужасе и, возможно, с некоторой завистью.

Глава 5

13:55

Потом все мы едем в Слепую Кишку. Так прозвали тупиковый проулок, где стоит дом моих родителей — большой белый дом, классический образчик колониальной архитектуры. Он расположен как раз в середине проулка, там, где мостовая расширяется, образуя идеальную площадку для игры в хоккей и катания на великах. На самом деле нашим тупиком заканчивается большая городская магистраль. Она называется Вест Ковингтон и тянется мимо торговых центров, скверов и парков через весь городок Элмсбрук, а потом исчезает в жилых кварталах, где после последнего поворота и становится нашей Слепой Кишкой. Когда народ объясняет, как проехать куда-нибудь в этой части города, наш дом служит знаком, что пора поворачивать назад: если вы видите большой белый особняк, значит, дальше ехать уже некуда. Именно так я и думаю, когда паркую машину перед родительским домом. Дальше ехать некуда.

Папа был одержим домом: вечно его ремонтировал и прихорашивал. Мастер на все руки, он сам пилил-строгал, сам красил и тонировал, прочищал канализацию, менял трубы и промывал из шланга внутренний дворик. Занявшись бизнесом, он скучал по физическому труду, и выходные ему были не в радость, если не удавалось «повкалывать». Только сейчас краска на доме уже облупилась, а с оконных рам она и вовсе свисает клочьями, из-под карниза растекается уродливый коричневый подтек, голубоватая плитка на дорожке гуляет, словно зубы, которые того и гляди выпадут, а шпалеры с розами накренились, словно вот-вот рванут со старта и убегут от дома прочь. Трава на газоне, как видно, стосковалась по воде и местами побурела, но пара раскидистых бентамидий, на которые мы лазали в детстве, стоят во всей красе, и их розоватые листья густо нависают над дорожкой, прикрывая ее от дождя. Отец уходил мучительно и долго, и со всеми заботами мама забыла отменить ежегодный визит рабочих, которые чистят и наполняют бассейн, так что он сверкает теперь посреди двора неестественно синей водой. Зато вокруг него меж плиток пробивается неполотая трава. Дом похож на женщину, которая издали привлекает внимание, но, подойдя поближе, недоумеваешь: что ты в ней, собственно, нашел?

Дверь нам открывает Линда Каллен, наша соседка и ближайшая подруга матери. Она впускает нас в дом и обнимает — всех поочередно. У Линды грушевидная фигура, а в лице есть что-то от грызуна, не дикого, а книжного или мультяшного, вроде мудрой диснеевской крысы, которая сидит в кресле-качалке, нацепив на нос очки, а озвучивает ее Джуди Денч или Хелен Миррен. Добродушная, царственная, заслужившая «Оскар» крыса. Линда знает всех нас с пеленок и считает родными детьми. Ее собственный сын, Хорри, стоит чуть позади и, глядя в пол, принимает у нас верхнюю одежду.

— Привет, Джад, — говорит он мне.

— Привет, Хорри. — Я похлопываю его по спине, и он на мгновение цепенеет, но тут же, пересилив себя, произносит:

— Сочувствую. Жаль, что Морта больше нет.

— Спасибо, Хорри.

Хорри был совсем маленьким, когда его отец, Тед, напившись, умудрился утонуть в детском надувном бассейне, пока Линда ходила в магазин. Вернувшись домой, она обнаружила продрогшего рыдающего Хорри в воде вместе с мертвым отцом. Так они остались вдвоем в соседнем доме, но дневали и ночевали у нас. Хорри учился на класс старше Пола и на класс младше Венди, так что в нашу семейку он вписался вполне органично. В старших классах Хорри запал на Венди. Вообще, в нее в тот или иной момент влюблялись все парни в нашем городке, но Хорри обставил всех, поскольку был вхож в дом. С тех пор мы часто заставали их с Венди врасплох по темным углам. Ну а потом, уже на втором курсе колледжа, Хорри с кем-то подрался в баре — подробности неизвестны — и получил по башке обрубком бейсбольной биты… Сейчас ему тридцать шесть лет, он живет с матерью, не может водить машину и сосредотачивать внимание дольше, чем на пару секунд. Иногда его настигают мини-приступы: он деревенеет и теряет способность говорить. Мой отец каждый день заезжал за Хорри, и они вместе ехали в магазин, где Хорри работал подручным на складе и носил продавцам бутерброды из соседней забегаловки. Наверно, теперь его работодателем будет Пол.

Венди, даже не раздевшись, бросается обнимать Хорри, и он, уронив все плащи и куртки, обнимает ее в ответ.

— Привет, Подсолнушко.

— Хорри, — шепчет она куда-то ему в шею.

Он целует ее влажные волосы, и когда Венди отстраняется, глаза у нее красны от слез.

— Не плачь, — произносит он. Его рубашка промокла от соприкосновения с ее плащом.

— Я не плачу, — отвечает она и начинает рыдать в голос.

— Ну-ну, не надо… — Хорри нервно помаргивает и принимается подбирать упавшую одежду.

14:07

Серена, младшая дочка Венди, орет как резаная. Мы обедаем под ее нескончаемый ор, поскольку Венди установила в холле специальный монитор с динамиками и все звуки из коляски, которая стоит наверху, в спальне, доходят до нас с утроенной громкостью. Но Венди, судя по всему, даже не собирается идти наверх и утихомиривать своего младенца.

— Мы даем ей поплакать, — провозглашает она, словно они с мужем примкнули к какому-то политическому движению или партии. Только для чего устанавливать монитор, если они все равно позволяют ей плакать? Впрочем, вслух я такие вопросы давно не задаю: себе дороже. В ответ меня смерят снисходительным взглядом, который припасен у всех родителей для всех не-родителей, чтобы напомнить, что я пока — человек неполноценный.

Орущий младенец — это еще цветочки. Вендин шестилетний сынок Райан обнаружил в гостиной пианино, которое не настраивали много десятков лет, и нещадно лупит по клавишам кулаками. Барри же счел, что теперь самое время ответить на пропущенные деловые звонки, и вышагивает взад-вперед между столовой и гостиной, громко обсуждая тонкости какой-то сделки, которая, без сомнения, еще больше увеличит его и без того абсурдно огромное состояние. Поскольку у него в ухе беспроводная гарнитура, он напоминает безумца, который беседует сам с собой.

— Японцы на это никогда не пойдут, — произносит он, мотая головой. — Мы-то готовы вложиться, но цена бумаг совершенно неприемлема.

Финансисты почему-то считают, что их работа и они сами — важнее всего и всех, поэтому окружающие просто обязаны заткнуться, пока они проводят телефонную конференцию, то есть треплются по телефону с партнерами из Дубая. Эти люди ворочают миллиардами, в сравнении с которыми дни рождения детей или смерть тестя — просто ничто. Во всяком случае, не первый пункт повестки дня. Барри бывает дома или где-то с семьей очень редко, да и тогда постоянно говорит по телефону или, насупившись, просматривает электронную почту на смартфоне и всем своим видом показывает, что дерьмо, с которым он имеет дело, в разы круче дерьма, в котором живут все окружающие. Случись ему сидеть рядом с президентом Соединенных Штатов во время ядерной бомбардировки, он все равно бы пялился в экран и, по обыкновению, хмурил брови, точно говоря: «Мои проблемы не чета вашим». Мне — со стороны — кажется, что он не очень-то хорошо ведет себя с Венди. Едва замечает, в сущности. Вплоть до того, что она и детей, даже старшего, тяжеленного, вынуждена при необходимости поднимать сама. Ну а Венди унаследовала от нашей матушки установку: не выносить сор из избы. У нас все замечательно. Точка.

— Райан, прекрати! — рычит Барри в сторону пианино, прикрыв рукой микрофон. Не потому, что его сын раздражает всех присутствующих, и не потому, что близким покойного нужна тишина, а потому что «папочка говорит по телефону». Райан на секунду останавливается и, похоже, всерьез обдумывает просьбу отца, но не усматривает для себя никаких выгод. Соната для фортепьяно и двух кулаков возобновляется.

— Венди! — с досадой взывает Барри. Ее имя соскакивает с губ мужа коротко, рефлекторно — значит, призыв стандартный. И сейчас, на людях, Венди его стандартно и успешно игнорирует.

Линда приготовила запеченного лосося с картофельным пюре. Она кружит вокруг стола с добавкой и, завидев опустевшую тарелку, щедро подкладывает туда новую порцию, ловко обходя Барри, который продолжает маршировать взад-вперед, чертыхаясь в телефон. Линде помогает Элис, потому что она — невестка, а не дочь усопшего и, по канону, тяжелую утрату не понесла. Барри тоже имеет право помогать, но ни за что не будет, потому что он — говнюк. Не по канону, а по жизни.

Элис и Пол давно и безуспешно пытаются завести ребенка. Она принимает таблетки для усиления фертильности и набирает из-за них лишний вес. Еще она принимает гормоны, из-за которых глаза у нее постоянно на мокром месте — по поводу все того же лишнего веса. Так, во всяком случае, насплетничала мне Венди и даже рассказала, что когда Элис полагает, что у нее овуляция, она вызывает Пола домой в обеденный перерыв и ждет его в супружеской кровати.

— Нет, ты представляешь?! — причитала Венди. — Бедный Пол должен вздрючивать член по два раза в день!

Сейчас на лице Элис — гримаса. Точнее, вымученная улыбка. Она смотрит на стоящего у пианино Райана широко открытыми, повлажневшими глазами и старается всячески показать: со мной все прекрасно, я способна умиляться чужому ребенку, хотя не способна родить собственного. Она бросает на Пола многозначительный взгляд, но тот сосредоточенно поглощает картофельное пюре и старается не смотреть ни на ближайших родственников, ни на собственную жену.

Тут внимание Райана, очевидно, переключается на что-то другое, пианино смолкает, и — ровно в тот же момент — смолкает ор младенца в динамиках. Во внезапной тишине всем становится неловко, словно до сих пор шум помогал нам спрятаться.

«Сучки-сучки, сладенькие штучки,» — взвывает на всю столовую электронная музыка в стиле рэп, и Филипп торопливо лезет в нагрудный карман за мигающим телефоном.

— Все собираюсь сменить мелодию, — смущенно говорит он и со щелчком откидывает крышку. — Ау… Что? Нет-нет, удобно, самое время! — Он захлопывает телефон, смотрит на нас торжественно и произносит: — Она здесь.

Словно все мы только ее и ждали. Так кого же мы ждали? Пока мы пытаемся это вычислить, Филипп широким шагом выходит из столовой и, набрав скорость, с разбегу распахивает парадную дверь. Мы бросаемся на кухню, к полукруглому окну в эркере, откуда открывается чудный вид на окрестности. Женщина как раз вылезает с заднего сиденья «линкольна»-такси. У незнакомки нет татуировок — во всяком случае, на видимых частях тела, нет и силиконовых грудей или бедер, то есть всей той атрибутики, которая присуща девушкам Филипповой мечты. Особенно его обычно заводит упругая попка под короткой юбкой, и лучше — без трусиков. Но нам, даже издали, ясно, что эта белокурая дама с низким пучком а-ля Грейс Келли, в хорошо скроенном костюме, без нижнего белья по городу не расхаживает. Наоборот, думаю я, у нее дорогущее белье, возможно даже сексапильное, из бутиков «Виктория Сикрет» или «Ла Перла». Она определенно привлекательна и к тому же холеная, словно отполированная до металлического, хромового блеска. Другими словами, как раз такая женщина, какую рядом с Филиппом никак не ожидаешь увидеть. Искушенная в жизни, утонченная и, насколько я могу судить, значительно старше моего братца.

— Кто это? — спрашивает мать.

— Может, это его адвокат? — предполагает Венди.

— У Филиппа есть адвокат? — удивляется Элис.

— Он иногда попадает в неприятности.

— У него сейчас неприятности?

— Не исключено.

Тут Филипп до нее добегает. Нет, они не обмениваются рукопожатием, не целуются целомудренно, как друзья. Они впиваются друг в друга жадными ртами.

— Что ж, полагаю, она не его адвокат, — произносит Элис с легкой издевкой. Вообще, с Элис не всегда понятно, что она про кого думает. Венди она точно не любит. На самом деле, она никого из нас не любит. Элис — из хорошей семьи, где родные братья и сестры и их мужья и жены чмокаются при встрече и на прощанье, поздравляют друг друга с днем рождения и очередной годовщиной свадьбы, исправно, без всякого дела звонят родителям и под конец разговора говорят «я тебя люблю» естественно, ненатужно и абсолютно искренне. Мы, Фоксманы, для нее — жестокие дикари, не способные на привязанность и не ждущие любви, инопланетяне, которые бесстыдно пялятся через кухонное окно на то, как их младший братец тискает задницу какой-то тетки.

— Я перешлю коэффициенты по мылу, — говорит Барри у нас за спиной. — Мы меняли их уже дважды.

Решив в конце концов поберечь слюну, Филипп и его таинственная гостья направляются к дому, а мы устремляемся назад — за стол. Последнее слово, как всегда, остается за Венди.

— Трахаться с собственным адвокатом! Хорошо устроился!

14:30

— Это — Трейси, — гордо объявляет Филипп, встав во главе стола. Мы как раз успели рассесться по местам, когда он, нацеловавшись и наобнимавшись, торжественно ввел ее в дом. — Моя невеста.

Мы остолбенели. Ну, челюсть, возможно, отвисла не у всех, но если невеста на добрых пятнадцать лет старше жениха, это, пожалуй, чересчур. А его даме, пусть даже хорошо сохранившейся, было явно за сорок.

— Пока мы даже не помолвлены, — нежно поправляет его Трейси. — Но собираемся.

Н-да, похоже, поправлять Филиппа ей не впервой, виден навык. И это наш Филипп, который встречается исключительно со стриптизершами, актрисами, порнозвездами, официантками, а подружки невест задирают для него юбки на автостоянке — прямо во время свадьбы… Даже одна невеста среди них попалась, что было, то было. «Я не смог удержаться, — еле шевеля разбитыми в кровь, вспухшими губами, сказал он мне тогда с больничной койки после общения с друзьями жениха. — Так получилось». Эта коронная фраза, «так получилось», годится на все случаи Филипповой жизни, этакая идеальная эпитафия человеку, который всегда оказывается ни в чем не повинным свидетелем собственных поступков.

— Здравствуйте, — говорит Трейси. — Сожалею, что мы знакомимся в таких печальных обстоятельствах.

Уверенно и четко, с большим достоинством. Не подхихикивает, не мнется. Филипп закидывает руку ей на плечо и довольно ухмыляется, точно всех нас заткнул за пояс. Мы молчим. Когда молчание явно затягивается, Филипп устраивает перекличку родственников.

— Это — моя сестра Венди, — произносит он.

— У вас чудный костюм, — откликается Венди.

— Спасибо, — отвечает Трейси.

— А вон тот парень, который беседует сам с собой, — это Барри, муж Венди.

Глядя на Трейси в упор, Барри произносит:

— Ну, может, и продам еще восьмушку. Не исключено. Но им понадобятся твердые гарантии. Мы это уже проходили, неоднократно.

— Барри у нас козел порядочный.

— Филипп!

— Не бойся, милая. Он нас все равно не слышит. Это — мой брат Пол и его жена Элис. Они меня не очень-то любят.

— Только потому, что ты сволочь, — говорит Пол. По-моему, это первые слова, которые он произносит после похорон. Что конкретно его взбесило, понять сложно. В нашем семействе горе напоказ не выставляют, мы наслаждаемся им скрыто, по-своему. Среди возможных побочных эффектов — хамство и раздражительность.

— Очень приятно с вами познакомиться, — говорит Элис чрезмерно приторно, пытаясь извиниться разом за Пола и за всех нас, а еще — за свои лишние килограммы и за то, что она не так элегантна и невозмутима, как Трейси. Сам ее голос — точно мольба о пощаде: Я когда-то была такой, как ты. Второй размер, идеальные волосы. Давай будем друзьями.

— А это — мой брат Джад. Вот он, если мне не изменяет память, меня любит.

— Привет, Джад.

— Привет.

— Джаду недавно наставили рога.

— Спасибо, что разъяснил, Фил, — говорю я.

— Просто чтобы потом не было недоразумений, — отзывается Филипп. — Ведь Трейси теперь — член семьи.

— Бегите, Трейси. Бегите, пока не поздно! — шутливо и слишком громко советует Элис. Ее нервная улыбка кривится длинной трещиной, еще больше раздвигая пухлые щеки, расширяется на концах и — мгновенно исчезает.

— Мы это уже проходили, — повторяет Барри. — Это непродуктивно.

— А это — моя мамочка, — произносит Филипп, разворачивая Трейси лицом к матери, которая, натянуто улыбаясь, сидит рядом с Линдой.

— Здравствуйте, Трейси. Надеюсь, вы не будете судить нас слишком строго. Все-таки сегодня тяжелый день.

— Ну что вы, миссис Фоксман. Это я должна просить прощения за то, что появилась без предупреждения, да еще в такой печальный для вас момент.

— Вот и проси, — шипит Венди.

— Венди! — одергивает ее мать.

— Он обозвал Барри.

— Прости! — говорит Филипп. — Я его давно не видел. Так что вполне возможно, хотя и маловероятно, что Барри больше не козел.

— Филипп, — строго и уверенно произносит Трейси. Видно, что Филипп у нее под контролем, как дрессированная собачка. — Филипп нервничает, — поясняет нам Трейси. — Ему сегодня непросто. Конечно, мы бы предпочли приехать сюда для знакомства с семьей при других обстоятельствах, но — поскольку я не только невеста Филиппа, но и его инструктор, — мы оба решили, что в этот непростой момент я должна быть рядом с ним.

— Поясните слово «инструктор». — В голосе мамы появляются металлические нотки.

— Трейси — мой психотерапевт, — гордо поясняет Филипп.

— Вы спите с пациентом? — возмущается Венди.

— Как только мы осознали, что любим друг друга, я передала Филиппа моему коллеге.

— И как у вас с профессиональной этикой?

— Нам было непросто, но мы с этим справились.

— Так получилось, — одновременно произносит Филипп.

Тут на лестнице появляется малыш Коул, в одной футболке, без трусов. В руках у него старый белый ночной горшок, который пылился под раковиной с детства Филиппа.

Венди утверждает, что у Коула наступил этап «познания этого мира», поэтому он бродит по дому, точно инопланетянин, все трогает, все изучает и постоянно что-то бормочет себе под нос. Сейчас он подходит к Барри, который наконец-то закончил беседовать по телефону и сел к столу, сует горшок ему под нос, для проверки, и объявляет:

— Папа, Тэ!

Барри озадаченно смотрит в горшок, потом на Венди. И спрашивает:

— Что ему надо? — словно увидел своего двухлетнего сына впервые.

— Тэ! — торжествующе выдыхает Коул.

Содержимое горшка и в самом деле напоминает по форме букву Т. Тут Коул победно поднимает ночную вазу над головой, все выше, выше, потом теряет равновесие и — роняет горшок на стол. Звенят бокалы, жалобно клацают ножи и вилки, Элис вскрикивает, мы с Хорри ныряем под стол, а содержимое перевернувшегося горшка приземляется на тарелку Пола. Вроде гарнира. Пол отскакивает, словно на тарелке вот-вот взорвется граната, и падает на пол, увлекая за собой Элис. На них с грохотом валятся стулья.

— Господи! Коул! — вопит Барри. — Ты обалдел?

— Не кричи на ребенка! — орет Венди.

Коул глядит на своих издерганных, никчемных родителей и внезапно разражается оглушительными рыданиями, осознанно и без всякой преамбулы. С места в карьер. Поскольку папа с мамой не расположены его утешать, я решаю, что у меня как у дяди тоже есть права и обязанности. Я беру малыша на руки, он лепечет что-то мне в шею, а его маленькая мокрая попка липнет к моему локтю.

— Ты молодец, парень! Молодец, что покакал в горшок, — подбадриваю я его. Детей ведь положено хвалить. Иначе сегодняшний эпизод кончится тем, что Коул будет до десяти лет ходить в памперсах.

— Я сдеяй Тэ, — шепчет он сквозь слезы и трется носом о мой воротник. Нет ничего слаще, чем лепет ребенка, искренний, страстный, с кучей неожиданных ошибок, точно у иммигранта. Вообще-то мне, в отличие от некоторых, большое чадолюбие не свойственно. Но Коула могу слушать хоть весь день напролет. Кстати, слушающий ребенка дядя не обязан оттирать стол от какашек.

— Умница, Коул, — говорю я, оценивающе глядя на тарелку Пола. — Хорошее получилось Тэ, ничего не скажешь.

Пол и Элис кое-как встают на ноги. Похоже, их подташнивает. К этому моменту мы все повскакали с мест и сгрудились, точно на семейном портрете — все Фоксманы минус усопший, — разглядывая еще теплую какашку на тарелке Пола. Да, что-то не верится, что мы выдержим тут вместе семь дней. Сила отталкивания велика, она расшвыряет нас, как молекулы в ходе химической реакции. Так что пока неизвестно, чем все это закончится. Понятно, что добрый фарфор какашкой не испортишь. Но нам до фарфора далеко.

Глава 6

Если вам случалось пройти через крушение брака — а по статистике, вы через это либо уже прошли, либо пройдете в скором времени, — то вы знаете, что в конце пути всегда вспоминается начало. Может, конечно, это способ подвести итоги, а может — естественная человеческая потребность в сантиментах или в мучениях. Так или иначе, ты стоишь оглушенный на тлеющих руинах собственной жизни, а мысли то и дело возвращаются к первым встречам, к первым дням любви. И даже если твоя любовь возникла не в безмятежные восьмидесятые годы, от этих подретушированных воспоминаний все равно будет веять невинностью, подкладными плечиками в пиджаках, яркими красками из баллончиков, голосами Пэт Бенатар и группы The Cure из динамиков старенького магнитофона. Ты видишь самого себя: как бегал на занятия через весь кампус, как заскакивал в кафе выпить чашку кофе, как танцевал на свадьбе приятеля, как пил с друзьями в баре. И как впервые встретил ее: она смеялась над чьей-то шуткой, закидывала за ухо непокорную прядь, выходила, подвыпив, с подружкой на сцену — спеть «Девяносто девять красных воздушных шариков» (причем настолько осмелела от выпитого, что вспомнила даже немецкий оригинальный текст), а может, просто стояла у стенки с кружкой легкого пива и, выгнув брови дугой, наблюдала за происходящим или шла без куртки, без перчаток, с закатанными до локтя рукавами, а снег все падал и падал…

…или, спеша на занятия, катила на красном велосипеде фирмы «Швинн» через главную университетскую площадь. Я приметил ее еще раньше, запомнил, как развеваются на ветру ее белокурые, забранные в хвост волосы. Мы оба учились на младших курсах и — хотя ни на каких предметах не пересекались — уже готовы были кивать друг другу при встрече. Я не выдержал в тот день, когда она со свистом проехала мимо меня на велике:

— Эй, привет велосипедисткам!

Она резко затормозила и, соскакивая на землю, ссадила ногу до крови о железную педаль.

— Уй, черт!

— Прости, я не нарочно, — сказал я. — Даже не рассчитывал, что ты остановишься.

Она озадаченно подняла глаза:

— Но ты ведь меня окликнул.

Ее зеленые глаза сверкали и искрились. Я сразу заподозрил, что яркий цвет — от тонированных контактных линз, но мне все равно захотелось сочинить об этих глазах песню и, встав под дверью ее комнаты в общаге, запеть серенаду, а друзья ее пусть выскакивают из соседних комнат полуодетые и, одобрительно улыбаясь, толпятся вокруг.

— Ага, окликнул. Прости. Я вообще плохо контролирую импульсы. Окликнул — и все. Не знаю зачем.

Ее смех оказался низким, грудным. Смеяться она любила и умела, по всему видно. Навык. Она смотрела на меня, эта красотка, эта натуральная блондинка, эта девушка, с которой мне было совершенно не на что рассчитывать. Наверняка же откажет — пусть с улыбкой, — но откажет. И вдруг она сказала:

— У тебя пять секунд. Придумай, зачем остановил.

Мне выпал лотерейный билет. И он вселил в меня наглую надежду.

— Я подумал, нам есть о чем поговорить, — произнес я.

— Правда?

— Про велосипед, например. Никто, кроме тебя, тут на велике не катается.

— И что из этого?

— Думаю, это ты так стебешься над всеми. Иронизируешь.

— Ироническое катание на велосипеде? Что-то новенькое.

— Вообще-то велосипедный спорт идет в гору. Его собираются включить в программу Олимпийских игр.

— А у тебя всегда такие волосы?

Волосы у меня от природы густые, вьющиеся и стоят торчком — но не мелким бесом, а кольцами, этакими растянутыми, неупругими пружинами. В ту пору, в колледже, я за ними не очень следил.

— Чем выше волос, тем ближе к Богу.

— А я хромая, — вдруг сказала она.

— Что?

— Я поэтому и езжу везде на велосипеде. У меня одна нога короче другой, от рождения.

— Прикалываешься?

— Боюсь, что нет.

Она слезла с велосипеда и показала свою кроссовку, явно сделанную на заказ.

— Видишь, тут подметка толще? Больше чем на два сантиметра.

— Прости. Я — полный идиот.

— Ничего страшного. Ты же не знал.

— Кстати, меня зовут Джад. Джад Фоксман.

— А я — Джен.

— Если не возражаешь, я пока буду называть тебя велосипедисткой.

— Почему?

— Потому что по имени я тебя назову, когда поцелую.

Осаживать наглецов ей, кажется, было не впервой.

— А что, если никогда не поцелуешь?

— Тогда мне твое имя вообще ни к чему.

— То есть просто дружбы у нас не получится?

— Думаю, у такой девушки и без меня друзей хватает.

— У какой такой?

— У ироничной велосипедистки.

И тут она снова засмеялась — мгновенно, точно этот смех давно булькал у нее внутри и ждал удобного момента, чтобы вырваться на свободу. За шестьдесят секунд нашего знакомства мне удалось рассмешить эту девушку уже дважды — а я, начитавшись «Плейбоя», твердо знал, что красавицы хотят как раз таких мужчин, которые умеют их рассмешить. Ну, разумеется, эти мужчины должны смешить их после того, как обеспечат своим красавицам многократный оргазм твердым и ненасытным членом длиной не меньше двадцати двух сантиметров, причем на борту частного самолета. Но — была не была! Надежда у меня в груди потихоньку расправляла крылья, готовясь взлететь.

Я знал, что Джен для меня слишком красива и слишком уверена в себе. За последние годы мое скромное место под солнцем уже определилось: я состоял при нервозных девицах-неудачницах с темно-бордовой помадой на губах и кучей сережек в ушах, которые преодолевали накопившиеся с детства комплексы избытком алкоголя и разовыми перепихонами с хорошими, нелепо-кучерявыми еврейскими мальчиками. Таких эпизодов за два года колледжа было всего два, но поскольку тем мой опыт и ограничивался, я считал, что это и есть уготованный мне круг общения. Джен была совсем другая, а я, кстати, был совсем не ее тип. До меня, как потом выяснилось, она западала на обладателей дорогих спортивных машин — одаренных богатых наследничков с гладкими безволосыми телами, но они ее на тот момент разочаровали. Ее последний бойфренд, похожий на всех предыдущих, только чуть пониже, с безумным именем Эверетт, имел наглость заявить Джен, что из-за плохой осанки она выглядит непредставительно. Услышать такое от парня с впалой грудной клеткой и тощим, как карандаш, членом! А предыдущий ее парень, Дэвид, после зимних каникул объявил, что помолвлен и весной у него свадьба. Самолюбие Джен из-за этих историй изрядно пострадало, она начала мучить себя диетами, чуть не довела до анорексии, и тут — у нее на пути случился я. В нужное время и в нужном месте. Наконец-то у Бога и для меня нашелся подарок.

Впрочем, все эти подробности я узнал позже. А в тот момент понимал только одно: разговор, который должен был давным-давно закончиться, как ни странно, длился и даже обрел второе дыхание. Девушка, которая по всем законам вселенной давно должна была уехать, не просто продолжала стоять рядом, а потянулась ко мне, и сияющие улыбкой губы приблизились к моим… Это был не поцелуй даже, а мимолетное касание, но я успел ощутить, какая податливость, какая нежнейшая плюшевая мягкость таится в этих губах. Я влюбился. Серьезно. Так оно и было.

— Плохо контролирую импульсы, — пояснила она, гордая собственной отвагой.

— Джен… — Я медленно выдохнул и провел языком по своим губам, изнутри, где остался сладковатый восковой вкус ее помады.

— Джад.

— Пожалуй, я буду называть тебя велосипедисткой… до после секса.

Она снова засмеялась, в третий раз. Любители подсчетов знают: три — ключ ко всему. Хотя начинал я с нулевыми шансами. Впоследствии Джен будет клясться и божиться, что именно тогда и поняла, что выйдет за меня замуж. В том-то и проблема с желторотыми юнцами и девчонками: у них аберрация сознания. А виноват во всем Голливуд. Жизнь для них — этакая романтическая комедия, и, едва познакомившись с кем-то симпатичным, студент или студентка колледжа уже мечтают прожить с этим человеком жизнь и умереть в один день. Вот так и встретились хорошенькая блондинка, которая пыталась интересничать, бравируя своей легкой врожденной хромотой, и нервный лохматый юноша, который изо всех сил старался казаться умнее, чем был на самом деле. Их завораживал ритм неистово бьющихся в унисон сердец и пульсация пониже пояса. Тот безмозглый юноша жаждал близости слепо и отчаянно, не понимая, что стоит на пороге зарождающейся любви, и норовил шагнуть вперед, хотя на самом деле следовало спасаться бегством.

Глава 7

15:43

Входит Стояк с двумя волонтерами из Еврейского погребального общества при синагоге — они принесли все причиндалы для семидневного траура. Тихо, по-военному четко они преображают гостиную, после чего Стояк собирает в этой гостиной нас, трех сыновей и дочь усопшего. Перед камином стоят в рядок пять низеньких раскладных стульев: на крепкий деревянный каркас натянута выцветшая виниловая обивка. Зеркало над камином забрызгано каким-то мыльным белым спреем, вроде как облако на него осело. Вся мебель сдвинута к стенкам, по периметру комнаты, а на освободившемся пространстве расставлены белые пластиковые стулья — в три ряда, лицом к низким раскладным. На пианино стоят два старинных серебряных блюда. Сюда все люди, пришедшие выразить сочувствие скорбящим, могут положить пожертвования: для Погребального общества или для местного Общества поддержки больных раком детей. На каждом блюде уже лежит по нескольку одиноких купюр, для затравки. В просторной прихожей, на столике, рядом с монитором, который Венди установила, чтобы слышать Серену, уже горит толстая свеча, залитая в высокий стеклянный стакан. Свеча траура, свеча шивы. В стакане хватит воску на все семь дней.

Филипп пинает ногой один из низеньких деревянных стульчиков:

— Как мило, что магистр Йода одолжил нам стулья! Так у нас Звездные войны?

— На таких стульях сидят шиву, — поясняет Стояк. — Сидеть низко, ближе к земле, — это символ траура. Когда-то вообще на полу сидели. Но со временем послаблений становится все больше. Традиция не стоит на месте.

— Туда ей и дорога, — бормочет Филипп.

— А что сделали с зеркалом? — интересуется Венди.

— Если в доме траур, зеркала принято снимать или занавешивать, — поясняет Стояк. — Мы забелили это зеркало и все зеркала в ванных комнатах. Траур — время размышлений о жизни вашего отца, надо подавить в себе порывы к самолюбованию, отрешиться от всего земного.

Мы киваем, как кивают обычно туристы слишком ретивому экскурсоводу в музее: мол, заранее со всем согласны, лишь бы побыстрее отпустил перекусить.

— Незадолго до кончины ваш отец призвал меня в больницу, — произносит Стояк, который был когда-то дерганым круглолицым парнишкой, а теперь стал нервическим толстомордым дядькой с вечно красными щеками, отчего он кажется либо сердитым, либо смущенным. Уж не знаю, когда и какими путями Стояк обрел веру в Бога: закончив школу, я потерял его из виду. Не Бога, конечно, а Стояка. Что до Бога, наши с ним пути окончательно разошлись, когда я вступил в Младшую лигу и не мог больше посещать школу при Храме Израилевом — синагоге, куда мы ходили раз в год всей семьей на праздник Рош а-Шана, еврейский Новый год.

— Ваш отец не был религиозным человеком. Но к концу жизни он стал сожалеть о том, что не придерживался традиций, особенно в воспитании детей.

— Как-то на него не похоже, — замечаю я.

— И тем не менее. Кстати, это довольно распространенное явление: перед лицом смерти люди начинают уповать на Бога, — говорит Стояк тем же непререкаемым тоном, каким в детстве объяснял нам, как делается минет.

— Папа не верил в Бога, — запальчиво говорит Филипп. — Он не стал бы уповать на того, в кого не верит.

— Значит, он изменил свое мнение, — отвечает Стояк. Похоже, он еще злится на Филиппа за упоминание его позорного прозвища.

— Отец своих мнений никогда не менял, — говорю я.

— Перед смертью ваш отец пожелал, чтобы его семья после его ухода в мир иной отсидела шиву.

— Он же был на наркотиках, чтобы снять боль, — вступает в разговор Венди.

— Он мыслил совершенно здраво. — Щеки Стояка потихоньку багровеют.

— А еще кто-нибудь слышал, как он это сказал? — интересуется Филипп.

— Филипп, — одергивает его Пол.

— Что? Я просто спрашиваю. Ну, вдруг Сто… Чарли чего-то не понял.

— Я все прекрасно понял, — сухо отвечает Стояк. — Мы обсуждали это довольно долго.

— Я не ошибаюсь, что шиву иногда сидят всего три дня? — говорю я.

— Точно! — восклицает Венди. — Ты прав.

— Нет, не прав! — кричит Стояк. — Само слово «шива» означает семь. Семь дней. Потому траур и называется шива. И ваш отец именно об этом и просил.

— В магазинах все пойдет вразнос, если я просижу тут семь дней, — говорит Пол. — Папа никогда бы такого не предложил.

— Послушай, Чарли, — примиряюще говорю я, шагнув к нему поближе. — Ты свое дело выполнил, волю отца нам сообщил. Мы теперь это между собой обсудим и придем к какому-то согласию. Если будут вопросы, мы тебя обязательно позовем.

— Прекратите!

Обернувшись, мы видим на пороге гостиной маму и Линду.

— Так хотел ваш отец, — сурово говорит мама, входя в комнату. К этому моменту она уже сняла пиджак, оставшись в блузке с глубоким вырезом, обнажавшим ту самую, знаменитую ложбинку меж грудей, из-за которой нас так дразнили в школе. — Он был далеко не идеален, он не был образцовым отцом, но он был хорошим человеком и всегда делал для вас все, что мог. Кстати, вы в последнее время тоже не были образцовыми детьми.

— Мам, ну что ты? Успокойся, — говорит Пол, упреждающе подняв руку.

— Не прерывай меня. Ваш отец умирал целый год, практически целый год. Сколько раз вы, каждый из вас, его навестили? Я знаю, Венди, Лос-Анджелес — не ближний свет. Да и у тебя, Джад, сейчас не лучшие времена. А уж ты, Филипп… Одному Богу известно, где тебя носило. Будь ты на войне в Ираке, я бы хоть знала, где ты… Короче. Отец высказал предсмертную волю, и мы отнесемся к его воле с уважением. Мы все. Да, тут будет тесно, неудобно, мы будем действовать друг другу на нервы, но на ближайшие семь дней вы снова станете моими детьми. — Она подходит ближе и улыбается. — Бросайте якоря.

Резко развернувшись на каблуке-шпильке, мать плюхается на один из низких стульчиков.

— Ну, — говорит она. — Чего ждете?

Мы молча садимся — надутые, обиженные, точно группа проштрафившихся школьников.

— Хмм… миссис Фоксман, — откашлявшись, произносит Стояк. — Шиву предпочтительно сидеть не в парадной обуви.

— У меня плоскостопие, — парирует мать, смерив Стояка взглядом, острым как бритва. Таким взглядом впору без ножа делать обрезание.

Мои родители крепко держались лишь одной, поистершейся за века еврейской традиции: собирали семью на праздник Рош а-Шана. Едва лето начинало подвядать, превращаясь в осень, у каждого из нас раздавался звонок — не с приглашением, а с требованием приехать, — и все мы слетались в Слепую Кишку, чтобы ворча сходить на службу в синагогу, поругаться из-за спальных мест и высидеть обильный праздничный обед, причем кто-нибудь непременно выскакивал из-за стола и пулей вылетал из дома. Это тоже вошло в традицию. Чаще всего не выдерживали Венди или Элис, хотя, как сейчас помню, однажды из-за стола выбежала Джен, потому что отец, изрядно принявший на грудь, сказал ей вдруг, без всякого повода, что наш умерший сын не считался бы евреем, поскольку она, его мать, — не еврейка. Джен тогда швырнула в отца тарелку и убежала, но никто ее не осудил: ведь прошло всего несколько месяцев с тех пор, как она родила мертвого ребенка. «И что на нее нашло?» — удивился отец. В итоге все сложилось даже удачно, так как Джен настояла на немедленном отъезде и я оказался избавлен от нудной многочасовой службы в синагоге, куда все мы должны были пойти наутро. Обычно к концу такой службы размеренное блеяние кантора Ротмана изводило слушателей до такой степени, что мне, к примеру, хотелось пасть ниц и признать Иисуса Христа своим Богом и Спасителем.

16:02

Элис и Трейси помогают Линде на кухне. Хорри ушел — Пол отправил его в магазин, доделывать дела. Магазин в Элмсбруке — флагман всего бизнеса, он работает без выходных до девяти часов вечера. Барри наверху, смотрит с Райаном видак. Поэтому в гостиной остались только скорбящие на низеньких стульях, все пятеро. И чувствуем мы себя глупо и неуютно.

— Ну-с, — произносит Филипп. — Что дальше?

— Дальше будут приходить люди, — отвечает мать.

— Как они узнают, когда приходить?

— Мы же не первые сидим шиву, — ворчливо обрывает его Пол. — На все свои правила.

— Люди придут, — говорит мать.

— И люди придут! — басом, под Джеймса Эрла Джонса, передразнивает Филипп.

Наш Филипп — просто кладезь цитат из фильмов и песен. Жаль, что, расчищая для них место у себя в голове, он заодно выкинул оттуда логику и здравый смысл. Зато цитатами сыплет по поводу и без повода, словно восточный мудрец.

Пол замечает мой взгляд: я смотрю на его правую руку. Широкий розовый шрам пересекает мясистую часть ладони, переходит на запястье и заканчивается неровным узловато-клочковатым наростом почти у локтя. На плече у него есть еще один шрам, куда страшнее этого: он тянется к шее застывшими бурунами — по одному на каждый зуб рассвирепевшего ротвейлера, который промахнулся лишь на пару дюймов. Не дотянулся до яремной вены. Когда я вижу Пола, я вечно пялюсь на шрамы от собачьих зубов, просто не могу удержаться.

Пол тут же сгибает руку, пряча шрам, и кидает на меня тяжелый взгляд. Он ни разу не обратился ко мне, с самого моего приезда. Он вообще никогда без нужды со мной не заговаривает. Тому есть много причин, одна из которых — как раз нападение ротвейлера, положившее конец его так и не начавшейся бейсбольной карьере в колледже. Винит он в этом меня. Разумеется, вслух он этого ни разу не высказал. За исключением Филиппа мужчины в нашей семье не склонны озвучивать свои претензии. Поэтому не могу с уверенностью сказать, кого Пол возненавидел в тот момент: только меня или всех вокруг.

Другая возможная причина состоит в том, что мужчиной я стал с Элис. Давно, еще в школе. Она была первой у меня, а я у нее. Ничего ужасного в этом, кстати, нет. Мы с ней учились в одном классе, а на глаза Полу она попалась много лет спустя, когда чистила ему эмаль в зубоврачебном кабинете, а он привычно произнес: «Кажется, ты в детстве дружила с моим младшим братцем?» Беспроигрышный способ познакомиться с девушкой. Я к тому времени давным-давно уехал из нашего городка и был обручен с Джен, так что с меня взятки гладки. Если Полу что-то не нравится, сам виноват. Знал же, что я побывал там первым. Не удивлюсь, если он и встречаться-то с ней стал, чтобы как-то поквитаться со мной за историю с собакой. Довольно извращенный способ поквитаться, но зато в стиле Пола. Поэтому теперь, каждый раз, когда Пол меня видит, на душе у него свербит. Он знает, что я лишил девственности его жену, что я видел Элис обнаженной, целовал розоватое родимое пятно, напоминающее вопросительный знак, которое начинается у нее чуть ниже пупка, а заканчивается у промежности. С тех пор прошло семнадцать лет, но настоящие мужики такого не забывают. Да и Элис, увидев меня, наверняка вспоминает те четыре месяца, которые мы провели, занимаясь сексом в машинах, подвалах, кустах, а однажды ночью даже в пластиковом туннеле над горкой на детской площадке возле начальной школы. Первая любовь — не картошка. Как ни старайся, все равно не забудешь.

— Что в магазине? — спрашиваю я у Пола. — Идут дела?

Он смотрит на меня, раздумывая, о чем я, собственно, спрашиваю.

— Да все по-старому, все по-старому.

— Планируешь расширяться? Открываешь новые точки?

— Нет. Какие планы? Сейчас кризис. Ты что, газет не читаешь?

— Просто спросил.

— Хотя тебя сейчас волнует не кризис, у тебя другие проблемы, верно, Джад?

— Ты о чем, Пол?

Ага, мы уже говорим имена в конце фразы. Так кружат по рингу боксеры, выжидая момента, чтобы нанести первый удар.

— Пол, — упреждающе произносит мать.

— Все хорошо, мама, — откликаюсь я. — Просто мы давно не виделись. Наверстываем.

— Ладно, проехали, — говорит Пол.

— Ну нет, почему же? Ведь ты имел в виду, что я безработный, а моя жена трахается направо и налево, поэтому мне есть о чем поволноваться, кроме экономического положения в стране. Так?

— Ну, может, и так…

— Я удивился, что ты даже не позвонил, когда это случилось, — продолжил я. — На съемную квартиру я съехал почти два месяца назад. И никто из вас за это время не позвонил. Впрочем, для тебя это норма. Уж если ты не позвонил, когда мы потеряли ребенка, чему удивляться теперь? Крушение моего брака — дело более тривиальное. Но я почему-то думал, что ты позвонишь, Пол, хотя бы для того, чтобы посыпать соль мне на раны. Так что папа умер как раз вовремя. Когда бы ты еще получил возможность сделать это очно?

— Я совершенно не злорадствую. Джен мне всегда нравилась.

— Спасибо, Пол. — Я выжидаю паузу для пущего эффекта и добавляю: — А мне всегда нравилась Элис.

— Что ты сказал? — Пол сжимает зубы, кулаки и ягодицы.

— Что именно ты не расслышал?

— Все девчонки любят Элис, — громко, подвирая мелодию, поет Филипп из репертуара Элтона Джона.

— Ну, Филипп, — перебивает его Венди. — Расскажи, как тебе удалось совратить своего врача.

— Попозже расскажу, — обещает Филипп. — Сейчас лучше братанов послушаю. Интересно!

— Нечего тут слушать! — провозглашает мама.

Я смотрю на часы «Ролекс», купленные Джен на мои деньги. Все никак не соберусь выставить их на продажу в интернете. Мы сидим шиву уже целых полчаса. И тут очень кстати звонят в дверь. А то еще неизвестно, чем бы закончилась наша с Полом перестрелка — она ведь только набирала силу. Однако комната постепенно наполняется грустными соседями, пришедшими выразить нам соболезнования, и я начинаю понимать, что гости во время шивы приходят именно для того, чтобы скорбящие не разорвали друг друга в клочья.

Когда мы были маленькими, папа брал нас с Полом на рыбалку, на берег довольно широкой, но неглубокой речушки. Располагались в тени под эстакадой, у развилки каких-то второстепенных дорог, в нескольких километрах к северу от нашего городка. Мы с Полом тут же принимались бродить по мелководью, подбирая со дна обточенные водой камешки, а отец привязывал их к лескам вместо грузила. Потом он доставал перочинный ножик и располовинивал несколько червяков — из них получалась наживка, которую мы насаживали на крючки, и отец учил нас забрасывать удочки подальше от берега. Забрасывать нам с Полом нравилось больше, чем ждать, когда клюнет. Мы то и дело сматывали удочки и, заведя их подальше за спину, делали могучий взмах, закидывали и проверяли: чей поплавок оказался дальше. Как-то раз, после часа подобных упражнений, Пол в очередной раз завел удочку назад, случайно зацепил крючком мое ухо — и дернул. Меня обожгла острая, горячая боль — это разорвался ушной хрящ, а следом я получил удар по черепушке — туда попало грузило. Миг — и я уже лежал на земле, глядя в безоблачное небо. Чтобы остановить кровь, отцу пришлось разорвать свою футболку. Пол стоял надо мной и просил прощения, но так сердито, словно виноват был я, а не он. К волоскам, что кучерявились у отца на груди, прилипли сгустки моей крови. Не помню, чтобы мне было очень больно, но помню, как я поразился, когда мятая отцовская футболка мгновенно превратилась из белой в красную. В итоге мое ухо пострадало не так уж сильно, но след от грузила остался на черепе навсегда — вроде вмятинки, которую оставляешь пальцем на незасохшей глине.

Глава 8

19:45

Мы сидим тут уже несколько часов, а поток людей не иссякает, словно у крыльца каждые полчаса высаживают по целому автобусу. Вся Слепая Кишка превратилась в стоянку машин, а у меня сводит челюсти от вежливой улыбки, которую я должен поминутно надевать, поскольку мама то и дело представляет меня новым гостям. Задница тоже затекла — под дешевым виниловым покрытием стульчиков для шивы скомкалась такая же дешевая набивка. Гости рассаживаются, и ножки шатких белых пластиковых стульев, расставленных по комнате, чуть разъезжаются под их весом и царапают дубовый пол, а потом снова царапают, поскольку гости в порядке очереди, прямо на стульях, придвигаются все ближе и ближе к камину и к нам, родственникам усопшего: чтобы задать те же вопросы, произнести те же банальности и, деланно вздохнув, сжать мамин локоть. Пожалуй, ради ускорения процесса стоило бы подготовить раздаточные материалы и прямо у двери выдавать краткий бюллетень отцовской болезни с более детальным описанием его последних дней, может, даже приложить ксерокопию его УЗИ и цветную распечатку томограммы. Ведь всех родительских ровесников интересуют именно эти подробности. А внизу дать сноску, ясную и недвусмысленную: нас совершенно не интересует, где вас застала весть о смерти нашего отца/мужа, поскольку он не Джон Кеннеди и не Курт Кобейн.

Пол обходится короткими репликами или, чаще, серией похмыкиваний, которые, согласно тесту психолога Роршаха, люди склонны принять за ответы. Венди, ничтоже сумняшеся, принимает звонки от подружек из Калифорнии, а Филипп вешает лапшу на уши всем подряд: проверяет, надолго ли хватит долготерпения окружающих.

Дама средних лет: Господи, Филипп! В последний раз я видела тебя еще школьником. Чем ты теперь занимаешься?

Филипп: Нынче я в Белом доме — мозговой центр по Ближнему Востоку.

или: Я — гендиректор частного фонда по использованию биотехнологий.

или: Координирую проект ЮНИСЕФ «Свежую воду Африке».

или: Работаю каскадером на новом проекте Спилберга.

Разумеется, прибывают не только гости, но и пища. Евреи не посылают друг другу цветов, они посылают еду, причем в больших количествах. Вскоре весь дом заставлен блюдами с фруктами, мясными нарезками, разнообразными печеньицами, запеканками, бубликами, салатами и копченым лососем. Линда, легко вошедшая в роль помощницы по хозяйству — свою прежнюю, привычную роль при клане Фоксманов, — сортирует продукты и те, что не портятся, выставляет на обеденный стол, где уже стоит огромный металлический кофейник. Все это напоминает фуршет. Гости входят, присаживаются, постепенно придвигаются к нам, соболезнуют, а потом плавно перемещаются в столовую — поесть и выпить кофе. Короче, поминки как поминки. Только длиться они будут семь дней, и выпивки нет. Интересно, во что превратится это сборище, если кто-нибудь вздумает сорвать пластиковый замок на баре и достанет виски?

Гости в основном пожилые. Это друзья и соседи моих родителей. Приходят на людей посмотреть и себя показать, а заодно — выразить сочувствие и поразмыслить над неизбежностью собственной кончины, которая, попыхивая точно каша, подспудно вызревает в сердцах, печенках, легких, у одних — в раковых клетках, у других — в кровяных шариках… Смерть пробила в их рядах новую брешь, и они преданно утешают мою мать. Но мне на этих бледных лицах видится радость: их-то на этот раз миновала чаша сия. Они вырастили детей, выплатили кредиты и теперь наслаждаются золотой осенью. Наступило время хоронить друг друга и пить кофе на поминках, роняя крошки от песочных пирожных и подсчитывая потери своего неуклонно редеющего племени.

Подразумевается, что мне до этого этапа жизни еще далеко, что я не так давно обзавелся семьей и только начинаю жить, но — произошел сбой в программе, роковое отклонение от курса, и меня снедает безмерная печаль, а семидневная шива по умершему отцу ее только усиливает. Внезапно я ловлю себя на том, что вижу на всех лицах следы увядания. Возрастные крапины на руках и лысинах, тройные подбородки, дряблые шеи, бульдожьи щеки, набрякшие веки, въевшиеся морщины, сутулые плечи, кривые ноги, обвислые груди у мужчин и женщин, без разбора. Когда же все это приходит? Да исподволь. Поэтому не убережешься и не поборешься. Просто однажды утром проснешься и увидишь, что состарился. Во сне.

Сколько же планов было у меня, когда я только поступил в колледж! Но на втором курсе я влюбился в Джен, и ненасытная половая горячка стерла все мои высокие мечты и амбиции. Я настолько поразился, что такая девушка хочет быть с таким парнем, как я, что решил, что будущее гарантировано. Главное — отчаянно стараться сделать ее счастливой. Нырнув в сладкий бело-розовый бермудский треугольник ее раскинутых ног, я пропал там без следа. Перебиваясь с тройки на четверку, дотянул до диплома, и тогда же она согласилась выйти за меня замуж. Помню, какое облегчение я тогда испытал — точно марафон осилил.

И вот теперь у меня нет жены, нет ребенка, нет работы, нет дома, нет вообще никаких свидетельств хотя бы минимального успеха в этой жизни. Может, я и не стар, но уже не в том возрасте, когда легко начинать жизнь сначала. На фотографиях я себя не узнаю: двойной подбородок, намек на брюшко, да и волосы, шевелюра, на которую я всегда мог положиться, начинает предательски подводить — залысины становятся все глубже, а волосы отступают от лба, и я каждый день нащупываю их все ближе и ближе к макушке. Ничего не иметь в двадцать лет даже круто, и все еще впереди, но ничего не иметь, когда ты уже на полпути к семидесяти, когда твои мышцы дряхлеют, а пузо растет, это совсем, совсем другое дело. Это как выехать с восточного побережья на западное без денег и с пустым баком. Когда-нибудь я пойму, что именно сейчас и начался тот медленный процесс, который однажды закончится моей одинокой смертью в пустой квартире, возле телевизора, под глухое поскуливание коротконогой косолапой собачонки. Всякому, кто войдет туда, воздух покажется затхлым, но поскольку вонь буду источать я сам, я ее даже не почувствую. Зато сейчас я чувствую, как это несчастное будущее стремительно, неуклонно несется прямо на меня, топоча копытами по прерии, точно стадо обезумевших бизонов.

Сам не понимая, что делаю, я вскакиваю с места и, лавируя меж людей и обрывков беседы, пробираюсь сквозь толпу, а взгляд мой устремлен на спасительную кухонную дверь.

— …Пол, старший. Он очень хорошо говорил…

— …три месяца на вентиляции легких… в сущности, овощ…

— …местечко на озере Виннипесоки. Мы каждый год ездим. Там так красиво. Морин привозит детей…

— …недавно расстался с женой. Вроде как изменяла…

Последняя реплика пронзает болью, как когда-то рыболовный крючок, но вот я уже у двери и оглядываться не намерен. Попав в мирную прохладу кухни, под кондиционер, я просто прислоняюсь к стене — перевести дыхание. Присев на корточки возле холодильника, Линда задумчиво, словно сигару, посасывает сырую морковку и думает, как ловчее рассовать заполонившие дом продукты.

— Привет, Джад, — говорит она приветливо. — Хочешь чего-нибудь? У нас тут есть все, что душе угодно.

— Можно молочный коктейль? Ванильный?

Она закрывает холодильник и растерянно поднимает глаза:

— А вот этого нет.

— Ну, тогда я, пожалуй, сбегаю, куплю.

Она улыбается нежно, по-матерински.

— Страсти потихоньку накаляются?

— Пик уже позади.

— Да, я слышала крики.

— Было дело… прости… И знаешь, спасибо тебе, спасибо за все, что ты делаешь, что о маме заботишься и вообще…

Сначала кажется, будто я ее напугал, потом — будто она хочет что-то сказать, но в конце концов она просто засовывает морковку обратно в рот и улыбается. Из гостиной доносится мамин смех.

— Мама не скучает, — замечаю я. — Она любит гостей.

— У нее было много времени подготовиться к его уходу.

— Да уж.

С минуту мы просто молчим, исчерпав тему.

— Хорри неплохо выглядит, — говорю я и тут же готов взять свои слова назад.

У Линды грустная, изможденная и одновременно прекрасная улыбка — улыбка человека, давно привыкшего к страданию.

— Я стараюсь не думать о том, как могла бы сложиться его жизнь. Стараюсь просто радоваться тому, что имею.

— Верно. А вот мне радоваться вообще нечему. Потому что ничего не имею.

Она подходит и кладет руки мне на плечи. Я целую вечность не ощущал на себе ничьих рук, не смотрел ни в чьи глаза. Я вижу, как в глазах Линды отражаются мои слезы.

— У тебя все наладится, Джад. Сейчас тебе худо, знаю, но острая боль скоро уймется.

— Откуда ты знаешь? — Внезапно я понимаю, что сейчас разрыдаюсь вслух. Линда меняла мне подгузники, кормила, заботилась обо мне не меньше и не хуже родной матери, а я ей за всю жизнь даже спасибо не сказал. Я же должен посылать ей открытки на День матери, должен звонить, справляться о ее здоровье. Как же так? Почему за все эти годы я о ней вообще не вспоминал? На меня накатывает волна раскаяния. Каким никчемным человеком я вырос…

— Ты — романтик, Джад. Ты всегда был таким. Но ты обязательно найдешь другую любовь, или она сама тебя найдет.

— А твоя другая любовь тебя нашла?

Лицо ее меняется, она опускает руки.

— Прости, — говорю я. — Глупость брякнул.

Она кивает в знак прощения.

— Джад, ты напрасно думаешь, что суть каждого человека написана на нем крупными буквами. Это заблуждение.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь, — ласково, но твердо говорит она. — Сейчас не время и не место вдаваться в детали, но поверь: последние тридцать лет я не провела в одиночестве.

— Ну конечно, Линда. Прости. Я идиот.

— Разумеется, идиот, но на этой неделе тебе все сойдет с рук. — Она дружески подмигивает. — Только не злоупотребляй доверием.

Линда выглядывает в окно, на забитую машинами улицу:

— Слушай, твою машину запер «хаммер» Джерри Лэма. И зачем доктору-пенсионеру, который не выезжает за пределы Элмсбрука, этот танк? Просто загадка века. Неужели у него такой маленький член? — Сунув руку в карман фартука, она извлекает связку ключей. — Вон там, видишь, стоит моя синяя «камри». Если ты нигде не задержишься, на обратном пути успеешь забрать Хорри из магазина. Я бы не хотела, чтобы он шел домой один в такую поздноту.

20:30

В машине у Линды пахнет дрожжами и лавандой. Тут удручающе чисто и пусто, только золотой брелок свисает с зеркала над лобовым стеклом. Вообще в последнее время любая пустота наводит на меня грусть и бередит нервы. Дождь шел полдня, в воздухе висит морось, переднее стекло запотело и размывает свет фар на встречной полосе. Я еду по центральной улице и останавливаюсь у счетчика на стоянке — прямо около «Спорттоваров Фоксмана», флагмана папиной сети.

Вообще-то отец был электриком, но в один прекрасный день — а именно когда родился Пол, — он решил, что обязан что-то оставить в наследство детям. Заняв денег у тестя, он выкупил обанкротившийся магазинчик спорттоваров, а потом постепенно расширил свой бизнес до шести магазинов — вверх по Гудзону аж до штата Коннектикут. Он твердо верил в пару нехитрых правил: покупателей надо обслуживать добросовестно, а продавцы должны все знать про товары, которыми торгуют. Он гордо отказывал крупным сетевым магнатам, которые регулярно предлагали выкупить его с потрохами. По субботам он объезжал остальные пять магазинов, дотошно проверяя их отчетность на предмет огрехов и проколов. В детстве, когда мы с Полом даже не ходили в школу, он будил нас на рассвете и запихивал в машину: мы были обязаны ехать с ним в Доббз Ферри, Таритаун, Валгаллу, Стэмфорд и Фэйрфилд. Я сидел на заднем сиденье его подержанного «кадиллака», глаза еще слипались, но я смотрел сквозь затемненное стекло, как над шоссе встает солнце. В машине пахло трубочным табаком, а из магнитолы неслись песни Саймона и Гарфанкеля, Нила Даймонда, Джексона Брауна и Пегги Ли. И поныне, стоит мне услышать одну из этих песен в лифте или в приемной у врача, я тут же мысленно переношусь в ту машину, в полудремоту, меня начинает слегка укачивать и подкидывать на залитых гудроном трещинах в асфальте, и я слышу папин скрипучий голос — он подпевает любимым певцам.

Раз в квартал с нами ездил Барни Крониш, отцовский бухгалтер. Пол такие поездки терпеть не мог. Во-первых, ему приходилось уступать Барни переднее сиденье, а во-вторых, мы часто останавливались: то Барни хочет кофе попить, то отлить выпитое. Кроме того, старик громко пукал и ничуть этого не стеснялся. Чтобы отделаться от тошнотворного запаха переваренной капусты, мы с Полом открывали окна и высовывали головы наружу, точно собачки. Иногда папа, нажав у себя впереди кнопочку, запирал окна на замок и притворялся, что ничего не видит и не слышит. Это, по его меркам, считалось шуткой.

Когда отец работал, наше присутствие его даже радовало. Зато отдыхать с нами он совершенно не умел. До поры, пока мы были малы, он с нами замечательно управлялся: таскал на своих могучих руках, подкидывал на коленках — «Едет Джадик шагом, шагом… рысью, галопом…». Едва научившись ходить, мы цеплялись за его толстые пальцы-сардельки и шествовали по кварталу. И спать он нас укладывал, частенько засыпая вместе с нами прямо на кровати, а мама потом его выуживала из комнаты. Но повзросление детей застало его врасплох. Он не понимал нашего пристрастия к телевизору и играм на приставке, не терпел лени, беспорядка в комнатах, незаправленных постелей, волос до плеч и диких картинок на футболках. Чем старше мы становились, тем больше он от нас отдалялся, погружаясь в работу, субботние газеты и шнапс. Иногда я думаю, что рождение Филиппа было маминой последней отчаянной попыткой заново обрести мужа.

Я заранее представляю темно-зеленые маркизы над окнами магазина: с водяными потеками и, как обычно, засиженные птицами. Но оказалось, что их недавно вымыли, а экспозицию в витринах сменили в преддверии осенне-зимнего сезона: коньки, клюшки, лыжи, сноуборды. На стоящем в углу манекене — вратарский шлем, а зловещая флуоресцентная подсветка делает его похожим на Джейсона, серийного убийцу из фильма «Пятница, тринадцатое». Наш Элмсбрук — самое место для серийного убийцы. Не поймите меня превратно, но ведь чем благостнее, тем страшнее! Джейсон и Фредди являются убивать озабоченных девочек-подростков именно в такие живописные городки с чистыми тротуарами и часами на башнях. На центральной улице — широкий, выложенный брусчаткой променад, посередине фонтан, вдоль променада — скамеечки и магазинчики с маркизами под цвет вывесок. Все ухожено, сплошная идиллия.

Возможно, как раз из-за мыслей о серийных убийцах меня аж подкидывает, когда по водительскому стеклу вдруг забарабанил Хорри. А может, просто видок у него страшноватый: длинные волосы убраны с лица под белую повязку фирмы «Найк», бирка, которую он забыл снять, болтается прямо на лбу, а в зубах у Хорри — сигарета с длинным необломившимся столбиком пепла.

— Ты меня напугал, — говорю я.

— Не тебя одного. Я на всех страх навожу.

Я смеюсь. Не то чтобы над удачной шуткой, а из вежливости. Хорри ужасно жалко, но обращаться с ним надо как с любым другим человеком, потому что мозговая травма не сделала его полным идиотом, и он всегда чувствует, когда его жалеют, как собака всегда чувствует, когда ее боятся.

— А почему ты здесь? Ты же должен шубу сидеть.

— Шиву.

— Шива — это такое божество индийское, с шестью руками. Или с четырьмя руками и двумя ногами… не знаю. Короче, у него шесть конечностей.

— А еще шива на иврите — семь.

— Шесть рук, семь дней… — Он на мгновение смолкает, размышляя над потенциальными теологическими выводами из этих цифр, но не приходит ни к каким выводам, кроме одного: пора сделать еще одну затяжку. — Ну, так ты разве не должен там сидеть?

— Должен, — подтверждаю я. — Как в магазине? Дела идут?

— Стоят. — Он пожимает плечами. — Зайдешь?

— Да нет. Я просто ехал мимо и остановился. Твоя мама сказала, что тебя хорошо бы домой подкинуть.

— Она тебя прислала?

— Она знала, что я поеду мимо.

Он качает головой и недовольно сдвигает брови:

— Надо мне жить отдельно. Как раньше.

— Ну и? Сними себе что-нибудь.

Он стучит пальцем себе по виску:

— Травма мозга. Я не со всем справляюсь.

— С чем, например?

— Например, я никогда не помню, с чем именно я не справляюсь. — Он распахивает пассажирскую дверцу и плюхается на сиденье. — А курить у матери в машине нельзя, — говорит он и выпускает колечко дыма.

— Я и не курю. Это ты куришь.

— А списать могу на тебя. — Он стряхивает пепел на резиновый коврик. — Ты ведь кадрил когда-то Пенелопу Мор?

— Пенни Мор? Да. Мы очень дружили. Как она? Где?

— Преподает фигурное катание. На крытом катке, где мы в хоккей играли.

— У Келтона?

— Ага. Я туда и теперь хожу иногда.

— Ты ведь, помню, неплохо в хоккей играл.

— Нет, это ты неплохо в хоккей играл. А я был великим хоккеистом.

— Вот уж не думал, что Пенни останется в этих краях.

— Почему? Потому что ей не ушибли голову?

— Нет! Хорри! Тьфу ты, господи! Я же совсем не то имел в виду.

Но он широко улыбается сквозь завесу дыма, сгустившуюся в салоне машины.

— Джад, расслабься. Я просто стебаюсь.

— Чтоб тебя!

— Так меня уже. И изрядно. Так-то, брат мой по второй матери.

— Спасибо, горжусь. Так почему ты вспомнил о Пенни Мор?

— Она в магазине.

— Сейчас?

— Ну да. Она в будни, по вечерам, приходит сводить баланс. Зайди, поздоровайся.

— Пенни Мор, — повторяю я. И в памяти сразу всплывает ее жестковатая улыбка, вкус ее поцелуя. А ведь мы с ней когда-то заключили договор. Интересно, помнит она или забыла?

— Она будет рада тебя видеть. Наверняка.

— Может, как-нибудь в другой раз. — Я завожу мотор.

— Я что-то не так сказал?

Я качаю головой.

— Просто… тяжко встречаться с людьми из прошлого, когда в настоящем все так хреново.

Хорри кивает с видом мудреца.

— Тогда мы с тобой — два сапога пара. — Пошарив по карманам и вытряхнув на сиденье кучу мелочи, он в конце концов извлекает криво свернутый косячок и прикуривает от еще тлеющей сигареты. Затягивается поглубже и, задержав дыхание, передает мне самокрутку.

— Нет, я не по этому делу, — говорю я.

Хорри пожимает плечами и, приоткрыв рот, медленно выпускает танцующий дым.

— Мне от головы помогает, — говорит он. — Иногда я чувствую, что вот-вот будет приступ. Покурю — сразу отпускает.

— А мать запах не почует?

— А что она со мной сделает? Убьет, что ли?

В его голосе внезапно слышится несвойственная Хорри агрессивность, и я чувствую, что просьба Линды заехать за сыном — очередной эпизод в их долгой позиционной войне.

— Хорри, с тобой все в порядке?

— Все классно.

Он снова хочет передать мне косяк.

— Я за рулем, — отвечаю я.

Он пожимает плечами и, сделав еще одну затяжку, говорит:

— Мне больше достанется.

Глава 9

21:05

Оказалось, никто и не думает расходиться. Шива в полном разгаре.

— Джад! — окликает мама, пока я стараюсь потихоньку прокрасться на свое место. И все взгляды устремляются на меня. — Где ты был?

— Воздухом дышал, — бормочу я и присаживаюсь на низенький стул для шивы.

— Ты помнишь Бетти Элли? — спрашивает мать, указывая на маленькую, похожую на птичку женщину, сидящую прямо передо мной. Стульчики, предназначенные для родных усопшего, гораздо ниже тех, на которых сидят гости, поэтому мой взгляд постоянно упирается в их коленки, а если смотреть им в лицо, видны волосинки в ноздрях.

— Конечно помню, — отвечаю я. — Здравствуйте, миссис Элли.

— Джад! Мое самое глубокое сочувствие!

— Спасибо.

— Ханна, дочь Бетти, год назад развелась, — радостно сообщает моя мать, словно эта новость должна меня как-то особенно порадовать.

— Печально, — откликаюсь я.

Бетти кивает.

— Он оказался любителем порносайтов, — поясняет она.

— Бывает, — киваю я.

— А Джаду жена изменила по-настоящему, — продолжает мать.

— Господи! Мама!

— Что такое? Тебе нечего стыдиться.

В гостиной, помимо нас, еще человек двадцать. Гости болтают — кто с моими ближайшими родственниками, кто между собой, — но в этот миг все они поворачиваются ко мне, точно болельщики на трибунах. В едином порыве. В третьем классе у меня был период, когда, выходя с урока в туалет, я в приступе паранойи представлял себе, что классная доска превращается в телеэкран и одноклассники смотрят, как я писаю. Сейчас ощущения были сходные.

— Ханна с сыном как раз гостят у Бетти, — невозмутимо продолжает мать. — Думаю, вам обоим будет полезно возобновить знакомство. Детство вспомнить.

В первом классе Ханна Элли была увековечена в школьном фольклоре: девчонки на переменках прыгали через скакалку под известную мелодию «Братец Яков, братец Яков, спишь ли ты?», но пели при этом так: «Ханна бесфамильная, Элли бесфамильная, трам-пам-пам, трам-пам-пам. Ханна — это имя, Элли — это имя. Стыд и срам, стыд и срам». Ханна из-за этой песенки жутко ревела, ее родители ходили к директору, и кончилось тем, что петь нам запретили. Как любой запрещенный текст, песенка тут же стала классикой андеграунда и преследовала Ханну, пока ее сверстники не подросли, не перестали прыгать на переменах через скакалку и не начали играть в «бутылочку». Сама Ханна осталась у меня в памяти как этакая мышка-норушка с густыми бровками и в очках.

— Ханне и своих проблем наверняка хватает, — говорю я, надеясь, что мать наконец прочтет в моих глазах, как сильно она рискует жизнью.

— Ну что ты, — живо откликается Бетти. — Она будет так рада встретиться со старым другом.

Бетти с матерью заговорщицки переглядываются, и я прямо слышу, как жужжат, проносясь туда-сюда, их безумные идеи, поскольку дамы достигли полного телепатического понимания: ее муж любил клубничку, его жена трахалась напропалую, значит, они — идеальная пара.

— Я пока не готов к новым отношениям, — говорю я. — И нескоро дозрею.

— Об отношениях никто и не думает! — восклицает мать.

— Конечно! — соглашается Бетти. — Речь всего лишь о дружеском телефонном звонке. Может, о чашке кофе. Обе глядят на меня выжидающе. На протяжении всего разговора сидящий рядом Филипп пихает меня локтем в бок и тихонько хихикает. А ведь впереди еще шесть дней этого удовольствия. Если не пресечь материнскую «заботу» на корню, мама раззвонит о перипетиях моей личной жизни на всю округу.

— Знаете ли, я и сам люблю хорошее порно в интернете, то и дело балуюсь, — заявляю я.

— Джад! — в ужасе восклицает мать.

— Кое-что сделано с большим вкусом, — неумолимо продолжаю я. — Теперь ведь я один. Это возвращает меня к жизни.

Филипп гогочет. Бетти Элли сидит пунцовая, а мать отворачивается. Крыть ей нечем. Бесфамильная девочка с двумя именами снята с повестки дня.

— Он просто шутит, — лепечет мать едва слышно.

— Странное чувство юмора, — с вызовом говорит Бетти.

Филипп аж со стула сползает от смеха. По щекам у него катятся слезы. Все присутствующие в ужасе смотрят на этого наглеца, на это бесстыдное веселье во время траура. Впрочем, когда он наконец перестанет смеяться, заплаканное лицо и покрасневшие глаза будут для шивы вполне уместны.

22:30

Дом постепенно выдыхает, сдувается, возвращаясь к своим нормальным размерам после ухода последних гостей. Линда начала потихоньку, но настойчиво их выпроваживать после моего хамского выпада в адрес Бетти Элли. Аргумент был понятный: у семьи выдался длинный и эмоционально трудный день.

Как выяснилось, пока меня не было, все успели договориться, кто где спит. В сущности, Венди уже заняла весь верх, потому что в комнате Филиппа в переносной кроватке спит Серена, в комнате Венди — Райан с Коулом, а Венди и Барри устроились в гостевой. Филипп с Трейси легли на диване в каморке за кухней. Пол и Элис бесцеремонно заняли мою детскую комнату — ту самую, где ночевали мы с Джен, когда приезжали вместе. Но поскольку сейчас я, единственный из всех, был без второй половины, меня отправили спать в подвал. В последнее время подвал для меня — самое место. По умолчанию.

В детстве мы с Полом спали в одной комнате, пока на причинном месте у него не закустилась растительность. Тогда он перебрался в подвал, где шипенье и лязг бойлера гасили любые шумы: и грохот Led Zeppelin, и постоянные звонки подружкам, и сеансы мастурбации, которой он занимался по крайне плотному графику. Полу тогда разрешили обставить подвал на свой вкус, поэтому диван до конца не раскладывается, да и в полуразложенном положении уходит под край стола для пинг-понга, который в свою очередь прислонен к столбу — несущей конструкции всего дома. Короче, ни в теннис поиграть, ни поспать. Облом.

23:06

Смерть сопряжена с изнурительными процедурами. Прошедший день так меня измотал — и похороны отца, и тесное общение с родственничками, — что, с трудом стянув штаны, я в изнеможении падаю на якобы разложенный диван, так что мои ноги оказываются чуть выше головы, под пинг-понговым столом. И здесь, в недрах дома, в овальном пятне света от единственной голой лампочки, я ощущаю, как нарастает в душе паника. Потому что я исчезаю. В нескольких километрах отсюда, внутри поросшего травой холма, что высится над пересечением федеральной трассы и главной автомобильной артерии штата, лежит мой отец. Он под землей, и я под землей, за пределами реального мира. Разница только в одном: у меня ноги поджаты, а у него вытянуты.

Включаю сотовый. На автоответчике новая запись: голос Джен. Я уже привык. Последние несколько недель она звонит каждый день, поскольку вознамерилась установить со мной максимально дружеские отношения и снять напряженку, что позволит нам развестись быстро и безболезненно, а главное — даст ей надежду на мое прощение. Она всегда чересчур печется о том, чтобы всем нравиться, и сейчас ее тяготят не столько угрызения совести по поводу собственного предательства, сколько тот факт, что я ее презираю. Я же теперь постоянно держу телефон выключенным, на ее звонки не отвечаю, в ответ не перезваниваю. Я сейчас только учусь ненавидеть Джен, оттачиваю в себе эту ненависть, и пока я не доведу ее до совершенства, пока не буду абсолютно в себе уверен, общаться с Джен не собираюсь. Это бесит ее неимоверно, и, чтобы вытянуть меня на контакт, она использует все возможные ухищрения: раскаянье, невозмутимость, слезы, философские разглагольствования, жалобы и колкие остроты. Иногда я, включив телефон, проигрываю подряд все ее сообщения, накопившиеся за много недель, и слушаю, как меняется ее голос от одного состояния к другому, пока телефон успевает коротко пикнуть. Сегодня она выбрала ярость. Вопит, что я не смею ее избегать. Угрожает, что снимет с общего счета все наши деньги, если я не позвоню ей до завтрашнего утра. Естественно, она спешит развестись до рождения их с Уэйдом ребенка. Мне сегодняшнее послание особенно нравится, потому что она орет с такой непосредственностью, словно я стою пред ней живьем. Что до денег — завтра первым делом смотаюсь в банк и сниму все, что осталось на счете. В прошлый раз, когда я проверял, там было двадцать две тысячи долларов. Сейчас, наверное, уже меньше. Интересно, какой голос будет у Джен в следующий раз, чем еще порадует?

Четверг

Глава 10

Мне часто снится, будто я иду по улице, почти лечу, как вольная пташка, и вдруг смотрю вниз и вижу, что вместо одной ноги у меня торчит протез: конструкция из пластика и резины с металлическим каркасом внутри. И тут я с ужасом вспоминаю, что ногу мне ампутировали по колено еще несколько лет назад. Я просто забыл об этом — как забываешь только во сне. Как хочется и никогда не получается забыть в реальной жизни. В реальной жизни мы не выбираем, что забыть. Так вот, я иду в этом сне — чаще всего по Сто двадцатому шоссе в Элмсбруке, мимо выстроившихся вдоль шоссе магазинчиков всякой всячины, площадок для мини-гольфа, ресторанов на любой вкус, и вдруг вспоминаю, что несколько лет назад я потерял ногу — не то от рака, не то в автокатастрофе — да и не важно отчего! Главное, что вместо ноги у меня это недоразумение — оно закреплено на бедре и трет, нестерпимо трет нежную кожу на культе. В то же мгновение, едва поняв, что я одноног, я представляю, как приду домой, соберусь ложиться спать и должен буду снять для этого протез, а я не знаю, как это делается, не помню даже, делал ли я это когда-либо прежде, но я ведь должен делать это каждый вечер! А как без ноги ходить в туалет? И какая женщина захочет лечь со мной в постель? И вообще — как меня угораздило оказаться калекой? На этом месте я всегда заставляю себя проснуться. И лежу весь потный, дрожащий, ощупывая свои ноги — обе ноги, — просто чтобы убедиться, что они целы. Я непременно иду в туалет, даже если мне туда не надо, а кафельный пол холодит обе мои ступни, и это — счастье, это подарок, это все равно что, сменив зимнюю одежду на весеннюю, найти в кармане куртки пятьдесят долларов.

Это один из тех редких моментов, когда я радуюсь, что я такой, какой есть.

А иногда в момент пробуждения я мечтаю, чтобы реальная жизнь, та, к которой я вернулся, тоже оказалась сном. Вдруг где-то существует другая версия моей жизни и другая версия меня самого? Вдруг этот куда более цельный, счастливый и стройный человек спит подле своей жены, которая его по-прежнему любит, и простыня у них в ногах сбилась, потому что они только что занимались любовью, а из другой спальни, через едва освещенный коридор, доносится сопение их детей? И этот другой спящий я вот-вот проснется в поту и ужасе, потому что ему снится кошмар моей нынешней жизни. Как же он будет счастлив, когда поймет, что это был сон!

7:43

Нет ничего более жизнеутверждающего и одновременно жалкого, чем утренняя эрекция. Я — в депрессии, без работы, без любви, в подвале, я лишился всего, однако эрекция каждое утро тут как тут: салютует новому дню, пробившись через ширинку, — бодрая и совершенно бесполезная. И каждое утро передо мной встает дилемма: дрочить или писать. Это единственный момент за весь день, когда у меня — как мне кажется — есть право выбора.

Но сегодня утром надо мной слышится жалобное пение половиц и ритмичный скрип дивана. Звуки доносятся из каморки за кухней, где Филипп с Трейси явно занялись утренней зарядкой — приводят себя в форму перед шивой. Похоже, меня оставили без вариантов. Н-да, странновато слышать, как трахается твой младший братишка. Слышен приглушенный голос Трейси — постанывая, она повторяет что-то снова и снова, пока они набирают скорость. Так, чем бы заглушить эти крики и хрюки, которые беспрепятственно льются мне на голову сквозь щели в половицах? На ум первым делом приходит «Звездно-полосатый флаг», и я направляюсь в крошечную ванную комнату, громко распевая гимн Америки. Но текст скоро иссякает, а моя струя — еще нет. Тогда я затягиваю главную тему из сериала «Звездный путь» и мычу ее снова и снова, пока мою руки и чищу зубы. Когда я выхожу из ванной, наверху уже тихо, а на краю моей постели сидит мать в коротеньком атласном пеньюаре, какой приятно представить на двадцатилетней подружке-модели.

— Хорошо спалось? — спрашивает мать.

— Не очень.

Наверху снова начался скрип. Мама смотрит на потолок, а потом на меня. С довольной улыбкой.

— Ох уж наш малыш, — говорит она, ласково качая головой. — Этой Трейси лет сорок пять, не меньше. Видимо, у мальчика накопилась нереализованная любовь к матери.

Она наклоняется вперед, и атласные отвороты пеньюара, раздвинувшись, обнажают огромные, четвертого размера, конусы грудей. Лет пятнадцать назад мать обнаружила у себя в молочной железе уплотнение, оказавшееся совершенно доброкачественным, и сумела использовать эту историю как предлог для полного апгрейда груди. Бюстгальтер она с тех пор вообще не носит.

— Мама! — восклицаю я, отведя глаза. — Прикройся!

С нежностью, словно на любимых внуков, мать смотрит вниз на свои торчащие, неуместные для ее возраста груди, а уж потом медленно, неспешно запахивает полы пеньюара и говорит:

— Ты всегда был ханжой, сынок.

— Интересно, с какой стати человек, выросший в этом доме, не успел реализовать любовь к матери?

— Джад, это всего лишь грудь. Ты сосал из нее молоко.

— Эти штуки как-то мало похожи на грудь.

— А твой отец считал иначе. Когда мы занимались любовью, он всякий раз норовил…

— Мама! Замолчи!

— Почему тебе трудно смириться с тем, что твоя мать — существо сексуальное? Или ты появился на свет в результате непорочного зачатия? Я думала, ты порадуешься, что даже в том возрасте, когда другие пары давно с этим делом завязали, мы с твоим отцом любили потрахаться.

Да-да, так она и сказала. И в этом вся моя мать — автор бестселлера о воспитании детей, шестидесяти трех лет от роду, с грудью как у Памелы Андерсон, с ученой степенью доктора психологии. Она рассказывает о сексе со своим слегка покойным мужем, как будто обсуждает последние известия.

— Ладно, мам, если хочешь, притворимся, что говорить такие вещи своему сыну — самое обычное дело. Но это все равно не значит, что я хочу знать интимные подробности твоей сексуальной жизни.

— Джад, я твоя мать, и я тебя люблю.

Она это всегда говорит. И миллионам других матерей, своих читательниц, советует это говорить — особенно если им предстоит подвергнуть ребенка какому-то воспитательному насилию или попросту вынуть из него душу. Потому что после «я тебя люблю» всегда следует «но». Согласно доктору Хиллари Фоксман, святой защитнице всех измученных матерей, вся эта словесная церемония призвана расслабить ребенка, сделать его более податливым к любым воспитательным воздействиям. Кстати, мой личный девятилетний опыт супружеских перебранок гласит: все, что предшествует слову «но», — полная ерунда, можно даже не вслушиваться.

— Но, — продолжает мать, — твои беды превратили тебя в мизантропа.

Я медленно киваю, словно размышляю над ее словами.

— Спасибо, мама. Помощи от тебя ноль.

Пожав плечами, она поднимается с дивана, проходит пару шагов и, остановившись у лестницы, пристально на меня смотрит. Сквозь открытую наверху дверь льется солнечный свет, в этом потоке пляшут пылинки, а я вижу мешки у матери под глазами, седину у корней волос и искреннюю печаль в глазах. Где-то под всей этой психоаналитической мишурой, под этими нелепыми искусственными сиськами скрывается моя мама, настоящая мама, чье сердце обливается кровью от боли за собственного сына. И по причинам, которые я не возьмусь объяснить, поскольку к психоаналитикам не ходок, мамина боль приводит меня в тихую, но неистовую ярость.

— Мне так не хватает твоего отца, — говорит она.

— Мне тоже.

— Честно?

— Когда он был жив, мне его тоже не хватало.

Она кивает.

— Он не очень умел выражать чувства. Но он вас всех очень любил.

— Не так, как тебя.

Она улыбается, поглаживая шею сзади массирующими движениями. Наверху Филипп с Трейси наконец достигли благословенной точки, и в подвале воцаряется тишина.

— Прости, что лишили тебя комнаты, — произносит мать. — Но я подумала, что Полу с Элис надо отвести местечко поуютнее. Они ведь пытаются зачать.

— Да, Венди что-то говорила…

— А этот диван за кухней всем хорош, но совершенно не предназначен для продолжения рода. Пружины орут, как мартовские коты. На весь дом слышно.

— Сейчас ты наверняка сообщишь мне, откуда ты это знаешь. Боюсь, тебя уже не остановить.

— Мы с твоим отцом любили друг друга на всех кроватях в этом доме.

— Еще бы.

— Так вот, в туалете, что возле прихожей, я нашла в мусорном ведерке тест на овуляцию. Значит, у Элис сейчас решающие ночи.

Мать никогда не отличалась большой тактичностью и даже не считала нужным притворяться. Она регулярно обыскивала наши ящики и карманы, проверяла простыни, подслушивала наши телефонные разговоры и читала дневник Венди, поэтому некоторые записи в нем мы сочиняли все вместе — специально для нее.

Мистер Йоргенсон, наш учитель физры, все-таки не разрешает мне называть его просто Эд, даже сейчас, после того как он и Майк Стедман вместе оттрахали меня во все дырки. Кстати, Майк говорит, что эту мерзкую сплетню про генитальный герпес запустила его бывшая девчонка — обиделась, что он теперь со мной и с Эдом.

Лиз Колтрейн дала мне потрясающие таблетки, от которых рвет после каждой еды, так что теперь мне уже не нужно совать пальцы в рот. Все получается как-то пристойнее, и наконец-то я снова могу отрастить ногти. Буду худая и с маникюрчиком! Это победа!

Я знаю, что инцест — это нехорошо. Сначала я думала: попробую разок, надо же понять, в чем тут кайф. Но теперь Пол хочет меня чуть ли не каждый день, мне даже как-то не по себе. С Джадом было бы куда проще. Жалко, что он голубой.

Мать считала, что внутри семьи никаких секретов быть не должно, это «нездоро́во», поэтому лучшую часть детства мы провели, самозабвенно вешая ей лапшу на уши.

Когда мне было лет двенадцать, она бесцеремонно вручила мне тюбик с самым лучшим лубрикантом и сказала, что раз я мастурбирую — а узнала она об этом по постельному белью, — то вот эта замечательная смазка поможет усилить удовольствие и ничего себе не натереть, а если у меня есть вопросы, я могу обращаться к ней в любое время. Брат с сестрой радостно поперхнулись бульоном, а папа неодобрительно крякнул и сказал: «О господи, Хилл!» Он говорил это так часто, что в детстве я довольно долго полагал, что Хилл — это фамилия Господа. На этот раз я даже не понял, кого осуждает отец: меня за мастурбацию или мать за то, что вздумала обсуждать это в шаббат, во время ужина. Я рванул наверх, в свою комнату, чтобы вволю подуться и позлиться. Я злился на мать очень долго, даже после того, как с досадой обнаружил, что про лубрикант она сказала чистую правду.

Глава 11

8:25

Для мужчин Фоксманов утренний душ — не блажь, а необходимость, поскольку всем известно, какими всклокоченными мы встаем с постели. От подушек и телесных испарений наши шевелюры к утру где приминаются, а где встают дыбом, превращая нас в монстров с наэлектризованными волосами — точь-в-точь из мультиков. Проблема, однако, в том, что бойлер в родительском доме просто не выдерживает столь мощного разбора воды, и через несколько минут вода течет уже не горячая, а еле теплая, а потом и вовсе ледяная. Вдобавок Трейси и Элис вздумали одновременно включить фены, а Венди в это время поставила в микроволновку детскую еду, вафли какие-то замороженные. Короче, в половине дома, в том числе у меня в подвале, электричество вырубает полностью.

Казалось бы, в доме бывшего электрика таких казусов с сетями случаться не должно, но у нас как раз тот случай, когда сапожник и его дети ходят без сапог. Отец упрямо твердил, что уж он-то в этом деле дока и не намерен отдавать свои кровные деньги за то, что может сделать сам. Кроме того, он решил скрыть от городских властей всякие хитроумные новшества, которые понатыкал в доме. После долгих лет работы под недреманным оком контролеров из электрокомпаний он даже гордился тем, что в собственном доме все устроил по-своему, без «ихних» правил и норм. Он вечно тянул провода — вдоль стен, сквозь стены, — разветвлял их, заменял на новые, так что в конце концов и сам не взялся бы объяснить, как все это устроено. Прямо не дом, а клубок из проводов, этакий электрический пазл, где пробки то и дело вылетают из-за перегрузок. Ладно бы еще из-за перегрузок! Свет гаснет, просто если в некоторых комнатах посильнее хлопнуть дверью. По стенам там и сям разбросаны явно лишние выключатели — либо вовсе без проводки, либо она давно ведет в никуда. Для непосвященных включить или выключить свет в этом доме — целая наука, и с первой попытки сделать это не удается. Несколько лет назад отец установил единую систему кондиционирования воздуха и обязан был в связи с этим удвоить мощность: с двухсот до четырехсот ампер. Но, опять-таки не желая пускать на порог проверяльщиков из энергетической компании, он просто поколдовал в подвале и, заменив щитки, поставил компрессор и пульт управления кондиционерами. В итоге дом наш знаменит некоторым электрическим… норовом. Мама всегда шутит, что в один прекрасный день она щелкнет выключателем — и взлетит на воздух. Но до тех пор пробки будут отважно защищать перегруженную проводку.

Я лезу в душ, мгновенно замерзаю, зажмуриваюсь и, непрерывно чертыхаясь, тороплюсь вылезти. Завернувшись в полотенце, я дрожа выбегаю из ванной и обнаруживаю облаченную в белый халат Элис. В скудном свете, который проникает в подвал сверху, она пытается найти на щитке, какая пробка вылетела на этот раз.

— Привет, — говорит она, увидев меня. — Ты уж прости за вторжение в твое личное пространство.

Лучше бы попросила прощения за то, что они с Полом выперли меня из моей спальни. Но я не произношу это вслух, а, наоборот, говорю, что ничего, мол, страшного, и вдруг ловлю себя на том, что смущен ее присутствием. В последний раз Элис видела меня раздетым в этом самом подвале, в позапозапрошлой жизни. В те времена мое тело смотрелось куда лучше — впрочем, ее наверняка тоже. Не то чтобы годы обошлись с нами жестоко, но особо и не миловали. Ну, а последние два месяца мой рацион состоит исключительно из пиццы или жареной во фритюре китайской еды — я это заказываю на дом.

Так, надо принять стратегически правильную позу: втянуть живот и скрестить руки на груди.

— Не могу найти пробку, — говорит Элис.

Оставляя на полу капли, я встаю рядом и тоже пялюсь на щиток. Слишком темно, и разглядеть, на каком предохранителе маленький оранжевый индикатор торчит, а не утоплен, практически невозможно. Я провожу ладонью по всем, пытаясь искать на ощупь.

— Вот она! — Я нажимаю на оранжевую кнопочку, загорается свет, и в тот же миг с меня сваливается полотенце. — Ой, прости.

Я сгибаюсь пополам, чтобы подобрать полотенце и одновременно прикрыться. Элис, улыбаясь, следит за моими манипуляциями с полотенцем.

— Ничего нового я не увидела. — Лукаво фыркнув, Элис направляется к лестнице. И этот смешок, это редкое для Элис легкое, лучезарное настроение окончательно убедили меня в том, что я — единственный из братьев Фоксманов, кому этой ночью ничего не перепало.

10:00

— Было субботнее утро, — говорит Венди. — Тебя, мамочка, вообще дома не было, ты уехала на гастроли, с лекциями про книжку. Папа был на крыше, прибивал там желоба для стока дождевой воды или еще что-то в этом роде. Шуму он устроил много, поэтому я отправилась в подвал смотреть телевизор. Как сейчас помню — смотрела я «Брейди Банч», серию, где они уезжают на Гавайи.

— Помню-помню эту серию, — подхватывает Филипп. — В ней Алиса повредила спину на уроке гавайских танцев, а все из-за амулета Питера, который приносил неудачи.

— Все правильно, — отвечает Венди, — но сериал к моему рассказу отношения не имеет.

— А я еще помню, как радовался, что они взяли Алису с собой в отпуск, — не унимается Филипп. — Она же просто домработница. И нигде дальше кухни до этого не бывала.

— Филипп помнит все фильмы и шоу, которые видел в жизни, — гордо поясняет Трейси. Как будто мы без нее не знаем.

— Только за это деньги не платят, — откликается Венди.

Трейси явно обижена, а Филипп ржет. У них с Венди долгая история подобных перебранок, поэтому такой текст даже оскорблением не считается.

Трейси и Элис сидят на диване, Линда — в кресле, подняв ноги на один из складных белых пластиковых стульев. Барри на заднем дворе читает «Уолл-стрит джорнэл», а мальчишки бегают вокруг. Остальные члены семьи уже уселись на эти чертовы стульчики. Мы морально готовимся провести на них целый день, до полного затекания и онемения задницы, пялясь гостям в самое что ни на есть причинное место. В ожидании посетителей мама попросила нас вспомнить какие-то личные эпизоды, связанные с папой, и теперь записывает наши рассказы в большой коричневый блокнот.

— Короче, я была в подвале, смотрела телевизор, и тут первый раз пришли месячные…

— У меня одна дочь, а меня не было рядом, когда она впервые ощутила себя женщиной! — восклицает мать. — Никогда себе этого не прощу.

— Ну, это не самое большое из твоих преступлений, — с ухмылкой бросает Венди. — Я бегу наверх, кричу папе в окошко, но он колотит молотком и ничего не слышит. Я выбегаю во двор, снова кричу, но он снова не слышит. Тогда я хватаю бейсбольный мяч — Пол вечно разбрасывал мячи по всей лужайке — и бросаю на крышу. Я хотела, чтобы он там стукнулся, а потом скатился на землю — папа посмотрит, кто кидал, и увидит меня. Но я, видимо, не рассчитала силы, потому что мяч угодил точно папе в затылок. И вот он теряет равновесие и падает с крыши, а следом — только что прибитый желоб.

— Совершенно не помню эту историю, — говорит Филипп.

— Еще бы, это же не телешоу, — отвечает Венди и поворачивается к Трейси: — Филипп был у родителей последним ребенком. Его фактически взрастил телевизор. Так что его вины тут нет.

— Ну ты и стервоза, — говорит мать с улыбкой.

— Продолжаю. Папа лежит на земле, навзничь. Рука у него сломана, на лбу кровавая рана, глаза закрыты, и я уверена, что я его убила. Я ору: «Папа, очнись!», и тут он открывает глаза и говорит: «Я этот желоб все утро прибивал». Потом он встал, мы сели в машину и он, одной рукой, дорулил до больницы. Медсестра у стойки как посмотрела на него — сверху вниз, снизу вверх — и разахалась: «Господи! Что с вами случилось?» А он отвечает: «У моей дочери начались месячные».

Все хохочут.

— Прелестная история, — говорит мама. — В этом весь Морт!

— Пока папе вправляли и гипсовали руку, Виктория, так звали медсестру, отвела меня в туалет и научила вставлять тампон, и я до сих пор вижу ее лицо каждый раз, когда пользуюсь тампоном. Она была такая высокая женщина, с Ямайки, с черными веснушками, как у Моргана Фримана, и она говорила: «Он сам проскользнет, детка. Главное, не бойся. Туда тебе и покрупнее штуки засовывать будут. И засунут и вынут». Мне потом долго-долго кошмары снились.

— Классная байка. А еще что-нибудь про свои месячные помнишь?

— Заткнись, Джад. Лучше расскажи свою историю, связанную с папой.

— Пока не вспомнил.

— А я уже вспомнил, — говорит Филипп. — Когда я играл в Младшей лиге, я плохо ловил мячи. Меня тогда поставили правым полевым. И в последнем иннинге я пропустил два мяча подряд, и мы продули. Тренером у нас тогда был этот толстый дядька, не помню, как зовут. Он жутко взбесился и начал на меня орать. Обозвал бездарью. И тут папка встает между нами, и через секунду тренер валяется на земле. Я и глазом моргнуть не успел. Он лежит, а папка ему ногу на грудь поставил и говорит: «Только посмей еще раз обозвать моего сына бездарью!»

— Потрясающе! — Элис даже в ладоши захлопала. — Я эту историю никогда не слышала.

— Может, это нелепо звучит, но надеюсь, что когда у меня будет ребенок и кто-то станет над ним издеваться, я тоже смогу его защитить, как папка меня.

— Красивая мечта, Филипп! — восклицает мама.

— Конечно. — Трейси кивает. — Но может, лучше мечтать, чтобы над твоим ребенком никто не издевался?

Филипп смотрит на нее тяжелым взглядом:

— Не начинай.

— Что не начинать?

— Ты, черт возьми, отлично знаешь, о чем я.

— Я просто сказала, что мечтать не вредно, но планку надо ставить выше.

— Мой отец меня защитил. А я хочу защитить своего сына.

— И заодно научить его, что кулак — допустимый инструмент для разрешения конфликтов?

— Этому его и без меня научат.

— Пара хорошо подобранных слов — и твой бейсбольный тренер наверняка бы устыдился и извинился.

— Ага. Только тогда я не вспоминал бы всю жизнь, как отец за меня постоял, а тебе не удалось бы в очередной раз спустить меня с небес на землю. Короче, мы были бы уже не мы.

Трейси беспомощно моргает и, покраснев, вскакивает с дивана:

— Прости, ты прав. Я поступила бестактно.

— Извинения приняты, — произносит Филипп, глядя в сторону.

— Пойду прогуляюсь и отвечу на звонки.

— Милая, ты ничего дурного не сделала, — говорит Линда ей вслед.

Когда Трейси выходит, Филипп обводит нас застенчивым взглядом.

— Она такая… к ней не сразу привыкнешь…

— Но ты напрасно так приложил ее, да еще при всех, — замечает Линда. — Она тут все-таки гостья.

— А я считаю, Филипп совершенно прав, — вступается мать.

— Что ж, значит, мы не сошлись во мнениях, — говорит Линда.

Мать глядит на нее, сдвинув брови, потом переводит взгляд на меня:

— Ну, Джад? У тебя есть что-нибудь в мою копилку?

Ничего у меня нет, ничегошеньки. Я уже голову сломал, но все, что удалось припомнить, связано не только с отцом, но и со всеми остальными. Я понимаю, что наверняка были какие-то эпизоды, которые касались только нас двоих, но — в памяти ничего не всплывает. Я вижу отца только вместе с кем-то… В частности, рассказ Филиппа сразу напомнил мне, как мы возвращались домой с матчей, в которых играл Пол.

Он был выдающимся питчером, единственным в семье бейсболистом от Бога. По дороге домой папа заново переживал все острые моменты матча и не уставал удивляться, что хоть кто-то из его детей способен его порадовать, а не расстроить. Я тогда только перешел в старшую школу и гордился, что у меня брат-выпускник, да еще известный на всю школу спортсмен. Его величие отбрасывало на меня пусть отраженный, но все-таки свет. Конечно, девчонки на меня из-за этого не вешались, но я, бесталанный брат Пола, был все же в большей чести, чем другие прыщавые салаги с сальными патлами и тощей задницей. Тем не менее поездки домой после матчей я глухо ненавидел. Папин «кадиллак» был вечно завален образцами спорттоваров и обрывками упаковки, а по дну багажника скребли металлические таблички, подготовленные к следующей распродаже. Каждый раз, когда папа тормозил, скрежет из багажника доносился такой, будто там происходит разлом земной коры. Но ужасней всего было сидеть и слушать, как папа, выбравшись из-под своего вечного панциря, на все лады хвалит Пола. Меня он так никогда не хвалил. Венди обычно сидела прямо за папой и дублировала его монолог одними губами, пытаясь меня рассмешить. Филипп ныл, что его вечно сажают на бугор в середину, а не на нормальное сиденье. Мама смотрела в окно и подмурлыкивала песенку, которую передавали по радио-ретро.

Заканчивая школу, Пол как перспективный бейсболист получил полную стипендию в Университете штата Массачусетс — на все годы обучения. Теперь старший сын был не только талантом, но и добытчиком. Он не висел на шее у родителей. Ну просто золотой мальчик. Все лето он кутил с приятелями и трахался с болельщицами. Короче, дел у него было невпроворот, и домой он заглядывал редко: либо отоспаться на диване в подвале, либо, попивая с похмелья кофе, почитать про спорт в накопившихся газетах.

Я аж вибрировал от зависти и размышлял, чем бы таким отличиться, чтобы меня не считали пустым местом. Спорт отпадал сразу: я, конечно, играл в хоккей в местной лиге, но школьной команды у нас не было. Да я и в хоккее особыми дарованиями не блистал. Решил было пойти в дебатский клуб, но быстро понял, что папу этим не зацепишь, он просто не поймет, зачем эти ребята напяливают красно-синие полосатые галстуки и препираются на глазах у публики. Похоже, добиться его расположения мне удастся не иначе, как попав под пулю вооруженных грабителей, когда я буду грудью защищать местный мини-маркет. Вместо борьбы с грабителями я все лето провел на парковке этого самого мини-маркета, покуривая травку и мечтая, чтобы с Полом произошло что-нибудь плохое.

И домечтался.

Глава 12

11:30

Мистер Эпельбаум полностью поглощен мамой. Сжимает ее ладонь, скользит пальцами к локотку и шныряет глазами по вырезу кофточки, словно следит за теннисным матчем, который разыгрывается меж ее грудей. Свой белый стул он придвинул почти вплотную к маминому, низенькому, поэтому глядит сверху, и все красоты за вырезом ему доступны.

— Я пережил это, Хиллари, — говорит он.

Волосы у мистера Эпельбаума седые и вьющиеся, а брови темные и мохнатые — как на карикатурах на известных политиков. Он эти брови страдальчески сдвигает домиком.

— Когда я потерял Адель, меня очень, очень поддержали друзья и соседи. И Морт оказался таким надежным, чудным другом. Помнишь, когда я сидел шиву, он пришел и починил кондиционер? А то народу в доме битком, не продохнуть, да еще кондиционер сдох.

— Морт разбирался в технике, — подтверждает мать.

— Ты только погляди, — шепчет Венди. — Гляди, как он пялится на ее грудь. А она сидит у него чуть ли не между ног.

— Это все из-за этих дурацких стульчиков, — отвечаю я. — Куда ж ему еще смотреть?

— Ага, не стулья, а сплошная провокация. А маме надо бы надеть блузку поприличнее.

— У нее нет блузок поприличнее.

— Слушайте, прямо как начало порнофильма для Американской ассоциации пенсионеров. — Филипп хихикает.

Мистер Эпельбаум вкрадчиво поглаживает мамино запястье. Другие гости еще не подтянулись, и маме от его ухаживаний не отвертеться. Впрочем, она и не пытается.

— Хилл, если тебе когда-нибудь захочется поговорить… В любое время дня и ночи… Ты только позвони, я тут же примчусь.

— И ведь примчится, — шипит Венди.

— Поскорей мое имя вспомни ты, — напевает Филипп, подражая козлиному блеянью. — Как в сказке трижды повтори.

— Спасибо, Питер. Я очень ценю твое внимание.

— Тебе будет очень одиноко.

— Еще бы.

Эпельбаум вздыхает и смотрит на мать сверху вниз, по-прежнему не отпуская ее руку.

— Завтра зайду, проверю, как ты тут.

— Хорошо, конечно.

Он встает и, потянув маму за руку, принимает ее в полноценные крепкие объятия.

— У тебя все будет хорошо, Хиллари. Ты справишься.

Мама похлопывает его по спине, но он и не думает ее отпускать.

— Старикан улучил-таки момент, пощупал, что хотел, — не выдерживает доселе молчавший Пол.

— Да оставьте вы его в покое, — говорю я. — Они знакомы тыщу лет.

Я хорошо помню покойную жену Эпельбаума, Адель, высокую, жизнерадостную тетку с крупными зубами и громким смехом. Когда я был маленьким, она любила трепать меня за вихры и часто говорила:

— Хилл, помяни мое слово, по этому мальчику все девчонки буду сохнуть. — А потом подмигивала мне и добавляла: — Не забудь обо мне, когда вырастешь. Убежим с тобой вдвоем на край света.

Несколько лет назад у нее случилось подряд несколько инсультов. Помню, как муж возил ее на каталке у Пола на свадьбе. Она улыбалась криво, одной половиной лица, и ее морщинистая рука уже не дотягивалась до моей шевелюры. Кажется, она пыталась мне подмигивать, но тут уж наверняка не скажешь…

Наконец Эпельбаум отпускает мать и поворачивается к нам:

— Дети, берегите вашу прелестную мамочку. Договорились?

— По-моему, у него была эрекция, — говорит Венди, когда он все-таки уходит.

— Прекрати, — откликается мать, опускаясь обратно на стульчик. — Ты все выдумываешь.

— Мам, я сижу на уровне ширинки.

— Вот огурец! — задумчиво говорит Филипп. — Мужику под семьдесят, а у него встает.

— Какие вы все ужасные, — ворчливо говорит мать. — Вы ведь знаете Питера с детства. Он чудный человек.

— Этот чудный человек к тебе клеился, — отвечает Пол.

— Клеился, без вариантов. — Венди энергично кивает.

— Ничего подобного, — радостно отнекивается мать и краснеет.

Из кухни выглядывает Линда:

— Ну что, убрался уже этот старый козлище?

— Да что вы все заладили? — возмущается мать. — Он просто пришел мне посочувствовать.

— Ага, а мы тут некстати случились, помешали ему посочувствовать тебе в полной мере.

— Ну, Линда, ему же одиноко. Мы-то с тобой должны понимать, каково ему приходится. В нашем возрасте одиночество так беспросветно.

— О, взгляните на всех одиноких, — поет Филипп, — о, поймите их нежные души…

— По крайней мере, мог бы потерпеть и не лапать тебя до конца шивы. Это неприлично.

— Просто он тактильный человек. У него такая манера.

У него такая манера. Джен говорила ровно то же самое. В частности, когда познакомилась с Уэйдом на очередном юбилее нашей радиостанции. Он тогда от нее не отлипал целый вечер, тоже ручки гладил и приобнимал в процессе разговора. А Джен только посмеивалась. У него такая манера — этой фразой она оправдывала всё и всех. Кроме меня. А когда я попробовал использовать тот же довод и в ответ на какую-то ее обиду сказал: «Да ладно, это у меня такая манера», она велела мне заткнуться. С очаровательной улыбкой… Господи, как я скучаю по нашим ссорам!

Линда качает головой, глядя на маму:

— Ты ведь сама не веришь половине того, что говоришь. Разве не так?

— Не знаю. — Мама откидывается на стульчике. — Говорю-то я очень убедительно.

Глава 13

14:30

У девушки-оператора в банке потрясающая задница. Я имею возможность в этом убедиться, поскольку она встает и отправляется с докладом к начальнику, как только узнает, что я желаю снять шестнадцать из почти двадцати тысяч, оставшихся на нашем с Джен общем счете. Когда она возвращается, я вижу, что у нее и губки очень даже ничего — пухленькие, слегка выпяченные, — а на одной щеке ямочка. И вообще, наверное, она очень сексуальна — в глазах что-то есть, да и жвачку жует вполне эротично. Зовут ее Марианна, это я прямо у нее на груди прочел, точнее — рядом с грудью, на бейджике. А грудь загорелая, небольшая, но приподнятая чашечками бюстгальтера, и очень даже неплохо смотрится в V-образном вырезе кофточки. Думаю, диплома о высшем образовании у этой девушки нет, разве что прошла ускоренный двухлетний курс в местном Элмсбрукском колледже, получила какую-то корочку для проформы и — прямиком на банковские курсы. Она, как все девчонки ее круга, бегает на свидания с парнями, похожими на ее собственных братьев-мужланов с дурацкими татуировками на накачанных торсах — в виде дракона или огромных ртов группы Rolling Stones. Парни эти только дурят ей голову, а потом бросают. Днем ее мачо работают грузчиками, а по вечерам хлещут пиво и смотрят футбол, а она верит в их любовь и в семейное будущее, а разуверившись, спрашивает подружек — парикмахерш, медсестер, вахтерш и секретарш, почему все мужики — жлобы, почему ей никак не попадется хороший человек? И мне до смерти хочется объяснить ей, что я и есть тот самый хороший человек. Последний не-жлоб на земле. Что меня уже несколько месяцев никто не целовал, не ласкал, что у меня стоит на нее, как у прыщавого подростка, но я не просто хочу ее, я хочу влюбиться в нее! Да-да, я буду тебя любить, холить, лелеять, смешить, буду рад выслушать твои мечты и обиды, буду верным, никогда не забуду про твой день рождения, не стану клеиться к твоим подругам и списывать неверность на лишнюю кружку пива, не буду отрываться с приятелями в мужских клубах и возвращаться домой под утро пьяным, со следами помады на всех частях тела… До чего же мне хочется все это сказать! Но я произношу:

— А конвертик для денег можно попросить?

Хочешь знать, куда подевались хорошие мужики? Да вот они мы, у тебя под носом. Только нам наглости не хватает, поэтому ты нас и не замечаешь.

В последнее время со мной это постоянно: шагу не ступить — сразу влюбляюсь. В мире оказалось столько молодых прекрасных женщин! По одной мимолетной улыбке я прочитываю и темперамент и характер и за считаные секунды, пока горит красный свет, проживаю роман, а то и вступаю в брак с женщиной из машины, что остановилась рядом на светофоре. Меня завораживают их ноги, их губы. Их кожа, грудь, волосы… вот они улыбаются, вот хмурятся… шагают, покачивая бедрами, — вальяжно и неспешно… А как они пожимают плечами! Я воображаю не только секс, я воображаю совместную жизнь, знакомлюсь с их родителями, читаю с ними в постели воскресную газету. Я потерял Джен так недавно, я весь — саднящая, незатянувшаяся рана, и мне так не хватает глубинного единения, бессловесного понимания. Я хочу секса и не хочу быть один. Мне не нужны компании и тусовки, мне нужен близкий человек.

Марианна аккуратно упаковывает шестнадцать тысяч долларов в большой, песочного цвета конверт. Ноготки у нее красные, и на этом красном фоне на ногтях обоих безымянных пальцев нарисован еще и желтый закат, а кожа у нее молочная, ослепительно чистая… Я знаю, что мне не суждено целовать эти пухлые губки, что я не увижу ее обнаженной и даже не заставлю ее улыбнуться. Между нами толстое пуленепробиваемое стекло и миллион других преград, которые не описать, не преодолеть. Поэтому я просто забираю конверт и запоминаю ее дежурную улыбку — буду потом зачем-то вспоминать. Из банка я выхожу в окончательно разобранном состоянии, сдувшийся, точно воздушный шарик. Вот такая у меня теперь жизнь…

Глава 14

Уэйд счел за лучшее меня не увольнять.

— Я хочу, чтобы ты ясно понял, — сказал он. — Я тебя увольнять не собираюсь.

С тех пор, как я застал Джен с ним в постели, прошло шесть или семь мутных от слез и паники дней, которые я провел в подвале четы Ли, свернувшись калачиком на кушетке, оглушенный, ослепленный, впадая то в ярость, то в прострацию, то в горе, то в ужас. Короче — я тонул в дерьме.

Сейчас Уэйд восседал за своим бескрайним письменным столом из красного дерева в просторном кабинете, окна которого выходили сразу на две улицы. Стол этот был ему, в сущности, совершенно ни к чему. Да и кабинет тоже. В кулуарах на студии шутили, что кабинет нужен Уэйду, только чтобы удовлетворять жаждущих его внимания практиканток. Ха-ха.

Изображая задумчивость, он растянул губы вширь, обнажив два ряда ровнейших, белоснежнейших, довольно крупных зубов. Если делать шарж на Уэйда, строить его надо на очевидном триединстве: противоестественно идеальные зубы, до нелепости широкие плечи и, разумеется, не ведающий срама ненасытный член.

— Я понимаю, ситуация сложная. Ты меня теперь ненавидишь. Естественно, ненавидишь. И хочешь дать мне по башке дубиной. То, что я сделал, простить трудно, и мне сейчас очень неловко и тяжело. Ты вряд ли поверишь, но я правда сожалею.

Он смущенно улыбнулся, словно признался в какой-то мелкой, слегка постыдной слабости, вроде регулярных запоров или визитов к педикюрше. Потом пожал плечами — этими широченными, сферическими плечищами, которые всегда зазывно поигрывают под любым из его дорогих костюмов. Наверно, я всегда завидовал этим плечам, поскольку мои собственные обыкновенны и унылы до безобразия, а его — точно у стриптизера: надуты и внушительны, что под одеждой, что без одежды. Добро бы он был волосат, как горилла, — попадаются ведь и такие мужики, — но нет, на это надеяться нечего, поскольку Уэйд из тех, кто непременно изничтожает любые признаки растительности на своих замечательных плечах. Он их лазером выводит. Метод не самый надежный, у многих возникают побочные эффекты, но только не у Уэйда. У него все всегда получается. Это у меня наверняка бы возник ожог или полное обесцвечивание кожи. Кому что на роду написано.

Подобно любому другому мужику, наделенному от природы таким торсом, Уэйд метит территорию по-самцовому, физически утверждая свое присутствие: стальными рукопожатиями, мощными хлопками по плечу. Он всегда — победитель. Теперь-то он говорил смущенно, вроде как вину признавал, но это напускное. Все равно из глаз, из ушей, из всех пор так и лезло горделивое самодовольство самца: я доказал свое сексуальное превосходство, я трахнул твою женщину, да так классно трахнул — тебе и не снилось!

— Ты и дальше намерен с ней спать? — спросил я.

— Что?

— Ты и дальше намерен спать с моей женой?

Уэйд метнул взгляд на Стюарта Каплана, молча сидевшего на диване в углу. Стюарт у нас отвечает за все, в частности за работу с кадрами. В последние годы на радиостанции кадровым отделом заведовала целая череда случайных, бездарных людей, и кончилось тем, что после ухода последней дамы Стюарт занялся этим сам. Уэйд все время подшучивает над ним в эфире, обзывает то Стюартом-беззаконником, то Стюартом-в-сюртуке. Они явно встречались в преддверии нашего разговора — обсуждали потенциальные правовые издержки этой скользкой ситуации. У нас, конечно, развлекательный канал, но когда знаменитый ведущий спит с женой своего подчиненного, смешного тут мало. Поэтому Стюарт и присутствует при нашем разговоре: чтобы засвидетельствовать, что меня не уволили или каким-то образом не вынудили подать заявление об уходе.

— Эй, послушайте, — вмешался Стюарт. — Вернитесь в более конструктивное русло…

— Ты сам сказал, что тебе неловко и тяжело. Вот я и спрашиваю: раз тебе так неловко и так тяжело, ты намерен прекратить? Или продолжишь в том же духе? — Я говорил все это, глядя на щетинку над переносицей Уэйда. Это место он всегда выбривает, чтобы получить две брови из своей сросшейся мохнатой бровищи. — Думаю, вопрос не праздный. И он имеет прямое отношение к нашей беседе.

— Мне кажется, здесь уместно обсуждать сугубо профессиональные отношения.

— Понятно. Ты и дальше намерен ее трахать.

Уэйд беспомощно смотрит на Стюарта.

— Джад, я понимаю, как тебе тяжело, — произносит Стюарт.

— Понимаешь? Да что ты понимаешь, Сюртук? Или он твою жену тоже трахал?

Нашему Стюарту шестьдесят лет, в шкафу у него висят бесчисленные сюртуки — одинаковые костюмы в полоску, а в груди на каждом вдохе-выдохе хрипит и взбулькивает мокрота, поскольку он дымит без передышки уже много десятков лет. Еще он отличается резкими, совершенно необъяснимыми перепадами настроения, которые на самом деле связаны с непредсказуемым поведением его кишечника. Жены у него, кажется, нет, а если есть, он и сам с ней вряд ли спит. Про Уэйда и говорить нечего.

— Джад, — обреченно произносит Стюарт. У него любой текст всегда звучит обреченно.

— Стюарт, — откликаюсь я.

Он сует мне под нос документ. Точнее, новый контракт, согласно которому я буду получать куда более высокую зарплату, если пообещаю не подавать в суд ни на радиостанцию, ни на программу «Вставай, мужик! — С Уэйдом Буланже».

— Как твои яйца, Уэйд?

— В порядке.

А я, грешным делом, рассчитывал, что они пузырятся от ожога, что с них клочьями слезает кожа или что ему хотя бы неудобно ходить, потому что в трусах у него не только член, но и липкая повязка с антиожоговой мазью.

— Послушай, Джад, — произнес Уэйд, решительно возвращаясь к заранее заготовленному сценарию. — Ты потрясающий продюсер. Ты незаменим для нашего шоу. Не важно, что там между нами произошло, мы не хотим тебя терять.

Итак, мне предложен утешительный приз. Начальники посчитали, взвесили риски и оценили развал моего брака в дополнительные тридцать тысяч долларов в год минус налоги. Что ж, отныне моя жизнь действительно сильно подорожает. Мне придется выплачивать не только ипотеку, но и алименты, и одновременно снимать квартиру. Тут и с повышенным окладом придется затянуть пояс. Единственный разумный выход — принять это предложение, хотя бы на время. Послужить им, пока я не найду другое место. Работать на Уэйда омерзительно до тошноты, но оказаться сейчас еще и безработным — это, пожалуй, чересчур.

Я посмотрел на Уэйда, на его мохнатые брови, решительно сжатые губы, могучие развернутые плечи. На этот раз он не отвел взгляд. Выдохнул — долго, до дна — и произнес:

— Я люблю ее, Джад.

— Уэйд! — завопил Стюарт так громко, что мы оба даже вздрогнули.

Я встал. И сказал:

— Иди на х…!

— Джад, — кукукнул Стюарт.

— Стюарт! — крикнул я в ответ так, что все снова вздрогнули. И тут я порвал контракт. И схватил стул. И запулил этим стулом — прямо через огромный стол — в Уэйда. Тот вскочил было, потом быстро сел и, пригнувшись, распластался по столу, сметая на пол журналы и сувенирные пивные кружки «от спонсоров», а еще стеклянный прямоугольник с неоновой подсветкой, который можно перевернуть, а потом долго смотреть на синие волны. Смотреть и успокаиваться.

— Мои адвокаты с вами свяжутся, — сказал я, хотя никакого адвоката, ни тем более адвокатов у меня не было, и я даже не представлял, где этих адвокатов берут и какой именно адвокат нужен, когда твой босс трахает твою жену. Тут нужен приличный адвокат, не из тех, что дают рекламу на желтых страницах телефонных справочников. Но я только что порвал контракт и бросил в Уэйда стул, а сказавши «а», надо говорить и «б», и этим «б» стала фраза: «Мои адвокаты с вами свяжутся».

Я вышел из кабинета Уэйда в основное помещение офиса. Ассистенты и практиканты замерли и уставились на меня, и даже тупицы-рекламщики, очнувшись от своего постоянного ступора, вынырнули из своих отсеков. И во всех этих косых, смущенных взглядах я прочитал правду. Они знали. Все всё знали. Моя ярость мгновенно сникла под жаркой волной стыда от этой прилюдной кастрации. Моя жена спит с другим. Какие выводы? Кем я при этом выгляжу? Да ясно кем! Жалким, никчемным мужчинкой, который страдает преждевременным семяизвержением. Ах, нет, у него вообще не стоит! Или того лучше — он голубой! Столько вариантов — аж дух захватывает!

— Я ему яйца подпалил, — объявил я дрожащим голоском и, стараясь шествовать медленно и горделиво, засеменил по коридору к лифтам.

Глава 15

19:00

В доме опять полно народу, человек тридцать, а то и сорок. Кучкуются в основном в гостиной и в столовой, вокруг уставленного снедью стола, но в прихожей и на кухне тоже есть люди. Сильно пахнет духами и растворимым кофе. Обрывки разговора, точно бадминтонный воланчик, летают взад-вперед по комнате. Для тех, кому за шестьдесят, наша шива — прямо-таки крупное культурное событие. На тупиковый разворот перед домом одновременно выезжают задом две машины — одна справа, другая слева. И слегка «целуются». Тут же собирается небольшая толпа, гости липнут к окнам, жестикулируют, тычут в стекло; вскоре, бешено крутя красным глазом, подруливает полицейская машина, и красные блики танцуют по стенам гостиной, пока составляется протокол.

Меж тем подваливают все новые гости — старые друзья, дальние родственники, они незаметно вытесняют тех, кто уже насиделся. В дом все входят напряженные, угрюмые, а выходят из него сытые и довольные. Мы уже перестали воспринимать их по отдельности, они превратились в череду пьющих кофе, жующих печенье, пускающих слезу, сияющих улыбками милых доброжелательных зевак. Мы научились кивать, улыбаться в ответ и поддерживать нескончаемую, идущую по кругу беседу, а мысли наши витают далеко-далеко. Мы думаем о детях — тех, что имеются, и тех, которых надо завести, о наших финансах и романсах, о невестах и без пяти минут бывших женах, о сексе, который нам не доступен и которым, несомненно, балуются наши без пяти минут бывшие жены. А ещё об одиночестве, любви, смерти. И о папе. Толпа же — словно туман на темной дороге: он тает у тебя под фарами, а ты знай себе едешь.

Атмосфера в комнате слегка меняется, когда к Филиппу приходят девицы. Их трое, им чуть за двадцать, и они впархивают в комнату и направляются к Филиппу, взвихривая воздух загорелыми ножками и откляченными задницами, а за ними, точно облако волшебной пыли, тянется шлейф эротики. Они тут же завладевают всеобщим вниманием. Остальные гости продолжают машинально произносить слова, но все взгляды, точно прожекторы, фокусируются на трех девицах, на их гладких точеных икрах, которые они напрягают, чтобы встать на цыпочки в своих мягких туфельках на танкетке и дотянуться губами до щеки Филиппа. После поцелуев, объятий и экзальтированных соболезнований, сопровождаемых откидыванием со лба прядей и взмахами загнутых ресниц, девицы усаживаются на три стула, которые магическим образом материализовались перед низким стульчиком Филиппа. Для девиц в этом ничего магического нет: куда бы они ни пошли, все норовят их усадить или уложить. Они и вообразить не могут, что бывает иначе. Я знаю этих девиц, братец тусовался с ними в старших классах, с каждой развлекался неоднократно, а с двумя из них, по слухам, был «третьим-не-лишним», причем тоже не раз.

— О господи, Филипп! — восклицает Челси, длинноногая рыжая бестия в короткой юбке, пригодной разве что для игры в теннис. Они с Филиппом долгие годы держат друг друга на длинном поводке. — Мы же не виделись с той тусовки на яхте! Ну, у того русского парня, неужели не помнишь? Господи, как же мы тогда надрались!

— Помню, — отвечает Филипп.

— Я тебе очень сочувствую, — щебечет Жанель, чье хорошенькое личико скрывается под слоем искусственного загара. Она девочка плотненькая, крепко сбитая, но на самом деле мужчины таких любят.

— Спасибо.

— Такой человек был хороший, — подхватывает Келли, платиновая блондинка с короткой игольчатой стрижкой и соблазнительной улыбкой. Ее легко представить пьяненькой, зазывно танцующей на биллиардном столе в общаге.

— Ну что, Филли, — говорит Челси. — Что поделывал все это время?

— Занимался автоматизацией процессов для одной звукозаписывающей компании.

— Круууто!

— Небольшая независимая компания, работаем исключительно под заказ, — скромно объясняет Филипп. — Производим эксклюзив. Ничего особо интересного. Крошки, помните моего брата Джада?

Все как одна поворачиваются ко мне и говорят «привет». Я тоже говорю «привет» и пытаюсь решить, с которой из них мне больше всего хочется переспать. Ответ — со всеми. Хочется выстроить их в рядок и как следует вставить. Они красивы, сексуальны, общительны, сговорчивы — как раз такие девчонки, к которым я и в былые времена подступиться боялся. А уж сейчас… Сейчас я в разводе и в нокауте… Разве такие девушки станут спать с неудачником?

— Ну, а вы что поделывали? — спрашивает Филипп, и в ответ раздается полуграмотный десятиминутный щебет, сопровождаемый хихиканьем и неизменным откидыванием челок. Любая реплика Филиппа вызывает у девиц новый приступ смеха, а Челси вообще смотрит ему в рот, ловит каждое его слово и, вместе со стулом, постепенно придвигается все ближе и ближе к Филиппу, пока наконец их ноги не соприкасаются — тесно, где-то в районе лодыжек. И тут возвращается Трейси, которая после ссоры с Филиппом большую часть дня где-то гуляла. Я вижу, как она входит в гостиную, цепким взглядом оценивает горячих красоток, претендующих на ее мужчину, и решительно пробирается к Филиппу через лабиринт белых стульев.

— Привет, малыш, — говорит она и улыбается. Сначала ему, потом девицам. Я впервые слышу, чтобы она обращалась к Филиппу «малыш», слово явно не ее и звучит из ее уст неестественно, как наспех придуманная ложь. — Как идут дела?

— Превосходно, — отвечает он. — Знакомься. Это мои школьные подруги.

— Мы и в колледже вместе были, — напоминает Челси с улыбкой.

— Точно. Мы с Челси и потом вместе учились.

— Мне очень нравится имя Челси, — говорит Трейси.

— Спасибо.

— А это Трейси. — Сейчас Филипп не добавляет «моя невеста», оставив Трейси вообще без определения. Мне это непроизнесенное слово режет слух.

Однако Трейси продолжает невозмутимо улыбаться. Меня охватывает восхищение и жалость. Впервые за эти дни. Она ведь умная женщина и подсознательно наверняка понимает, что с Филиппом у нее ничего не получится. Тем не менее она с достоинством пожимает девицам руки и повторяет их имена — прямо как на деловой встрече, чтобы запомнить собеседников. Девицы в свою очередь сверкают белоснежными улыбками и протягивают ей ладошки с наманикюренными коготками, которые поблескивают на солнце и взрезают воздух, словно лезвия бритвы.

20:15

— Длинный получился день, да? — говорит мне Линда. Она сидит на табурете у стола в центре кухни и разгадывает кроссворд из «Таймс», вглядываясь в мелкий газетный шрифт сквозь бифокальные очки.

— Я тут подумал, может, я снова за Хорри съезжу?

— И я подумала ровно о том же. — Ключи от машины скользят от Линды ко мне по гладкой мраморной поверхности стола. — Твою опять заперли.

— Спасибо.

Она снимает очки.

— Как он тебе? Как ты его находишь?

— Хорри? Не знаю. По-моему, все в порядке.

— Джад, не лукавь. Дипломат из тебя тот еще.

Я киваю. Задумываюсь.

— Мне кажется, он… злится. И разочарован.

— Он меня ненавидит.

— Ты не права, я уверен. Но он переживает, потому что в тридцать шесть лет живет с матерью. Это нездоро́во.

— Он сам нездоров.

— С виду все не так плохо.

— У него бывают приступы. Во сне он может описаться. Он все забывает, причем важные вещи. Запереть дверь, выключить плиту, сигарету перед сном потушить. Пару раз штаны не надел, так голым на улицу и вышел. А иногда он впадает в такое состояние, вроде транса: станет как вкопанный и в стенку уставится. Даже страшно подумать, что он будет жить один и часами смотреть в стенку, а рядом ни души, чтобы как-то вывести его из транса.

— Но с другой-то стороны, Линда, ему нужна независимость.

— На самом деле ему нужна женщина, — резко поправляет она. — Ты же помнишь, у него еще в юности всегда были подружки. Я всегда боялась, что он позвонит из колледжа и скажет, что обрюхатил какую-нибудь дуру. — Наклонившись ко мне, она понижает голос. — Ему непросто видеть нынешнюю Венди… замужем… с детьми…

— Я как-то не задумывался.

— Ты считаешь, что ты одинок и несчастен, Джад. Но мой мальчик даст тебе фору.

— Да, верно.

— Кстати, когда заедешь за ним, непременно зайди в магазин и поздоровайся с Пенелопой Мор.

В полном замешательстве я поднимаю глаза:

— Линда, ты не перестаешь меня удивлять.

Надев очки, она возвращается к кроссворду. И улыбается — едва заметно.

— У меня еще много чудес в запасе, — говорит она.

Глава 16

20:42

В бледной большеглазой Пенни всегда было что-то от маленькой девочки, и за годы, что мы не виделись, ее облик ничуть не изменился. Едва я вхожу, она, просияв, перемахивает через стойку и бросается меня обнимать. На Пенни джинсы и мужская рубашка, длинные темные волосы забраны в свободный хвост. Издали, с порога, я мог бы принять ее за совсем юную студентку, и лишь вблизи видно, что кожа под глазами уже не так свежа, а у губ наметились морщинки.

— Ну, привет, Джад Фоксман!

Оказывается, мои руки забыли, какая она худенькая, почти бесплотная. Или похудела?

— Привет, Пенни.

Она целует меня в щеку и делает шаг назад, чтобы мы могли друг друга рассмотреть.

— Мне жаль, что Морта больше нет, — говорит она.

— Да. Спасибо.

— Я тебя уже видела. На похоронах.

— Правда? А я тебя не заметил.

— Я за спинами от тебя пряталась. На похоронах никогда не знаешь, что сказать.

— Верно.

Честность Пенни — бесплатное приложение ко всем ее прочим достоинствам, как нагота в порнофильме: можно следить за действием, а можно просто любоваться телом.

— Ну, сколько лет прошло? — спрашивает она. — Семь? Восемь?

— Вроде того.

Она оглядывает меня с головы до ног:

— Видок у тебя ни к черту.

— Спасибо. А ты — очень хороша.

— Правда? — Она улыбается.

Она и вправду мила, даже красива, только без той сочности и огня, который спалил когда-то всех парней в нашей школе. Как же я хотел ее тогда! Но она была королевой красоты, ее хотели все, так что мне такой орешек был просто не по зубам. Зато я решил стать ее лучшим другом — это такая форма мазохизма, характерная исключительно для стеснительных, неуверенных в себе подростков. Уму непостижимо, сколько часов провели мы вместе: я покорно слушал, а она рассказывала про всех кретинов, которым отдавала свое тело, вместо того чтобы любить меня.

Время и жизненные перипетии заострили и прежде-то не очень мягкие черты Пенни, и лицо ее теперь — точно нож, а груди — два кулака, сжатые под тесной рубашкой. В ней сохранилась агрессивная сексуальность, а я уже столько недель один, без женщины, без ласки, что меня возбуждает все, даже блеск ее влажных зубов, когда она раздвигает губы в улыбке.

— Я слышала про твою жену, — говорит Пенни. — Точнее, отсутствие оной.

— Худые вести не лежат на месте.

— Ну, все-таки я у твоего братца работаю.

— И как работается?

Она пожимает плечами:

— Он иногда заигрывает, но руки не распускает.

Когда-то Пенни планировала выйти замуж, переехать в Коннектикут, завести четырех детей и собаку, золотистого ретривера, и сочинять детские книжки. И вот ей уже тридцать пять лет, она по-прежнему живет в Элмсбруке и считает достойным упоминания, что босс не лапает ее на рабочем месте.

— Жалеешь меня, — говорит Пенни.

— Нет. С чего ты взяла?

— Ну, ты вообще не большой мастак скрывать свои чувства.

— Я сейчас в основном себя жалею, на других жалости не хватает.

— Джад, от тебя ушла жена. Это случается сплошь и рядом.

— Господи, Пенни!

— Прости. Правда — штука жестокая. Ты до нее еще не дозрел.

— Ну а у тебя какой сюжет?

Она пожимает плечами:

— Да никакого. Никакой чудовищной травмы, на которую можно было бы списать несложившуюся жизнь. Ни катастроф, ни разводов. Куча плохих мужиков, но и куча хороших, которым я, в конце концов, оказалась не нужна. Я пыталась как-то себя вылепить, но — не вышло. Это тоже случается сплошь и рядом.

— Хорри сказал, что ты по-прежнему на коньках?

Она кивает:

— Даже преподаю, на катке у Келтона.

— Я так любил смотреть, как ты катаешься.

— Да, помню. А помнишь наш уговор?

— Помню.

Мы смотрим друг на друга. И отводим глаза. Повисает неловкая тишина, которую Пенни прерывает словами:

— Повисла неловкая тишина.

— Угу.

— Значит, ты сидишь шиву?

— Сижу.

— Надо мне как-нибудь на днях вас навестить.

— У тебя в запасе пять дней.

— Вы и вправду затеяли шиву на семь дней, по полной программе?

— А то!

— Если хочешь — заходи на каток, я там с одиннадцати, каждое утро.

— Они так рано открываются?

— Открываются в час, но хозяин дал мне ключ — в обмен на плотские утехи.

— Хорошо тебе.

— Шутка, Джад.

— Знаю.

— Ты раньше любил мои шутки, смеялся.

— Шутки были смешнее.

Она усмехается.

— Какая жизнь, такие и шутки, — произносит она и смотрит на меня долго, пристально. Интересно, что она видит? В школе внешность у меня была самая заурядная, мы с Пенни просто дружили, и я тихо подыхал от желания. Внешность у меня по-прежнему заурядная, но сейчас я стал старше, толще и печальнее.

— Послушай, Джад, — говорит она. — Похоже, настал момент, когда наша встреча грозит обернуться пустой болтовней. Не думаю, что нам обоим этого хочется. Поэтому давай-ка я тебя поцелую и иди с богом. — Она целует меня в щеку, слегка дотронувшись до уголка губ, и говорит с лукавой улыбкой: — Это я нарочно. Чтоб тебе было о чем подумать, кроме твоей бывшей жены, пока ты там целый день шиву сидишь.

Я улыбаюсь:

— А ты, Пенни, большой мастак не скрывать вообще ничего.

В ее ответной полуулыбке сквозит горечь.

— Это все антидепрессанты. Во мне никаких тормозов не осталось.

Уговор мы заключили, когда нам было по двадцать лет и мы встретились, вернувшись в родной город на каникулы. Ее бойфренд ушел в пеший поход по Европе, моя подружка… да не было у меня еще никакой подружки, и — о чудо! — после долгих лет платонической дружбы, на протяжении которых Пенни ценила во мне лишь чуткое ухо и надежное плечо, она обратила внимание и на другие части моего тела. Дни я проводил, помогая отцу в магазине, а ночи где попало, но непременно с Пенни, которая вывела для себя удобную этическую формулу, допускавшую со мной все, кроме полноценного полового акта, — это помогало ей считать, что парню своему она не изменяет. Однажды ночью, когда мы, голые и потные, лежали на диване у нас в подвале, а мои родители похрапывали наверху, Пенни вдруг перестала стонать и тереться о мой стоящий член и обхватила мое лицо влажными ладонями.

— Ты ведь знаешь, что ты мой самый лучший друг? — спросила она.

— Знаю. — Сейчас, когда ее горячее, потное тело так тесно, так близко прижималось к моему, слышать, что я ее лучший друг, было уже не так мучительно.

— Может, это последнее лето, которое мы проводим вместе. Все в последний раз.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что такова жизнь, Джад. Она уже не за горами. Кто знает, что с нами будет? Так что давай заключим договор.

— Какой договор?

Мы все еще продолжали слегка двигать бедрами — точно уличные жонглеры — и легонько касались друг друга, боясь выпасть из ритма.

— В договоре будет два пункта. Первый: мы всегда созваниваемся в наши дни рождения, где бы мы ни были, что бы ни происходило. Железно, всегда.

— Конечно, давай!

— И второй пункт. Если к сорока годам мы оба будем свободны, мы поженимся. Без долгих ухаживаний и обсуждений. Находим друг друга — и начинаем жить вместе.

— Серьезный договор.

— Но вполне осмысленный. Мы же любим друг друга, нас тянет друг к другу. — В доказательство она прижалась влажным лобком к моим гениталиям.

Как же мне хотелось тогда спросить: Зачем столько ждать? Зачем ждать сорока лет, если все это так осмысленно? Почему нельзя быть вместе сразу, сейчас? Впрочем, я знал ответы. Топающий по Европе дружок-турист, учеба в разных колледжах… Сейчас лето, и мы чудно проводим время, но едва Пенни почувствует, что для меня все это так серьезно, она в одночасье положит конец нашим встречам. А этого я допустить не мог. Ни за что.

— Ну как, Джад? — спросила она с улыбкой и провела двумя пальцами по моему мокрому позвоночнику. — Будешь моей тихой гаванью?

Я всепонимающе улыбнулся в ответ:

— Конечно буду.

И тут, чтобы скрепить наш договор, она поплевала себе на пальцы и взялась за дело. Слова ушли — остались только тихие влажные, чавкающие звуки — тело соприкасалось с телом, язык с языком, с членом, — и вскоре я сотрясся и выплеснул сперму на ее мягкий белый живот. Как только я кончил, она, улыбнувшись, поцеловала меня в нос и, схватив мою руку, завела себе меж раскинутых бедер.

— Теперь сделай мне хорошо.

20:50

Когда я выхожу из магазина, Хорри сидит в машине на пассажирском месте и дрожит, глядя прямо перед собой невидящими глазами. Рука его, с давно погасшей сигаретой, свешивается из окошка.

— Эй, дружище! — окликаю я.

Он не отвечает. Голова его дергается взад-вперед, губы тоже дергаются — словно какая-то сила не дает им разомкнуться.

— Уууу, — мычит он.

Я перекидываю его высунутую, плетью висящую руку в салон, ему на колени. Рука тяжеленная, точно у мертвеца. Мы отъезжаем, но на первом же повороте Хорри заваливается на бок и утыкается головой мне в плечо. Я резко торможу, и мы просто сидим. Хорри так дрожит, словно через него пропущен ток.

Спустя какое-то время колотун наконец его отпускает. А потом, через паузу, он, прикрякнув, садится ровно, оттирает ладонью слюну с подбородка и, приветливо кивнув, спрашивает как ни в чем не бывало:

— Повидался с Пенни?

— Ага.

Он откашливается, и я слышу, как булькает у него в горле мокрота — типичный кашель заядлого курильщика.

— А когда ты так… вырубаешься, ты меня слышишь?

— Да. Как правило. Только говорить не могу. Вроде короткого замыкания, но меня не всего замыкает, а частично. Другая часть просто ждет, чтобы снова включился свет.

Я завожу машину.

— Хорри, готов?

Он смотрит в окно:

— Это тот самый квартал, да? Где на вас с Полом собака напала?

До сих пор я не очень следил за тем, где мы едем, но, всмотревшись, понял, что мы — на Ладлоу и особняк Тони Раско совсем рядом, через пару домов. Мы с Полом когда-то бежали тут очертя голову, а ротвейлер, позвякивая брелками на ошейнике, несся следом. Я закрываю глаза, но все равно слышу крики Пола, от них не укрыться, как не укрыться от слепящего ужаса, который клещами рвет мне нутро.

Хорри откидывается на спинку, закуривает.

— Я однажды ударил Венди, — говорит он.

Я не сразу соображаю, о чем он.

— Помню-помню.

— Даже не знаю, извинился я или нет.

— Она тебя простила.

— Но вмазал я ей — будь здоров.

Когда Хорри перевезли из больницы домой, Венди взяла академический отпуск, чтобы помочь Линде и маме за ним ухаживать. В то время врачи еще точно не определили, какой дозой надо снимать его агрессивность, и Хорри периодически впадал в дикую ярость, круша все, что попадалось под руку. Венди же, насмотревшись мелодрам, решила, что лучшее лекарство — обнять его крепко-крепко и не отпускать, пока любовь и нежность не сделают свое дело. Но Хорри отшвырнул ее на другой конец комнаты, а когда она подошла снова, дал по физиономии, сломав два зуба. Венди на него не обиделась, но начала побаиваться. Линда тогда настояла, чтобы она вернулась в колледж и занялась собственной жизнью. Венди спорить не стала. В следующий раз она приехала домой уже не одна, а с Барри.

— Хорри, все давно быльем поросло. Ты был не в себе.

Он кивает, выдувает дым в черноту ночи, смотрит, как колечки растворяются в янтарном свете уличного фонаря.

— Я и сейчас не в себе, — говорит он.

Пятница

Глава 17

2:00

Мы с Джен занимаемся любовью. Она извивается подо мной, ее живот и бедра резко подаются вверх, бьются о мои. Она царапает мне спину, сжимает ягодицы, а потом ее пальцы постепенно соскальзывают по моей ноге до середины икры, до места, где нога внезапно заканчивается твердым, бугристым обрубком. Но нет. Это не я, это Уэйд навалился всем своим весом на Джен, а я сижу у окна в кресле и пялюсь на них, одновременно пытаясь пристегнуть ремешки и лямки протеза, чтобы убраться отсюда к чертовой матери. А вот это снова я — лежу в атласной колыбели меж ног Джен, но это уже не Джен, это Пенни Мор, а я нормальный, с двумя целыми нижними конечностями, и ноги Пенни тесно обвивают мое тело, она стонет, покусывает мое ухо, и мне невероятно хорошо. И тут за спиной у меня раздается низкий утробный рык, и, оглянувшись, я вижу ротвейлера, а из его пасти свисают клочья красной футболки моего брата Пола и капает густая белая слюна. Я оборачиваюсь к Пенни, но теперь это не Пенни, это Челси, подружка Филиппа, и у меня снова культя вместо ноги, а пес приседает, готовясь к прыжку, но я, как ни стараюсь, не могу выпростать свой член из Челси, потому что она продолжает мерно раскачиваться, облизывая губы и закатив глаза. И вот ротвейлер прыгает, и я чую его острый звериный запах, и его челюсти смыкаются сзади у меня на шее, и я зажат между бывшей подружкой Филиппа и свирепым псом, как ветчина в сэндвиче, и ног у меня не две, а полторы, и я не хочу умирать такой жалкой смертью. Я ощущаю жгучую боль там, где в меня впились зубы ротвейлера, и начинаю истошно орать — мой вопль заполняет весь подвал. И я просыпаюсь — в поту, дрожа крупной дрожью.

Воистину, тут приложил руку Стивен Кинг. Это он записывает мои сны на сетевом форуме журнала «Пентхаус».

Глава 18

8:25

Я моюсь, и тут, как всегда, вырубается свет. Когда я выхожу из душа в сумрак подвала, Элис в запахнутом халатике уже возится у электрощитка.

— Место встречи изменить нельзя, — говорит она.

— Дерьмо, а не дом, — отзываюсь я.

Элис улыбается.

— Какую пробку на этот раз вышибло? Наверно, ту же.

— В прошлый раз была четырнадцатая.

— Я не различаю номера, темно.

Я подхожу ближе, придерживая полотенце рукой.

— От тебя пахнет, как от ребеночка.

— У них тут только детский шампунь.

— Мне нравится этот запах. — Она подается чуть назад, ко мне, вдыхает глубже. — Запах только что вымытого младенца.

— Да… верно…

От ее волос идет густой медовый аромат — она недавно мыла их шампунем и сушила феном… халатик совсем тоненький… а я теперь всегда на взводе — и от снов, и от долгого воздержания. Короче, ощущения не братско-сестринские.

— Когда снова соберусь с кем-нибудь на свидание, куплю крутой мужской шампунь, — произношу я.

— Да уж, купи, — откликается она и поворачивается ко мне лицом. — Мы так и не поговорили о тебе, Джад. Ты как, справляешься?

— Вполне. — Я стремлюсь поскорее закончить разговор — и по эмоциональным, и по чисто физиологическим причинам. — Вот эта пробка.

Я тянусь через плечо Элис, чтобы включить свет. Но он не загорается. Наоборот, сверху раздается вопль Пола:

— Какого рожна? Кто балуется с предохранителями?

Элис хихикает и, повернувшись к щитку, исправляет мою ошибку.

— Пол всегда заполняет зарплатную ведомость, сидя на толчке.

— Мудро. Два больших дела одним махом.

Она смеется и нажимает оранжевую кнопку. На этот раз выбор верен.

— Да будет свет, — говорит она.

— И стал свет.

— Джад, послушай… — Элис снова поворачивается ко мне. — Тебе сейчас нелегко, а твое семейство большой отзывчивостью, скажем так, не отличается. Если захочешь поговорить, помни — мы с тобой друзья. И друзьями стали много раньше, чем родственниками.

— Спасибо, Элис. Я помню.

Она порывается еще что-то добавить, но потом просто кивает и целует меня в щеку. Я наклоняюсь чуть вперед: не столько чтобы подставить щеку, сколько чтобы избежать случайного контакта ниже пояса, поскольку член — в полной боевой готовности… Эх, мне бы его жизнелюбие… И твердость.

9:37

Завтрак подан. Естественно, на соседских блюдах. Стараниями родительских друзей выпечка продолжает поступать ежедневно, а сортирует поступления Линда, которая каждое утро открывает дверь своим ключом и принимается хозяйничать. Сегодня зашел и Хорри — он задумчиво пьет кофе и украдкой, из-за кружки, поглядывает на Венди. На его футболке написано: Ты — урод, но прикольный. Его тугие мышцы распирают майку — мне о таких остается только мечтать. Трейси мажет маслом бублик для Филиппа, а Филипп наливает сливки ей в кофе, и они улыбаются друг другу так нестерпимо, что я отвожу глаза. Судя по всему, залп из трех орудий — Челси, Жанель и Келли — прошел без серьезных последствий. Венди кормит дочку из бутылочки, а Барри жует кекс и читает «Уолл-стрит джорнэл». Райана и Коула за столом нет, они на кухне смотрят мультики. Мама тоже на кухне, вместе с Линдой — разбираются с очередными подношениями. Надо же, умер один еврей, а еды подвалило — хоть самолет снаряжай для голодающих Африки. Элис мажет обезжиренную сырковую массу на рисовый крекер, а Пол подле нее жует пончик в шоколадной глазури. Пол сидит почти во главе стола. Почти — потому что там еще папин стул, который, по традиции, никто не занимает.

Едят все молча. Заговорить никто не отваживается.

— Послушайте, — начинает Пол. — Надо бы обсудить, что будет с Точкой.

Папино слово. Это он называл свой бизнес Точкой. Не магазином, не компанией, а просто Точкой. «Еду на Точку», — говорил он. Или: «Мы взяли на Точку новую продавщицу». Видимо, Пол перенял у отца это словечко. Элис поднимает глаза, и я чувствую, как она напряжена, как сопереживает мужу. Эта женщина замужем. И стоит за мужа горой. Она знает все, что он сейчас скажет.

— Что именно обсудить? — спрашивает Филипп.

— В какой-то момент к нам зайдет Барни, изложит папино завещание в деталях, но кое-что я хочу объяснить заранее. Половину бизнеса отец оставил мне. Вторая половина принадлежит теперь Венди, Джаду и Филиппу, в равных долях. То есть каждый из вас отныне владеет одной шестой дела, которое за последние три года не принесло ни цента прибыли. Так что на доходы надеяться нечего. Барни попросит банк оценить ваши доли, и затем я выкуплю их у вас по рыночной стоимости. Возможно — это зависит от результатов оценки — я не смогу набрать нужную сумму сразу, и надеюсь, вы мне дадите некоторую отсрочку.

— Ну а по самым грубым прикидкам, на сколько потянет одна шестая? — спрашивает Филипп. — Какова цена вопроса?

— А как же мама? — спрашивает Венди. — Разве ей ничего не причитается?

— Маме причитается отцовская страховка и пенсия, так что — с учетом ее гонораров — она более чем обеспечена, по гроб жизни, — отвечает Пол. — Я понимаю, вы все наверняка ожидали, что отец оставит нам куда больше. К сожалению, практически все его состояние вложено в дело, причем дело сейчас не в лучшем виде. Ну, разумеется, есть еще дом. Его оценивают примерно в миллион. Отец передал дом в управление трастовой компании. Когда мама его продаст, каждый из нас получит кругленькую сумму.

— Я не собираюсь продавать дом, — откликается мать с порога кухни.

— Естественно, не сейчас.

— Никогда. И не рассчитывайте. Мне только шестьдесят три года.

— Я просто имел в виду, что…

— Я знаю, что ты имел в виду. Ты хочешь вскрыть полы и поискать тайник. Так вперед, не стесняйся! Но насчет дома не обольщайтесь. Я намерена в этом доме умереть. Причем не завтра.

— Мама, успокойся, — говорит Пол, обменявшись с Элис встревоженным взглядом. — Будем считать, что я ничего не говорил.

Мать снова открывает рот, но сзади подходит Линда и кладет руку ей на плечо:

— Хилл, он не имел в виду ничего плохого.

— Это наш дом! — не унимается мать.

— Я знаю, знаю. Успокойся. — Линда уводит ее на кухню.

Мы все сердито смотрим на Пола. Зачем он вообще втянул нас в этот разговор?

— Дело в том… Я вкалываю с утра до ночи, пытаюсь спасти этот гребаный бизнес. И не факт, что мне это удастся. На сегодня речь идет о закрытии одного, а может, и двух магазинов.

— А я как раз намеревался войти в семейное дело, — произносит Филипп.

Ничего себе заявленьице! Все ошеломленно умолкают. Элис квадратными глазами смотрит на Пола. Трейси смотрит на Филиппа — гордо и одобрительно. Даже Барри, включившись в происходящее, откладывает газету. Венди весело подмигивает мне: Кажется, будет не скучно!

— Ты о чем? — спрашивает Пол.

Филипп вытирает рот салфеткой. Откашливается.

— Я не так давно обсуждал это с папой. Он выстраивал свой бизнес для нас, мечтал нам его передать. Не как наследство, а как… наследие! И я хочу продолжить его дело.

— Отлично, Филипп. — Пол кивает и отставляет чашку. — Что именно ты хотел бы делать в компании?

— Я хочу помочь тебе развивать дело. Компания должна расти.

— Растить, значит, хочешь? Как свою коноплю?

— Я тогда получил доход!

— А сколько мы потратили на адвокатов, чтобы выпутать тебя из этой истории?

— Послушай, Пол. Ты в меня не веришь, это понятно. Я и сам в себя никогда особо не верил. Но люди меняются. И я теперь тоже другой. Мы с тобой хорошо дополняем друг друга, Пол. Ты у нас — мозговой центр, и никто на твою роль не покушается. Но как насчет рекламы и маркетинга? Работы с кадрами? С прессой? Пол, я в этом деле ас, я умею общаться с людьми, а ты нет. Ты хороший парень, но жутко упертый и, если честно, не самый приятный в общении. Всех вокруг распугать можешь одним своим видом. Вот сейчас, например, на тебя страшно смотреть. Ты красный как помидор. И дышать забыл. Эй, народ, он дышит или уже не дышит?

Пол с силой ударяет кулаком по столу.

— Это моя жизнь! — кричит он. — Я угробил последние десять лет на эту компанию и едва свожу концы с концами. Я по уши в долгах, компания того и гляди гикнется. Прости, Филипп, но мы не можем сейчас устраивать экскурсии в мир бизнеса для неудачников.

— Понимаю твои доводы, Пол, — терпеливо говорит Филипп. — Но речь идет о семейном деле, так что шансы поучаствовать у нас с тобой равные. Мы ведь из одного курятника.

Пол поднимается, резко отодвинув стул:

— Разговор окончен.

В комнату входит встревоженная мать:

— Какой разговор?

— Ну, ясно, — примиряюще говорит Филипп. — Для вас это как гром среди ясного неба. Нужно время переварить.

— Что переварить? — спрашивает мать. — Мне кто-нибудь объяснит, что происходит?

— Тут нечего переваривать, болван! Ты не будешь у меня работать!

— У тебя — не буду. С тобой — буду. Я выкуплю доли у Джада и Венди. Джад, тебя ведь в бизнес не тянет, правда? А ты, Венди, и без того богаче иранского шаха.

Я украдкой смотрю на Барри — не обиделся ли? Похоже, что нет.

— Да что ты выкупишь, цыпленок? Ты и костюма приличного себе купить не в состоянии.

— Люди меняются, брателло.

Тяжелый взгляд Пола надолго задерживается на Трейси, и на лице его появляется кривая, горькая усмешка.

— Что ж, все понятно, — говорит он, качая головой. — Помолвка с далеко идущими планами. Продажная тварь.

Филипп вскакивает:

— Как он ее обозвал?

— Не ее. Я тебя обозвал. Ты всегда был продажной тварью.

— А ну повтори!

— Только не в доме! — говорит мать. Она никогда не разнимала наших драк, наоборот, считала, что при здоровых отношениях в семье братья должны время от времени мутузить друг друга. Главное, чтобы ничего не разбили, поэтому — не в доме.

Пол надвигается на Филиппа, и с каждым шагом его преимущество в росте и весовой категории видно все разительнее. Когда они стоят уже почти вплотную, между ними втискивается Трейси.

— Отлично, друзья мои, — говорит она громко и четко, словно ведущая на семинаре. — Каждый из вас высказал свою точку зрения и привел доводы, которые противная сторона должна рассмотреть и обдумать. По возможности непредвзято. Никто не обязывает вас принимать безотлагательные решения. И никакие решения невозможны, пока вы оба не посмотрите на ситуацию под иным углом, не попробуете понять друг друга. Поэтому давайте договоримся, что дальнейшее обсуждение откладывается до тех пор, пора вы не воспримете новую информацию в полном объеме и не внесете поправки в собственную точку зрения. Договорились?

Мы таращимся на Трейси, точно она толкнула речь на каком-то древнем языке. Наша семья состоит из бойцов и зрителей. Логические доводы и апелляция к разуму нам абсолютно чужды, они подрывают устои нашей жизни. Пол оглядывает Трейси с головы до ног, словно ставит под вопрос само ее существование. Потом кивает и переводит взгляд на Филиппа:

— Тупица. Недоросль. Продажная тварь.

Филипп сияет голливудской улыбкой.

— Жалкий импотент.

Руки Пола взлетают так резко и смыкаются на шее Филиппа такой железной хваткой, что даже трудно сказать, отчего вскрикивает Элис — от наглости Филиппа или от страха, что Пол его просто убьет. Они катятся по полу и врезаются в сервант, сбивая блюда с едой, подсвечники, а заодно и не успевшую вовремя отскочить Трейси.

— Только не в доме! — Мама встает над Полом и Филиппом и отвешивает каждому по подзатыльнику. — На улице деритесь в свое удовольствие.

Неизвестно, каким уроном для дома и лично для Филиппа все это могло закончиться, если бы на пороге — точно мираж, точно призрак, вплывший из прихожей в комнату, — не появилась Джен.

— Всем привет, — говорит она со смущенной улыбкой.

При виде Джен все присутствующие, не говоря уже о моих внутренних органах, напряженно замирают. Ошеломленный Пол застывает, занеся кулак над Филиппом.

— Дверь была незаперта, — поясняет Джен. — Надеюсь, я не помешала…

— Джен, дорогая, — произносит мать, мгновенно взяв себя в руки. — Какой приятный сюрприз.

Бывают моменты, когда мать ведет себя так, словно мы с ней существуем в разных, непересекающихся мирах. Сначала она невозмутимо наблюдает, как ее сыновья, старший и младший, дубасят друг друга, и волнуется только за фарфор и хрусталь, а потом говорит «добро пожаловать» женщине, которая разбила жизнь ее среднему сыну. И все — не моргнув глазом.

Что до меня… Я в полном потрясении. Джен приехала, Джен здесь, и теперь все станут разглядывать осколки нашего брака под микроскопом. Одновременно я внутренне невольно вскидываюсь: вдруг ее приезд что-то значит? Вдруг это значит, что мы снова будем вместе? Внезапно это больше не кажется невозможным: беременность оказалась ложной тревогой, Джен останется на шиву, мы с ней ночью устроим тяжелый разбор полетов, я буду кричать, она плакать, но мы все равно будем трахаться на раздолбанном диване в подвале. Отсидев шиву, мы вернемся домой и начнем все сначала. Я даже не заеду за вещами к супругам Ли — пускай все останется их следующему обездоленному жильцу. А я куплю себе все новое, и у нас начнется новая жизнь.

Джен смотрит на меня. Я — на нее. И тут я вспоминаю про деньги, про шестнадцать тысяч долларов, что лежат в конверте на дне моей спортивной сумки. Это те самые деньги, которые она угрожала снять с нашего общего счета, когда звонила мне на автоответчик. Она приехала не мириться и даже не выразить нам соболезнования. У нее в животе ребенок Уэйда, а в башке — наши деньги. Во мне снова вскипает гнев, а заодно и здравое презрение к самому себе, идиоту, который мечтает воссоединиться с женой, наставившей ему рога.

— Я вам так сочувствую, — говорит Джен, обнимая мою мать.

— Спасибо, милая.

И тут, не дав этой сюрреалистической сцене достигнуть апогея, Филипп улучает момент, выскальзывает из-под занесенного кулака Пола и наносит ему резкий неожиданный удар в челюсть. Пол брякается на пол. Вскочив на ноги, Филипп победоносно встает над Полом, потирая ушибленные пальцы. Джен смотрит на меня, удивленно вздернув брови. Я в ответ пожимаю плечами. И в этот момент мы — снова мы, потому что понимаем друг друга без слов. Но я тут же вспоминаю, что это не так, и отвожу глаза. Элис бухается на колени возле Пола — пытается привести его в чувство. Трейси поспешно уводит Филиппа из комнаты.

— Ну и кто из нас тупица? Кто продажная тварь? — вопит Филипп, морщась от боли в руке.

Нам явно пора смириться с реальностью и совместных трапез больше не устраивать.

Глава 19

10:00

— Я так тебе сочувствую, твой отец был чудным человеком.

Мы остались в столовой вдвоем, и Джен тянется меня обнять, но я шарахаюсь от нее, как от прокаженной. Она опускает руки и печально кивает. На ней темно-синее платье, широкое и короткое, до середины бедра. Запах ее духов сразу напоминает мне нашу спальню. Как же я хочу домой!

— Почему ты ничего не сказал?

— Ты всерьез? Не понимаешь?

— Нет, наверно, понимаю, — говорит она. — Тебе сейчас тяжело.

— Ну, смерть его не была такой уж неожиданной. Я справлюсь.

— А домой когда собираешься?

— У меня больше нет дома.

— Домой — в смысле в Кингстон.

— Примерно через неделю.

Она смотрит на меня с иронией:

— Ты намерен провести здесь целую неделю? Когда мы приезжали сюда вместе, ты был готов хлопнуть дверью уже через час.

— Мы сидим шиву.

— Боже! Вот не думала.

— Представь. Отец так захотел.

На миг ее внимание привлекает полуразоренное блюдо с копченым лососем.

— Почему так воняет?

— Это рыба. Вообще-то рыба всегда пахнет.

— Может, выйдем на улицу? Я не переношу запах рыбы… ну сейчас… сам понимаешь.

— Мне он не мешает. А ты ведь ненадолго.

— Джад, пожалуйста. Я понимаю, сейчас не лучшее время, но мне правда очень надо с тобой поговорить.

— Говори. Что ты там еще припасла, чего я не знаю? Вы с Уэйдом намерены пожениться?

— Нет. Вовсе нет. — Она оглядывает стол с остатками еды, надкусанными бубликами и булочками, разбросанными помидорами, огурцами и перцами, разлитым кленовым сиропом и крошками от вафель — там, где сидели Райан с Коулом.

— Уже неплохо. Поскольку измена не лучший фундамент для нового брака.

— Фу, черт…

— Что такое?

Она смотрит на меня беспомощно и, зажав рот рукой, выбегает из комнаты.

Ее отчаянно рвет в уборной. Я жду. Наконец она спускает воду и, сев на пол, спиной к стене, вытирает рот куском туалетной бумаги.

— Мерзкий токсикоз, — говорит она, переведя дух.

Она смотрит на меня, и что-то в ее взгляде меня настораживает. Когда люди женаты много лет, случаются моменты ясновидения или чтения мыслей — короче, называйте это как угодно, но я точно знаю, что она сейчас скажет, хотя она еще не произнесла ни слова. Только это невероятно. Этого просто не может быть.

Насколько я помню, в последний раз мы занимались сексом месяца три назад. Такой заурядный, ничем не выдающийся акт, который случался у нас все чаще, хотя когда-то мы клялись и божились, что до рутины ни за что не докатимся. Технически в нем не было никаких изъянов, член встал, влагалище повлажнело и впустило его, партнеры получили по памятному сувениру в виде оргазма. Беда в том, что после стольких лет семейной жизни незабываемый секс случается все реже и реже, не то что в былые времена. Причин тут много. Во-первых, оба партнера в этом деле поднаторели и уже знают, что сработает, а что нет, поэтому от прелюдии до оргазма можно добраться за пять-семь минут. А у хорошего секса много составляющих, и техника — далеко не главная.

Во-вторых, когда партнеры решают по жизни множество общих бытовых проблем, постоянно накапливается взаимное недовольство, вроде саднящей боли, вроде нарыва — тикает где-то на периферии сознания, не отпуская ни на минуту, даже когда супруги целуются, нежничают или самозабвенно трахаются. То есть даже когда Джен тяжело дышала мне в ухо и прижималась ко мне всем телом, в закоулках ее сознания свербила мысль о лампочке в подвале, которая перегорела неделю назад, а я никак не вкручу новую… а еще я никогда не задвигаю до конца ящики комода… ну и что, спрашивается?.. ну, не задвигаю… но, похоже, эти недозадвинутые ящики покушались на основы ее хрупкого мироздания… а еще она совершенно не выносила, когда я споласкивал миску из-под хлопьев горячей водой и, оставив в мойке, уверял, что она вымыта… к тому же я вечно забывал сказать, кто из ее друзей звонил, пока ее не было дома… А я — прямо в тот момент, когда входил в нее, когда чувствовал, как бьются подо мной ее длинные гладкие бедра, тоже мог думать о другом… о том, что жена моя стервозна и злопамятна, и порой — не далее как сегодня вечером! — склонна реагировать на какую-нибудь ерунду совершенно неадекватно, как завзятая сука, и проблемы наши от этого не решаются, а только усугубляются. Еще я могу во время секса думать о последнем отчете по кредитной карте, который прислали из «Америкэн экспресс»: Джен снова выбилась из бюджета на тысячу долларов… но об этом и заикаться не стоит, потому что на каждую покупку у нее найдется тысяча объяснений, да еще выяснится, что за эти покупки положены бонусы и в следующем месяце мы окажемся в плюсе. Поскольку это происходило не впервые, я прекрасно знал, что грядущие бонусы — полная фикция и надеяться на них смешно, а если они вдруг чудесным образом появятся на карте, Джен использует их в оправдание лишних трат в следующем месяце и за доказательствами в карман не полезет. Моя жена — большая умелица потратить деньги, и ее дьявольская бухгалтерия всегда сходится волевым решением, даром что при этом нарушаются все законы математики… Даже сотрясаясь в оргазме, Джен вполне может с досадой думать о том, что я не способен бросить грязные трусы в корзину для белья, а коплю их кучками на полу спальни… и как нелюбезен я был, когда на днях позвонила ее мама… а я, кончив — надо отдать мне должное — после нее, вполне могу внутренне поворчать на то, что она бесконечно висит на телефоне по вечерам, треплется то с матерью, то с подружками, и паста у нее падает со щетки и изо рта и остается засыхать в раковине жирными белыми слизняками, которые потом не отскрести. Джен не выносит приоткрытые ящики, зато загаженная пастой раковина — это нормально, это в порядке вещей.

Ничего серьезного, просто мелкие издержки брака, живого брака, который развивается своим чередом. Но случались и настоящие ссоры, по более значительным поводам. Вот тогда мы орали, лили слезы, а заодно выплескивали все до поры затаенные взаимные претензии, подробно излагали обиды, и секс после этого становился ярче, богаче, играл свежими красками, а потом все возвращалось на круги своя…

Так было и три месяца назад: мы трахались, механически терлись друг о друга, стремясь урвать немного тепла, близости или просто сексуального удовлетворения, а мысли наши роились отдельно — бессвязные, обрывочные, мелочные, исполненные раздражения и недовольства. И каждый был слишком погружен в себя, чтобы осознавать, что партнеру так же тягостно. А когда мы кончали, тела наши не излучали блаженного свечения, не оставались сплетенными, пока на них медленно, восхитительно высыхал пот нашей страсти. Мы испражнялись, принимали душ, надевали пижамы и — засыпали под тихое бессмысленное журчанье телевизора.

Глава 20

10:12

— Ты станешь отцом, — осторожно повторяет Джен.

— Каким образом?

Мы стоим во дворе у бассейна, который вышел из берегов из-за недавних дождей. Сегодня небо расчистилось, и солнце жарко полыхает сквозь остатки утреннего тумана.

— Срок — почти двенадцать недель. Сам посуди.

— Но ты не можешь знать наверняка, что ребенок мой.

— Могу. Уж поверь.

— Тебе? Было доверие, да все вышло.

— Это твой ребенок, Джад.

— Ерунда.

— Ребенок твой.

— Можешь повторять это сколько влезет, а я буду повторять, что это полная ерунда, так что лучше придумай что-нибудь новенькое.

Она смотрит на меня долгим взглядом, а потом, тряхнув головой, произносит:

— Как выяснилось, Уэйд бесплоден. У него не может быть детей.

Я смеюсь. Сам себе удивляюсь, но смеюсь. Хотя ничего даже мало-мальски смешного во всем этом нет: жена, которая мне изменила, которая мне вообще больше не жена, с которой одного ребенка мы уже похоронили, сообщает мне — после того как наш брак разбился вдребезги, — что носит под сердцем моего ребенка. В сущности, это очень и очень серьезно, это будет иметь далеко идущие последствия, но сейчас я способен думать только об одном: знаменитый Уэйд Буланже, великий трахальщик Уэйд Буланже на самом деле — пустышка. Он спал с моей женой, он выжал меня из моего собственного дома, а я, совершенно непреднамеренно, поставил на него капкан, и он попался, как последний лох. Я хохочу. Громко, в голос.

— Я знала, что тебе это понравится, — замечает Джен с кривой усмешкой.

— Согласись, в этом есть некая карма. Даже поэзия.

— Соглашусь, если ты перестанешь ржать.

Но я не перестаю. Я смеюсь впервые за последние несколько месяцев, и ощущения странные, но остановиться не могу. Вскоре Джен начинает смеяться вместе со мной, а в это время клетки внутри нее яростно множатся и превращаются в плод нашей непредусмотрительности. В человека.

— Уэйд, надо понимать, не очень-то счастлив по этому поводу.

— Это оказался серьезный удар. Но мы все обсудили. Он не против. Он меня поддерживает.

— Радость моя безмерна.

На миг она зажмуривается, а потом смотрит на меня в упор:

— Давай это будет твой последний выпад в мой адрес? Все и без того слишком запутано. Хватит бесконечно меня наказывать.

— Как же, интересно, я тебя наказываю? У тебя есть дом, Уэйд, а теперь еще и ребенок, о котором ты так мечтала. Что-то не вижу, где тебя погладили против шерсти.

— На меня люди пялятся. Я теперь городская шлюха.

— Этот костюмчик тебе впору.

— А теперь эта шлюха еще и беременна. Думаешь, мне легко?

— Думаю, что мне намного тяжелее.

На мгновение она останавливает на мне взгляд, а потом отворачивается, накручивая на палец прядь волос.

— Слышу тебя.

У Джен аллергия на словосочетания типа «прости меня» или «извини, пожалуйста». Язык у нее отсохнет такое произнести. Она довольствуется небрежными «ясно», «понятно», «слышу тебя» или, того лучше: «Ладно, оставим этот разговор». Последнюю фразочку я особенно люблю. Но я знаю Джен и знаю, что ей жаль нас всех — меня, себя и этот несчастный плод, который по случайности появится на осколках нашей разбитой жизни.

— Скажи, о чем ты сейчас думаешь, — просит она. — Пожалуйста.

Абсурдная просьба. Наши неотредактированные, не приглаженные чувством вины или стыда мысли не отличаются приличием или любовью к ближнему, они совершенно не предназначены для озвучивания, поскольку могут либо кого-то больно ранить, либо выявить, какие мы на самом деле себялюбцы и подонки. В сущности, мы никогда и ни с кем не делимся своими мыслями, мы делимся лишь отфильтрованными, обеззараженными, разбавленными водицей растворами этих мыслей, их сладенькими голливудскими экранизациями, предназначенными для детей от тринадцати и старше.

О чем я думаю?

Я думаю, что стану отцом, и меня это не греет. Я понимаю, что должен радоваться, возможно, я даже буду радоваться, совсем скоро, когда соберусь с силами, но пока я пребываю в каком-то оцепенении, а под кожурой оцепенения есть еще толстый желеобразный слой страха. Если взрезать это слизистое желе, обнаружится пульсирующий сгусток ярости и сожалений. Мы договаривались быть семьей, мы любили друг друга, наши родители пожимали друг другу руки, мы заказывали оркестр и угощение для гостей, мы произносили брачные клятвы, но теперь Джен будет жить в одном месте, я в другом, а наш ребенок, этот непонятно откуда взявшийся плод неудавшегося брака, будет жить в доме без сестер и братьев — за что отдельное спасибо его никчемному бесплодному отчиму, — и будет летать от одного родителя к другому, точно пинг-понговый шарик, завися не от своих желаний, а от наших расписаний. Он вырастет неуверенным в себе тихоней, которому трудно будет найти свое место в жизни. Лет в тринадцать он заведет себе черный прикид, попробует наркоту и пристрастится к журналам, посвященным огнестрельному оружию. Из нас двоих он всегда будет любить Джен больше, чем меня, и мне это будет обидно — учитывая привходящие обстоятельства. Раньше я так хотел быть отцом, но не сейчас, не при нынешнем раскладе, не при подтасованных против меня картах. Если мне суждено еще раз жениться, тогда, конечно, есть смысл заводить ребенка, но ребенок, который растет сейчас внутри Джен, моя плоть и кровь, не даст мне освободиться от Джен и Уэйда, не даст начать новую жизнь. А если все-таки у меня еще будут дети — в другом браке, с другой женщиной, — этот ребенок будет ревновать, будет чувствовать себя обделенным отцовским вниманием, и это подтолкнет его к отчиму, к этому никчемному человечишке, который уже украл у меня дом и жену, и будь я проклят, если отдам ему еще и этого нерожденного ребенка — так, за здоро́во живешь! Да, но в суде у него будет преимущество: совместное проживание. Зато все мои мечты о том, чтобы переехать куда-то в другое место и начать жизнь заново, придется похоронить, потому что я буду отцом, каким-никаким, уж не знаю, хорошим или плохим, но точно не из тех, кто сваливает на другой конец страны и посылает ребенку конвертики с тремя строчками и десятидолларовой бумажкой внутри. Так, а ведь теперь, помимо алиментов для Джен, мне придется еще и за ребенка платить… ничего себе нагрузочка, особенно учитывая мое нынешнее финансовое положение, но тут уж никуда не денешься, поскольку я стану отцом, я скоро стану отцом, я неизбежно стану отцом… Я должен радоваться, сиять, прыгать от счастья, считать, что это подарок судьбы… должен объявить о своем счастье во всеуслышание, обниматься, целоваться, выставить угощенье, выложить сигары, придумывать имена, но жена у меня оказалась шлюхой, и никакой радости в душе нет, момент омрачен, я в полном отчаянии, и это нечестно, несправедливо, ни я, ни мой ребенок этого не заслужили, и, как только он подрастет, я посажу его рядышком и объясню, что ни в чем не виноват, что это она, только она устроила нам с ним такую жизнь.

Пока я прокручиваю все это в уме, другая часть моего сознания невольно любуется Джен, потому что она чудо как хороша в этом синем платье и знает, как ей идет это платье, и я не могу поверить, что она больше не моя, что я не могу до нее дотронуться, не могу обнять, а ведь больше всего на свете я сейчас хочу задрать подол этого платья, войти в нее и оставаться там, покуда все не переменится, не вернется на круги своя, покуда мы снова не станем одной семьей…

Ее вкус… ее запах… ее кожа… Я думаю обо всем этом и одновременно пытаюсь вычислить, чего хочет она сама. Быть может, ребенок заставил ее пересмотреть свои планы? Может, она хочет расстаться с Уэйдом и вернуть меня? Может, она и приехала, чтобы прощупать, как я отнесусь к такому предложению?.. Когда мы потеряли первого ребенка и выяснилось, что у Джен мало шансов на повторную беременность, из наших отношений что-то ушло, наступила пустота… Но вот теперь будет еще ребенок… Это шанс?.. Увы, сделанного не воротишь, Уэйд был в моей постели, Уэйд был в Джен… Шансов у нас нет.

Такие-то мысли меня обуревали. Точнее, мыслей и обрывков мыслей было куда больше, в миллион раз больше, и это лишь краткое их изложение.

— Жаль, что это произошло сейчас, а не раньше… до того как вы с Уэйдом… — говорю я, и это, в сущности, и есть ответ на ее вопрос.

Джен начинает плакать. Беззвучно, как статуи Девы Марии, которые вечно льют слезы в деревушках Южной Америки.

— Я знаю, — тихонько, дрожащими губами произносит она. — Мне тоже жаль.

Я смотрю на Джен, Джен — на меня, воздух наэлектризован. Потом, вспоминая, я буду думать, что, возможно, это все-таки был наш последний шанс… но нерешительность и отчуждение пересилили, и мы этот шанс упустили. К тому же Трейси выбирает именно этот момент для занятий йогой. Она выходит во двор с ковриком на плече, в леггинсах и маечке на тонких лямках. Ее волосы забраны в задорный хвостик, и мне кажется, что после вчерашнего визита филипповых подружек Трейси жуть как хочется помолодеть — хотя, возможно, я все это придумал.

— Привет, народ, — окликает она нас по-юному беспечно и подходит к Джен. — Нас вчера не представили. Я — Трейси.

— Джен, — отвечает Джен и пожимает протянутую руку.

— Не обращайте на меня внимания. — Трейси выбирает на земле местечко поровнее, расстилает коврик и принимается делать зарядку.

— А кто это? — спрашивает Джен.

— Трейси.

— Да, имя я запомнила. И руку жмет неслабо.

— Она с Филиппом.

— А-а… ну тогда можно особо не вникать.

— Перестань.

— Ты о чем?

— Перестань вести себя так, будто ты по-прежнему член семьи.

Джен морщится, словно ужаленная. И поделом.

— Справедливо, — произносит она.

Мы наблюдаем, как Трейси поднимает и опускает задницу. Поза называется «собака мордой вниз». Темы для разговора исчерпаны. Мы станем родителями. Я стану отцом. Интересно, будет ли Уэйд присутствовать на родах, держать Джен за руку? Мне-то придется сидеть в сторонке и просто ждать, когда из этого лона, которое, собственно, и ввергло нас всех в этот сюр, вылезет мой ребенок.

Вскоре на пороге появляется Филипп в майке и шортах и вприскочку направляется к Трейси.

— Намасте! — Он бросает нам йоговское приветствие, легонько кланяется и подмигивает.

— Привет, Филипп, — говорит Джен.

— Джен. — Филипп разглядывает ее, одновременно раскатывая свой коврик подле Трейси. — Я всегда подозревал, что в душе ты — бессердечная сука.

— Свояк свояка видит издалека, — парирует она.

— Ты права. — Кивнув, Филипп опускается на колени и пытается воспроизвести позу Трейси. — Но знай, о моя бывшая невестка: ты разочаровала меня до глубины души. Красота твоя пока неоспорима, но не забывай, что лучшие твои годы уже позади. Ты скоро выйдешь в тираж. А я, как только мы досидим эту шиву, лично позабочусь о том, чтобы моего любимого брата еженощно окучивали юные красотки моложе тебя лет на десять, сочные, как ягодки. Он будет каждое утро возносить хвалу Богу за то, что ты слила ваш брак.

Прежде чем Джен успевает ответить, Трейси вскакивает и, лягнув Филиппа со всей силы под колени, отправляет его в нокаут. Он со всего маху плюхается на копчик.

— Чччерт!

Трейси рывком подхватывает свой коврик и с перекошенным лицом убегает в дом.

— Что случилось, дорогая? — кричит ей вслед распростертый на земле Филипп. — Не понимаю, что на нее сегодня нашло, — смущенно говорит он нам. — Обычно она ведет себя вполне цивилизованно.

— Твой текст про юных красоток, — поясняет Джен. — Она приняла его близко к сердцу.

— М-м-м… — задумчиво мычит Филипп. — Н-да, похоже, я дал маху.

— Сколько ей лет-то? Пятьдесят?

— Ей сорок три года. Ты уж не хами, Джен. Измена мужу еще не дает тебе такого права. — Филипп группируется и встает. — Зато сегодня не будет йоги. Во всем есть свои плюсы. — Он извлекает из носка сигарету и зажигалку.

— Ты что, не пойдешь к ней? — спрашиваю я.

— Пойду. Собираюсь с силами. — Он ловко подхватывает губами сигарету. — Так о чем вы тут базарили, люди?

— Да так, ни о чем, — отвечаю я.

— О том, что я беременна, — отвечает Джен. — У нас будет ребенок.

Филипп смотрит на Джен, потом на кончик своей попыхивающей сигареты. Тушит ее и, широко улыбнувшись, говорит:

— Мазл тов!

Я недавно потерял отца. Скоро я сам стану отцом. Некоторые склонны были бы усмотреть в этом божественное равновесие: одна душа покидает этот мир, чтобы уступить место другой. Но мне это не близко. Многие люди в дни бед и горестей готовы уверовать в Бога, но я не из их числа. Однако, когда жизнь превращается в жестокую насмешку, слишком изощренную, чтобы быть простым совпадением, я все-таки полагаю, что тут без Бога не обошлось. Кто, если не Он, способен заставить нас хлебать собственное дерьмо? Вообще-то Бога я представляю в образе Хью Хефнера, основателя «Плейбоя». Уж не знаю, что и когда именно замкнуло в моем сознании, но Бог всегда является мне этаким худым, костлявым человеком с тяжелым подбородком. Может, когда я был маленьким и думал о Боге, я увидел в журнале фотографию Хефнера? Нейроны в голове полетели туда-сюда, и — готово, образовалась стойкая ассоциация. Это к тому, что я не из тех, кто готов принять обычные жизненные совпадения за чудеса или знаки свыше. Если мой Бог — самый сексуально активный американский старикан в атласной малиновой пижаме, я вряд ли назову ту дрянь, которую судьба ушатами низвергает мне на голову, манной небесной.

Глава 21

В подростковом возрасте я считал, что буду одним из таких крутых отцов, знаете, модно прикинутых, длинноволосых, с кожаной фенечкой на запястье. Такие папашки безропотно меняют младенцам памперсы, никогда не орут, на бейсболе покупают дорогущие чипсы и шоколадки и по первому требованию сажают ребенка на закорки и тащат домой. Я гораздо чаще представлял себя отцом, а не мужем. Понимал, конечно, что, чтобы стать отцом, надо жениться, и даже воображал свою будущую жену — умную, всепонимающую, добрую, с точеной фигуркой модели из рекламы дамского белья, но себя в качестве мужа никак не представлял. Ну, типа, я, только женатый. Будь я поумнее, сразу бы понял, что такое безразличие к образу мужа — нехороший симптом. Повод бить тревогу.

Сейчас, оглядываясь назад, а мы всегда оглядываемся назад и перетряхиваем всю жизнь пошагово, когда эта жизнь летит псу под хвост, я не возьмусь сказать, как сложилось бы у нас с Джен, не потеряй мы того ребенка. Понимаю, конечно, что если браку суждено развалиться, никакой ребенок его не спасет, рассчитывать на ребенка — верх идиотизма. Он сам даже рыгнуть толком не может, а родители, которые долгие годы трепали свои отношения так и сяк, мучили и завязывали в тугие, просоленные морские узлы, надеются, что ребенок эти узлы каким-то чудом расплетет. И все-таки мне кажется, что будь наш ребенок жив, он бы нас спас, равно как его потеря ускорила наше движение по спирали вниз, к полному упадку и разрушению брака. Мы потеряли его, так и не обретя, не подержав на руках, не вдохнув запаха его мягкого темени, не запачкав одежды его молочными слюнками. Вообще слово «потерять» больше подходит, когда говоришь о потере невинности или кошелька. А ребенок — человек. Мальчик. В свидетельстве о смерти так и было написано: младенец Фоксман, мальчик. Волосы у него были бы, как у меня, курчавые, непослушные, а глаза он, возможно, взял бы у Джен, зеленые, точно подсвеченные изнутри; я бы ходил с ним в парк, учил кататься на велосипеде, играл бы с ним в мяч, показывал крученые броски. Сам я не очень-то силен в этом деле, но, будьте покойны, ради сына я бы навострился. В более старшем возрасте я учил бы его водить машину, и у него не возникло бы потребности бунтовать против родителей, пробовать тяжелые наркотики или калечить всякими металлическими прибамбасами свое чудное, чистое лицо (изящный овал — от Джен, тяжеловатый подбородок — от меня). А если бы переходный возраст все-таки проявился бунтом — хотя против кого тут бунтовать? — я дал бы ему максимум свободы, он бы нахлебался и вернулся, и мы снова были бы вместе, и я бы в первый раз налил ему пива, хотя он наверняка уже пробовал пиво с приятелями, в компании их старших братьев. Мой сын был бы смышленым парнем, с головой на плечах, и я бы доверял ему и его решениям, я бы понимал, что подростку порой надо выпендриться или преступить границы дозволенного, но он бы всегда знал, что ко мне можно прийти, что я пойму… Черт, о чем это я?

На самом деле вот о чем: не надо примитива, не надо считать, что причина нашего разлада — смерть ребенка. Люди это обожают — взять и взвалить вину на кого-то или на что-то, а самим остаться чистенькими, как обжоры, которые подают в суд на «Макдоналдс» за то, что стали по вине ресторана жирными свиньями. Правда всегда сложнее, правда никогда не лежит на поверхности. В сущности, она заключается в том, что твоему браку либо суждено выстоять, пережив любые испытания, либо нет. Ведь мы с Джен по-прежнему любили друг друга, нет, разумеется, уже не с тем гормональным пылом, что сжигал нас поначалу, но разве есть пары, которым удается его сохранить? Тем не менее нам по-прежнему было приятно быть вместе, у нас было много общего, мы находили друг друга вполне привлекательными. То есть брак, в общем и целом, выглядел сносно. Хотя — не будем отрицать — какие-то краски изрядно поблекли, какие-то планки понизились… Впрочем, самолеты перелетают океан и с отказавшим двигателем. У них остается еще три, чтобы дотянуть до посадочной полосы.

Зачать нам удалось далеко не сразу. У Джен загиб матки, поэтому до нужного места могут добраться только крайне энергичные сперматозоиды. Но однажды мы победили. Когда тест на беременность наконец выдал неоспоримую голубую полоску, мы пустились в пляс, и Джен размахивала над головой заветной бумажкой, как зажигалкой на рок-концерте. Мы ждали ребенка, и какое-то время казалось, что это вдохнуло в нас новую жизнь. Мы ложились за полночь, допоздна обсуждали, где лучше поселиться, какую выбрать школу, какое дать имя, клялись, что между нами все останется как было, хотя оба в душе надеялись, что — нет, не останется, что ребенок все изменит, что он заполнит те пустоты, которые как-то невзначай образовались в наших отношениях за эти годы. Секс снова участился, стал жарче, непристойнее, чем был в последние месяцы… ее растущий живот заставлял нас искать новые и новые позы, мы все чаще делали это на боку, я входил в нее сзади, одной рукой жадно сминая огромные, порнографически раздутые груди, а другую подсовывал снизу, и Джен зажимала мою ладонь меж бедер и отчаянно терлась об нее клитором. Миссионерская поза приводила меня в ужас, мне казалось, что при каждом соприкосновении наших животов я бью ребенка.

— Я не чувствую мальчика, — сказала Джен. Ее звонок застал меня на радио, где я сортировал звонки для ближайшего эфира Уэйда и одновременно разглядывал в интернете фотографии киноактрисы Джессики Бил.

— Что значит «не чувствуешь»?

— Когда я принимаю душ, он всегда лягается. Сегодня не чувствую.

— Может, он спит?

— Мне вообще не по себе. Там что-то не так.

Она была на восьмом месяце, и нервы у нее в последнее время стали совсем ни к черту. Я не единожды на собственной шкуре убедился, что спорить нельзя, надо со всем соглашаться.

— А кофе ты сегодня пила? Может, ему хочется кофеинчику?

— Встретимся у врача. Я выезжаю.

Вздохнув, я закрыл сайт Джессики Бил, прочтя напоследок в ее огромных глазах немой укор.

В больницу я опоздал. Опоздал, потому что поблизости не было ни одного парковочного места. Какого черта они строят огромные больницы, совершенно не заботясь о стоянке для машин?! Короче, я опоздал на полчаса в тот единственный раз, когда врач принял Джен точно в назначенное время. Прежде мы высиживали у кабинета часами, прочитывали от корки до корки журналы для родителей, а я украдкой переглядывался с другими будущими папами: в тесном предбаннике отделения акушерства и гинекологии всем мужикам втайне хотелось напомнить друг другу, что существует и другая жизнь — с пивом, футболом и даже охотой на бизонов в набедренных повязках. Но в тот день я заявился на полчаса позже, подошел к регистраторше, сказал фамилию, и она с деланой веселостью мгновенно проводила меня в кабинет, где Джен, уже в слезах, стирала с живота густой гель, который наносят перед УЗИ. Врач говорил, а перед глазами у меня все кружилось, и я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Пуповина завязалась узлом. Узел затянулся. Ребенок погиб. Врач уже объяснил это Джен, но сейчас, из-за меня, ей пришлось выслушать все заново, потому что я опоздал.

После этого Джен избегала даже моих взглядов, отводила глаза. Наш брак оказался накрепко приторочен к маленькому комочку жизни, который рос у нее в животе, и когда он умер, мы тоже умерли. Джен никогда бы не призналась, и с рациональной точки зрения это было бы нелепо, но на самом деле она так и не смирилась с тем, что я тогда опоздал, что ей пришлось войти к врачу без меня. Люди всегда ищут виноватых. Я предал Джен в чем-то очень важном, и она просто не нашла в себе сил меня простить. Наверное, пыталась, но потом ей показалось проще закрутить роман с Уэйдом. Так что оба мы совершили нечто, чему нет прощения. Мир обрел идеальное равновесие.

Глава 22

11:25

Гостей пока нет. Судя по всему, дни во время шивы набирают темп неспешно. Джен уехала — снять номер в гостинице «Мариотт» на Сто двадцатом шоссе. Она решила остаться до завтра, чтобы у нас было время все обсудить.

Филипп стойко выдерживает атаку Трейси за закрытыми дверями, которые, впрочем, слабо заглушают ее визгливые и слезливые угрозы. Мне жаль Трейси. Я мало о ней знаю, но похоже, она человек неплохой. Интимная связь с Филиппом любую женщину превратит либо в потаскушку, либо в мегеру, но поскольку в возрасте Трейси разыгрывать из себя потаскушку уже не пристало, выбор у нее невелик.

Пол радостно слинял под тем предлогом, что Хорри надо подкинуть на работу, а на самом деле — проверить, как идут дела в магазине. Элис устроилась на диване с кружкой кофе и блюдцем с мини-кексами. Барри на заднем дворе пытается наладить конференцию по телефону и краем глаза следит, как мальчишки плещутся в бассейне. Мама, Венди и я сидим на нормальных стульях: мы уже не готовы лишнюю минуту без надобности корячиться на низеньких стульчиках.

— Что, интересно, Джен сказала в свое оправдание? — спрашивает мама.

— Ничего. Обычный текст.

— Выглядит она хорошо, — замечает Венди. — Неверность ей к лицу.

Длина ног и стройность Джен всегда вызывали у Венди смешанные чувства, что-то среднее между возмущением и преклонением.

— Занятно, что она приехала, — продолжает мать. — Думаю, это что-то да значит.

— Что, мама? Что это может значить?

— Пока не знаю. Но возможно, все не так бесповоротно, как тебе кажется.

— Ты хочешь сказать, что она не спала с моим шефом целый год?

— Нет, Джад, не это. Она тебе изменила, и я понимаю, как тебе больно. Но это всего лишь секс, мальчик, удовлетворение телесного зуда. Мы придаем этому слишком большое значение, нас так запрограммировали. В результате мы теряем из виду куда более важные вещи. Лес густой, и секс в нем — лишь одно дерево.

— Ага, баобаб.

— Если рассчитывать на брак длиной в пятьдесят лет, один неудачный год погоды не делает. Возможно, твой брак еще можно спасти. Но ты даже не узнаешь, есть такой шанс или нет, если будешь пестовать обиду, ненависть и гнев и вести себя так, словно весь мир обязан выплачивать тебе контрибуции.

— Спасибо, мамочка. Я всегда ценю твои непрошеные советы, какими бы бесполезными они ни были.

— Не за что, сынок, не за что.

Появляется Филипп. Точно гимнаст, он упруго, на одних руках, опускается на низенький стульчик и тяжело вздыхает.

— Видимо, я — неисправимое говно.

— Тем не менее Трейси, похоже, еще не поставила на тебе крест, — замечает мать.

— Поди пойми.

— Филли, зачем тебе это нужно?

— Что именно?

— Спать с хищницей, — поясняет Венди.

— Спать с собственной матерью, — поясняю я.

— Упаси господь, — отвечает Филипп.

— По-моему, она хорошая, — замечает Элис. — И очень красивая.

— Да, хорошенькая, — соглашается мама. — Только по возрасту ближе ко мне, чем к тебе.

— Мамочка, я не так юн, как тебе бы хотелось, — говорит Филипп. — Да и ты тоже.

— Не злобствуй, мальчик. Тебе это не идет.

— А тебе не идет короткая юбка. Когда ты пересядешь на этот стульчик, коленки будут задраны вверх и все, что под юбкой, будет как на ладони.

— Филипп, я надеюсь, что твои действия достаточно взвешенны, — продолжает мать. — Лично я не предвижу тут сценария с хорошим концом.

— Этот разговор тоже добром не кончится, — вставляю я.

— Он просто кончится, — откликается Филипп. — Прямо сейчас.

— Филипп, мы — твоя семья. Мы тебя любим.

— Но! — хором подхватываем мы, все втроем.

Мать обескураженно оглядывается.

— Вы правы. Но. Но — она для тебя стара. Но — ты на ней все равно не женишься. Но — о ней ты в этой ситуации вообще не подумал. Или подумал?

Филипп мотает головой, всем своим видом показывая, что эту наживку заглатывать не намерен.

— Филли, что будет с Трейси, когда ваши отношения себя изживут? Ты-то переключишься на новых партнерш без проблем, и сейчас переключаешься, я тебя знаю. Но ее шансы убывают с каждым годом. У нее намного меньше времени на то, чтобы найти подходящего человека, своего человека. Из-за тебя она тратит время даром.

— Но почему я не тот, кто ей нужен?

Мать улыбается ему, печально и нежно.

— Не будь козлом, — произносит она.

— Ну вот, договорилась. — Филипп встает. — Всем пока.

— Я с тобой, — говорю я и тоже встаю.

— Никому из нас нельзя покидать дом, — объявляет мать. — Мы сидим шиву.

— Теперь на очереди Венди, — говорю я. — Обсуди-ка с ней ее брак. А мы вернемся, когда пыль уляжется.

— Сволочь, — шипит Венди.

— Прости, сеструха. Каждый выживает как умеет.

Вернувшийся из магазина Пол сталкивается с Филиппом в дверях гостиной.

— Привет, Фил, — говорит он с улыбкой и вмазывает ему кулаком по морде с такой силой, что Филипп летит через всю комнату, сбивая на ходу стулья.

— Пол! — верещит Элис.

— Этот щенок со мной тоже не церемонился.

Распластавшийся на полу Филипп приподнимается на локте и, морщась, потирает подбородок. Услышав шум, вбегает Трейси. Оценив ситуацию, она резко, на каблуке, разворачивается и снова скрывается в комнатушке за кухней. Думаю, теперь мы увидим ее не скоро.

— Если я сейчас встану, ты меня снова ударишь? — спрашивает у Пола Филипп.

— Нет, у меня к тебе все, — отвечает Пол, потирая костяшки пальцев. Потом он протягивает Филиппу руку, и тот, ухватившись, рывком поднимается на ноги. К всеобщему изумлению, Пол обхватывает Филиппа в подобие объятий и что-то шепчет ему на ухо. Филипп, кивнув, поглаживает его по затылку и поворачивается ко мне:

— Ты идешь?

— Иду, если по дороге не получу от Пола по морде.

— Твою морду уже повозили по батарее, — замечает Пол. — Мне нечего добавить.

— А, кстати, — говорит Филипп, словно невзначай что-то вспомнил. — Джен беременна. От Джада.

Все поворачиваются ко мне.

— Ну ни хрена себе! — выдыхает Венди. — Думаю, я выразила общее мнение.

— Почему ты мне ничего не сказал? — возмущенно говорит мать. — Как ты мог?

— Подставляй морду, — говорю я Филиппу.

Он пожимает плечами:

— Каждый выживает как умеет.

Тут встает Элис и совершенно сознательно, намеренно, роняет на пол свою чашку и блюдце. Они разбиваются вдребезги, а Элис смотрит на нас, и в глазах ее набухают слезы.

— Невероятно, — произносит она.

Не дав нам даже секунды — понять, что на нее нашло, — она начинает рыдать и, выбежав из гостиной, устремляется вверх по лестнице. Мгновение спустя хлопает дверь моей бывшей комнаты. Мы подскакиваем. Свет гаснет.

Глава 23

11:45

На «порше» мне раньше ездить не доводилось. У машины низкая посадка, и через плотную кожу сиденья я ощущаю каждую трещину, каждый камешек на дороге. Коврики в «порше» усеяны смятыми пакетами из-под сэндвичей и пустыми пластиковыми бутылками, пепельница переполнена — тут и пепел, и гнутые окурки, и чеки за бензин.

— Хорошая машинка, — говорю я.

Филипп переключается на третью скорость и выжимает газ.

— Знаю, что ты сейчас думаешь, — произносит он.

— Что же?

— Что Трейси богата, а я — говно и сплю с ней, потому что она меня содержит и дает покататься на дорогой машинке.

— Так почему ты с ней?

Филипп, вздохнув, качает головой:

— Я пытаюсь повзрослеть, Джад. Понимаю, что в семье на меня давно наклеили ярлык шута, и виноват в этом я сам, но хочешь верь, хочешь нет — я не хочу быть шутом. Меня тоже немало возили мордой по батареям, и в конце концов я решил, что перемены стоит начать с женщины. Классом повыше.

— Значит, не из-за денег, а из-за класса. Но тоже используешь.

— Я ее не использую. Не больше, чем она меня. А разве любовь — это что-то иное? Двое людей удовлетворяют нужды друг друга.

Я пожимаю плечами:

— Не спрашивай меня про любовь. Меня бросила жена. Ушла к моему боссу.

— Беременная, — подсказывает Филипп.

— Беременная.

Филипп широко улыбается:

— У меня, кажется, завелся соперник. Второй претендент на роль семейного шута.

— Похоже на то.

— Кстати, что ты об этом думаешь?

— Очень стараюсь не думать.

— Я бы на твоем месте тоже не думал. — Он одобрительно кивает. — Где тебя высадить?

— Почему высадить? Я думал, мы вместе пообедаем.

— Надо кое-куда заехать.

— Кое-куда или кое к кому?

— Ценю твою неизбывную веру в меня.

Я смотрю в окно и замечаю в небе птичий клин: гуси с попутным ветром летят на юг.

— Дело не в тебе, Филипп. Так устроено человечество.

— Ой, сейчас расплачусь.

— Ладно, высади меня у Келтона.

— На каток собрался?

— Ага.

Он смотрит на меня искоса:

— Правда, что ли? Кататься?

— Сделать кое-что надо.

— Кое с кем? — уточняет Филипп.

Затем он, без предупреждения, выворачивает руль влево и пересекает двойную сплошную, чтобы обогнать идущий впереди фургончик. На миг мы остаемся один на один с потоком встречных машин и хрупкостью собственной жизни. Секунду спустя он ныряет обратно и тут же, на перекрестке, сдает влево, резко, на двух колесах, так что меня по инерции вжимает в дверцу.

— Филипп! Что ты творишь?

Сцепление у «порше» фантастическое: после всех этих виражей мы лишь набираем скорость и несемся по улице под гудки разгневанных водителей, которых мы только что едва не убили.

Филипп вздыхает.

— Ездить на «порше» — это как секс с моделью, — со знанием дела говорит он. — Обертка глянцевая, а внутри все как обычно.

12:20

Пенни скользит под музыку Хью Льюиса и его группы The News, выписывает круги и заднюю дорожку, прыгает, вращается; ее коньки, шурша и взбивая белую крошку, режут лед. На Пенни черные легинсы и поношенная серая толстовка с капюшоном, волосы забраны под черную лыжную шапочку. Она двигается грациозно и уверенно, щеки чуть порозовели; меня она пока не заметила. А я, дрожа от холода, сижу в одной рубашке на нижнем сиденье трибуны и заново, пусть ненадолго, влюбляюсь в Пенни. Что это, крошка, если не любовь?.. На смену Хью Льюису приходит The Dream Academy — «Любовь в городке на севере». Господи, ну почему на катках вечно крутят музыку восьмидесятых?

Набрав скорость, Пенни делает полукруг задом, задрав ногу выше головы и удерживая конек рукой. И тут взгляд ее, скользнув по трибунам, случайно останавливается на мне. От неожиданности она теряет равновесие и падает — попой на лед. Я выбегаю к ней через открытую неподалеку дверцу, но она уже поднялась и отряхивает штаны от белого ледяного налета.

— Не сильно ушиблась?

— Ты меня напугал.

— Я не хотел… прости.

— На лед нельзя без коньков, запрещено.

— Да, конечно. — Я отступаю за дверцу, на резиновый коврик.

Пенни подкатывает к бортику и смотрит на меня в упор — долго, оценивающе. Потом извлекает из кармана ключ на цепочке.

— В отделе проката есть хоккейные коньки. Возьми себе пару и выходи на лед.

— Да я как-то не планировал кататься.

— А я не планировала грохнуться на задницу на глазах у любви моей юности. Но в жизни не все идет по плану. Надевай коньки.

— Вот не знал, что я — любовь твоей юности.

Пенни усмехается:

— Ну, партнер по сексу.

— У нас и секса-то толком не было.

— И не будет, если ты и дальше станешь к словам цепляться.

Хоккейные ботинки пахнут, словно внутри кто-то сдох. Я тщательно шнурую их доверху и через пять минут стою на льду.

Я не катался миллион лет, а в хоккей в последний раз играл еще до женитьбы, но мастерство, как говорится, не пропьешь. Пока я надевал коньки, Пенни приглушила освещение и запустила серебряный шар, как на дискотеке. Так что теперь мы с ней кружим под Синди Лаупер, под ностальгическую песню «Всегда-всегда», словно летим сквозь звездную вселенную. Впору представить себя героем романтической комедии, произнести что-то предсказуемое, но важное, и — когда музыка достигнет кульминации — поцеловать Пенни в самом центре катка. Счастливый конец гарантирован. Если ты заблудился, скорей оглянись — я тебя жду всегда, всегда… Пенни и раньше обожала романтические спецэффекты, типа прыжков в фонтан в одежде или долгих поцелуев под проливным дождем. Она воображала, как Ричард Гир в сине-белом костюме морского офицера уносит ее с фабрики под венец, мечтала сказать Тому Крузу, что влюбилась в него с первого взгляда. Но сейчас счастливые концы нам не по зубам, мы далеки от них, как никогда. Прошло столько лет, мы друг другу почти чужие, мы просто прикидываемся, будто по-прежнему близки — каждый по своим сугубо личным, печальным причинам. Я даже не знаю, почему пришел на каток: потому что когда-то был влюблен в Пенни или просто от отчаянного одиночества и потребности в сексе, а наше прошлое позволяет мне, после всех последних обломов, надеяться на некое будущее. Но в Пенни есть что-то не от мира сего, странная она какая-то. И я не должен сейчас тут быть. Я должен вернуться домой — оплакивать отца, готовиться к собственному отцовству. И делать все возможное, чтобы оклематься от любви к Джен. Ни на что не отвлекаясь.

И все же… Кожа Пенни сияет на фоне льда, волосы выбились из-под шапочки, развеваются, а она скользит рядом со мой, нездешняя, но прекрасная. Скосив глаза, я вижу ее профиль, нос с легкой горбинкой, точеные скулы, огромные, полные надежды глаза, которые — я помню — мгновенно наполняются слезами. Если ты будешь падать, я подхвачу, я рядом всегда, всегда…

— Хочешь, возьмемся за руки? — предлагает она.

Я смотрю: шутит или всерьез? Нет, не шутит. Я порываюсь сказать ей о ребенке, но что-то меня останавливает. Я хочу сказать, что еще не привык к новым реалиям своей жизни, но — молчу. Наверно, правда проще и примитивнее, чем любые слова. Я беру Пенни за руку, и мы скользим сквозь вращающиеся созвездия. Ее рука — в черной вязаной перчатке, моя онемела от холода и напоминает заиндевевшую клешню. Я ею почти ничего не чувствую. С таким же успехом я мог бы держаться не за руку Пенни, а за что угодно.

12:55

Толстый дядька с усами, как у моржа, позвякивает связкой ключей — он пришел открывать каток для посетителей. Помахав Пенни рукой, он исчезает в каких-то служебных помещениях. Вскоре умолкает музыка, зажигается свет, а звезды, наоборот, гаснут. Мы, не сговариваясь, разжимаем руки. Какие уж тут нежности — под бьющим дневным светом? Человек-морж появляется снова, на видавшем виды ледовом комбайне «Замбони».

— Знаешь, что было бы здорово? — спрашивает Пенни у бортика.

— Что?

Она задерживает на мне взгляд. А потом говорит:

— Ничего, забудь.

— Перестань. Что ты хотела сказать?

— Момент упущен. — Она с улыбкой пожимает плечами. Я одним пальцем высвобождаю тонкую прядь волос, зацепившуюся за уголок ее рта.

— Спасибо, что позвала кататься. Как раз то, что мне надо.

— Я рада, что ты заглянул.

Один из нас лжет. А может, и оба.

13:00

У Пенни начался первый урок, а Филипп, естественно, опаздывает. Я сижу на скамейке около стоянки и смотрю, как подъезжают другие тренеры — стройные женщины в крошечных детских футболочках и обтягивающих легинсах, не оставляющих никакого простора для воображения. Они радостно машут друг другу, смеются, и тела у них, как у Пенни, литые, загорелые, а походка упругая, спортивная. Я подтягиваю живот и улыбаюсь в ответ на их улыбки, изо всех сил стараясь не показать, с какой жадностью я разглядываю их аппетитные, упругие попки, которые — в этих тесных легинсах — нельзя не заметить даже с другого конца футбольного поля.

13:35

Филипп везет меня домой, и настроение у него явно подпорчено. За это время он открыл у «порше» крышу, а солнце на пике дня изрядно припекает, растапливая внутренний озноб, застрявший во мне после часа, проведенного на льду. Филипп лихо подкатывает к дому, и какое-то время мы просто сидим — готовим себя к тому, чтобы войти.

— Если б мы жили не в тупике, я бы так и ехал… — говорит Филипп. — Все дальше и дальше.

— Мне это знакомо, братишка. Но твои проблемы потянутся за тобой.

— Слабо́ им, у меня быстрая машина. Как покатался?

— Странновато. А как твоя тайная миссия?

— Вовсе не тайная, — отвечает Филипп. — Мне нужно было побыть одному. Привести мозги в порядок.

— Привел?

— Нет. Так сказал. Для красного словца.

Мы грустно улыбаемся друг другу. Именно сейчас, сидя в машине рядом с младшим братом, я вдруг понимаю, что мы никогда больше не увидим отца, и ощущаю пустоту, физически, где-то в глубине живота. В детстве мы с Филиппом, еще совсем маленьким, любили развлекать папу так: Филипп сидел у меня на руках, изображая куклу, я изображал чревовещателя, а потом Филипп вдруг изворачивался, целовал меня в щеку, я орал на него, а он говорил «прости» надтреснутым мультяшным фальцетом. Отец почему-то смеялся до посинения. Мы не знали, что именно вызывает у него такое безудержное веселье, но были счастливы, что можем его рассмешить, и делали эти при каждом удобном случае. А потом вдруг перестали. Может, папе было уже не смешно, может, я решил, что вырос из этой детской забавы, может, Филиппу все это наскучило. Никогда заранее не знаешь, когда ты в последний раз увидишь отца, поцелуешь жену, поиграешь с братом, но последний раз случается всегда, неизбежно. И если помнить все эти последние разы, вся жизнь будет исполнена печали.

— Филипп, — говорю я.

— Да.

— У тебя футболка наизнанку надета.

— Правда? Вот черт. — Он стягивает ее через голову. — Значит, я целый день так хожу.

Я медленно киваю, соглашаясь с его ложью. Я стар. Мне грустно и не до разговоров.

— Все бывает, — говорю я. — Жизнь — штука причудливая.

Глава 24

15:20

Сегодня приз за Перетягивание одеяла на себя во время шивы получает Арлин Блайндер, тучная соседка с кислой миной и темными варикозными сгустками на толстых, пятнистых ножищах. Описание, чего уж греха таить, нелестное, но и видок с наших низеньких стульев открывается не из приятных: необъятные раздвинутые ноги, уходящие вглубь целлюлитными валиками, а выше — слои подбородков и волоски в ноздрях. Короче, трудно представить более далекую от совершенства человеческую особь, чем Арлин Блайндер. Белого пластикового стула под ней даже не видно — точно она втянула его в свои телеса без остатка, только тоненькие металлические ножки кряхтят и стонут от каждого ее движения. Эдвард, муж Арлин, тощий и длинный, как кочерга, сидит подле жены молча, и это, похоже, его постоянное состояние. Где-то, должно быть, есть контора, куда он ходит, работа, которую он делает, но умеет ли он разговаривать, доподлинно известно только Арлин.

— Мы расширяем кухню, — говорит она, словно отвечает на никем не произнесенный вопрос. — И это сущий кошмар. Сначала, когда они рыли котлован для пристройки, оказалось, что в земле лежит огромный камень, величиной с целый автомобиль. Пришлось пригнать кучу техники, и они его в конце концов выковыряли. Два дня на это угрохали. Потом вырыли-таки котлован, и тут вдруг выяснилось, что старый фундамент, на котором стоит кухня и весь дом, совсем раскрошился и его необходимо укрепить. О чем только думают эти люди?! Ведь это еще пятнадцать тысяч на ветер! Если б я знала наперед, во что это выльется, и затевать бы ничего не стала.

Для истории отмечу, что в гостиной, кроме этой дамы, имелись и другие посетительницы, в основном старинные подруги матери, милые женщины средних лет, даже привлекательные по-своему, во всяком случае пребывающие на ранних, почти незаметных стадиях возрастных изменений и в постоянной борьбе с ними — с помощью масок, корсетов и кричаще модных юбок, купленных в дорогих универмагах. Эти дамы не сходят с беговых дорожек, имеют личных тренеров, играют в теннис в закрытых клубах, однако их бедра становятся все шире, ноги — все полнее, а грудь обвисает все больше. Некоторых спасает хорошая наследственность, но, увы, ненадолго: все равно они похожи на неумолимо тающие эскимо, которые медленно, но верно стекают с палочки. На их лицах — печать мудрости и некоторой отрешенности, они тихо сидят вокруг матери, а Арлин трубит немолчно, точно слон-вожак, подавляя всех вокруг.

— Вчера они разворотили водопровод, я даже ванну принять не смогла.

— Вот это уж точно лишние подробности, — бормочет Венди.

— Вы на стул поглядите, на стул, — шипит Филипп.

Ножки складного белого стула и в самом деле сильно прогнулись, а едва Арлин начинает жестикулировать, стул начинает заметно трястись и проседает все ниже с каждым ее движением.

— Вообразите! Наш прораб подрядился еще на две работы по соседству: у Якобсонов они переделывают купальню возле бассейна, а для Даффов пристраивают гостиную. Так что в некоторые дни он не является вовсе, а по сотовому звонить бесполезно, он все равно не берет трубку. Поэтому мне приходится ездить к нему с любой проблемой, а проблемы возникают каждый божий день.

— И когда же вы закончите? — спрашивает мать, и мне на долю секунды кажется, что она не выдержала и спросила Арлин, когда она заткнется и перестанет нас мучить.

— Если б я знала! — восклицает Арлин в ответ. — Если так дело пойдет, я не получу кухню даже к праздникам, а мой Роджер всегда приезжает на праздники и внуков привозит.

Ее сын Роджер, отвратительный жиртрест с вечными крошками на рубашке, учился со мной в одном классе. Потом он написал какую-то компьютерную программу, продал ее за бешеные деньги, купил себе особняк в Силиконовой долине и заказал невесту с Филиппин по каталогу.

— Зато как будет чудно, когда вы все доделаете, — оптимистично говорит мать, явно пытаясь закруглить излияния гостьи.

— Конечно, — откликается Арлин. — Если я прежде не окочурюсь.

Она прикусывает язык, видно, вспомнила, что в доме покойника о чужой смерти не говорят, но прежде, чем воцарившаяся тишина становится слишком напряженной, раздается громкий треск: ножки стула подламываются, не выдержав веса Арлин, и она с визгом грохается на пол. И снова тишина — из тех, что словно бы останавливают время, а потом начинают отцеживать его — в час по чайной ложке. Все мы, точно второклашки — а второклашка на самом деле сидит в любом взрослом, — изо всех сил стараемся не прыснуть от смеха. Усилиями полудюжины женщин Арлин наконец поднимается на свои пятнистые ноги-тумбы. Эдвард тоже встает, но хлопочущие вокруг Арлин женщины оттесняют его от жены. На мгновение мы с ним встречаемся взглядами. И я готов поклясться: он тоже борется с улыбкой, которая иначе растянулась бы до ушей. Впрочем, может, мне это просто померещилось.

15:50

Падение Арлин возымело замечательный эффект — всех гостей сдуло подчистую. И мои родственники тут же принялись обсуждать главную новость дня: я скоро стану отцом!

Мама: Если будет мальчик, хорошо бы ты назвал его в честь папы.

Линда: Это же замечательно, Джад. И из тебя выйдет чудный отец.

Венди: Она уже на четвертом месяце? А с виду никогда не скажешь. Ты проверь, она нормально питается?

Филипп: Только подумай! Может, Уэйд и выиграл сражение, но ты выиграл войну! Твои ребята, по крайней мере, плавать умеют. Дай пять!

Трейси: Великолепно, Джад. Если ты сумеешь выработать позитивное отношение к ситуации, это будет лучший опыт в твоей жизни.

Пол: Что ж, видно, придется пересмотреть мою концепцию. Раньше я думал, что Джен тебя бросила, потому что ты голубой.

Филипп: Так, значит, я стану дядей!

Венди: Тупица! Ты и так дядя. Причем трижды.

Филипп: Я имел в виду опять…

Мама: Если исходить из того, что взаимоотношения Джен с Уэйдом основаны прежде всего на сексе, ребенок скорее всего положит им конец. У Джен сменятся приоритеты. И вы сможете начать жизнь заново.

Барри: Нью-Йорк готовит документацию. С процентной ставкой придется еще поиграть, но в итоге мы протолкнем все, что требуется. Мы эту удочку и раньше закидывали, но клюнуло только сейчас. Поверьте, при нынешнем состоянии экономики эта сделка на руку всем.

Глава 25

16:20

Райан и Коул плещутся в бассейне. На Коуле — надувные крылышки Человека-паука. Они с Райаном уже несчетное число раз залезли на горку, скатились вниз, снова залезли… Венди на другом конце бассейна сидит прямо над водой, на краю трамплина, и листает журнальчик со сплетнями. Я — неподалеку, в шезлонге, поедаю наши немереные запасы домашней выпечки. Серена спит в коляске, под зонтом. Солнце вот-вот скроется за крышей дома; вечерние комары еще не вылетели. Лучшее время дня.

— Господи, до чего ж я толстая, — говорит Венди, разглядывая фотографии голодающих старлеток.

— Ты недавно родила. Дай срок, восстановишься.

— Недавно? Семь месяцев назад! Сижу на диете, каждый день бегаю, но все без толку — ни пузо, ни ляжки ни на йоту не похудели. Я перед Барри уже и переодеваться стесняюсь.

— А я, похоже, тоже прибавил в весе. — С этими словами я вгрызаюсь в залитый глазурью марципан.

Сестра критически оглядывает меня с головы до ног:

— Пожалуй, живот и в самом деле дрябловат. Последи за собой. Тебе ведь теперь предстоит раздеваться перед новыми женщинами.

— Твоими бы устами да мед пить.

Венди смеется:

— У Джен всегда была классная фигура. Я бы все отдала за такие ноги. И сиськи. И задницу. Надеюсь, ты не станешь выискивать вторую такую диву? Во-первых, это птицы редкие, залетные, а во-вторых, они вряд ли клюнут на безработного разведенца с ненакачанным прессом.

— Ну, ты же знаешь мой девиз! С первого раза не вышло — снижаем требования.

— Мама! — кричит Райан. — Посмотри, как я умею!

— Да-да, зайчик, — рассеянно отвечает Венди, продолжая листать журнал. — Ладно, будем надеяться, что после этой беременности у Джен появятся растяжки на животе, а сам живот обвиснет. Рожавшая женщина не имеет права на плоский живот. Это нечестно!

— Я сегодня виделся с Пенни.

Венди отрывает взгляд от журнала:

— Пенни Мор? Как она выглядит?

— Не знаю. По-моему, хорошо.

— Она замужем? Развелась? Дети есть? Как она вообще?

— Не замужем. Преподает фигурное катание, а по вечерам работает в магазине.

— У нас? Она работала у папы?

— Угу.

— Что ж, значит, она и станет твоей тихой гаванью. Фантастика!

— Да нет, мы случайно встретились.

— Поделом ей! Сколько она тебя за нос водила в старших классах!

— С чего ты взяла? За нос она меня не водила и никакой гаванью никогда не будет. Мы просто старые друзья.

— Ну-ну. А на кого у тебя весь выпускной год стояло? И если сейчас вы случайно встретились, зачем ты об этом вообще упомянул?

— Просто. Беседу поддержать.

— Джад, я — твоя сестра. С сестрой «просто» беседу не поддерживают. Тебе хотелось произнести ее имя.

— Но теперь я об этом жалею.

— И когда ты наконец повзрослеешь? Тебя бросила жена. Ты уже бог знает сколько времени живешь без секса. У тебя скоро будет ребенок, и начнется такой бардак, что мало не покажется. Может, эта беременность и чудо из чудес, но это еще и часовая бомба. У тебя есть примерно полгода, чтобы перестать размазывать сопли под носом, приготовиться стать отцом и начать любить не только себя любимого. Будь я на твоем месте, я бы не ходила вокруг да около. Тебе ведь нравится Пенни? Так признайся в этом самому себе и — вперед! Может, что-то и выйдет. А может — получишь от ворот поворот. Главное — не сиди сложа руки.

— Венди, я был женат почти десять лет. Я разучился ухаживать за женщинами.

— Ты уж не обижайся, братик, но ты и до женитьбы не был в этом деле большим асом.

— Вот спасибочки. Умеешь поднять у ближнего самооценку.

— Зато честно.

На заднем крыльце, посасывая огрызок яблока, появляется Хорри.

— Приехал дядя Стэн. Ваша мама просит вас на стульчики.

— Убиться, до чего неохота, — стонет Венди и пытается встать. Но, попав ногой на глянцевый журнал, поскальзывается, теряет равновесие и с испуганным криком летит в воду. Я вскакиваю, но не успеваю сделать и шагу, как Хорри одним прыжком перемахивает через газон и с лету, ласточкой, ныряет в бассейн. В несколько мощных гребков он доплывает до места, где кашляет и отплевывается Венди. Ее широкий сарафан надулся и лежит на воде пузырем. Перепуганный Райан вжался в стенку бассейна, а Коул продолжает безмятежно распевать песенку, плескаясь на мелководье.

— Не ушиблась? Не нахлебалась? — встревоженно спрашивает Хорри, подхватив Венди железной хваткой профессионального спасателя.

— Нет… нет… все хорошо… — растерянно повторяет Венди, пока мощный буксир подтягивает ее к железной лестнице у края бассейна. — Ой, Хорри, ты прыгнул прямо в одежде…

— Ты тоже, — отвечает он. — Ну? Ты как?

— Да нормально я. Надо же, свалилась… Вот корова.

— Ты не корова. — Хорри убирает с ее лица мокрую прядь. — Ты мое солнышко-подсолнушко.

— Да, помню. — Улыбнувшись, она нежно гладит его по щеке.

— Ты никакая не корова, — повторяет он снова, стирая воду с ее лба. — И он должен тебя беречь.

Хорри разворачивается и плывет к выходу у мелкого конца бассейна.

— Спасибо, — тихонько шепчет она ему вслед.

— Ты йесь мокий, — говорит Коул, когда рядом с ним выныривает и встает Хорри.

— Ты прав, человечек.

— Паигяй со мной!

— Конечно, давай играть! — Раскинув руки, Хорри ложится на спину на воде.

Что Венди стирает со щек, сказать трудно — может, это слезы, а может, вода. Она же все-таки в бассейн упала…

Глава 26

20:45

Представление продолжается. Мы все на своем посту, на стульчиках, сидим шиву. Все, кроме Пола, который вымолил себе амнистию под предлогом каких-то крупных неотложных продаж в магазине. Элис после утренней сцены исчезла с концами, а вот Трейси появилась: сидит чуть в сторонке и улыбается — любезно и величественно. Мы же — точно рок-группа, кочующая из города в город: антураж и программа прежние, только публика каждый день меняется. Сначала нам положено печально скривить губы, а потом каждый затягивает свою песню. «Он отошел в мир иной тихо-тихо», — повторяет мать. «Сейчас деток уже трое», — говорит Венди. «Я — фотожурналист. Только что вернулся из Ирака, год там провел. Был прикомандирован к части военно-морских сил», — заученно твердит Филипп. «Мы разошлись», — говорю я.

Это потому, что каждые полчаса кто-нибудь непременно спрашивает, где Джен. Приходится отвечать, что мы разошлись. Новость тихо расползается по комнате, и в ближайшие полчаса бестактных вопросов мне больше не задают. Но потом прибывает следующая порция гостей, и цикл повторяется сызнова. Мне каждый раз жалко того, кто прокалывается: ему или ей, бедной, так неловко, лебезит передо мной, отдувается за всю компанию.

Разумеется, мамины ближайшие подруги полностью в курсе, с самого начала. Милли Розен приходит с дочкой Рошель, двадцатисемилетней незамужней девицей. Рошель красива, но красота у нее какая-то незапоминающаяся. Мамашка усаживает ее прямо передо мной и всячески пытается сделать так, чтобы у нас завязался разговор. Забавно, что эта мамашка — единственный человек в городе, который не знает, что я для ее дочери никакого интереса не представляю, поскольку у меня нет ни влагалища, ни титек.

Мамин старший брат, дядя Стэн, прибыл с очередной спутницей, престарелой проституткой Триш. Дама похожа на трансвестита и красится соответственно: увеличивает помадой губы и карандашом глаза. Стэн всю жизнь прослужил в апелляционном суде и был сорок лет женат на тете Эстер (спорим, у всех всегда есть тетя Эстер?) — женщине крупной и плоской как доска. Когда Эстер умерла от эмфиземы легких, Стэн выждал недели две или сколько он там счел подобающим и начал без зазрения совести спать со всеми желающими вдовами в своем пенсионерском поселке на Майами-Бич. Сейчас ему под восемьдесят, но и в этом возрасте земные радости ему не чужды: он по-прежнему водит машину и регулярно трахается. Я в этом уверен, потому что в любом разговоре он виртуозно выруливает на тему секса.

Кроме того, дядя Стэн первостатейный пердун, а поскольку приехал он уже довольно давно, воздух в помещении изрядно испорчен. Остальные гости морщатся и вертят головами, ища источник зловония, некоторые даже спешат убраться восвояси, но в основном люди слишком тактичны и переносят эту пытку молча.

Все — но не Филипп.

— Господи, дядя Стэн! — восклицает он. — Ты прямо садист. Сам-то ты как свои ароматы переносишь? Или привык?

— Это я кофе в самолете перепил, — поясняет старик.

— Кроме того, он сейчас на диете, ему можно только клетчатку. В сочетании с кофе — взрывоопасно, — поясняет Триш и подхихикивает. А женщинам с определенного возраста хихикать вообще противопоказано.

— Триш у меня медсестра, — гордо сообщает Стэн.

— Это в прошлом, — говорит Триш. — Я на пенсии.

— Но халатик носить умеет. — Дядя Стэн подмигивает и легонько лягает меня носком ботинка. — Намек понял?

— Стэн! — произносит Триш, но не скажу, что она слишком смутилась. Стэн пожимает плечами и тут же наклоняется вперед, чтобы выпустить очередную порцию смертоносных газов.

— Господи помилуй, — шипит Венди себе под нос.

20:54

Пол возвращается из магазина, но вместо того чтобы скрючиться, как подобает, на стульчике и дальше сидеть шиву, он целеустремленно пробирается через толпу в прихожей к и уходит наверх — по всей видимости, проверить, как там Элис.

— Да-а, ему, выходит, все можно? — капризно и обиженно, точно десятилетний ребенок, говорит Филипп.

Кто-то задает матери вопрос на любимую тему: приучение детей к горшку. В комнате тут же воцаряется почтительная тишина, и мать принимается вещать. Она в этом деликатном деле признанный эксперт, и дети ее друзей постоянно обращаются к ней за советами — кто по электронной почте, кто по телефону — по мере подрастания очередных детишек. В ее знаменитой книге есть целая глава, длинная и известная даже отдельно от книги, где популярно объясняются психологические причины каканья в штаны. Она подробненько описывает, как она приучала к горшку каждого из своих детей — поименно! — какие ошибки совершала, какие курьезы случались на этом трудном пути, причем все случаи дефекации изложены так натуралистично, что читать о них можно, только зажавши нос. Вообще вся мамина книга создавалась на основе ее материнского опыта, и четверо ее детей — вполне конкретные герои этого шедевра. Две страницы посвящены не опустившемуся в мошонку яичку Пола, большой раздел — долго не развивавшейся груди Венди, целая глава — тому, как я писался по ночам до шести лет и как мама в конце концов с этой проблемой справилась. Помню, все мое сознательное детство я крал в местном книжном магазине экземпляры маминой книжки и засовывал их в мусорные контейнеры за вокзалом Гетти. Так я пытался скрыть книгу от одноклассников. Но они ее все-таки обнаружили, классе в шестом. И тут началось! Зато в тот год я научился драться.

Голос у матери становится все тверже, все громче, она превращается в заправского лектора: артикулирует, жестикулирует, время от времени отпускает шуточки, которые все ее друзья наверняка знают наизусть, но прилежно смеются, поскольку женщина в трауре и обижать ее нельзя. Итак, мать бойко забавляет кучу гостей своими мудрыми изречениями о том, как писают и какают цветы жизни, и вдруг в ее монолог вторгается посторонний звук. Его слышат все, поскольку в гостиной стоит благоговейная тишина. Поначалу звук невнятен, вроде шипения микрофона и частого дыхания, но потом через детский монитор, который Венди установила в холле для связи с Сереной, доносится голос Элис. И говорит Элис буквально следующее:

— Ты готов? Стоит?

Снова сопение, глухое постанывание и снова голос Элис:

— Войди в меня, скорее.

Недолгая тишина. Потом опять стоны Элис — все короче, все выше регистром — пыхтение Пола: они приступили к делу всерьез. Наши гости, а их сейчас человек двадцать, онемели-окаменели-одеревенели. Глаза у них становятся все квадратнее. Мать умолкает и поворачивается к монитору.

— Сильнее! — кричит Элис. — Еще сильнее!

— Тише ты, — выдыхает запыхавшийся Пол.

— Ну же, милый! Кончай в меня! Кончай!

— Элис-то у нас разговорчивая, — замечает Филипп. — Приятная неожиданность.

— Я днем клала Серену спать как раз в той комнате, — оправдываясь перед присутствующими, говорит Венди. — Видно, забыла отключить монитор. Это мой ляп.

Филипп откидывается на спинку стула, и рот его растягивается до ушей.

— Может, я и плохиш, но мне нравится.

— Помилуйте, господа, — строго говорит мама. — Это всего лишь секс. Всем вам доводилось этим заниматься. А некоторым — предстоит не далее как сегодня. Через пару часов.

— Мне — так точно. — Дядя Стэн лягает меня и ухмыляется. Блудливый старикашка.

В гостиной стоит абсолютная тишина. Нарушает ее все нарастающее рычание Пола и постанывания Элис с бесконечным: Давай же! Давай!

— Мужики в нашей семье выносливые, мы любим длинные дистанции, — поясняет присутствующим Филипп. — Возможно, трансляция слегка затянется.

Откуда ни возьмись в холле появляется Линда и, выдернув из розетки вилку монитора, говорит:

— Извините, друзья.

Интересно, за что она извинилась? За то, что нам довелось подслушать, или за то, что обломала удовольствие?

— У Элис сейчас как раз овуляция, — поясняет мать.

Несколько женщин понимающе кивают, а их мужья тупо лыбятся и пялятся в потолок. Постепенно в гостиной возобновляется тихое гудение, словно, урча, заводится машина общей беседы. Но вскоре появляется Пол. Не успевает он усесться на стульчик, все снова умолкают и стыдливо отводят глаза. Но это у них не очень-то получается — все норовят искоса посмотреть на Пола. Он непонимающе озирается. Переводит взгляд на свою рубашку. Проверяет ширинку.

— Что такое? — спрашивает он, глядя на меня. — Что происходит?

Но я не успеваю ответить, потому что встает дядя Стэн и начинает аплодировать. Его огромные, шишковатые ладони расходятся и снова сходятся — немощно, по-стариковски. Позвякивают, ударяясь друг об друга, кольца. Но все-таки это настоящая овация.

— Садись скорее, старина, — советует мама. — А то упадешь.

Пол снова оглядывает присутствующих и, пожав плечами, наклоняется ко мне с вопросом:

— Опять кто-то пукнул?

Глава 27

21:30

Пенни появляется, когда остальные гости уже в основном разошлись.

— Привет, — говорит она и усаживается на белый стул прямо передо мной. На ней черный сарафан и сандалии. Голые натренированные ноги фигуристки завораживающе скрещены прямо на уровне моих глаз. — Я никогда раньше не была на… шиве, — говорит она. — Я не знаю, как себя вести.

— Ты замечательно справляешься, — отвечаю я.

— Когда я входила в дом, какой-то старый извращенец ущипнул меня за задницу.

— Это дядя Стэн. Он безобидный.

— Безобидный? Это ты моей заднице расскажи! Он из нее чуть кусок не вырвал.

— Здравствуй, дорогая, — обращается к Пенни мама.

— Добрый вечер, миссис Фоксман. Я очень вам сочувствую. Уход Морта — такая потеря…

— Спасибо, Пенни. Он тебя очень любил.

— Он был таким хорошим человеком. Мы… кто работает в магазине… мы все грустим. Нам будет его не хватать.

— Спасибо, что зашла к нам.

— Уж простите, что так поздно. Но, сами знаете, мы летом закрываемся только в девять.

— Отец никому, кроме Пенни, не доверял закрывать магазин и включать сигнализацию, — говорит Пол.

— Это дело нехитрое. — Пенни краснеет. Тут она замечает Венди. — Господи, Венди! Я тебя не узнала!

— Это потому, что я, в отличие от тебя, старею сообразно возрасту. А ты, нахалка, вовсе не стареешь. Тебе небось до сих пор алкоголь без документов не продают.

— Ну, это ты загнула. — Пенни явно неуютно от строгого досмотра моей сестрицы.

— Господи, как ты умудряешься? — Венди качает головой. — Размерчик-то не больше второго, да?

21:50

Гости разошлись все до единого, в доме тихо. Мы с Пенни сидим в темноте на бортике бассейна, свесив ноги в воду. Единственное освещение — два подводных фонаря, поэтому мы видим только легкий парок, который поднимается от подогретой воды.

— Ну, ты как? — спрашивает она.

— Да неплохо все. Только семейки многовато. После такого избытка общения нам придется год друг от друга отдыхать.

Она кивает и, вытянув мысок, выписывает на воде круги.

— Я живу совсем рядом с родителями — на соседней улице. У моей мамы упало зрение, дегенерация желтого пятна. Она уже не может водить машину. Так что по вторникам я вожу ее в магазин. И еще ужинаю у них каждое воскресенье.

— Значит, все неплохо?

Она пожимает плечами:

— Может, и неплохо. Если лекарства правильно подобрать… Черт, ну и духота.

— Ага. Не продохнуть, всю неделю. Пекло, как в преисподней.

— Хоть бы к ночи попрохладнее делалось.

— Ни капельки.

— Господи, Джад. Ты только вслушайся: мы говорим о погоде! Мы избегаем каких-то тем? Или нам вообще нечего сказать друг другу?

— С темами у нас всегда был порядок.

— Тогда давай установим мораторий на погоду и вообще — на пустые разговоры. Договорились?

— По рукам.

— И давай уже наконец залезем в воду. — Она встает. Я не вижу ее взгляда, но уверен: он зовет и поддразнивает. — Отвернись на минутку.

Я отворачиваюсь и через несколько секунд слышу тихий всплеск: Пенни скользнула в воду. Повернувшись лицом к бассейну, я вижу на краю черный ворох ее одежды. Я стягиваю рубашку и штаны и мгновение медлю — раздумываю, что делать с трусами. Снимать иль не снимать — прямо по Гамлету. Интересно, как этот вопрос решила для себя Пенни? Отсюда не разглядишь, свет слишком тусклый. Ныряю в трусах. Тише едешь — дальше будешь.

Она держится за ступеньку лестницы, и я выныриваю совсем близко, сантиметрах в тридцати. Промаргиваюсь, привыкаю к скудному освещению, гляжу прямо ей в глаза и тут же вспоминаю, как несколько часов назад, ровно на этом месте, смотрели друг на друга Хорри и Венди. Заколдованный у нас бассейн — в нем пробуждается старая, давно похороненная любовь.

— Я думала о тебе, Джад.

— А я о тебе.

— Хочешь меня поцеловать?

Я подплываю еще ближе, кладу руку на лестницу, поверх ее руки. Ее упругая, соблазнительная грудь блестит, мерцает и округло уходит под воду.

— Послушай, я хотел сказать…

Но мы уже целуемся, глубоко, взасос, наши языки бродят, сталкиваются, набирают скорость… На вкус она точно такая же, как была, я помню, я все помню — такие же душные ночи, как сегодня, мы оба потные, у меня в подвале… Я чувствую, как ее соски касаются моей груди и тут же твердеют… ее пальцы пробегают по моей спине вверх, к шее, и еще крепче прижимаются там, где кончается позвоночник и начинается череп…

Я не целовал никого, кроме Джен, больше десяти лет, а так жадно и отчаянно — губами, ртами, языками, — когда поцелуй еще круче полового акта, мы с Джен не целовались очень-очень давно. И вот я целую другую женщину, и ее губы раскрываются под моими, ее пальцы щекочут волоски на моей груди, ее гладкие голые ноги обхватывают мои бедра — и все это безмерно возбуждает, но кажется каким-то нереальным. И все же… Если эта женщина хочет меня целовать, так целовать, может, со временем найдутся и другие? Впервые с момента, когда я узнал про Уэйда и Джен, я ощутил подобие оптимизма по поводу собственного будущего.

Спустя какое-то время она отрывается от меня, чтобы перевести дыхание, даже ловит ртом воздух. Развернувшись, она опирается локтями о бортик. Я подплываю сзади, накрываю обе ее раскинутые руки своими, прижимаюсь грудью к ее спине. Она откидывает голову, трется щекой о мою щеку и шепчет:

— Как хорошо.

Я вжимаюсь в нее всем телом, и мой член, чуть не разрывая мокрые трусы, утыкается в изгиб ее ягодиц. Она глухо стонет.

— Послушай, — начинаю я, — мне надо что-то тебе сказать.

— Завтра, — отвечает она, вжимаясь в меня еще плотнее. — Все скажешь завтра. А сейчас… поцелуй меня…

22:25

Пенни только что ушла, поцеловав меня еще не раз. Теперь я взведен, как курок, сна ни в одном глазу, и по какой-то иезуитской логике я набираю номер Джен.

— Алло. — Голос Уэйда. Как же я не сообразил, что он обязательно припрется к ней в гостиницу? Уэйд не из тех, кто упустит возможность покувыркаться на новом месте. Я кладу трубку и, выждав минуту, набираю снова.

— Алло? — говорит он с напором, словно подозревает, что молчащий на другом конце человек его не расслышал или не понял. Какого черта он вообще хватает трубку? Это же сотовый номер Джен! Я разъединяюсь и набираю снова. На этот раз он окликает: «Джад?» — тонким, резким голосом. Я несколько секунд слушаю его дыхание и вешаю трубку. Когда я набираю в следующий раз, в трубке уже голос Джен.

— Привет, Джен.

— Джад. — Она, должно быть, саркастически кивает Уэйду — подтвердить, что догадка была верна. Представляю, как они лежат в постели, как его толстые пальцы ползут по ее голому округлому бедру, а другая его рука теребит толстый, чуть опавший член, чтобы снова привести его в боевую готовность — для нее. Чтоб этому Уэйду пусто было! Чтоб его скрючило! По мне, так пусть сдохнет от рака поджелудочной железы — и то будет мало!

— Значит, нам предстоит стать родителями?

— Джад, уже поздно. Давай поговорим завтра?

— Да, прости. Я снова что-то прервал?

— Нет. Просто я очень устала.

— Ты бы меня бросила, если бы я вас тогда не застал? — спрашиваю я неожиданно не только для нее, но и для самого себя. — Ты была бы сейчас с ним или со мной?

Я слышу, как она почти перестает дышать.

— Не знаю. Честно, не знаю, Джад.

Я задал один из тех вопросов, которые не имеют верных и неверных ответов. Но от ее ответа мне больно.

— Прости, что потревожил. Спокойной ночи.

— Мы сможем поговорить завтра?

— Да. Может быть. Не знаю.

— Надеюсь, что сможем.

— Пока.

Я выжидаю минуты три и набираю сотовый номер Уэйда.

— Алло? — говорит он.

Я вешаю трубку. Такие уж у меня теперь победы. Где успеваешь — там и побеждаешь.

Не женись на красивой, не женись. Боготвори ее, если угодно, спи с ней, если даст, ибо каждый должен хотя бы раз в жизни познать совершенство, дотронуться до него, овладеть им… Но о браке даже не думай, это дело дохлое. Тебе будет постоянно казаться, что ты незваный гость на собственном празднике. Ты даже не испытаешь счастья, потому что проведешь всю жизнь втянув голову в плечи — в ожидании кирпича, который, того и гляди, упадет на тебя сверху.

23:55

Я бегу по каким-то темным коридорам. Сзади — ротвейлер: звякают медали на ошейнике, когти царапают пол, тяжелое дыханье все ближе, за спиной, совсем рядом… Я весь в поту, воздуха не хватает, и, как ни старайся, скорости мне уже не прибавить. Вот я поворачиваю за очередной угол и — протез мой, отвалившись, с деревянным стуком катится по полу. Я с воплем качусь следом и, хотя пес меня еще не настиг, резко просыпаюсь. Потому что он уже прыгнул.

Глава 28

На вечеринке в доме Джереми Борсона, прислонившись к стенке, стояла Элис Тейлор. Она потягивала алкогольный пунш из пластикового стаканчика и улыбалась: ее подружки рассказывали что-то веселое. Мы с Элис дружили уже несколько месяцев: когда мы разговаривали, она норовила дотронуться до моей руки, когда шли рядом, подстраивала свой шаг под мой и наши бедра иногда соприкасались. А недавно, пару дней назад, когда мы шли из школы и она опять невзначай дотронулась до моего локтя, я взял ее за руку. Она сжала мою ладонь в ответ, и дальше мы шли уже не расцепляя рук и болтали, как ни в чем не бывало. У меня — впервые в жизни — появилась подружка! Завтра мы с ней договорились сходить поесть гамбургеры, а потом в кино, и я был твердо намерен снова взять ее за руку и, может, даже поцеловать — когда в зале выключат свет.

А сейчас она стояла у стенки на вечеринке у Джереми Борсона, в обрезанных брючках, открывавших загорелые икры, в белом свитерке с треугольным вырезом, и ее вьющиеся каштановые волосы были забраны вверх со лба черной лентой. Она хихикала с подружками, но я видел, что глаза ищут мой взгляд из-за края стаканчика и улыбочки — мимолетные, перламутровые, игривые — тоже адресованы мне. В этих ее улыбках сквозило что-то новое, какое-то дерзкое обещание, и я начал пробираться сквозь толпу, глотая на ходу пунш — для храбрости. Я перебирал в уме неожиданно открывшиеся возможности. Вдруг мы с ней ненадолго выйдем на улицу и мне удастся поцеловать ее уже сегодня? Я был уверен, что она этого хочет.

Вся комната пульсировала жаром тел. Из стереосистемы орал дуэт Fears For Tears, девчонки неуклюже топтались на пятачке, образовавшемся посреди комнаты после того, как оттуда вынесли журнальный столик. Парни толпились по соседству, в гостиной, подняв стаканы над головой, чтобы не пролить содержимое. Там и сям по стенкам лепились парочки, хотя те, чьи отношения были более продвинутыми, давно ушли целоваться-обжиматься во двор. Ходили слухи, что в туалете уже воняет рвотой, в подвале смотрят порнуху, а в гараже можно покурить травку.

Что произошло дальше, я так и не понял. На другом конце комнаты кто-то в кого-то врезался — может, баловались, может, вообще случайно, но народ повалился друг на дружку, как костяшки домино. Меня отбросило на Тони Раско, а он в этот момент как раз поднес ко рту бутылку пива. Стекло громко клацнуло о зубы, пиво, вспенившись, вылилось на рубашку. Тони развернулся, вытер лицо рукавом и без всяких предисловий ударил меня ногой по яйцам.

Если у вас нет яиц или даже есть, но вы каким-то образом умудрились прожить, ни разу не подставив их под удар, вам неведома одна из наиболее изощренных форм агонии, которую только может испытать мужчина. Полифония боли и музыки, басов и колоратуры, а главное — ударные, все возможные ударные инструменты, все — в одном.

Сначала — ничего. Вообще ничего, полная пустота. Боли нет, есть только белая вспышка и потрясение оттого, что тебя ударили туда, в самое мягкое, самое интимное место. И поскольку боль еще не пришла, ты надеешься, что она и не придет, что удар был вовсе не так силен, как тебе показалось. Но боль приходит, обрушивается как гром после молнии: начинается с глухого рокота, медленного, но неумолимого гула. Если продолжать сравнение с музыкой, это — басы, низкая тревожная мелодия, которую в фильмах ужасов обычно используют для пущей зловещести, перед тем как из тьмы выпрыгнут страшные существа с клыками или крыльями. Это очень, очень угрожающие ноты, потому что понятно, что вниз им двигаться уже некуда, остается только вверх. И боль действительно зарождается и начинает нарастать — из самой сердцевины твоего существа, она бьется, рвется наружу, а ты еще думаешь: я справлюсь, это не страшно, она у меня еще попляшет, эта чертова боль… И в тот же миг ты, перегнувшись пополам, уже корчишься на коленях, хватая ртом воздух и не умея вдохнуть. И не помнишь — как, почему, зачем ты здесь. Боль уже везде: в паху, в кишках, в почках, в сведенных мышцах пониже спины, о существовании которых ты прежде и не подозревал. Тело в судороге, ни вдохнуть, ни выдохнуть, легкие сокращаются впустую, голова свешена, изо рта текут слюни, сердце не справляется с потоком рвущейся по жилам крови, тебя шатает, но тело не слушается, выпрямиться ты не можешь и валишься на бок как куль, а доведенные до предела нервы скручены узлами, и глаза вытаращены, точно ты во время дождя схватился за голый электропровод.

Короче, ощущения ни с чем не сравнимые.

Вообще-то Раско попал на нашу вечеринку случайно. Школу он окончил два года назад, и факт окончания школы уже сам по себе был чудом, учитывая, сколько приводов в участок накопилось у него за драки, наркоту и мелкое хулиганство. Теперь он работал оператором автокара на одном из больших мебельных складов, расположенных над Девятым шоссе, и постоянно тягал гантели с дружками во дворе перед своим домом. Ходили слухи, что однажды Раско угрожал финкой нашему физруку, мистеру Портису, так что у старика случился потом нервный срыв, а в кабаке «Темная лошадка» Раско вырубил вышибалу за то, что ему отказались продать пиво. А давно, еще в восьмом классе, он здорово отдубасил родного отца.

Понятно, что найди я в себе силы подняться и дать сдачи, Раско снова сбил бы меня с ног одним пальцем, поэтому я просто свернулся калачиком, поплотнее, поджав колени к подбородку. Вокруг меня плыла комната, под веками закрытых глаз кружились психоделические разводы, а Раско поставил ногу в тяжелом ботинке мне на голову и сказал: «Смотри, куда идешь, придурок».

Потом он исчез, и появилась Элис. Они с Джереми помогли мне встать, отвели наверх, в спальню его родителей, и уложили прямо на покрывало с узором из «огурцов». Элис беспрестанно повторяла: «Ты как? Ну, ты как?», а я отчаянно пытался не заплакать и в то же время ловил кайф оттого, что она рядом, что тревожится за меня, оттого что ее волосы нежно щекочут мне лицо, но я был очень слаб, и весь остаток сил уходил на то, чтобы позорно не расплакаться в ее присутствии.

— Какой же он гад! — сказала Элис.

Я откатился чуть в сторону и прикрыл глаза. Наверно, даже задремал, потому что, когда я очнулся, Элис рядом уже не было, а в ванной комнате, примыкавшей к спальне, уединилась какая-то парочка: их приглушенные стоны отражались от кафельных стен и усиливались стократ.

Я уже ковылял домой, когда рядом затормозил отцовский «кадиллак». За рулем был Пол. Теперь, когда Пол как лучший бейсболист школы обеспечил себе бесплатное обучение в колледже, папа давал ему машину по первому требованию и ни в чем не ограничивал. Поэтому на вечеринке Пол пробыл очень недолго: слинял, чтобы перепихнуться с какой-то девчонкой на заднем сиденье «кадиллака».

— Привет, — окликнул он меня. — Что случилось?

— Ничего.

— А мне сказали, что тебя лягнули в задницу.

— Не в задницу.

Взглянув на Пола, я понял, что брат в ярости.

— Садись, — велел он.

— Домой же пора. Это тебе больше восемнадцати, а у меня комендантский час.

— К черту. Поехали.

— Куда?

Пол ударил кулаком по рулю и, не глядя на меня, повторил:

— Садись в машину.

В «кадиллаке» пахло духами и сексом. Каждая кочка, каждый поворот дороги окатывали мои несчастные яйца новой волной боли.

— Сучара! — бормотал Пол, пока машина летела по Центральной улице, почти не касаясь асфальта. — Посмотрим, как ему понравится, когда я отвинчу ему голову.

Мне было страшновато, да и боль еще не прошла, но рядом с Полом я чувствовал себя как за каменной стеной. Как же приятно, черт возьми, иметь брата, которому не все равно, что меня побили. К старшим классам школы мы с ним изрядно отдалились друг от друга, но братские узы — дело такое… Ради меня он перекроил свой вечер, в котором явно присутствовало нагое или почти нагое женское тело. Но он это сделал, чтобы заступиться за младшего брата!

— Не реви, — мягко велел он. — Нельзя, чтобы он видел, что ты плачешь.

Вечер был безоблачный, и все окрестности заливал голубоватый свет луны, плывшей невысоко над горизонтом. Пол несся по пустынным улицам, и мне представилось, что мы едем в кафе, которое стоит на федеральной автостраде. Два брата едут поесть и пообщаться: рассказать друг другу о том, как провели прошлую ночь. В сущности, так мы с Полом как раз и не общались. А жаль… Через пару минут мы подъехали к развалюхе с местами просевшей, обветшалой верандой — верный признак викторианского стиля. Раско был на лужайке перед домом: сидел на своей скамейке — наклонной такой, для накачки пресса — и потягивал пиво. На ступенях крыльца сидели его дружки, те, что приходили с ним на вечеринку, и в руках у каждого тоже было по банке пива. Вот Раско заметил меня на пассажирском сиденье, вот, постепенно осознавая, что происходит, перевел взгляд на Пола, а тот — высокий, крепкий, настоящий атлет — выскочил из машины и решительным размашистым шагом направился к дому, освещаемый невыключенными фарами «кадиллака». На миг — о, какой это был сладкий миг! — я различил страх на лице врага.

— Эй, парень! — окликнул он Пола, вскочив на ноги. — Тут вообще-то частная собственность. Вали отсю…

Кулак Пола с размаху, с треском, въехал в открытый рот Раско, и вся моя эйфория разом улетучилась. Раско рухнул на землю, его дружки вскочили, не очень-то понимая, кто такой Пол и что ему надо, а он стоял над Раско и орал:

— Поднимайся, слабак! Драться будем!

Я выбрался из машины и побежал по дорожке туда, где лежал распростертый на траве ошалевший Раско. Из губы у него текла кровь и двух передних зубов не было вовсе. Меня затошнило от ужаса.

— Да ладно, Пол, пойдем отсюда, — взмолился я. — Забудь. Не надо.

— Иди-ка сюда, Джад, — позвал он.

Я подошел и встал рядом с ним. В этот момент Раско зашевелился и попытался сесть. Весь подбородок его был точно его окунули в красную краску, глаза беспорядочно крутились, но сфокусироваться не могли. Когда он наконец поднялся на колени, Пол вмазал ему ногой в живот, и Раско снова вырубился. На втором этаже особняка загорелся свет. Внутри залаяла собака.

— Пол, скорее, надо смываться.

— Бей по яйцам, — велел Пол. Глаза его сверкали, вены на шее набухли и заметно, сердито пульсировали под кожей.

— Да ладно, не надо, пойдем отсюда.

На веранде вспыхнул свет. Я схватил Пола за руку и потянул к машине.

— Пойдем скорее, — твердил я.

Лежа на земле, Раско вяло дрыгнул ногой, пытаясь достать и ударить Пола. Тот, перехватив ногу Раско, поднял ее повыше, так что бедра врага удобно раздвинулись, и скомандовал:

— Бей по яйцам — и айда.

Когда Пол задрал ему ногу, лицо Раско чуть запрокинулось и кровь потекла уже вверх — по щекам ко лбу. Он открыл рот, чтобы сплюнуть кровь, и мне вдруг показалось, что там не хватает не только зубов, но и кончика языка.

— Я не хочу его бить! — закричал я.

И тут за нашими спинами распахнулась дверь и на пороге появилась толстая тетка в зеленых трениках и бюстгальтере, в котором едва умещалась огромная грудь. Тетка с трудом удерживала за ошейник разъяренного ротвейлера. У нее был в точности такой же выпуклый лоб, как у ее сына, и такие же тусклые, свинячьи глазки.

— Какого черта? Что тут происходит?

— Мы уже уходим, — сказал я дрогнувшим голосом, и мы с Полом слегка попятились.

— Тони, что случилось? О господи! Он жив?

Ротвейлер грозно рычал, подлаивал, рвался из рук хозяйки, и в желтоватом свете висевшего на веранде фонаря, я видел, как с морды собаки капает густая слюна. Мы уже почти допятились до тротуара, когда миссис Раско сказала:

— Макс, взять их! — и отпустила пса.

В мгновение ока ротвейлер слетел со ступеней, и мы, развернувшись, побежали со всех ног. Я слышал, как царапают по бетонной дорожке когти, а рык эхом отзывался в моем нутре. Пока мы бежали по тротуару, Пол меня обогнал и через открытое окно влетел на пассажирское сиденье. Я прыгнул на капот, а оттуда на крышу, чувствуя, как проминается под моим весом тонкий алюминий. Оглянувшись, я увидел, как пес прыгает в салон вслед за Полом. Машина подо мной сотрясалась, ротвейлер рычал внутри, а Пол кричал — уже не от ужаса, а от боли. Я тоже заорал со всей мочи и звал на помощь, покуда вконец не сорвал голос. Голос вернется только через три дня, которые я проведу, не выходя из больницы, пока Полу будут зашивать плечо и делать операции, чтобы сохранить руку. Пока же я беззвучно орал, писал в штаны и колотил ногами в крышу машины, надеясь хоть как-нибудь отпугнуть пса.

В конце концов с собакой справился сам Тони Раско. Подошел, пошатываясь, весь в крови, открыл дверцу машины и крикнул:

— Лежать, Макс!

Однако пес уже вошел в раж и хозяина не слушался, поэтому Раско вытащил его за задние ноги и попытался удержать. Но ротвейлер вывернулся у него из рук и, свирепо лая, рванул назад в машину. Раско встал у него на пути и что-то крикнул — резко, по-хозяйски. Пес, гавкая и рыча, затанцевал вокруг, и мне показалось, что из пасти у него тоже капает кровь, но я тут же сообразил, что это кусок красной футболки Пола.

— Валите отсюда скорее! — закричал Раско. — Мне его не удержать.

— Держи! — истерически крикнул я с крыши. Подо мной, внутри машины, стояла страшная тишина. Ни звука.

— Садись с той стороны! — вопил Раско.

Не помню, как я скатился с крыши, как открыл дверцу. Но помню, как увидел голову Пола где-то под рулем, его странное выгнутое тело, кровь, затекшую в щели и углубления сидений. Еще помню тошнотворный запах крови и дерьма. Когда я приподнял голову Пола, чтобы пролезть за руль, брат не издал ни звука, но от хлопка дверцы он застонал, и я понял, что он жив.

Пол так жаждал набить морду Раско, что даже не потрудился заглушить мотор, поэтому я смог тут же закрыть оба окна — как раз перед тем, как ротвейлер снова попытался ворваться внутрь. Его тело ударилось о дверцу всем весом, а зубы проскрежетали по стеклу. Оцепенев, я глядел мимо него на Раско, а он на меня — без всякого выражения, с красным, точно разрисованным, как у дикаря, лицом… А пес продолжал выть и бросаться на дверцу. В какой-то момент я все-таки нажал на газ и медленно, боясь потревожить Пола, тронул машину с места. Ротвейлер устремился за нами — я видел его в зеркало, — а потом остановился посреди улицы и стал отчаянно гавкать вслед. Наверное, надо было развернуть машину и попросту его задавить, но я этого не сделал. Я поехал дальше — и это несделанное дело тоже будет мучить меня еще долгие дни и годы. Эх, если бы я его тогда задавил! Если бы я спрыгнул с крыши и попытался помочь Полу. Если бы я вообще отказался с ним ехать…

Я, как ни странно, смог взять себя в руки и доехать до приемного покоя Элмсбрукской городской больницы. Как — убейте, не помню. Смутно помню, как медсестра ввела мне в вену иглу, потому что Полу нужно было переливание крови, а потом приехали родители, и у них тоже брали кровь. Полиция на время конфисковала наш «кадиллак» в качестве улики, поэтому я в какой-то момент очнулся в полицейской машине — на ней меня отправили домой. Лица полицейского, который меня вез, я с заднего сиденья толком не рассмотрел, помню только, что пожилой. Он тогда сказал, что я спас брату жизнь. Однако остальные отнеслись к этому совершенно иначе, и это стало понятно очень быстро. Пол смотрел на меня угрюмо и зло, отец морщился, как от боли, мама ни во что не вмешивалась. Все, все вокруг были уверены, что собака ошиблась — покусала не того брата. Тогда я этого еще не знал, но именно в этот роковой вечер наши с Полом пути и судьбы окончательно разошлись, да чего там — мы сами, оба, разбились вдребезги, и всю последующую жизнь наши неровные, зазубренные осколки будет разносить все дальше и дальше, самые важные будут теряться по дороге, и, наконец, не останется никакой надежды на то, что удастся собрать целое.

Через две недели люди из службы Контроля животных усыпили Макса — сразу после судебного разбирательства, где отец предъявил жуткие фотографии того, что осталось от руки Пола. Подавались иски, потом встречные иски. Дело открыли, потом закрыли. Спустя еще несколько недель я все-таки поцеловал Элис Тейлор в кино, в темном зале, а потом расплакался — неожиданно для нее, да и для себя тоже.

Суббота

Глава 29

5:06

Я просыпаюсь с невесть откуда взявшимся зарядом энергии. В животе у меня урчит. Наверху, на кухне, я открываю набитый снедью холодильник — соседи не поскупились. Кинув на бублик несколько кусочков сыра, я иду еще выше, на второй этаж. В нынешний приезд я ни разу сюда не поднимался. Смотреть, впрочем, не на что: двери в спальни закрыты, за каждой кто-то спит. На цыпочках иду дальше, на чердак, но ступеньки все равно скрипят под ногами — как положено в доме с привидениями. Вылезаю через люк на крышу и, вскарабкавшись по шиферу, усаживаюсь на самый гребень. В детстве я часто лазал на крышу: осматривал окрестности и собирался с мыслями. Пол со Стояком тоже сюда наведывались: покурить травку и полистать порножурналы. А Венди приходила на крышу загорать и одновременно красить ногти. Про Филиппа не знаю. Когда он достаточно подрос, чтобы тоже лазать на крышу, нас, старших, в доме уже не было.

Дом наш стоит на пригорке, и сверху видно не так уж мало: задние дворы всех окрестных домов — с бассейнами, качелями-каруселями, барбекюшницами и разбросанными игрушками. За крышами, в окружном парке на озере Фенимор, за ромбиком бейсбольного поля уже трусят по дорожкам спортсмены. И видно, как всходит солнце, высветляя небо сначала до белого и розоватого цвета, а потом отпуская его в совершенную синеву.

Внизу вдруг появляется моя собственная старшая сестра — босиком, в широких мужских трусах и футболке; она быстро идет сюда от дома Калленов, на ходу собирая в пучок длинные растрепанные волосы. Интересный маршрут в столь ранний час. Буквально через пару минут после того, как Венди проскальзывает в дом моего и ее собственного детства, с нашего крыльца сходит Линда Каллен и тихонько направляется к себе. Наверно, по выражению ее лица что-нибудь стало бы понятно, но я вижу спину. Остается только догадываться. Только догадываться, как связаны между собой эти две женщины и их разнонаправленные маршруты и почему обе они двигаются неслышно — точно туманная утренняя дымка, которая росой выпадает на траву и на мое лицо. Какое такое дело выгнало их на улицу в столь ранний час, когда приглушено все, даже первое робкое дыханье дня? Вот так сидишь на крыше, считая, что ты выше всего этого, и в то же время понимаешь, что ничего ты не выше, что подняться над жизнью невозможно, а про наших ближних мы знаем только одно: что мы ничегошеньки о них не знаем.

6:30

Выйдя из душа, я оказываюсь в кромешной тьме. Что ж, дело привычное. Завернувшись в полотенце, на ощупь пробираюсь к электрощитку. Однако на этот раз, едва я касаюсь вышибленной пробки, под рукой раздается шипучий треск, в лицо бьет голубая вспышка, меня выдувает из полотенца и отбрасывает к дальней стене. Приземляюсь на спину, до обморока — полшага. От электрического разряда мое тело продолжает подергиваться, я ощущаю, как в нем вибрирует каждая клетка. И закрываю глаза…

…Мне три года, я качу по парку на трехколесном красном мотоцикле. На улице холодно. На мне синяя лыжная шапочка и шарф, в который ручьями стекают мои сопли. Пластиковые колеса громко стучат по асфальту, пересчитывая выбоины и трещины. Я отталкиваюсь ногами, чтобы объехать песочницу — огромную, как поле на олимпийском стадионе. Я не знаю, как еду: по часовой стрелке или против. Мне три года, и про часы я ничего не понимаю. Вдруг на моем пути возникает мальчишка, высокий и толстый, с симметричными струйками соплей, бегущих из каждой ноздри к уголкам рта. Над головой он держит серый ячеистый ящик для молочных бутылок и размахивает им, точно свитком с заповедями, полученными на горе Синай. «Халк», — кричит он мне. Непонятное слово. Я еще не дорос до фильмов и комиксов, но даже когда я до них дорасту, словосочетание «Невероятный Халк» все равно останется для меня полной бессмыслицей. Кто этот Халк? Он плохой или хороший? С ним все неясно, а ведь это главный вопрос, потому что в детстве надо обязательно понимать, кто хороший, кто плохой, в детстве нет места двойным стандартам. Мне три года, я никогда не слышал про Невероятного Халка, зато мальчик, который стоит на моем пути, похоже, с ним близко знаком. Кажется, он представляет, что он и есть этот самый Халк. Так, может, Халк — враг рода человеческого? А ящик — это машина. Или дом. Или огромный камень… Или… Не знаю. Но что бы это ни было, ящик летит мне прямо в лицо. Дикая боль. Я как кулек валюсь с мотоцикла на бок, на холодный шершавый асфальт, который оставляет на щеке кровавую ссадину. Кровь идет из носа, изо рта, я кашляю, отплевываюсь, захлебываюсь собственной кровью и реву, реву…

А потом большие могучие руки поднимают меня высоко-высоко — выше толстого мальчишки, выше красного мотоциклета, выше земли. Я прижимаюсь лицом к плечу моего спасителя, и плечо это отчего-то разом и твердое и мягкое. Кровь постепенно пропитывает его суконный воротник, а он поглаживает меня по спине, приговаривая: «Ну все, пузырь, все. Порядок, пузырь, все будет хорошо». Потом он ставит меня на скамейку и принимается аккуратно вытирать мне лицо своим носовым платком. Потом снова подхватывает меня на руки и говорит: «Этот маленький жиртрест тебя здорово приложил». Я не знаю, кто такой жиртрест и кто такой Халк, я толком не понимаю, что случилось, но папа спас меня, и в его руках мне очень надежно. Я зарываюсь поглубже в воротник на его широкой крепкой груди и точно знаю, что никакому жиртресту — или Халку? — меня тут не достать.

6:32

Очнувшись, я вижу над собой встревоженное мамино лицо.

— Джад, — тихонько говорит она. — Лежи-лежи, резко не вставай.

Под глазами у нее черные круги. И еще, поскольку я гляжу на нее снизу, мне видны корни волос, обрамляющих ее лицо. Совершенно седые корни. Мама такая уставшая, постаревшая… Меня охватывает странная нежность. А в теле так и застрял заряд электричества, тело вибрирует.

— Он называл меня пузырем, — говорю я.

— Ты о чем, милый?

— Когда я был маленьким, папа называл меня пузырем.

Мама смотрит на меня, улыбается:

— Да, помню. — Она гладит меня по все еще подрагивающей груди.

— Ты плачешь, — шепчу я.

— Ты тоже.

Я чувствую, что лицо мое и в самом деле совершенно мокрое, и мама то наводится на резкость, то расплывается, потому что в глазах у меня вскипают все новые слезы.

— Без него плохо… — произношу я, и внутри словно что-то надламывается.

Вскрикнув, как от боли, мама роняет голову мне на грудь и начинает рыдать. Я тоже плачу, уткнувшись в ее тонкие, спутанные волосы… И длится это довольно долго.

Глава 30

8:06

Поскольку сегодня суббота, все правила шивы на время приостанавливаются и атрибуты траура уступают место атрибутам Шаббата. Эту весть приносит Стояк. Он заезжает к нам по дороге в синагогу, облаченный в темный костюм и черную рубашку — точно в клуб собрался.

— Естественно, у вас шива и вы продолжаете скорбеть, — говорит он. — Но в дом сегодня никто не придет, и сидеть, как все эти дни, не нужно.

— Значит, выходной? — поддакиваю я.

— Не совсем, — отвечает Стояк и глядит на мою мать. Она кивает. Тогда он снова попеременно смотрит на всех нас. — Сегодня утром я жду вас в синагоге, будем читать Каддиш.

— Каддиш?

— Это молитва о душе умершего.

— А здесь мы не можем его читать? — спрашивает Пол.

— Каддиш читается как перекличка. Обязательно должен быть миньян — не меньше десяти взрослых мужчин, которые будут вам отвечать.

Пол умоляюще смотрит на друга своего детства. В глазах его: Да ладно, брось! Но Стояк отводит взгляд и пожимает плечами: Правила устанавливал не я.

Пол нарушает молчание первым:

— Во сколько начинается служба?

Стояк смотрит на часы.

— Через двадцать пять минут. Вам пора одеваться.

8:15

Костюм, который я надевал на похороны, с тех пор так и валяется на полу в подвале, поэтому мама ведет меня к себе в спальню — подыскать что-то из папиной одежды. Отец всю жизнь носил костюмы двух цветов: либо темно-синие, либо черные. Мама вынимает черный. Примеряю. Пиджак сидит идеально, брюки — в поясе — тоже, но они оказываются коротковаты, сантиметра на три-четыре. Мне это странно, потому что отца я всегда считал выше себя. Наверное, не успел постоять рядом с ним, когда вырос.

Время от времени у отца срабатывал какой-то внутренний будильник, и он поднимал нас в субботу с утра, чтобы всем вместе отправиться в синагогу. «Душ примите, — напоминал он. — Мальчики идут в пиджаках и галстуках». И мы с Полом, ворча, принимались одеваться. Сестре по такому случаю разрешалось подкраситься маминой косметикой, и дело кончалось тем, что все мы сидели в гостиной и ждали, пока Венди наведет марафет, а мама нарядит Филиппа в очередную матроску, в которой он выглядел как девочка. Отец, помню, тревожился, что из-за этих бесполых одежек младший сын вырастет геем.

У входа в синагогу, в ящичке оливкового дерева, лежали черные шапочки-кипы из такого тонкого нейлона, что даже легкое дуновение кондиционера сметало их с наших курчавых волос и они парили, как дельтапланы. Поэтому мама прикрепляла их заколками, а отец между тем накидывал на плечи пожелтевшую от времени шаль, в которой надо было молиться, — таллит. Потом мы с Полом шли вслед за папой внутрь, а он через два шага на третий останавливался, жал кому-нибудь руку и говорил: «Доброго шабеса». Мы делали то же самое. От этих мужчин пахло лосьоном после бритья и ментолом, а руки, которые мы пожимали, были большие и узловатые.

Рабби Баксбаум поднимался со своего места и шел здороваться, пряча радушную улыбку в седых усищах с закрученными концами. «Джентльмены! — говорил он нам и, подмигнув, подсовывал ириски прямо в ладонь, пока тряс наши руки. — Люблю, грешным делом, слово „джентльмены“, хотя исторически мы не джентльмены, а вовсе наоборот. Но я употребляю это слово в самом широком смысле».

Спустя минут десять маме приходилось выводить Филиппа побегать, а потом они отправлялись в соседнее здание — еврейскую религиозную школу, которую на разных этапах детства, но весьма нерегулярно посещали все дети в нашей семье. Отец же, закрыв глаза, тихонько раскачивался и вместе с кантором мычал песнопения, застрявшие у него в голове с детства, тоже не очень-то обремененного религией. Пол разводил большой и указательный пальцы на обложке молитвенника — получались ворота, и я пытался забить в эти ворота гол, скатав шарик из фантика от ириски. Застукав нас за этим занятием, отец не скупился на подзатыльники и требовал прекратить хулиганство. Венди сидела чинно, с прямой спиной, только ноги перекидывала — то правую на левую, то левую на правую. Она разглядывала платья взрослых женщин, изучала их манеры и украдкой поглядывала на сидевших вокруг парней.

После службы все долго толпились в вестибюле, где всем предлагали вино и легкие закуски. Родители, поедая форшмак и пирожки, болтали с приятелями, а мы с Полом норовили стибрить с винного подноса маленькие пластиковые рюмочки со шнапсом и, стараясь не подавиться и не закашляться, заливали в себя эту обжигающую жидкость. Иногда кто-то из ребят приносил теннисный мячик, и мы, сбросив пиджаки, всей гурьбой отправлялись играть на пустырь за синагогой. Домой возвращались к полудню, вешали костюмы в шкафы, складывали выходные рубашки в стопку на обеденном столе — в стирку, и мама с папой уединялись в спальне — «вздремнуть». Вылазки в синагогу случались раза два-три в год, а в какие-то годы не случались вовсе. Но потом вдруг, без всякого видимого повода, папа будил нас в субботу со словами: «Пиджаки-галстуки, мальчики. Пиджаки-галстуки». По мере того как мы взрослели, синагога посещалась все реже и реже, а к моим четырнадцати-пятнадцати годам мы стали ходить туда только по праздникам — на Рош а-Шана и Йом-Киппур.

Однажды, когда я уже достаточно подрос, чтобы задаваться вопросами веры, но был еще слишком мал и потому надеялся на внятные ответы, я шепотом спросил у папы во время праздничной молитвы:

— Ты веришь в Бога?

— В общем, нет, — ответил он. — Не верю.

— Тогда зачем мы сюда ходим?

Посасывая свою неизменную содовую таблеточку, отец приобнял меня — так что я оказался завернутым в пыльную шерстяную молельную накидку — и, пожав плечами, произнес:

— А вдруг я ошибаюсь?

Вот и вся теология. Такие уж отношения сложились с Богом у семьи Фоксманов.

9:40

Каддиш читают только кровные родственники умершего, поэтому Барри, Трейси и Элис предпочли в синагогу не ходить. И я их не осуждаю. Мы с мамой, сестрой и братьями опоздали к началу службы больше чем на час, но Стояк оставил для нас места, целый ряд. Мы идем вдоль прохода по центральной части синагоги — похожему на пещеру молитвенному залу. И нам, мужчинам Фоксманам, не очень-то уютно в позаимствованных с вешалки молельных накидках и скользких черных кипах. Я придерживаю свою кипу на голове и чувствую, что на нас устремлены все взгляды. Мы с братьями, как все непосвященные, накинули таллиты на плечи, точно огромные шарфы. У раввина концы таллита перекинуты назад, сам таллит белый, а серебряная отделка в районе воротника позвякивает, как кольчуга. Увидев нас, Стояк — словно дух с небес — спускается со своего возвышения и театрально обнимает каждого. Мне эти спецэффекты кажутся неуместными, поскольку мы с ним виделись всего час назад. Так нарочито здороваются со своими гостями хозяева ток-шоу, хотя всем понятно, что они наверняка пообщались до начала съемки.

Да, у Стояка тут самое настоящее шоу. Он шествует вдоль прохода, как кандидат в президенты, пожимает протянутые руки своих прихожан, похлопывает по спине молодых ребят, тянется к женщинам с поцелуем в щечку, треплет по голове тщательно причесанных деток и громким сценическим шепотом, перекрывая голос кантора, желает всем доброго шабеса. Он, разумеется, знает, что все смотрят только на него. И греется в лучах своей славы.

Стояк из тех раввинов, которые считают своей главной целью доказать молодому поколению, что иудаизм — это круто, что рабби может быть классным чуваком и что он, Чарли Гроднер, потрясающий шоумен. Отсюда и костюмчик от Армани, и напомаженные волосы, и стильно подстриженные баки, и бриллиант в левом ухе. Этакий рабби — рок-звезда. Остается только гадать, откуда взялся этот образ, в самом ли деле он хочет подсунуть Бога современной молодежи или в нем до сих пор бурлят нереализованные фантазии и увлечение группой Led Zeppelin. Возможны варианты, и мне это нравится. Но чего тут точно нет, так это разговора о высшем предназначении. Этого я в его случае заподозрить не могу — слишком уж анатомически точные картинки анального секса рисовал он когда-то на задней обложке тетради по тригонометрии.

Со времен моего детства синагога ничуть не изменилась. Высокий потолок с лепниной, в центре — огромный беленый деревянный ковчег, арон а-кодеш, где в тканевых, ручной работы чехлах с серебряными окладами хранятся несколько ценных свитков Торы. На стенах мемориальные таблички, возле каждого имени — маленькая оранжевая лампочка, которую зажигают раз год в память об умершем. Старики в молельных накидках, прикрывающих потертые пиджаки и сутулые спины, посасывают твердые ириски и мычат вместе с кантором. Рядом — мужчины помоложе, в выходных костюмах и мятых кипах, и расфуфыренные женщины, на коленях у которых высятся шаткие пирамиды: молитвенники поверх модных сумочек. Солнечный свет преломляется в витражах, отчего посвящения, написанные на этих цветных стеклах округлым каллиграфическим почерком, становятся еще чернее. Чуть глубже, в сиянии нер тамида — «вечного света», выполненного в стиле постмодерна, расположено большое возвышение с кафедрой. Сейчас Стояк как раз поднимается на кафедру, чтобы толкнуть речь.

— Всем привет! — говорит он. — Шаббат шалом, Элмсбрук!

Публика нестройно гудит в ответ.

— Да вы что? Каши мало ели? Шаббат шалом, Элмсбрук!

На этот раз все отзываются громко и нарочито дружно.

— Вот! Совсем другое дело! — радуется Стояк. — А теперь давайте поприветствуем семейство Фоксманов, они снова с нами. Как многие из вас знают, несколько дней назад скончался Морт Фоксман, один из наших отцов-основателей. Сегодня его жена Хиллари и дети — Пол, Джад, Венди и Филипп — пришли читать по нему Каддиш. Тем самым мы отмечаем его переход в мир иной перед Богом и перед нашей общиной. Здесь, в Элмсбруке, Морт был уважаемым человеком, деловым человеком, многие из моих сверстников выросли в кроссовках и бейсбольных перчатках, купленных в магазине Фоксмана. Лично меня с этой семьей связывают глубокие, дружеские отношения, в их доме прошла изрядная часть моего детства, я играл в мяч с Полом и Джадом…

— Курил травку, — шепчу я.

— Дрочил, — добавляет Пол.

— Лапал меня почем зря, — шипит Венди.

— Морт оставляет в наследство детям и внукам свои принципы, свою профессиональную этику, свою незыблемую систему ценностей. Пусть Господь утешит эту семью и всех скорбящих детей Сиона.

— Амен, — откликаются собравшиеся.

— Сейчас я прошу Хиллари и ее детей подняться на биму — читать Каддиш в память о возлюбленном муже и отце Мортоне Фоксмане.

Мама встает первой и быстро, точно по беговой дорожке, идет по проходу, чуть покачиваясь на высоченных шпильках. Все мужчины преклонного и предпреклонного возраста провожают ее одобрительными взглядами, а Питер Эпельбаум откровенно поедает глазами ее задницу.

— Хоть бы юбку подлиннее надела, — шипит Венди. — В синагогу-то.

Мы идем вслед за матерью к биме — это такое возвышение со столом посередине, — и кантор вручает каждому из нас заламинированный листок с текстом Каддиша на двух языках, точнее — текст на древнем языке, а рядом его транслитерация понятными буквами.

— Читайте помедленнее, а там, где прочерки, делайте паузу и ждите ответа, — инструктирует кантор. — Это несложно.

— Ладно, — говорит Пол. — Все готовы? Три-четыре…

— Йит гадал в йит кадаш ш мей раба, — говорим мы.

— Амен, — поднявшись с мест, отзываются все прихожане.

— Б алма ди в ра хир утей в ям лих мал хутей…

Мы читаем древние слова, не понимая их смысла, а все остальные отвечают нам другими словами, которых они тоже не понимают. Мы собрались тут субботним утром, чтобы произнести абракадабру, и в нынешние безбожные времена можно было бы ожидать, что это окажется пустой тратой времени. Но отчего-то все происходит иначе. Мы впятером, сгрудившись над текстами, медленно читаем их вслух, а все эти старинные друзья моих родителей, знакомые и вовсе не знакомые люди отвечают нам хором, и по какой-то причине, которую я даже не берусь сформулировать, возникает ощущение, что происходит нечто важное. Оно не имеет отношения ни к Богу, ни к душам, но от всех этих людей на нас исходят явственные волны добра, тепла, поддержки, и меня все это глубоко трогает. Дочитав до конца страницы и услышав последнее «амен», я жалею, что все уже позади. С удовольствием почитал бы еще. Пока мы спускаемся с возвышения и возвращаемся на место, я украдкой гляжу на своих ближайших родственников и вижу, что не у меня одного глаза на мокром месте. Всех проняло. Не то чтобы я стал ближе к отцу, но я вправду — пусть ненадолго — нашел утешение, которого вовсе не ждал.

10:12

Кантор монотонно бубнит свое, а я, сунув руку в карман папиного пиджака, что-то нащупываю… смятый бумажный платок? Салфетка? Нет! При ближайшем рассмотрении моя находка оказывается самым настоящим, добросовестным, тугим косяком. Зажав его в кулаке, я кладу кулак на колено Филиппу и чуть приоткрываю пальцы. Глаза у братца становятся квадратными, улыбка — до ушей. «Мне срочно надо в туалет», — говорит он и, вскочив, устремляется к дверям. Спустя несколько минут я иду следом. В туалете висит тяжелый запах — пудры и гениталий, — поэтому мы распахиваем двустворчатые двери пожарного выхода и устремляемся по темным коридорам в другую часть здания — в иешиву при синагоге. Филипп находит незапертый класс, и мы, так и не сняв таллиты, плюхаемся на детские стульчики.

— Откуда дурь? — спрашивает Филипп.

— У отца в кармане нашел.

— Выходит, папка дул? — ошеломленно выдыхает Филипп. — Это многое объясняет в моей жизни.

— Да брось ты. Скорее всего, он курил для обезболивания. Раковым больным прописывают наркотики.

— Меня больше греет, если он время от времени просто покуривал травку и размышлял о вечности.

— Грейся как хочешь, только не тяни. Закуривай.

Спустя несколько мгновений мы лежим, растянувшись на крохотных, стоящих стык в стык партах, а у нас над головами — над классной доской — постепенно расплываются, затягиваются дымкой объемные лепные буквы древнееврейского алфавита.

— Ты еще можешь читать на иврите? — спрашивает Филипп.

— Вряд ли, — отвечаю я. — Буквы помню.

— Алеф, бет, гимел, далет, — затягивает Филипп.

— Хей, вав, хет, тет, зайн, йод, — подхватываю я.

Мы хором, торжественно, точно погребальный псалом, распеваем остаток алфавита, а когда смолкаем, в классе раскатывается эхо.

— А папки-то не хватает, — говорит Филипп.

— Да, — откликаюсь я. — Мне тоже.

— Теперь я один на один с миром. Попаду в передрягу — вызволять будет некому.

— Похоже, мы теперь официально стали взрослыми.

— И на фиг нам это надо? — произносит Филипп, делая сверхдлинную затяжку. Выдувает идеально круглое колечко, а вдогонку подпускает в его середину еще дымка. В этих никчемных мальчишеских забавах Филиппу равных нет. Он умеет зажечь спичку, чиркнув ею по ногтю, открыть зубами бутылку пива, закинуть сигарету в зубы прямо из пачки, простучать на губе бравурную увертюру из оперы «Вильгельм Телль», прорыгать гимн Америки, пукнуть по заказу и даже вывихнуть плечевой сустав, а потом без натуги вставить его обратно.

— Значит, тебе нужно, чтобы за тобой приглядывали? — говорю я. — Может, поэтому ты с Трейси?

Филипп лениво отдает мне косяк:

— Не знаю. Но эта теория мне как-то ближе, чем предыдущая. Надо же, выдумали! Вовсе я не хочу спать с мамочкой.

Дверь распахивается. На пороге Пол.

— Какого хрена… — начинает он и тут же, оценив обстановку, выдыхает: — Ну вы даете!

Я киваю на дверь:

— Быстро решай — туда или сюда.

— И как я сразу не догадался! — Пол входит в класс и плотно закрывает за собой дверь.

— И то верно, — откликается Филипп. — Сам же нас жить учил.

— Давай сюда. — Пол затягивается и быстро садится на стул. — Черт! Сильная штука. Где взяли?

— У папы. — Я похлопываю по карману пиджака. — Подарок с того света.

— Вот уж не думал, что отец — торчок.

— Люди меняются, — произносит Филипп.

— Каждый — тот, кто он есть. — Пол откидывается на спинку и делает еще одну глубокую затяжку. — Мне его очень не хватает.

Я киваю.

— Мне тоже.

— А мне — так больше всех, — говорит Филипп.

Луч солнца, проникнув через стекло, пронзает густое облако сладковатого дыма, заставляя вспомнить о Боге и о рае, а мы сидим, паримся в кипах и таллитах — трое заблудших братьев, оплакивающих отца, — и луч, как знак свыше, начинает потихоньку освещать, приоткрывать нам всю бездонность утраты…

— Я люблю вас, ребята. — Едва Филипп это произносит, срабатывает дымовая сигнализация, и с потолка, из противопожарных установок, начинает обильно брызгать вода.

10:25

По счастью, сама синагога находится в другой пожарной зоне и там огнетушители не срабатывают. Прихожан быстро эвакуируют. Они, в отличие от нас, не промокают до нитки.

Под потоками низвергающейся с потолка воды Филипп хватает еще не погасший окурок и уверенно, без раздумий, заглатывает его целиком — видно, ему не впервой косяки глотать. Коридоры мы тоже пробегаем под душем и, наконец, добираемся до двустворчатой двери, что ведет в вестибюль. Через вертикальные стеклянные оконца в верхней части двери видна толпа, которая постепенно выплескивается из вестибюля на лужайку.

— Ведем себя как ни в чем не бывало, — командует Пол. — Главное — смешаться с толпой.

Звучит, на наш взгляд, разумно. Где уж нам, накурившимся травки до отупения, сообразить, что три мужика в насквозь промокшей одежде будут выделяться в любой толпе.

В вестибюле кондиционер гоняет волны холодного воздуха, и меня начинает знобить. Оставив на вешалке потяжелевшие от воды таллиты, мы выходим на улицу и скоро оказываемся на стоянке, прогретой предполуденным солнышком.

— Что вы натворили? — набрасывается на нас мать еще издали, сердито цокая шпильками. Венди радостно, предвкушая развлечение, спешит следом.

— Ничего мы не творили, — безмятежно отвечает Филипп. — Ложная тревога.

— Да вы на себя-то посмотрите!

— Мальчики, от вас разит! Как на тусовке в общаге! — Венди морщит нос.

— Вы курили траву? — гневно вопит мать. — В синагоге?

— Ну что ты, мам. Нет, конечно, — отвечает Пол.

— И не думали, — поддакиваю я.

— Да кому она нужна? — подхватывает Филипп.

С воем подъезжают пожарные машины.

— Тьфу ты, черт! — восклицает Пол.

Побелев от ярости, мать облокачивается на капот и заявляет:

— Я вас плохо воспитала.

— Самокритика — великая сила, — отзываюсь я. — Может, пора смываться?

Но тут из толпы выныривает хмурый, багровый от злости Стояк и размашистым шагом направляется к нам.

— Пол! — ревет он. — Какого черта!

Пол пожимает плечами:

— Сработала сигнализация. Похоже — ложная тревога.

— Ага, так я и поверил. А почему вы мокрые, все трое? И больше никто!

— Уж такая неделя выдалась, — вставляю я.

Стояк делает шаг, приближается к Полу вплотную:

— От тебя шмалью несет!

— Ты знаток, спорить не буду.

С минуту друзья детства смотрят друг на друга не мигая. И отводят глаза. Правила у нынешней игры новые. Стояк вздыхает.

— Ребята, валите-ка вы отсюда, — говорит он. — Пока копы не приехали.

— Хорошая мысль, — подхватывает Венди. — Садись в машину, мам. Я поведу.

— Спасибо, дружище, — говорит Пол, хлопнув Стояка по плечу.

— Катись, — шипит тот.

— Спасибо за все. — Я пожимаю руку раввину. — Хорошего шабеса.

— Ага, Стояк, — вторит Филипп. — Спасибо тебе.

Стояк смотрит на Филиппа испепеляющим взглядом.

— Не смей называть меня Стояком, — отчеканивает он.

Филипп переводит на меня лукавый взгляд, а я в ответ сигналю: Не делай этого! Умоляю, не делай!

— Прости, Стояк, — внятно произносит Филипп.

Стояк бросается в драку, но Пол перехватывает друга за обе руки и разворачивает, что-то шепча ему на ухо, а я тащу Филиппа к маминому джипу.

— Господи, Филипп, когда повзрослеешь-то?

— Тогда я буду уже не я, — отвечает братец и тихо ржет.

Венди ободряюще улыбается нам из-за машины.

— Гореть вам в аду, мальчики, так и знайте!

Глава 31

13:05

Резко, внезапно, я просыпаюсь у себя в подвале. Рядом со мной лежит Элис и глядит в потолок.

— Ага, зашевелился, — произносит она.

Я судорожно пытаюсь что-то сообразить, вспомнить, но последнее, что осталось в памяти — я спускаюсь в подвал, стягивая мокрую одежду. Травку я не курил целую вечность, поэтому пробуждаюсь сейчас точно из небытия или после долгой-долгой ночи.

— Который час?

— Начало второго. — Она поворачивается на бок и глядит на меня в упор, опершись подбородком на кулак. — Ты проспал почти два часа.

— А где все?

— Пол ушел на работу. Остальные на улице, у бассейна.

— А ты здесь.

— И ты тоже. — Она потягивается, и твердые соски грудей ясно проступают под низким вырезом платья.

— Элис, что происходит?

— Ты смотришь на мою грудь.

— Твоя грудь упирается мне в лицо.

Элис приподнимается на локте и медленно оттягивает вырез, пока груди — округлые, крупные — не показываются полностью.

— Раньше тебе моя грудь нравилась.

— Чему ж тут не нравиться? — откликаюсь я. Нет, наверно, это все-таки сон. Странный, неправильный, но в целом вполне приятный.

— Мне стыдно, что я так сорвалась, когда узнала, что Джен беременна. Надо было порадоваться за вас, а я опять все перевела на себя.

— Ну, извинилась бы. По-простому.

— Больше всего на свете я хочу родить ребенка, — продолжает она. — Ты ведь понимаешь меня, правда?

— Конечно.

Она придвигается еще ближе, вместе с угрожающе острыми сосками. Комната начинает потихоньку вращаться. Папа, какой дрянью ты набил свой косяк?

— Послушай, спрячь-ка их.

— Ага, сейчас. Но сначала выслушай, не перебивай.

— Ну, говори.

Глядя мне прямо в глаза, Элис набирает в легкие побольше воздуха и произносит:

— Я пытаюсь забеременеть уже целых два года. Но овуляция нерегулярная, подстеречь трудно. После того, как я перестала принимать противозачаточные таблетки, цикл у меня так и не восстановился. Теперь я принимаю специальные таблетки, чтобы овуляция прошла в срок. Я зачать способна, все тесты, все анализы положительные. А Пол свою сперму проверять отказывается. Вот я и подумала, что, если позаимствовать у тебя немного спермы, шансы возрастут.

— Ты хочешь воспользоваться моей спермой?

— Она, как выяснилось, не сбоит.

— А что думает об этом Пол?

— Пол ничего не узнает. Это будет наш с тобой секрет. Но даже мы не узнаем, чья сперма сработала — твоя или его. Идеальная ситуация. Любой ребенок, похожий на тебя, будет похож и на него.

— Элис, идея настолько дикая, что я даже не знаю, с чего начать, как объяснить…

Перекатившись на живот, Элис почти ложится на меня. Наши глаза, наши губы всего в нескольких сантиметрах друг от друга.

— Джад, помоги мне! Пожалуйста, помоги! Забудь про Пола, про всех, про все! Мы же когда-то так нравились друг другу. Мы приходили в этот подвал, любили друг друга на этом самом диване! Может, в этом и не было настоящей правды, но что-то было! В память о нашем прошлом — помоги нам, мне и Полу. Сейчас.

— Если вам нужна моя сперма — бога ради, поделюсь. Но не таким способом. Мы сходим к врачу. Господи боже мой, Элис! Ты только задумайся! Что ты тут делаешь?

Красная от мгновенно вскипевшего гнева, Элис садится.

— Я уже два года хожу по врачам, Джад! Два года на уколах, на гормонах, только и бегаю от одного специалиста к другому. Ты хоть представляешь, каково это? Два года писаю на тестовые бумажки, два года засыпаю в слезах! От Пола много не требуется — просто прийти домой и кончить в меня вовремя. Когда овуляция. Но он вечно занят, так занят. А сегодня вообще травы накурился. — Она всхлипывает. — Знает же, что у меня овуляция, а домой явился в непотребном виде.

— Ну, не надо, не плачь, все будет хорошо…

Надо заметить, перед женскими слезами я никогда не мог устоять. Уж не знаю, что скажут на это психологи. Наверно, что-нибудь нелестное. Я протягиваю руку, чтобы погладить ее по плечу, а она, перехватив, зажимает мою ладонь меж грудей, которые кажутся сейчас единственным средоточием света в подвале — белеют, сияют, словно на них направлен сильнейший прожектор.

— Прошу тебя, Джад! — шепчет она. А потом, по-прежнему не сводя с меня взгляд, сползает к изножью кровати, одновременно скатывая мои трусы до самых колен. Горячие слезы капают мне на ноги. — Помоги!

Она задирает подол платья, и я успеваю увидеть темные кудряшки лобковых волос прежде, чем она хватает мой предательски твердый член как рычаг переключения передач и усаживается на меня верхом.

— Элис! Не надо!

Но в этот момент она оседлывает меня полностью, всасывая, втягивая меня во влажные глубины. Внутри она истекает соками — наверно, от гормонов, которые глотает без передышки. А я так изголодался по сексу, что, не успевает она усесться и начать двигаться, я выстреливаю в нее полную обойму. Сжав меня бедрами, она продолжает чуть покачиваться, опираясь ладонью мне на грудь, а потом быстро заправляет грудь обратно в платье и, дотянувшись, целует меня в губы — быстро и нежно.

— Спасибо, — шепчет она. — Теперь это наш секрет.

Где-то внизу мой член с тихим виноватым чпоком выскальзывает из ее лона.

14:00

По дороге в отель «Мариотт» на встречу с Джен я влюбляюсь дважды. Мой первый объект — девушка, выгуливающая собаку. Она шагает в белых шортах и короткой майке, а между ними светится загорелая полоска плоского живота. У нее копна светлых волос и чудная кожа, а во всем остальном это — классическая собачница, сдержанная, чуть отстраненная, не из тех безумных, которые целуют своих питомцев взасос, всем показывают их фотографии и шлют им открытки на день рождения. Гуляет девушка с каким-то терьером, и начни я ее расспрашивать, наверняка бы узнал, что пес на самом деле беспородный, что она взяла его в приюте и сразу поняла, что это он, именно ее пес. Сейчас она болтает по телефону, смеется, сверкает белыми зубами, и хотя смеха ее я не слышу, я точно знаю: он бы мне понравился. С виду эта девушка не из тех, что устраивают сцены по пустякам, она будет счастлива, если угостить ее пиццей и сводить в кино или просто долго-долго гулять по улицам, а вернувшись домой, сразу нырнуть с ней в постель. Пса на ночь придется запирать, потому что он будет слишком нервничать: ведь мы будем любить друг друга бурно и шумно — говорят, такие тихони отличаются в постели разнузданной сексуальностью. А когда мы, потные, опустошенные, раскинемся на скомканных простынях, она будет забавлять меня рассказами о своих лесбийских опытах с подружками по колледжу, а потом, голая, босиком убежит в соседнюю комнату — в свою студию, потому что в издательстве уже ждут обложку, потому что сроки у нее, известного, востребованного художника-иллюстратора, очень и очень жесткие.

Вторая женщина — за рулем. Она останавливается рядом со мной на светофоре. Смуглая, черноглазая, с длинными, черными как смоль волосами. Встретившись со мной взглядами, она улыбается широко, но чуть застенчиво, и я понимаю, что она милейший, веселый, легкий в общении человек, который в жизни ни о ком не сказал дурного слова. Мы никогда не будем с ней ссориться, разве что поспорим: я буду убеждать ее, что некий наш знакомец — дурак и сволочь, а она в упор не увидит в нем никаких изъянов. Я начну беситься, а она вдруг улыбнется, и я сразу вспомню, почему я с ней и хочу быть только с ней. Вспомню, как она добра и щедра, насколько лучше становлюсь я сам с нею рядом, как любят ее все мои друзья, как добра она к моему ребенку, как она поет в ванной, отчаянно фальшивя и придумывая глупые стишки, когда забывает настоящие слова, и как в постели, когда я не в настроении, она прижимается ко мне сзади, обнимает за плечи, губы ее скользят по моей спине, и она мурлычет — тихонько, еле слышно, — пока я не расслаблюсь и не повернусь, чтобы встретиться с ней губами.

Тут светофор переключается на зеленый, и она исчезает, как исчезла до нее успешная художница, она же собачница. Обе вернулись к своей светлой, ничем не замутненной жизни, полной любви и секса. А я? Я остаюсь у разбитого корыта: оплакивать отца, дарить сперму снохе и влюбляться в незнакомок по дороге на свиданье с собственной женой, которая спит с моим боссом и разводится со мной, но при этом носит под сердцем моего ребенка. Ей-богу, я похож на водителя, который отвлекся от дороги на звонок мобильника, а очнувшись видит, как передок его машины пробивает парапет и колеса зависают над пропастью.

14:17

В глазах у Джен — красные прожилки, под глазами круги, она нервно крутит бокал с безалкогольным имбирным пивом. Мы сидим в глубине гостиничного вестибюля, в гриль-баре «Уютный клуб». Кроме нас тут только стайка стюардесс: потягивают свои напитки, щебечут и смеются — все, как на подбор, в одинаковых синих формах, а рядом, точно часовые, стоят их одинаковые синие баульчики. Зато в вестибюле суета — куча народу снует туда-сюда, поскольку вечером в «Мариотте» справляют свадьбу. На первый взгляд люди двигаются хаотично, но, похоже, у каждого есть дело: вот пулей проносятся распорядители с телефонными наушниками и микрофонами — они отдают приказы прямо на бегу; вот вносят охапки цветов на подносах; вот, обвешанные громоздкой видео— и фотоаппаратурой, тащатся через холл тощие, одетые в черное юнцы, похожие на обленившихся ниндзя. Джен измучена токсикозом, но твердо настроена на серьезный разговор.

— Вчера ты впервые задал мне хоть какой-то вопрос, — говорит она. — Про нас.

— Чаще не выходит, мы редко видимся.

— Верно. Но нам предстоит стать родителями, Джад, и, мне кажется, нам надо научиться разговаривать.

— Ты решила, что ребенок — твой пропуск обратно, в мою жизнь?

Она устало усмехается:

— Знаю, тебя это не греет, но надо до чего-то договориться, поскольку ребенок общий и нам надо взаимодействовать.

— А если я вовсе не хочу с тобой взаимодействовать?

Она отодвигает стакан и смотрит на меня в упор:

— Что это значит?

— Я не хотел заводить этого ребенка. Когда-то хотел, но это было давно, прежде чем я узнал, кто ты на самом деле. Я хотел того ребенка, который умер. А этот… я не ощущаю его как своего. Он не мой, равно как и ты — не моя.

Джен долго изучает свой бокал, а когда снова поднимает глаза, они полны слез. Мне вдруг вспоминается лицо Элис и ее слезы, капающие на мой живот и ноги, но я тут же опускаю створки, задергиваю занавес — и без того тошно. Две аварии сразу мне не потянуть.

— Это страшные слова. Ничего страшнее ты мне в жизни не говорил.

— Ты сама хотела разговаривать. Вот, разговариваем.

Я уже не помню, какие именно слова только что произнес. Я даже не уверен, что произнес именно то, что хотел. Но твердо знаю, что хотел сделать ей больно. С тех пор как я узнал, что ребенок мой, — а прошло неполных два дня, — я стараюсь о нем не думать. Он для меня ирреален. Но тут важен выбор слов. Скажи я, что ребенок пока ирреален, Джен понимающе кивнет и продолжит крутить шарманку про то, как мы, его будущие родители, должны между собой сотрудничать. А у меня и без того голова раскалывается. Обрубки моей жизни крутятся в ней, точно отпиленные циркулярной пилой, а пила все жужжит и вот-вот распилит надвое — нет, на мелкие куски! — меня самого. Это неотвратимо и необратимо.

— Хочешь знать, почему я сошлась с Уэйдом? — тихо спрашивает Джен.

Как же ей ответить?

— Не хочу.

— Когда погиб наш ребенок, мне было плохо, очень плохо. У меня была потребность горевать, оплакивать его, а ты вел себя как ни в чем не бывало. Ну, почти как ни в чем не бывало. Типа: да ладно, Джен, другого сделаем.

— Ты преувеличиваешь.

— Ненамного.

— Ясно. Значит, постель Уэйда — самое место, чтобы оплакивать ребенка.

Один из фото-ниндзя роняет металлический шест, и он с грохотом катится по мраморному полу. Джен вздрагивает. Парень, чертыхнувшись, подбирает шест. Тут же, откуда ни возьмись, появляется распорядительница и принимается его отчитывать. На мой взгляд, чересчур сурово.

Джен пристально смотрит на меня:

— Ты избегал моих взглядов, перестал до меня дотрагиваться. Словно наказывал за то, что я тебя подвела, не сумела сохранить твоего ребенка. Было ясно, что, пока мы не заведем нового, я тебе больше не нужна. Ты меня стер ластиком.

— Неправда.

— Ты не обнимал меня, не плакал вместе со мной. Только отворачивался и говорил, что все образуется и что мы попробуем снова, как только я буду готова.

— Я просто пытался тебя успокоить. Я же знал, как много значит для тебя ребенок.

— Возможно, ты и пытался меня успокоить, но я чувствовала только одно: я тебя подвела. А Уэйда я не подвела. Вот такой получился расклад. Плохой расклад, знаю. Но так вышло. Уэйда я не подвела, и он хотел меня, а не ребенка от меня. Поэтому меня к нему и отбросило.

Я размышляю над ее словами, пытаюсь вернуться в те дни, дни после рождения нашего мертвого ребенка, но ничего не помню, все как в тумане…

— Ты мне ничего не говорила.

— Мы были с тобой на разных планетах. Я горевала по погибшему ребенку.

— Я тоже.

— Ты только и делал, что смотрел на календарь и спрашивал врачей, когда можно делать вторую попытку. Вот ты говоришь, что пытался меня успокоить, и так оно, наверно, и было. Но мне в тот момент казалось, что ты меня бросил, ушел вперед, без оглядки. И где-то в дороге перестал воспринимать меня как свою жену. Я для тебя была матерью твоего умершего и, возможно, будущего ребенка. — Она сцепляет пальцы и, покачав головой, с горечью улыбается. — Если вдуматься, это на самом деле ужасно. Мне так важно было быть с тобой, быть твоей женой, а ты видел во мне только неудавшуюся мать. А теперь, по иронии судьбы, мне важно, чтобы ты увидел во мне мать твоего ребенка, а ты видишь только неудавшуюся жену.

— Так все складно звучит. Ты много об этом думала.

— Время есть, я же никуда особенно не хожу.

— Но ты напрасно ничего мне не говорила.

— Говорила. Ты меня не слышал.

— В конце концов услышал бы. Надо было повторять, пока не услышу.

— Может, ты и прав.

— Тогда был шанс все исправить! — Меня охватывает внезапная ярость. — Мы могли все исправить! А ты сдалась. Нашла себе другого даже прежде, чем я понял, что у нас что-то не так. Это мог быть наш ребенок.

— Это и есть наш ребенок. Наш с тобой ребенок.

— Нас с тобой больше не существует. — Я вскакиваю, намереваясь уйти. — Мы чужие люди. Я не готов растить ребенка с чужим человеком.

— Джад! — умоляюще восклицает она. — Мы наконец разговариваем. Сядь, прошу тебя…

Я слышу, как притихли стюардессы, почуяв, что в непосредственной близости от них разыгрывается маленькая драма. Я бросаю последний, долгий взгляд на Джен, на ее усталое, отчаянное лицо:

— Я не готов.

— Пожалуйста, не уходи, — повторяет она, но я уже направляюсь к выходу, лавируя меж столиков. Последнее, что я слышу от Джен вдогонку: «Это не рассосется!» И от этой истины, какой бы очевидной она ни была, я уже не могу вдохнуть, легкие не разжимаются — и я бегу, бегу без оглядки. Ведь мечтаю я именно об этом. Чтоб рассосалось. Я не готов быть отцом. Мне нечего предложить этому ребенку — у меня нет ни мудрости, ни опыта, ни дома, ни работы, ни жены. Вздумай я, в нынешнем моем положении, усыновить ребенка, органы опеки меня бы наверняка забраковали. Я — никто, и у меня нет ничего. Ничегошеньки! Какой ребенок будет уважать такого отца? Ребенок мог бы стать моим шансом начать сначала, обрести того, кто меня полюбит, несмотря на все издержки, но… Шансов больше нет, прошлое не отринуть, не избыть, я выгляжу жалко, тем более жалко, что скоро стану отцом-одиночкой.

Я иду по широкому, устланному коврами проходу к стоянке, и тут ноги у меня вдруг подкашиваются. Я хватаюсь за стенку и медленно сползаю на пол. Из конференц-зала появляется группа парней в смокингах. Энергичные, молодые — почти юные, лет двадцати с чем-то, — они передают по кругу серебристую фляжку и, подзадоривая, хлопают друг друга по плечам. Это жених с друзьями. Жениха я отличаю по длинным фалдам и белому галстуку. Он не старше остальных, до неприличия красив и чисто выбрит. Волосы приглажены гелем. Вся компания устремляется в какое-то другое помещение — в лапы фотографа, который уже приготовил аппаратуру для съемки. На миг в проходе остаемся только мы с женихом — и встречаемся взглядами. Он приветливо улыбается.

— Друг, — говорит он, источая доброжелательность. — Помощь не нужна?

— Нет, спасибо, — отвечаю я. — Удачи тебе.

— Спасибо. Удача в моем деле не помешает.

— Даже не представляешь, как ты прав.

Я для него не существую. Сегодня у него свадьба, и для него не существует ничто и никто, весь внешний мир для него — призраки. А я в трауре и в прострации, и он для меня — тоже призрак, мы просто встретились в доме с привидениями и жалеем друг друга. Даже неизвестно, кто кого больше жалеет… Потом он поправляет галстук и направляется туда, где его самонадеянную наивность сейчас запечатлеют для потомков. А я кое-как поднимаюсь и, пошатываясь, иду на стоянку, к машине.

16:40

Я еду не в родительский дом, а в Кингстон, в дом, где раньше жил вместе с Джен. Поездка занимает два часа. Вхожу по-хозяйски, через переднюю дверь — я так периодически делаю, когда точно знаю, что Джен с Уэйдом нет дома. Если б у меня был постоянный психоаналитик, он бы наверняка спросил, какого черта я наведываюсь в этот дом, что я там забыл. Ведь это уже не мой дом. Психоаналитику я скажу без обиняков, как вам сейчас: не знаю. Я знаю только одно: время от времени, без всякого повода и умысла, я прихожу в этот дом и сую свой нос в каждый угол. Разумеется, юридически дом по-прежнему наполовину мой. Кстати, если бы Джен категорически не желала меня туда впускать, она бы давно сменила замки. Или, по крайней мере, код, которым, войдя в дом, надо отключать сигнализацию. Мы когда-то придумали его вместе.

Я отпираю дверь и, оказавшись в прихожей, замечаю, что со столика, куда мы обычно сваливали почту, убрана наша с Джен фотография. На кухне все по-прежнему, только на дверце холодильника тоже нет фотографий — а я помню, тут мы были сняты на винограднике, а еще тут была прилеплена моя старая черно-белая карточка, времен колледжа, Джен ее так любила. На этой карточке я сижу на парапете в шапке а-ля король регги Боб Марли и улыбаюсь в объектив — а на самом деле я улыбался Джен, потому что она меня снимала. Фотографий Джен с Уэйдом тоже нет, и мне видится в этом добрый знак: возможно, эти отношения для нее не так уж ценны. Тьфу ты, дурацкие рассуждения! Их связь длится уже год! А фоток нет потому, что супружескую неверность фиксировать не принято.

Я иду наверх и распахиваю дверь в спальню. Вот оно, место преступления. Кровать, кресло-качалка, комоды, зеркало… никаких признаков эпицентра взрыва… крушения брака… Подхожу к своему комоду, наугад выдвигаю ящик. Его трусы, майки, стопка темных носков. В следующем ящике — футболки и спортивные рубашки с коротким рукавом. В шкафу несколько пар джинсов, два-три костюма. Негусто. Похоже, Уэйд перевез только самое необходимое, а прежний свой дом оставил за собой. Я снимаю брюки с вешалок, из-под пиджаков, и достаю из шкафчика с лекарствами пинцет. Потом, прихватив из холодильника упаковку с шестью банками пива, которыми запасся Уэйд, спускаюсь в подвал, включаю плазменный телевизор, ставлю диск с «Безумным Максом» и принимаюсь аккуратно подпарывать швы на брюках — не полностью, а так, чтоб держались. Пускай Уэйд немножко походит, доедет до работы, а там они, глядишь, и развалятся. Желательно — при большом стечении народа. Повесив брюки обратно в шкаф, я открываю дверцу прикроватной тумбочки. Бумажник. В нем — несколько стодолларовых купюр. Пузырек с надписью «Напроксен». Врешь, это не болеутоляющее! Я по прошлым набегам выяснил, что у него тут заначка виагры. Так, чековая книжка… мелкие деньги, квитанции, спортивный журнал с картинками, зарядка для мобильника, запасной ключ от машины. Я кладу в карман виагру и триста долларов.

В подвале стоит картонная коробка со старыми фотоальбомами. Я выбираю нашу поездку в Мексику. Это было, когда мы потеряли ребенка. Двухнедельная поездка в Мексику как утешительный приз. Мы тогда раскошелились, сняли частную виллу. Вот мы на пляже, вот — в бассейне, вот — на водяной горке, вот — в казино. Мы тогда установили правило: о ребенке ни слова, равно как о доме и об обычной жизни. Часами валялись на песке и пялились в синюю даль, так что, даже закрыв глаза, мы видели только море. Читали какие-то романы, но сюжета не запоминали. Солнце растопило мозги до желеобразного состояния. Джен накупила себе купальников, которые выгодно подчеркивали ее загар. Она покорно высидела долгие часы, пока толстая чернокожая мексиканка делала ей сто торчащих косичек, как у Бо Дерека. Мы занимались сексом каждый вечер, перед ужином, отчаянно, до беспамятства, до боли, до стертых гениталий. И целовались до крови.

На отдыхе мы познакомились с еще одной парой, из Чикаго, Рэем и Тиной, — они отмечали медовый месяц. Рэй держал автодилерскую фирму, продавал «крайслеры», для него это был второй брак. Тина пышно взбивала волосы, носила кольцо в пупке и длинные накладные ногти. Долгие годы она служила у Рэя секретаршей, так что причины разлада в его первой семье представить несложно. Как-то мы все вместе отправились на ночную прогулку-круиз, где подавали только крепкий красный ром. На палубе играл регги-бэнд, мы пытались танцевать, но по-настоящему станцевать под эту музыку можно, только упившись в дупель. Рэй не сводил глаз с крепкой маленькой попки Джен. Тина была пониже Джен, задница у нее была потяжелее, зато губки полные, округлые, словно пчелки покусали, и она дразняще проводила своими длинными ноготками по моей руке — до самого локтя. Когда мы с Рэем изрядно набрались, он признался, что все бы отдал за любовь с такой красоткой, как Джен. Мы даже в шутку прикидывали, не поменяться ли женами на одну ночку. Вернувшись на виллу, мы с Джен долго посмеивались над Рэем: представляли, как он целуется, щекоча женщину мохнатыми усами и бренча толстой золотой цепочкой. Смеялись мы — впрочем, довольно добродушно — и над Тиниными ногтями, и над ее манерой ходить на пляж на каблуках.

Потом они ухали в Чикаго, и мы умолкли. Говорить стало не о чем. Мы читали, плавали, валялись на пляже, наблюдали за другими, более счастливыми людьми. Я разок полетал вдоль берега на парашюте, притороченном к моторной лодке, а Джен снимала меня снизу. Потом ее не то укусила, не то ужалила какая-то морская живность, и коленка страшно распухла. Когда мы ехали в аэропорт, мы уже с трудом могли смотреть друг на друга. Неужели она в ту пору уже встречалась с Уэйдом? Или только начинала флиртовать? Пересматривала границы дозволенного… переформатировала свою жизнь… Когда же она перешла рубикон? В какой момент она перестала быть моей? Впрочем, знать еще больнее, чем не знать. Тогда придется перебрать все фото в каждом альбоме и проставить на них штамп: ложь или правда. Меня на это не хватит.

В конце альбома неожиданно затесалась старая карточка — наш медовый месяц на острове Ангилья. Джен обольстительно смотрит в объектив из бассейна, а на заднем плане — океанские просторы с белыми гребнями волн. Это один из тех идеальных, совершенных снимков, которые получаются только случайно и крайне редко. Но тут все сошлось: и солнце светит как надо, и фокус не сместился, и девушка хороша как никогда. Я долго смотрю на Джен, настоящую Джен — из тех времен, когда она точно была моей. Наконец кладу альбом назад в коробку и иду наверх, но, пройдя один марш, возвращаюсь и, вытянув карточку из альбома, прихватываю с собой.

В машине я кладу фотографию рядом, на пассажирское сиденье, и она лежит там всю дорогу до Элмсбрука. Не знаю зачем.

19:45

Я дома. Дома? Ну да, другого-то дома, кроме родительского, у меня теперь нет. На подъезде сумерки окончательно сгустились, перетекли в еще одну влажную летнюю ночь, и светляки заколотились о лобовое стекло своими неоновыми огоньками. Пахнет жареным мясом — я иду к бассейну, на запах и голоса. Барри колдует над барбекюшницей, все жуют. Венди полулежит в шезлонге — на животе у нее заснул Коул. Остальные сидят вокруг стола, едят бургеры и стейки, хрустят чипсами и запивают все это диетической колой. Пол бросает Райану легкий мячик, и он отбивает — не каждый удар, но примерно каждый третий. Хорри работает полевым игроком, а Филипп стоит у бровки и, сложив ладони рупором, ведет прямой репортаж:

— Он подает! Так, отличная подача! Каллен вынужден бежать на другой конец! Мяч за пределами поля! Но вот Райан Холлис бросается вперед — за призом в две тысячи долларов! Вперед — к вершинам спортивной карьеры! Толпа беснуется! Да-а-а, сегодня его день!..

Мама с Линдой сидят во главе стола, потягивают из пластиковых стаканчиков шардоне и играют в домино. Рядом Элис рассеянно листает субботнюю газету. Я останавливаюсь поодаль и смотрю на этих людей, этих, в сущности, чужих людей, которые называются моей семьей. Никогда прежде мне не было так одиноко. В кармане у меня начинает вибрировать мобильный телефон. Я отхожу подальше, за угол.

— Привет, — говорит Пенни. — Пойдем в кино?

Мой последний поход в кино сложился не слишком удачно. Это было через пару недель после моего переезда в подвальчик, к супругам Ли. Теснота душила, и я отправился в кино. Один. Пока мы с Джен жили вместе, друзья у меня были. Когда все открылось и я съехал, Алан и Майк сходили со мной в кафе, и все мы подняли бокалы за то, что Джен — потаскуха, а я — хороший парень. Однако эти посиделки оказались прощальной встречей. Джен осталась при друзьях, а меня молча списали в расход. И вот, через пару недель, въезжая на многоэтажную стоянку возле кинотеатра, я засек Алана и Майка с женами и Джен с Уэйдом — они стройными рядами выходили из кино, болтали, смеялись, возбужденные после фильма. Уэйд вписался на мое место самым естественным образом. Я попытался уверить себя, что компания повстречалась случайно… но какое там! Конечно же они пришли туда вместе! Причем, судя по жестам, по мимике, они виделись не впервые. Как же горек момент, когда осознаешь, что тебя сменили, как перчатки. В наших благопристойных пригородах дружбу заводят и поддерживают жены, то есть на самом деле мои друзья были мужьями подруг моей жены — тех, которых я согласился смиренно терпеть. А теперь меня убрали с поля, поставили на мое место дублера, сделали пометочку в программке — и шоу продолжилось, без зазоров и пауз.

20:30

Писательница мила, даже красива — этакой смиренной, приглушенной красотой. Она целует своего жениха в их живописно захламленной квартирке и отбывает в деревню на побережье Шотландии с уморительным и совершенно непроизносимым названием, где ей предстоит написать очерк для туристического журнала, с которым она сотрудничает. Там она влюбляется в местного жителя, вдовца, дрессировщика пастушьих собак. Народ в деревушке, как на подбор, добродушные эксцентрики. Вдовец-дрессировщик сложен как Аполлон, и мы прощаем героине этот легкий флирт, потому что ее глаза так органично наливаются слезами, когда она рассказывает о недавно умершей сестре, и еще потому, что жених ее — настоящий прохвост, ведь он еще в первых кадрах заигрывал со своей сексапильной секретаршей, да и вообще, кроме своей красной машины, он никого не любит.

Мы с Пенни сидим на самом заднем ряду, держась за руки. Пальцы ее свободной руки нежно бродят по моему запястью, поднимаются к локтю, теребят волоски. Я наклоняюсь к ней — и мы снова сидим, как семнадцатилетние голубки, голова к голове. Мы целуемся долго-долго, и губы и языки у нас прохладные и сладковатые после газировки, и я не хочу, чтобы фильм кончался. Не только потому, что мне так хорошо, хотя мне, конечно, хорошо, поскольку Пенни целуется страстно, глубоко и ловко орудует языком. Я не хочу, чтобы фильм кончался, прежде всего потому, что в зале тогда зажжется свет и я снова окажусь в реальной жизни, она обступит меня, как грозные молчаливые монстры из фильма ужасов, откуда я просто ненадолго выпал — по ошибке.

Но хотя мы продолжаем целоваться и рука моя уже бродит под ее короткой юбкой, поглаживая гладкие бедра, и ее пальцы теребят мои волосы, а язык танцует, поддразнивая мою нижнюю губу, это не мешает мне следить за развитием сюжета на экране. Жених без предупреждения является навестить невесту, а в деревеньке как раз устроили праздник с соревнованием собак и гонкой на скутерах через толпу, заполонившую ярмарочную площадь. Жених на скутере съезжает прямиком в пруд с утками. Любовь-морковь разваливается, все ведут друг с другом искренние беседы, накал эмоций высок. Мы перестаем целоваться и увлеченно смотрим последние кадры: девушка в аэропорту, одна, с женихом она порвала бесповоротно, но поздновато: отношения с вдовцом дали трещину. Но вот он появляется, лихо лавируя на угнанной багажной тележке с моторчиком, и произносит громогласную речь — о горе и любви, которые он познал, и о том, что можно все исправить. Он признается героине в своих чувствах, а полицейские уже надевают на него наручники. Каким-то образом рядом оказывается его лохматый пес, а потом подтягивается полдеревни друзей: это они помогли ему попасть в аэропорт, чтобы не дать любимой улететь. Она целует его, но он в наручниках, они падают и еще несколько секунд целуются, лежа на полу. Пенни рядом со мной всхлипывает, радуясь счастливому концу. Потом поворачивается ко мне, нежно прикусывает мочку моего уха и шепчет: «Отвези меня домой».

22:45

Пенни живет на первом этаже в многоквартирном доме в центре города, всего в паре кварталов от папиных спорттоваров. По стенам развешаны афиши с Одри Хэпберн, Мерилин Монро и Джулией Робертс; мебели очень мало. Посреди комнаты стоит диван — якобы зеленый, а на самом деле омерзительного оттенка слизистой тины. Она наверняка купила этот диван с огромной скидкой, потому что на такой цвет никто другой в здравом уме и твердой памяти не позарится. Маленького диванчика на двоих, который принято ставить перпендикулярно большому, рядом нет, и я нахожу это символичным. На диване свернулся толстый кот с желтыми, мерцающими, как у черта, глазами, а в стеклянных плошках по всей комнате разложены ароматические смеси из цветов и листьев, и они почти скрадывают кошачий запах.

Я нервничаю так, что пот прошибает и ноги подкашиваются. О виагре, стянутой из ящика Уэйда, я вспоминаю слишком поздно — она так и осталась в бардачке у меня в машине. Последние десять лет, даже больше, у меня не было секса ни с кем, кроме Джен, если не считать странного, противоестественного совокупления с Элис сегодня утром, но, уж поверьте, я его и не считаю. Этот эпизод останется для меня сном или встречей с НЛО: можно рассказать по пьяни приятелям, но допустить, что это случилось в реальной жизни, совершенно невозможно. Короче, нервничать у меня есть все основания. Ведь моя жена уже больше года удовлетворяет свои половые потребности на стороне.

Войдя в квартиру, Пенни кидает ключи на столик, щелкает выключателями. Я нерешительно топчусь у порога, и колени у меня подрагивают. В животе бурчит требуха, которую мы жевали в кино, я прямо ощущаю, как непереваренный попкорн движется по кишкам. Меня пучит и подташнивает.

— Мне войти? — Голос мой звучит гулко и испуганно.

Метнув на меня быстрый, понимающий взгляд, она отвечает:

— Я бы на твоем месте вошла.

В спальне страшный бардак, повсюду валяются шмотки, на кресле сушится полотенце. Не соблазнительница, не стриптизерша, Пенни раздевается при свете настольной лампы так, словно меня рядом вовсе нет. Одежда остается кучкой на полу, а Пенни разворачивается — показать мне литое, гладкое тело с полными, округлыми, слишком большими для ее хрупкой фигурки грудями. При этом я остро ощущаю несостоятельность собственного рыхлого тела: по бокам наметились жировые наросты, брюшного пресса как такового нет… Но она, нисколько этим не озабоченная, стягивает с меня брюки, выцеловывает волоски на бедрах и увлекает меня на диван. Мы падаем туда вместе, и Пенни ласково вылизывает дорожку от моего пупка вверх, к подбородку, к губам.

— Ты вкусный, — бормочет она, а я думаю, что, наверно, у меня пахнет изо рта.

Потом она обхватывает ладонями мою задницу. Господи, ну и задницу я отрастил!

В сущности, я боюсь всего: что ласкаю ее грудь неумело, как школьник на первом свидании, что член у меня недостаточно тверд и стоит не под тем углом и что он вообще короче и меньше, чем те орудия, которые она повидала в жизни, что я кончу слишком быстро, что она не кончит вообще. Надо бы поласкать ее внизу языком, чтобы она хоть что-то получила от этого бездарного соития, но меня отпугивает неведомое влагалище, и я боюсь, что начну лизать и сосать и все без толку, а спустя несколько минут она деликатно потянет меня вверх за уши, и скажет, что она — уже́, хотя мы оба будем знать, что это не так, и добавит, что ей хорошо со мной, хотя мы оба будем знать, что это тоже не так.

Наш секс — как любой первый секс — и хорош и плох одновременно, это вроде генеральной репетиции хорошего спектакля: актеры пока выходят не вовремя и путают текст, прожектора светят не туда и невпопад, а в конце никто не хлопает и не кричит бис. Мы упражняемся не у стенки, не на кухне у раковины, не в душе; она не стоит на кровати на коленях, и я не вхожу в нее эффектно, сзади, для красоты кадра. Секс самый что ни на есть миссионерский: поцеловал, погладил, полизал, вошел, подвигался, простонал и кончил — все вовремя. Слегка оробев, я оставляю за ней право установить ритм, а сам подстраиваюсь, отчаянно стараясь прогнать обратно в закоулки сознания навязчивую картинку: Уэйд трахает Джен.

Благодаря утренней разрядке с Элис мне удается продержаться довольно долго, так что Пенни, коротко охнув, кончает первой и напоследок изрядно прикусывает мой подбородок. Наверно, след останется. Когда я сдаюсь под натиском собственного, кстати довольно сдержанного, оргазма, мне приходит в голову, что оргазм-то этот — уже второй за сутки, и пусть обе ситуации печальны и странноваты, тем не менее в них принимали участие две не воображаемые, а вполне реальные женщины, одна — сверху, другая снизу. Так, может, есть повод для оптимизма? Даже если не считать Элис. А Элис считать, безусловно, не стоит.

Я скатываюсь с Пенни, обуреваемый нелепым самодовольством, и размышляю, когда будет удобно уйти.

— Хорошо-то как, — сонно говорит Пенни, закинув ногу мне на бедро и положив мне на грудь ладонь с широко раздвинутыми пальцами.

— А теперь объясни мне, — говорю я. — Только по-честному. Я хочу правды.

— Ты о чем?

— Почему мою жену потянуло налево?

— Потому что она сука.

— Да ладно, не жалей меня, скажи как есть.

Пенни откидывается на свою подушку и снимает с меня ногу. Я возвращаю ее ногу на прежнее место. Мне приятно лежать с ней так.

— Мой скромный опыт подсказывает, что женщина редко уходит из-за того, что ей плохо в постели. Но в постели становится плохо, когда разладилось что-то другое.

— Ты правда так думаешь?

— Нет. Просто у него член как у слона.

— Да, наверно.

Пенни смеется:

— Джад Фоксман. Голый. В моей постели. Сюр.

— Сюр — моя новая реальность.

Она целует меня в оба глаза и обнимает так, что я готов заплакать. Надо бы сказать ей о ребенке. Пора. Сейчас скажу.

— Джад Фоксман.

— Что?

— Ничего. Просто мне нравится повторять твое имя.

Пенни прижимается ко мне еще теснее и кладет голову мне на плечо, в ложбинку у шеи. Повторив мое имя несколько раз, она блаженно засыпает. Я успеваю только открыть рот — хочу сказать одно, другое, третье, но в итоге остаюсь просто лежать. Самый одинокий человек на всем белом свете.

23:30

На дорожке перед домом ругаются Венди и Барри. Вернее, Венди кричит, размахивает руками, а Барри молча слушает, отгоняя комаров, и ждет, когда она даст вставить слово. Я часто размышляю над тем, что удерживает их вместе, что не позволяет разрубить этот безжизненный тупиковый союз. Но куда уж мне понять их случай, если я и в своем бесславном браке ничегошеньки не понимаю.

— Детка, прости, уже двенадцатый час, — произносит Барри. — Я должен быть там лично, иначе сделка не состоится. Вся работа насмарку.

— В семье траур. В твоей семье. Неужели они не поймут?

— Поймут. Но выпасть из жизни на семь дней я не могу. Я им нужен.

— А как же семья? Ты нам тоже нужен.

— Я это и делаю для своей семьи.

— Старая песня. Обрыдло уже!

Я вылезаю из машины, и они тут же смолкают.

— Где тебя носит? — спрашивает Венди.

— Мозги прочищал.

— Ты даже не предупредил никого, что куда-то уезжаешь!

— На то была причина.

— Какая?

— Не хотел.

Барри фыркает. Опрометчиво, надо сказать. Венди переводит на него гневный взгляд, а я, пользуясь моментом, проскальзываю мимо них в дом.

Мама с Линдой в гостиной, за маленьким столиком, играют в скрэббл и пьют чай. Пол, Элис и Трейси на диване, смотрят шоу Джона Стюарта. Филипп, на полу, роется в картонной коробке из-под обуви — разбирает старые фотографии. Едва я появляюсь на пороге, все взгляды устремляются на меня. Элис улыбается, но я не могу на нее смотреть, не могу находиться с ней в одном помещении. Из монитора в прихожей доносится ор Серены, но, похоже, это никого особо не заботит.

— Где ты был? — спрашивает мать.

— Там и сям.

— Не увиливай. Скажи прямо, что не хочешь отвечать на мои вопросы.

— Я не хочу отвечать на твои вопросы.

— Но мне все-таки интересно… Ты виделся с Джен?

— Виделся.

— И что?

— И теперь иду спать.

Элис бросает на меня многозначительный взгляд, а я тут же пытаюсь вспомнить, запирается ли дверь в подвал.

— Гляди, какая фотка! — говорит Филипп.

Я присаживаюсь возле него на корточки. На фотографии мне лет одиннадцать, Полу двенадцать, Филиппу два, и мы с Полом перекидываем его друг дружке, как мячик, в этой самой гостиной, двадцать с чем-то лет назад. Филипп обожал так играть, заливисто хохотал и широко распахивал глаза, когда летел от одного старшего брата к другому. Йови меня, Дзяд! Йови меня, Пой! На фото все мы улыбаемся, вся троица счастлива просто оттого, что мы играем в гостиной — ни тайн, ни обид, ни шрамов, которые останутся на всю жизнь. Как, в сущности, печально, что дети вырастают… даже при самом оптимистичном раскладе…

— Вот сюда погляди! — Филипп тычет пальцем с самый угол фото. — Видишь, в серванте!

Сервант двустворчатый, за стеклянными дверцами мамин хрусталь и фарфор.

— Не вижу. Ты о чем?

— Посмотри на дальнюю дверцу. На стекло.

Пялюсь, ничего не вижу, почти сдаюсь, но вдруг понимаю, что в стекле видно отражение — лицо и руки. Из-за фотоаппарата нам улыбается папа… Сервант по-прежнему стоит у стены в гостиной, и я невольно перевожу взгляд на настоящие стеклянные дверцы… Филипп улыбается.

— Я тоже туда посмотрел, — говорит он.

— Тень отца Гамлета, — отзываюсь я.

— Я тут проснулся среди ночи, и мне показалось, он вышел из кабинета, — подхватывает Филипп.

Когда Филипп был маленьким, он вешал на себя сумку с игрушечными инструментами и стоял рядом с папой, пока тот что-то чинил. «Компрессор сдох», — торжественно повторял он, сияя от собственной значимости. Такой был прикольный малыш! Мы все его обожали. Помню, я даже в те времена с ужасом думал о том, что он тоже вырастет.

Бедная Серена по-прежнему надрывно кричит наверху. Я наклоняюсь к Филиппу, ерошу его шевелюру и говорю:

— Пойду наверх, успокою ребенка.

— У них принцип: наревется — уснет, — замечает мама.

— Похоже, не помогает. — Я встаю и направляюсь к лестнице.

Филипп смотрит мне вслед.

— Джад, — окликает он.

— Что?

Он ухмыляется:

— От тебя пахнет трахом.

23:40

Стоит мне взять Серену на руки — она тут же умолкает. Девочка в розовой пижаме, лысенькая, как старый старичок, только по периметру темнеют волосики. Мне она кажется совершенно невесомой.

— Ну, хватит реветь-то, все хорошо… — тихонько уговариваю я и произвожу разные нелепые звуки, которыми взрослые обычно общаются с младенцами.

Она неожиданно крепко, словно за последнюю соломинку, хватается крошечными пальчиками за мой подбородок. Словно он спасет ей жизнь, словно о нем-то она и плакала так долго и горько. Я сажусь на кровать, прилаживаю ее головенку себе на плечо и втягиваю в себя сладкий детский запах. Когда-нибудь она повзрослеет, мир примется ее гнуть и ломать, а она в ответ — обижаться и топать ногами. Потом будет заниматься с логопедом. Потом у нее вылезут прыщи, нальется грудь, пойдут скандалы с родителями. Она начнет страдать из-за своего веса, впадать в депрессии, кто-то разобьет ей сердце, будет у нее и счастье, и одиночество, и нужда в психотерапевте. Она разлюбит, влюбится, выйдет замуж, родит ребенка — такого же крошечного, как сейчас она сама. Но это все в будущем, и все ерунда, потому что пока она чиста и прекрасна… Я лежу навзничь на кровати, а она спит, посапывая, у меня на груди, и я любуюсь ее едва наметившимся носиком-кнопкой и красной ссадинкой на оттопыренной губе — от усердного сосания. Через пару минут, когда ее дыхание становится совсем спокойным и почти неслышным, я тихонько укладываю ее в кроватку, спускаюсь прямиком в подвал и уплываю в сон, а на груди у меня, там, где лежала девочка, по-прежнему тепло.

Воскресенье

Глава 32

5:20

Возле меня папа с гаечным ключом в руках — он прилаживает мою деревянную ногу. Я сижу на стуле, а папа стоит передо мной на коленях, подтягивает крепления и мурлычет себе под нос из Саймона и Гарфанкеля: Лучше быть молотком, чем гвоздем. Я бы был молотком, если б мог. В одном месте сквозь папины густые седеющие волосы посверкивает лысина; от него пахнет машинным маслом, а от синего рабочего комбинезона, который он так любит, пахнет стиральным порошком. При каждом повороте гаечный ключ громко скрежещет, и я вижу, как напрягаются на предплечьях у папы продольные мышцы. Попав в руки к отцу, любой инструмент становится естественным продолжением этих рук, потому что он работал с инструментами всю жизнь. Я смотрю на него сверху вниз и понимаю: говорить, что он умер, нельзя. Если скажу — он сразу исчезнет. Я хочу, чтобы он поднял голову, посмотрел мне в глаза, но он сосредоточен на протезе. «Потерпи, скоро закончим», — произносит он. Потом откладывает гаечный ключ и обхватывает мое колено обеими руками. «Поехали», — говорит он и тянет за протез. Деревяшка соскальзывает, отделяется от колена, раскалывается пополам, и в каждой руке у него остается по половинке, а у меня взамен появляется моя собственная нога — розовая и голая, без единого волоска, но целая и невредимая. Тут он поднимает глаза и широко улыбается — так он улыбался мне только в детстве. Когда я вырос, такой улыбки у отца для меня уже не было — такой теплой, полной обожания улыбки, не осложненной моим непрошеным взрослением. Любовь между нами осязаема, она искрит, как электрический ток. Проснувшись, я тут же зажмуриваюсь, и в уголках глаз проступает влага. Я хочу вытеснить из сознания тусклую тишину подвала, хочу вернуть отца, и ресницы у меня уже мокры от слез, но вокруг только мрак да мерный унылый шепот кондиционера за стеной — он выбалтывает во тьму свои механические секреты.

Глава 33

5:38

Я на крыше. Смотрю на другие крыши, которые простираются на многие мили вокруг: синеватые шиферные и серые бетонированные, а еще медно-красные и буроватые, черепичные. Все они купаются в розовых лучах восходящего над Элмсбруком солнца. Вон птичка, не то кардинал, не то малиновка — во всяком случае, грудка у нее красная. Птичка щебечет на ветке дерева, которое я тоже не берусь опознать. Не то вяз, не то дуб. А может, и ясень. Когда-то я все это знал: и птиц, и деревья. Теперь ощущение, что не знаю ничего ни о чем. Почему самолеты летают? Откуда берется молния? Что значит играть на понижение? Почему бензин так дорого стоит? Чем шииты отличаются от суннитов? Кто кого режет в Судане? Почему американский доллар так упал на мировом рынке? Почему Американская лига настолько сильнее Национальной? Я не понимаю, каким образом мы с Джен стали чужими, почему несчастье, которое должно было сделать нас ближе и роднее, оказалось причиной крушения брака. Неужели он был настолько несерьезным? Неужели мы дилетанты? Мы же взрослые, неглупые люди, мы любили друг друга, а потом вдруг — бац… Нет, наверно, мы к этому шли, и это все равно бы случилось, рано или поздно, просто Джен меня опередила, поскольку переживала потерю ребенка острее, чем я. На мгновение меня захлестывает странное чувство: кажется, я вот-вот прозрею и даже смирюсь с утратой, но… Этому чувству во мне пока не находится места. И оно растворяется вместе с рассветной дымкой.

Я думаю о Джен. И о Пенни. С Пенни могло бы что-то получиться, но я все равно буду думать о Джен. Можно попробовать вернуть Джен, но тогда я не смогу не думать об Уэйде. И она тоже. Его тень будет витать над нашим ложем, не давая друг до друга дотронуться. Что же мне делать?

Не знаю. Я слишком многого не знаю.

Стоило героине вчерашнего фильма увидеть, как собачий тренер несет на руках свою дочку с ушибленной коленкой, как она тут же поняла, что хочет жить с ним, и только с ним. И нет на свете ничего важнее. Она просто знала это, и все тут. Но она не из реальной жизни, она — актриса, которая на самом деле страдает булимией, которую в прошлом году оштрафовали за управление автомобилем в пьяном виде, которая спала со своим женатым режиссером — ровно до тех пор, пока окончательно не поломала ему жизнь, а потом разлюбила, развернулась и ушла. Такая она, реальная жизнь — сумбурная, безнравственная и совершенно ненадежная. Пенни мне нравится, но я все еще люблю Джен. Одновременно я ненавижу Джен, но из квартирки Пенни унес ноги с огромным облегчением. Мне нужен кто-то, кто полюбит меня, поймет, захочет со мной спать, позволит о себе заботиться… Но кто это? Я не знаю. Я вообще ничего не знаю.

Ничегошеньки.

За спиной у меня раздается шорох. И на крышу, чуть пошатываясь со сна, вылезает Венди.

— Приветик.

— Доброе утро.

Она сует руку в дымоход и извлекает пачку «Мальборо» с зажигалкой.

— Отравишься? — спрашивает она.

— Нет, спасибо.

— А я покурю. Ты не против?

Мой ответ погоды не сделает, поэтому я молчу. В нашем обществе считается непозволительным, если твоя собачка покакала на тротуар, но отчего-то вполне позволительно заставлять ближнего дышать канцерогенами. Курильщики ведут себя так, словно не имеют перед окружающими никаких обязательств.

Венди закуривает, вдыхая так глубоко, что я мгновенно представляю, как ее легкие надуваются и чернеют от табачного дыма.

— Барри сматывается.

— Куда?

— Да куда угодно. В Калифорнию, в Чикаго, в Лондон. Его фонд в прошлом году нашел золотую жилу: завышенную ставку для ненадежных заемщиков. Я, конечно, в кредитовании не сильна, знаю только, что дела у них идут в гору. И сейчас — именно сейчас! — важно заключить какую-то сделку.

— Тебя это тревожит?

Она пожимает плечами:

— Это же Барри. Это его работа. Если каждый раз тревожиться, к чему было выходить за него замуж? Нервов не хватит. — Она делает новую глубокую затяжку. — Так ты вчера переспал с Джен?

— С Пенни.

— Правда? Молодец!.. Что? Не молодец?

— У меня такое чувство, что я никогда не смогу лечь в постель с кем-то новым без размышлений, без раздумий. В голове будет все время тикать: я не с Джен.

Венди пожимает плечами:

— Перемелется.

Снизу доносится стук парадной двери. Спустя мгновение показывается Линда — выйдя из нашего дома, она направляется к своему. Останавливается на дорожке, подставляет лицо ласке утреннего ветерка.

— Она сегодня рано, — замечает Венди.

— Она не пришла, а уходит.

— Что? Ты о чем? Шутишь?

— Говорю, что вижу.

— Не может быть! Ты уверен?

— Я уже ничему не удивляюсь.

Венди молча переваривает информацию.

— Что ж, в этом есть какой-то смысл, — произносит она.

— Какой-то — наверняка.

— Ну и? Как нам к этому относиться?

— Никак. Онеметь.

Сестра размышляет, постукивая сигаретой по губам.

— Верно, — наконец произносит она. — Уже онемели.

Птичка, та самая — не то кардинал, не то малиновка — срывается с ветки и уходит в резкое пике, к самой земле, а оттуда, поймав струю воздуха, взмывает на следующее дерево. Вот бы и мне так научиться. Почувствовал себя где-то с кем-то неуютно, поймал попутный ветер — и ты уже в другом месте. Я бы так давно до Австралии долетел.

— Ты спала с Хорри.

— Он рассказал?

— Я вчера утром тоже на крыше сидел. Видел, как ты возвращалась, полная раскаяния.

Она пожимает плечами:

— Делов-то!

— Ты изменила мужу.

Венди вздергивает брови, явно готовится что-то выпалить в ответ и — осекается. Такое с ней бывает редко. Но на гребне крыши сдержанность все-таки не помешает.

— Хорри там уже бывал.

— Так у тебя как в английском суде? По прецеденту?

— Ага.

— В таком случае половина твоих одноклассничков могут качать права.

Засмеявшись, она тушит сигарету о шифер.

— В другой вселенной, в той, где у Хорри целы мозги, мы с ним — муж и жена. Могу я в кои-то веки туда наведаться?

— Как у тебя все просто.

— Вселенная-то моя, я и устанавливаю правила.

Где-то за спиной, внизу, хлопает задняя дверь. Мы оборачиваемся.

У глубокой части бассейна стоит Трейси. На ней закрытый черный купальник. Трейси ныряет практически без брызг. Гребки у нее размашистые, стильные. Она плавает взад-вперед, точно робот, а в очередной раз доплыв до стенки, совершает изящный кульбит — ну просто как на Олимпийских играх. Даже смотреть на нее и то утомительно.

— Бедняжка, — произносит Венди.

Трейси рассекает гладь бассейна, точно акула, а мы с Венди, непривычные ни к изяществу, ни к дисциплине, восседаем над миром и наблюдаем за Трейси с нашего насеста. Мне — уже не впервые — приходит в голову, что она заслуживает лучшей доли, чем жить с Филиппом и общаться с нашей семейкой. Хорошо бы ее кто-нибудь, пока не поздно, вызволил из этой западни.

Глава 34

10:13

Навещать скорбящих нужно умеючи. Главное — не заявиться во время затишья, когда есть риск оказаться один на один с пятью страдальцами, сидящими шиву, которые, если б не ты, давно бы встали со своих низеньких стульчиков, размяли затекшие ноги, прохрустели просевшие позвонки, приняли душ, да и перекусили, в конце-то концов. Самое надежное время для визита — вечер, после семи, когда все уже сыты, а в гостиной полно народу. По будням днем — мертвый сезон. По воскресеньям — как повезет. Попробуйте подъехать и посчитать, сколько машин припарковано возле дома. Если звезды вам улыбнутся, в гостиной уже будет мирно журчать беседа и вам не придется высасывать тему из пальца. Потому что на самом деле никогда не знаешь, о чем можно разговаривать с родственниками усопшего и о чем нельзя. Где пределы дозволенного.

Кстати, о пределах дозволенного. Похоже, в одежде — что открыть, что прикрыть — мать меры не знает. Есть старинный афоризм: достойная речь, как женская юбка, достаточно коротка, чтобы удержать внимание слушателя, и достаточно длинна, чтобы объять предмет. Так вот, мамина джинсовая юбчонка на речь никак не тянет, она скорее похожа на короткий пошлый анекдот, из тех, что люди так любят слать друг другу по электронной почте. Еще на ней обтягивающая черная майка с тоненькими лямками, больше похожая на неглиже. Короче, мать выглядит точно стриптизерша на пенсии.

За эти дни у нас, казалось бы, перебывали все знакомые и едва знакомые. Ан нет. В воскресенье гости приходят с утреца, желая побыстрее покончить с этой тягостной обязанностью и освободить последний сухой и теплый выходной для чего-то более приятного. Тем не менее сидят подолгу, словно вовсе никуда не торопятся, а теннисные ракетки, клюшки для гольфа и купальники покорно дожидаются своего часа в багажниках.

Появляется Стояк в компании приятелей Пола, тоже бывших спортсменов и качков, и затевается разговор о командах и об идеальной бейсбольной лиге, лиге их мечты, до которой нам — как до луны. Жены сидят рядом и улыбаются скучающе-снисходительно: пусть лучше мужья болтают о бейсболе, чем шляются по любовницам или проституткам. Стояк — в джинсах, футболке и сандалиях. У крутого современного рабби выходной. Здесь и его жена Эмили, миловидная тихая женщина с вечной тревогой в глазах и намеком на улыбку, которая так никогда и не разгорается. В этой компании теперь принято шутливо извиняться перед рабби, если кто выругается или отпустит скабрезную шутку. Поэтому извиняются они непрерывно. А он бы и рад длинно и смачно выругаться в ответ, но — должность не позволяет. Вокруг-то сидят его прихожане!

— Привет, Джад, — обращается ко мне Дэн Рейс. — Как поживает Уэйд Буланже?

— Что? Кто?

— Ну этот, ведущий. «Вставай-мужик». Ты разве не с ним работаешь?

— Уже нет.

— Жаль. Обожаю этого парня. — Дэн корчит рожу и хрипло, в нос, произносит: — Вань-кааааа, встань-кааааа!

— Угу, похоже. — Я киваю.

— Правда?

— Один к одному.

— А какой он в жизни?

— Мудак.

— Это понятно. Но в целом хороший мужик?

Они бурно обсуждают эпизоды школьной жизни и свои тогдашние бейсбольные победы, но избегают упоминать о колледже: в это время Пол уже стал инвалидом и в бейсбол не играл. Однако тщательное умолчание — уже само по себе напоминание, не хуже бугристого красного шрама, что змеится у него на руке. Призраки прошлого. Лицо у Пола каменеет, губы сжимаются. Вся его нынешняя жизнь — ежечасное напоминание о той жизни, которую он мог бы прожить. На меня накатывает волна жалости и нежности, и мне хочется сказать ему, что я все понимаю и прощаю его за то, что он ведет себя со мной как последний придурок.

Пожалуй, надо составить список всего, что я хочу сказать разным людям. Пока не поздно.

10:32

Заходит Грег Поллан, мой старый школьный дружок. Дружба наша была почти всецело основана на том, что оба мы восхищались Клинтом Иствудом. Мы обращались друг к другу хрипло и отрывисто, как крутые герои Иствуда, а встречаясь в школьных коридорах, подмигивали и вынимали из-за пояса воображаемый револьвер, «магнум» 357-го калибра. Знаю, ты сейчас думаешь: пять раз он выстрелил или все шесть? Что ж, испытаем мою удачу. Позже мы увлеклись Сильвестром Сталлоне. В старших классах для полноценной жизни нужно немного: найдешь девчонку, которая согласится с тобой целоваться и, может быть, даже позволит потрогать грудь, заведешь приятеля, который любит те же фильмы, что и ты, — и вот оно, счастье. Грег теперь толстый, женатый, глаза его выпучены, словно вот-вот выскочат из глазниц и покатятся по полу. «Тройня, — сообщает он мне. — И базедова болезнь». Грег небритый, усталый, но он услышал, что старый друг сидит шиву по соседству, и решил, что непременно надо зайти. Несмотря на усталость. Я уверен, что ему было бы куда лучше свернуть косячок и посидеть, прикрыв глаза, в собственной машине. Я в его ситуации вряд ли потащился бы навещать друга. Слабо мне.

— Говорят, ты продюсер на шоу Уэйда Буланже?

— Угу.

— Он умеет рассмешить.

— Угу.

— Хотя пукать, на мой взгляд, необязательно.

— На мой тоже.

— Моя жена его терпеть не может.

— А моя любит.

— Моя считает его женоненавистником и хвастуном. Дала ему кличку «болтун на хуевой палочке».

— Верно подмечено. Ты чем занимаешься?

— Какое-то время занимался оценкой рисков. Теперь понемногу консультирую… что, в сущности, означает, что меня уволили.

— Сочувствую.

— Так что теперь я сижу дома с девочками, им уже четыре года, а Дебби занимается поставками медицинского оборудования. Еще мы дилеры, торгуем продукцией фирмы «Амвей», у нас свой веб-сайт. Оставлю тебе визитку.

Интересно, как он заставляет себя вставать по утрам?

Грег принимается рассказывать об одноклассниках: он кое с кем корешится до сих пор. Майк Салерно развелся, купил себе «феррари». Джаред Мэйтерс оказался геем, что, впрочем, ни для кого не было неожиданностью. Рэнди Сойер — владелец сети боулингов. Джулия Мехлер — сенатор штата. У Сэнди Флинн сгорел дом, но все они успели выскочить. Гэри Дейли арестовали — нашли детское порно в его рабочем компьютере, прямо в офисе. И так далее. Беременная жена Джада Фоксмана бросила его ради известного хвастуна и женоненавистника, ведущего популярной радиопередачи. Мой сюжет — достойная строчка в школьных новостях. Раньше мне так прославиться не удавалось.

Грег встает. Кожа у него землистого оттенка. На рубашке, под обвисшими грудями, проступают пятна пота. Нескольким гостям приходится встать и раздвинуть стулья, чтобы пропустить его к выходу. В какой же неуловимый момент Грег смирился с поражением и принял себя таким, как есть: толстым, усталым и безнадежно унылым?

— Хорошо, что повидались, — говорит он и протягивает мне пухлую потную ладонь.

— Спасибо, что зашел, — отвечаю я. — Ценю и память и внимание.

— Ну, а как же иначе, старик?..

Грег выплывает из комнаты неспешной походкой циркового слона. Когда-то он был забавным пареньком с милым смышленым личиком и никакого отвращения не вызывал. Некоторым девчонкам он даже нравился. Интересно, вспоминает ли он наше увлечение Клинтом Иствудом и Сталлоне? А по ночам, когда мир вертится слишком быстро и не дает спать, перебирает ли он кнопки каналов, чтобы, наткнувшись на Рэмбо, замереть и не заснуть уже до утра?

Глава 35

11:22

Сегодня явно день встреч со старыми друзьями. Теперь пришли Вендины подружки. Она быстренько снимает и прячет кольца с бриллиантами и выпрямляет спину. Заставляет мальчишек выйти на смотрины. Они и вправду оба хорошенькие, но Райан не хочет выпендриваться. Зато Коул позволяет теткам вволю себя потискать, а сам тычет пальчиком им в уши и глаза. Райан же демонстративно ковыряет пальцем в носу и вытирает палец о шорты. Его увещевают нежным воркованием. Гостьи достают фотографии собственных детей и пускают по кругу — все охают и ахают. Какие милые, славные! Сплошное очарование! Никто из присутствующих не произвел на свет уродливого и даже обыкновенного ребенка.

Женщины болтают, а сами украдкой рассматривают друг друга, прикидывая объем бедер и талий, торчащих животов и оттопыренных задниц, сравнивают с изначальным типом фигуры и не забывают учитывать, сколько позади беременностей. Молча друг друга оценивают, молча выносят приговор. И перестраиваются, точно птички на жердочке. До чего тяжело быть женщиной… Венди подбирает живот и, скрестив ноги, вытягивает мыски, как балерина, стараясь скрыть полноватые щиколотки, продемонстрировать икры, а главное — отвлечь внимание от других частей тела. Ноги у нее материнские — гладкие, литые, неописуемой красоты.

Кто-то извлекает из сумки альбом с выпускными фотографиями, и тетки воют от восторга, точно гиены.

11:35

Снова является Питер Эпельбаум — утешать мать. И берется за дело вплотную, в буквальном смысле слова. Питер — не единственный гость, претендующий на ее внимание, но ему никто не помеха. Он — молоток, она — гвоздь, а вокруг — жалкие гайки и винтики. С нашей последней встречи он успел подстричься и, при ближайшем рассмотрении, выглядит по-военному браво. Он даже сбрил жутковатые темные волоски, которые обыкновенно кустятся у него на мочках ушей. Тяжелый запах его одеколона витает в гостиной как недобрая весть. Эпельбаум — точно автобус, который летит, пропуская все остановки. Он старик, и времени на ухаживания и церемонии у него нет. Он то и дело поглаживает мать за локоток, а потом берет ее ладонь обеими руками и начинает щупать и мять. Без устали. Так уж он, Эпельбаум, устроен. Мама пытается вовлечь в беседу других гостей, пытается вытащить руку из его лапищ, но тщетно. Эпельбаума с дороги не свернешь: он болтает и трет, болтает и трет, а его мохнатые брови шевелятся, точно гусеницы.

Из кухни, нахмурившись, выходит Линда и, пробравшись через плотные ряды гостей, шепчет что-то на ухо Эпельбауму. Он мрачнеет, лицо его медленно наливается краской. Он идет вслед за Линдой на кухню, а мать с некоторой опаской смотрит им вслед. Дверь на кухню, покачавшись, затворяется, но за ней явно говорят на повышенных тонах, даже в гостиной слышно, только слов не разобрать — на кухне работает кухонный комбайн. Через несколько минут появляется Эпельбаум. Он как-то ссутулился, съежился. Задержавшись в прихожей, только чтобы положить пару долларов на блюдо возле мемориальной свечи, он, шаркая, выходит за порог. Мне его жаль. Похоже, у нас с ним немало общего.

Снова появляется Линда, и они с матерью смотрят друг на друга — долго, многозначительно, поверх голов всех гостей. Если до этого у меня и оставались кое-какие сомнения, то сейчас они развеялись окончательно. Венди перехватывает мой взгляд, вопросительно вздергивает бровь, но обсуждать тут на самом деле нечего.

11:45

С Лонг-Айленда приехали с соболезнованиями мамина двоюродная сестра Сандра, ее муж Кэлвин и их дочки-близнецы, аппетитные подростки-бутончики, которые уже почти распустились. Девицы любуются собой, точно кошечки, — грациозно и отрешенно, и пока не умеют распорядиться собственной новообретенной сексуальностью — выжимают педаль до отказа, словно, едва научившись ходить, получили в свое распоряжение мощный автомобиль. Сидя на диване, они то и дело обольстительно потягиваются, демонстрируя длиннющие, от ушей, ноги и созревшие бедра и груди. Они, судя по всему, недавно приобщились к взрослым таинствам, а комнату оглядывают слегка растерянно: стоило ли тащиться в такую даль, чтобы лицезреть никому не нужных родственников?

Эта семья явно снедаема стремлением к совершенству: у Сандры идеальная, наверняка дорогущая прическа и педикюр, у Кэла — так его называют домашние — часы с бриллиантами и дорогой прикид с эмблемой гольф-клуба, у девиц — точеные загорелые ножки, белоснежные спортивные тапочки, безупречный цвет лица, летящие, точно от ветра, волосы… Не семья, а рождественская открытка. Так и вижу мягкие ворсистые ковры в их доме на Лонг-Айленде; вид из окон, конечно, на залив; выложенные камнем дорожки; прихожая, то есть, простите, вестибюль, в зеркалах и мраморе; лужайка перед домом выстрижена травинка к травинке; в цокольном этаже — плазменный телевизор на полстены и кожаная мебель; гостиная в стиле арт-деко, и входить туда можно только босиком; в гараже — «лексусы»-близнецы, купленные на самых выгодных условиях.

Кэл мне не нравится. Думаю, его приятели, если у него вообще есть приятели, тоже его не любят. У него волосатые руки, выпуклые бицепсы, купленный в магазине загар и взгляд хищника — так и высматривает: в какой бы разговор вклиниться, с кем бы повздорить. Зато мама обожает Сандру, которая совсем еще девочкой потеряла родную мать и выросла поэтому вместе с нашей матерью, в ее семье. Так что тут узы нешуточные.

— Синди плавает в команде клуба «Ол-Америкэн», — рассказывает маме Сандра. — А Дана у нас — капитан, в лакросс играет.

— Так мы пошлем им снаряжение! — восклицает мать. — Пол, ты слышал? Соберешь посылку?

— Конечно, мама.

— Поверить не могу, что Морта больше нет, — произносит Сандра и — о господи! — начинает плакать.

— Старикан был нефиговый, — говорит Кэл.

Я еле сдержался. Но вовремя сообразил, что это у него набор слов такой для оказания уважения. А то бы, ей-богу, запустил ему чем-нибудь в морду. А он бы в ответ дал мне под дых и избил до полусмерти.

— Он так тебя любил, — говорит мама и берет Сандру за руку, а я недоумеваю, почему я вижу этих людей всего в третий раз в жизни, если папа так любил Сандру.

— Венди, где наши свадебные фотографии? — спрашивает мама.

Венди достает альбом, где страницы скрипят, точно несмазанные двери. Мама с Сандрой начинают презабавную игру — идентификацию покойных родственников, о которых я и слыхом не слыхивал: тетки, дядьки, кузен с полиомиелитом, друг семьи, угодивший в тюрьму за вооруженный грабеж.

— Девочки, — говорит Сандра, — идите, посмотрите.

Ее девочки плавно, по-кошачьи, соскакивают с дивана. Филипп наблюдает за ними — пожалуй, чересчур пристально. Венди дает ему подзатыльник.

— Ты чего?

— А сам не знаешь?

Мама показывает нам все выцветшие свадебные фотографии, до единой: усатые мужчины курят прямо за столом, женщины в некрасивых париках, все — в темных очках с пластмассовой оправой, словно агенты-церэушники из старых фильмов.

— Видите, какая я была хорошенькая, — говорит мама скучающим близняшкам. Вовсе не потому, что хочет похвастаться. Просто она смотрит на них — прекрасных, свежайших, словно бы с каплями утренней росы на лепестках, — и понимает, что сама она стара, куда старее, чем могла вообразить в юности… А вот папа во взятом напрокат смокинге. На большинстве фотографий он какой-то взъерошенный, встревоженный, точно за кадром происходит куча неприятностей. Но есть и другое фото: они вдвоем, на лестнице у свадебного зала, он держит ее на руках, оба смеются — над фотографом, над самими собой, над смешным платьем, дурацким смокингом и над самой затеей: неужели она удалась? Неужели они теперь семья? В горле у меня ком, и он все разбухает, не дает дышать. Это мои родители — совсем юные, влюбленные — ни детей, ни ипотечных кредитов, ни ротвейлеров, ни рака, ни вероятного (да чего там, практически несомненного) лесбиянства.

— Он тут такой красивый, — говорит Сандра.

— Я наутро почти не могла ходить, — отзывается мать.

Девицы звонко хихикают и трепещут, точно подвески-колокольчики на ветру. Венди снова дает Филиппу подзатыльник.

На сей раз он уже не спрашивает за что.

12:10

Пол с друзьями переходят во двор, где чуть в сторонке еще сохранился старый сетчатый сарайчик с его бейсбольным тренажером. Стояку, игравшему в школьные годы на приеме, приспичило проверить, сможет ли он отбить бросок Пола, который в свою очередь хочет проверить, умеет ли он еще бить. Хорри, который в школе бейсболом не увлекался, зато был асом в футболе и хоккее, уже готовит заплесневелое снаряжение, а Дэн, игравший обычно на внешнем поле, собирается быть судьей. Остальные встают вокруг, помахивая битами, точно мечами, и отпускают глупейшие реплики. Ну, а мы с Филиппом стоим рядом и наблюдаем, кто тут первым останется в дураках. Потому что победителей в любом случае не будет.

Пол достает свою старую перчатку и начинает разминаться, бросая Хорри легкие мячи и покручивая руку в плечевом суставе, чтобы расслабить мышцы. Даже сейчас, после стольких лет, его движения изящны и уверенны, а тело при броске пружинит, как бы выстреливает мяч. Стояк перебирает биты, благо в снаряжении недостатка нет, а потом встает перед сеткой, вбуривает сандалии поглубже в траву, готовясь принять удар, и делает пару тренировочных взмахов. И вот, наконец, Дэн встает за Хорри и, не вынимая изо рта сигареты, командует:

— Мяч в игру!

Первая подача Пола идет мимо, за пределы площадки, и Стояк, поняв это вовремя, даже не дергается. Дэн присуждает ему очко. Второй мяч летит слишком низко, но Стояк все-таки пытается его отбить. Неудачно.

— Один — один.

Пол, недовольный своими подачами, качает головой. Прохрустывает шейные позвонки, подергивает плечами и снова готовится бить. Мгновенный удар, прямой и сильный, отправляет мяч в перчатку Хорри прежде, чем Стояк успевает шевельнуться.

— Два у питчера!

Болельщики аплодируют, свистят. Их лучшие годы давно позади, все они — заматеревшие тупые боровы. Трейси и Элис тоже выходят к нам во двор, за ними — жена Стояка и несколько зашедших пособолезновать гостей. Все рады внести разнообразие в траурную рутину. Пол задевает своей перчаткой травмированное плечо и чуть морщится: боль, видимо, ощутимая. Его следующая подача идет дугой поверху, и Стояк, достав до мяча, загоняет его в сетку.

— Попался! — кричит Стояк. — Теперь я тебя сделаю.

Пол снимает перчатку и долго, с минуту, растирает плечо, стараясь не морщиться от боли.

— Пол, — говорит Элис. — Хватит на сегодня.

Врачи говорили, что все его связки стянуты, как заветрившийся сыр, а мышцы оторваны от костей. Они, конечно, сделали все, что могли, собрали руку заново, и она работает, но при сильных бейсбольных ударах порванные, а потом резаные-перерезаные скальпелем ткани не держат нагрузку.

— Все хорошо. Еще разок, — говорит он.

— Тут-то тебе и хана, — азартно подхватывает Стояк.

Элис горестно покачивает головой.

Спортсмены, они такие. Всегда норовят потягаться силой, их не остановит никто и ничто — ни сердитые жены, ни развороченные собакой плечи. Они не отступают. Если победит Пол, Стояку будет не до шуток, он расстроится всерьез. А если Стояк одержит верх, Пол будет переживать потом много дней. Ничьих тут не бывает, дружба победить не может.

Пол возвращается на прорезиненное возвышение для подачи, по-прежнему потряхивая плечом и прокручивая шею. Потом наклоняется и глубоко вдыхает, втягивая в себя ровно столько воздуха, сколько надо, не больше и не меньше. Хорри постукивает по своей перчатке. Стояк, махнув битой, ставит ноги пошире и замирает. Все давно потные, игра идет всерьез, о шиве никто даже не вспоминает.

— Даже я готов подтвердить, что ты — гребаный идиот, — ворчит Филипп себе под нос. — А раз так, значит, такой ты и есть.

Пол пружинно распрямляется и вдруг — издает истошный крик и бьет раньше времени, на долю секунды, но раньше, и мяч летит жестко, как ядро, прямо в лицо Стояку. Оба соперника падают на колени: Пол — сжимая плечо от дикой боли, Стояк — закрывая белыми перчатками залитое кровью лицо. Жена Стояка, взвизгнув, кидается на помощь мужу. Элис, вне себя от гнева, сначала делает вид, что всем поделом, но потом бросается за сетку, к Полу. Помогает ему встать, что-то спрашивает шепотом. До меня вдруг доходит, что они любят друг друга, по-настоящему любят… Странно, почему меня это так удивляет? Стояк тоже встает, Дэн и Эмили поддерживают его под руки. Хорри стягивает маску и спрашивает:

— А чья это была светлая мысль?

Пол с некоторой робостью идет к Стояку — извиняться. Но они оба — мачо. Поэтому они мужественно подбадривают друг друга, похлопывают по спине, по заднице — короче, никто тут обиды не держит. Кто-то притаскивает из морозильника пакет со льдом, чтобы приложить к распухшему от удара лицу Стояка. Может, они и тупые качки, но с моральным кодексом. И этим кодексом нельзя не восхищаться. Жаль, что все людские конфликты не решить, пробурчав что-то нечленораздельное и шлепнув друг друга по заднице.

Глава 36

12:45

Парад подержанной плоти продолжается. Сидя на низеньких стульчиках, мы начинаем испытывать извращенное пристрастие к голым ногам, которые маячат у нас перед глазами целыми днями. Некоторые мужчины приходят в брюках, и мы готовы благодарить их за это по гроб жизни. Но за окном конец августа, в наших краях еще жарко, поэтому большая часть мужчин является в шортах, и мы вынуждены любоваться бледными лысыми ногами с дряблыми икрами и набухшими выпуклыми венами, похожими на червяков: под кожу попали, а дороги обратно не нашли. У людей, которых природа наградила большей выносливостью, сохранились кое-какие остатки мускулатуры, но эти ноги чаще всего подпорчены множеством хирургических шрамов — у кого на коленках, у кого — по бокам, от ангиопластики. Особое адское испытание для сидящих шиву — ноги стариков в сандалиях. С какой же гордостью демонстрируют они эти толстые, ороговевшие ногти, темные и изъеденные грибком… Женский контингент являет куда большее разнообразие: некоторые экземпляры сохранились очень даже неплохо, но у других кожа похожа на жеваный целлофан и висит прямо на костях, а у третьих синюшные слоновьи ноги с красной паутиной вен совершенно заплыли жиром… Воистину, для шивы надо придумать форменную одежду.

Приезжают мои приятели с радио, еще недавно мы работали вместе на программе. Коротышка Джеф — один из сценаристов. Он лохматый, волосатый и оттого всегда выглядит неопрятно. Кенни — инженер, а еще он бывший музыкант и поездил по стране с разными группами. Обе руки, до локтей, у него в цветных татуировках, а длинные светлые волосы делают его похожим на идола молодежи восьмидесятых, не хватает только гитары наперевес. Мы с ним приятельствовали, болтали в комнате для отдыха, — обсуждали чужие шоу и плей-листы, сочувствовали Джефу, который злился на Уэйда, вечно перевиравшего его лучшие реплики. Иногда после эфира Кенни сворачивал косячок, и мы расслаблялись прямо в монтажной, а он играл на гитаре. С тех пор как я хлопнул дверью на студии, я ни того, ни другого не видел, и вот они входят. Оба перепуганные, подавленные. Я на самом деле очень тронут.

— Привет, — говорит Джеф, когда они усаживаются. — Очень тебе сочувствую.

— Мои соболезнования, братан, — добавляет Кенни.

— Спасибо, ребята. Как дела на студии?

— Да все как обычно, каждый день в дерьме, — констатирует Джеф.

— Но без тебя скучно, — спешит вставить Кенни.

— Кто продюсер?

Они смятенно переглядываются.

— Гмм… ну, в общем… я, — признается Кенни.

— Поздравляю, — говорю я. — Рад за тебя.

— Да мне как-то неловко, братан.

— Да ладно, все хорошо. Я же сам ушел.

— Они собирались кого-то внешнего пригласить, — объясняет Джеф.

— Ну, вот еще! — возмущаюсь я. — Кенни, я рад, что взяли тебя.

— Это не значит, что я из-за этого стал лучше относиться к этому ублюдку, — говорит Кенни.

— С тех пор как ты ушел, он стал совсем омерзителен. Ты держал его в узде. — Это уже Джеф.

— Держал, да, видно, не очень крепко, — откликаюсь я.

Они не уверены, уместно ли посмеяться над моей шуткой, и Джеф, сменив тему, принимается рассказывать о сюжетных поворотах в судьбе наших общих знакомых и коллег, ведь жизнь радиостанции — это бесконечная мыльная опера. Кенни пялится на полуобнаженные груди моей матери, словно они сейчас оживут и нападут на него, выскочив из бюстгальтера. Я принимаю прохладно-отрешенный вид, напомнив себе, что меня искренне трогает их приход и сочувствие. На самом деле, я уже мечтаю, чтоб они поскорее выкатились. Райан с Коулом подходят поближе — посмотреть на татуировки Кенни, и тот устраивает для них целую экскурсию.

— Вот это — мой мотоцикл, «харлей», — говорит он.

— Хайлей, — повторяет Коул.

— Вот тут дама червей, а здесь — обложка альбома «Стена» группы Pink Floyd.

— Пик флой.

— А вот эта птичка, видите, курит гашиш. Ее зовут Вудсток. Ну, помните, из мультфильма, друг песика Снупи?

— Баша-ая тичка.

— Ну да, почти верно. А это какие-то священные японские письмена, но я забыл, о чем речь.

Я провожаю гостей до двери, жму им руки:

— Спасибо, что заехали.

— Пока. До встречи!

— Береги себя, братан.

Я наблюдаю, как они садятся в машину Кенни — недавно отремонтированный «камаро». На выезде из городка они, скорее всего, остановятся пообедать в ресторане T.G.I. Friday’s и будут обсуждать мою персону с искренним и глубоким сочувствием. Потом выедут на трассу, врубят классический рок и вернутся к нормальному существованию. Скорее всего, я ни того, ни другого больше не увижу, а жаль. Последние лет семь они были ежедневными персонажами моей жизни, но теперь им нет в ней места. Точнее, мне нет места в их жизни. Так-то. Жизнь — она такая. Кажется незыблемой, а потом раз — и точно корова языком слизнула.

Я прохожу сквозь толпу гостей и устало опускаюсь на свое место. Внезапно меня охватывает бездонная печаль. Филипп обнимает меня за плечи и поглаживает по спине. У братца удивительная способность подстроиться под чужое настроение.

— Приятно, что нас почтил сам Бон Джови, — говорит он.

13:30

А поток гостей все не иссякает. Каждый, кого хоть один из нас знал когда-либо в жизни, переступает наш порог — по дружбе, по обязанности, из чувства локтя или просто в надежде, что, когда придет их очередь блюсти траур, мы тоже зайдем их проведать.

Поскольку с похорон прошло уже немало времени, люди стесняются все меньше и наглеют все больше. Например, я замечаю, что среди гостей появилось много девиц на выданье, то есть мамочка явно кинула клич, сообщила, что я сижу тут один-одинешенек, завидный жених — разведенный, бездетный, — и все теперь стекаются на смотрины. С определенного возраста в каждой женщине просыпается сваха, некоторые полагают, что это их призвание и дело вполне богоугодное. Сегодня эти брокерши по делам сердечным работают во всю мочь.

Лоис Браун хочет познакомить меня со своей дочерью Люси, которая — Лоис всячески это подчеркивает — могла выйти за любого из своих многочисленных ухажеров, если б не была так сильно настроена на карьеру. Теперь ее Люси — вице-президент компании «Пепсико», зарабатывает больше, чем может потратить, и готова наконец обсуждать достойных претендентов. И кто знает, может, мы с Люси Браун и вправду могли бы жить душа в душу, или, по крайней мере, я был бы готов познакомиться с этой незаурядной, привлекательной женщиной с телом фотомодели из глянцевого журнала, если бы не ее мамашка. У Лоис крашеные рыжие волосы, причем совершенно иного оттенка, чем брови; кожа свисает с подбородка этакими пупырчатыми, шершавыми воланами, напоминающими апельсиновую кожуру, и когда она рассказывает о Люси своим хриплым, прокуренным голосом, она напрочь лишает свою отсутствующую дочь потенциальной привлекательности. Да и весь мир заодно.

У бывшего мужа Барбары Ланг есть падчерица, которая, представьте, работает моделью. С одним мужем она развелась, другой умер, но вы никогда не заподозрите, что у нее такая трудная судьба, потому что она — большая оптимистка и открыта миру. Сейчас она как раз пишет книгу о том, как жить, если ты красива, а под ноги тебе летят не розы, а помои. Она живет далеко, в Бостоне, но по нынешним временам это не расстояние.

Опытная сваха Рини Харпер готова — за скромную мзду — уберечь меня от опасных интернет-знакомств, она будет сама отбирать для меня кандидаток. Мне тут же становится интересно, есть ли у свах официальные дипломы и лицензии. Если да, то по каким критериям их выдают и почему женщина шестидесяти с гаком лет, надевшая блестящие трико леопардовой окраски и намазавшая губы ярко-розовой помадой, чтобы сходить в воскресенье в полдень на шиву, может всерьез претендовать на роль ценителя и арбитра моих потенциальных невест.

— Так ты мне позвонишь? — заговорщицки говорит Рини и сует мне свою визитку.

— Конечно.

— Правда? Замечательно!

— Неправда. Незамечательно.

Рини обескуражена.

— Он шутит, — вступается за меня мама.

— Я не шучу, — говорю я.

— Он не шутит, — подтверждает Венди.

— Он серьезен, как сердечный приступ, — подхватывает Филипп.

— Мне очень жаль, — говорит Рини скорее оскорбленно, чем опечаленно. — Я просто хотела помочь.

Я смотрю на Рини Харпер, на Барбару Ланг, на Лоис Браун. Они самодовольны, бесчувственны и мотают мне нервы, которые и так на пределе.

— Юридически я пока женат, — говорю я громко, и все другие беседы в разных концах гостиной мгновенно смолкают. — Я все еще женат, и у меня скоро будет ребенок, и я приехал сюда хоронить отца! Что за нездоровая потребность подсунуть мне любую известную вам несчастную одинокую женщину? Патология какая-то!

— Хорошо, Джад, молодец, — говорит мама. — Выплесни все, что тебя гложет.

— Неужели я кажусь вам настолько жалким? Неужели вы думаете, что я не способен сам ни с кем познакомиться? Половина людей в мире — женщины. Так что есть вероятность, что, по крайней мере, несколько женщин будут совсем не против со мной пообщаться.

— Ты прав, черт возьми, — звонко вклинивается Филипп. — И не думайте, что, съехав от жены, он дал обет воздержания. Например, он трахался не далее как вчера вечером. Так-то!

— Не вздумай помогать мне, Филипп.

— Как хочешь. А жаль.

Лоис, Барбара и Рини поднимаются как по команде: губы поджаты, щеки пылают. Они наперебой извиняются, тихо и неискренне, и идут к выходу. По моим прикидкам, им хватит десяти минут, чтобы раскаяние преобразилось в негодование. Меня заочно обвинят в плохих манерах, широким жестом простят мое хамство, объяснив его постигшей меня утратой, и отправятся дальше — вмешиваться в чужие судьбы. Этим делом нельзя заниматься, не нарастив довольно толстую броню и механизмы защиты.

— Не волнуйтесь, девочки, — говорит мама им вслед. — Вы же от чистого сердца. Он злится не на вас.

— Как раз на них, — огрызаюсь я.

Мать смотрит на меня долго, пристально, потом откидывается на стуле:

— Что ж, вижу, ты начинаешь потихоньку выплескивать свой гнев, все, что до сих пор таил в себе. Это нормальное здоровое поведение. Но хотелось бы, чтобы в будущем ты повнимательнее выбирал время и место. Вокруг много ни в чем не повинных жертв.

— Помню, ты всегда требовала, чтобы мы самовыражались. Выплескивали эмоции.

— Ты прав, милый. Еще я требовала, чтобы вы два раза в день какали. Но это не значит, что я мечтаю каждый раз при этом присутствовать. — Она одобрительно кивает самой себе: — Да, хорошая метафора. Надо записать.

Она поднимается и, коротко извинившись перед горсткой гостей, уходит со сцены — налево, в кабинет. Через кухню.

Глава 37

13:45

После учиненного мною скандала меня считают временно непригодным для шивы, поэтому я загружаю Райана и Коула в мини-вэн, который по приезде арендовала Венди, и везу их в «Страну чудес» — второразрядный луна-парк, расположенный в нескольких милях от города. Венди в последние дни все чаще грозится задушить детей подушкой во сне, так что, полагаю, ей тоже не помешает отдохнуть. Выпроваживая нас, она велит мне не спускать глаз с Райана, поскольку он имеет свойство исчезать без предупреждения. Раз так — мне нужна подмога.

— Я везу племянников в «Страну чудес». Поедешь с нами? — говорю я, когда Пенни берет трубку.

— Даже не знаю, готова ли я к такой ответственности, — шутливо отвечает она.

Она ждет нас у своего дома, вся такая аппетитная — в футболочке, шортиках и теннисных тапочках. Выглядит лет на девятнадцать, совсем девочка. Представляю: она — моя подружка. Мы с ней идем в луна-парк, целуемся, пока стоим в очереди, держимся за руки на горках и каруселях, покупаем одну палку сахарной ваты на двоих. Я выигрываю для нее огромную плюшевую игрушку, и мы гордо шествуем с этим трофеем по всему парку, а потом он займет почетное место у нее на кровати, на розовом покрывале, а она будет валяться рядышком и часами болтать со мной по телефону.

Я смотрю на Пенни, и сердце мое ликует и печалится одновременно.

— Я рада, что ты меня позвал, — говорит она.

— Я тоже.

В машине царит ее улыбка. Пенни задирает ноги чуть ли не на приборную панель и барабанит пальцами по голым коленкам. А ноги у этой девчонки — что-то с чем-то; загорелые и гладкие, так и хочется потрогать! Стоп, надо отвести глаза, а то сейчас куда-нибудь врежусь. По дороге в парк мы распеваем под диск Коула — песенки из программы «Улица Сезам». Пенни помнит почти все слова.

У входа я покупаю самые дорогие билеты — надбавка дает нам право красоваться в смешных диснеевских шляпах. Дети в восторге от этих шляп, которые на самом деле — бейсболки с торчащими вверх ушами пса Гуфи. Триста долларов, которые я украл из бумажника Уэйда, жгут карман, и моя цель сегодня — покинуть парк банкротом. Паренек с биркой сотрудника парка и цифровым фотоаппаратом в руках предлагает нам попозировать на фоне гипсокартонного дворца. У нас дома имеются бесчисленные снимки нашего семейства, сделанные на этом самом месте на разных этапах жизни. Если вытащить их из альбомов, пылящихся в книжных шкафах в гостиной, и положить в рядок, можно отследить постепенный, необратимый рост братьев и сестры Фоксман — вроде ежегодных карандашных меток на дверном косяке. Папа в «Стране чудес» всегда за кадром, потому что он эти снимки и делал — старой «лейкой», купленной сразу после свадьбы. Рассуждал он всегда так: Какого черта тратить деньги, если сам я могу снять гораздо лучше? На самом деле, чтобы найти папу хоть на паре фотографий, надо пересмотреть все альбомы. Таков удел любого семейного фотографа — в зафиксированной на пленке истории семьи он появляется лишь в редких эпизодах. У нас имеются альбомы, где отца нет вовсе.

Пенни обнимает меня за пояс, а свободными руками мы придерживаем за плечи стоящих по бокам мальчишек. В момент, когда срабатывает вспышка, Пенни щиплет меня за задницу. Парень-фотограф дает мне квиточек и показывает, в каком киоске можно позже, выходя из парка, выкупить фотографию. Я кладу квиток в карман, но знаю, что фото брать не буду. С какой стати нам оставаться в истории вчетвером?

Небо хмурится, но дождем пока вроде не грозит. Специально нанятые подростки бродят по аллеям в неряшливых средневековых костюмах, скучая и перемогая похмелье, размахивают алюминиевыми мечами и снимаются на память с детками. Мы с мальчишками катаемся на всем, что кружится: на цепной карусели; на «Воздушных шарах»; на аттракционе с тремя длинными членистыми рукавами, на которых подвешены маленькие кабинки, которые в свою очередь тоже вращаются в разные стороны; на самолетах, которые ходят по кругу то вверх, то вниз. Потом Райан заявляет, что он уже вырос из этих малышовых радостей, и мы, оставив Пенни с Коулом на горке для малышей, идем на аттракционы покруче. Тут уж мы с Райаном отводим душу: и на «Пирате» катаемся, и на «Музыкальном экспрессе», и на «Пауке», и даже на «Драконе» — допотопных, еще деревянных американских горках, которые рекламируют как самый первый аттракцион такого рода на всем восточном побережье. Сомневаюсь, впрочем, что это обстоятельство говорит в пользу горки и обещает особо острые ощущения. Райан крепко цепляется за мою руку, и я на мгновение представляю, что он — мой сын, и вечером я буду читать ему сказки перед сном, и мы заснем вместе у него на кровати. Потом мы находим Пенни с Коулом и, поняв, что давно пора обедать, всей гурьбой отправляемся есть пиццу. Кетчуп плюс Коул — сочетание не для слабонервных. К концу обеда цвет у его футболки такой, словно малыш побывал в драке с поножовщиной. Я покупаю ему фирменную майку «Страны чудес». Тут уж старший, не будь дураком, тоже проливает кетчуп себе на футболку. Детские хитрости незатейливы, но делать нечего: Райан тоже пойдет домой в обновке.

Потом мы наклеиваем себе татуировки. У Райана на крошечном бицепсе — эмблема Супермена. Коул получает Скуби Ду. Пенни просит сердце, пронзенное стрелой, на тыльной стороне ладони. Я заказываю желто-красную жар-птицу, чуть выше запястья. Коул засыпает прямо в коляске, и я качу его через парк к эстраде, где играет оркестр, а Райан вприпрыжку бежит перед нами по аллее. Пенни молча берет меня под руку, и мы идем в ногу. А потом я гляжу на нее искоса и встречаю ее прямой, дразнящий взгляд. Только представьте, вы всю жизнь мечтали, чтобы такая девушка посмотрела на вас таким взглядом. Убить готовы были за один такой взгляд. Но вот она рядом, она смотрит, а что-то внутри вас не откликается… Нет, все-таки не только чужая душа потемки, но и своя тоже.

На эстраде местная рок-группа наяривает модные шлягеры. Мы находим свободную скамейку, покупаем сахарную вату. Райан засыпает, пристроив голову на коленях у Пенни. Я сижу рядом с ней и наблюдаю за музыкантами, а она кормит меня пучками сахарной ваты. Я наклоняюсь, целую ее в липкие губы. Она кладет голову мне на плечо.

— Давай останемся тут, пока не стемнеет? — говорит она.

Пенни очень хороша. Не ослепительно красива, как Джен, но симпатична, сексуальна, остроумна. С ней весело. Ко всему прочему, похоже, она меня искренне любит… Иногда нужно просто волевое усилие — и вот оно, счастье. Нужно научиться ценить то, что есть, в руках, а не в небе, научиться видеть в этом будущее, а главное — не сравнивать с тем, что потеряно безвозвратно. Да, так и надо жить, это мудро и правильно. Только ни у кого не получается.

Через несколько минут у меня звонит телефон. Это Джен.

— Что-то не так, — говорит она.

— Что случилось?

— Ребенок. Джад… у меня кровотечение.

— Немного? Следы крови?

— Нет, все хуже.

— Ты позвонила в «скорую»?

— Я позвонила тебе. Джад, я его потеряю? Я опять потеряю ребенка?

— Не волнуйся, пожалуйста. Ты еще в гостинице?

— Да.

— Ладно. Лежи пока. Я сам вызову «скорую».

Разъединившись, я набираю «девять-один-один». И каждой клеткой чувствую, как Пенни слушает мои ответы на методичные вопросы скучающей и наверняка толстой тетки-регистраторши. Впрочем, вопросы она задает по существу. Наконец, разговор окончен. Я смотрю на Пенни. Она все еще сидит рядом, красивая и потерянная.

— Прости. Надо идти.

— Я уж поняла, — говорит она, не поднимая глаз.

Я встаю, поправляю ремешки на спящем в коляске Коуле, а Пенни мягко будит Райана.

— Значит, твоя жена беременна. Это твой ребенок?

— Да.

— Серьезная информация. Мог бы и раньше поделиться.

— Прости. Я эту информацию и сам пока не переварил. — Я уже готов двинуться к выходу, но Пенни остается на месте.

— Я, пожалуй, тут еще побуду, — говорит она.

— Что?

Она пожимает плечами:

— Если, конечно, ты без меня сможешь их в машину запихнуть. Как, справишься?

— С чем? Ах, ну да, справлюсь, конечно. Но ты-то как домой доберешься?

— Попозже такси вызову. Все в порядке.

— Ты уверена?

— Вполне. Спешить мне некуда.

— Ну ладно. Я позвоню.

Она качает головой и печально улыбается.

— Нет, Джад Фоксман, не позвонишь. — Она делает шаг вперед и целует меня в щеку. — Надеюсь, все обойдется.

Я смотрю на Пенни, пытаясь понять, что же такое в ней намешано. Почему я одновременно хочу посвятить ей жизнь и бежать от нее куда глаза глядят?

— Пенни.

— Тебе пора.

Райан хватается за коляску сбоку, и мы направляемся по широкой главной аллее к выходу. Я оглядываюсь. Пенни снова сидит на скамейке, постукивая ногой в такт музыке. Смотрит она на эстраду. Или мимо эстрады. Я то и дело оглядываюсь — смотрю, как она постепенно уменьшается и скрывается из глаз.

Глава 38

16:10

Я закидываю детей домой, и Филипп тут же мчит меня на «порше» в больницу. Я выскакиваю у приемного покоя, он едет на стоянку. Джен лежит на каталке за какой-то занавесочкой: ей делают УЗИ. Врач водит датчиком по ее животу, а я тут же, словно это было вчера, вспоминаю, как, опоздав, влетел в кабинет врача, увидел слезы в глазах Джен и огромный, смазанный гелем живот с нашим мертвым ребенком. Только не это. Умоляю.

— У него сердце не бьется. — Джен начинает плакать.

— Плод не очень удобно расположен, пока не добраться, — говорит врач, полная женщина с глазами навыкате и губами-ниточками. — Так что давайте не будем делать скоропалительных выводов.

— Прости, Джад. — Джен, всхлипывая, хватает меня за руку прежде, чем я успеваю ее отдернуть. Она прижимает мою ладонь к лицу и рыдает в нее, как в платок. — Это ужасно.

— Все хорошо. Ты, главное, успокойся. — Я осознаю, что свободной рукой поглаживаю ее волосы. Я здесь, и это происходит со мной, но еще сорок минут назад я гулял с Пенни по луна-парку, держал ее за руку, сцеловывал с ее губ остатки сахарной ваты. Я существую в разных измерениях и понятия не имею, где мое настоящее место.

— Неужели опять? — Джен захлебывается слезами, горячими слезами, которые жгут мне пальцы. Врачиха продолжает водить датчиком по ее животу. Неужели мы опять теряем ребенка? А ведь звезды уже намекали нам, что не судьба. Только мы не расслышали намека вовремя.

— Я это заслужила, — говорит Джен. — Заслужила.

— Не надо, не говори так.

— Я так с тобой поступила… — Ее лицо искажено страданием. — Я разрушила нашу жизнь.

— Слушайте! — вдруг говорит врачиха. Мы поворачиваемся к ней и слышим, как сквозь треск пробивается быстрый, ритмичный, мерный стук.

— Что это? — спрашиваю я, хотя знаю ответ. Я уже слышал такой стук.

— Сердцебиение. Сердце вашего ребенка.

— Как быстро стучит! — восклицает Джен.

— Для вас быстро, а по мне так замечательное сердцебиение, — отзывается врачиха.

Джен с облегчением откидывается на каталку и закрывает глаза. Она по-прежнему плачет и по-прежнему держит меня за руку. Другой, свободной, рукой я спешу стереть собственные слезы — чтобы Джен не успела их заметить.

— Тогда откуда кровотечение? — спрашиваю я.

— Серьезных причин нет, а несерьезных может быть великое множество. Я уже вызвала гинеколога. Сейчас кто-нибудь спустится из отделения. Но ребенок в норме, никаких отклонений.

— Подождите, — говорю я, когда она снимает датчик. — Можно нам еще немного послушать?

Врачиха по-доброму улыбается почти отсутствующими губами, вынимает из ящика что-то вроде широкого холщового пояса и, закрепив его на животе Джен, подсовывает под него датчик. Потом она выходит, и мы остаемся вдвоем, я и Джен. И слушаем отчаянную пульсацию его сердца. Это наш еще не рожденный ребенок. Джен смотрит на меня лучезарными, влажными от слез глазами. Улыбается.

— Это — наш ребенок, — сияя, говорит она.

— Он, похоже, волнуется.

Джен смеется:

— А ты бы на его месте не волновался?

Мы вслушиваемся. Тук, шшш, тук, шшш, тук, шшш.

— Джад, — говорит Джен, не глядя мне в глаза. — У нас ведь получится, да?

В этот миг я перестаю сожалеть о чем бы то ни было, даже о том, что случилось после того, как я услышал стук сердца того, первого ребенка. Я просто отдаюсь этому волшебству. Да, мне суждено стать отцом, причем именно сейчас, когда сам я отца потерял. Меня постепенно начинают обуревать какие-то эмоции, какие — не знаю, поскольку мы только-только начинаем осознавать важность момента, но занавеска отдергивается, и входит Уэйд. Тут уж всему конец — и этому моменту, и всем последующим.

16:45

В нашу последнюю встречу я запулил в Уэйда офисным стулом. До этого — тортом с горящими свечками. Должно быть, у него до сих пор жжет задницу. Стоит ли удивляться, что, увидев меня, он вздрагивает, ожидая новой атаки, и на миг замирает в дверном проеме. Потом осторожно, бочком, проходит к лежащей на каталке Джен.

— Ну, как ты, малыш?

Есть категория мужчин, для которых любая женщина — малыш, и им это сходит с рук. Уэйд из их числа. А я к этой категории не принадлежу. По-моему, это отвратительно. Я шарю глазами в поисках какого-нибудь острого предмета.

— Я так спешил, малыш. А навигатор меня только запутал.

— Со мной все в порядке, — говорит Джен.

— Вот и славно. — Он легонько дотрагивается до ее плеча, но тут же отнимает руку: мое присутствие его явно стесняет. Так что выбора у него нет — пора обратить на меня внимание.

— Привет, Джад. Как делищи?

— Все отлично, Уэйд.

Раздается стук в дверь, и, не дожидаясь ответа, в палату входит бородатый врач. В руках у него медицинская карта Джен.

— Дженнифер Фоксман?

— Да, — отвечает она.

Ее имя рядом с моей фамилией. Это больно, это как пинок по яйцам.

— Я — доктор Рауш из отделения гинекологии. — Он поворачивается к Уэйду. — Мистер Фоксман?

— Нет, — отвечает Уэйд.

— Я — Фоксман, — отзываюсь я.

— Очень приятно, — формально говорит доктор Рауш и снова переводит взгляд на Уэйда: — А вы кто?

— Он — любовник моей жены.

— Заткнись, Джад. — Джен морщится и закрывает глаза. — Не надо сейчас.

— У нас непростой сюжет, — говорит Уэйд, протягивая врачу руку. — Уэйд Буланже.

— Тот самый? С радио?

— Боюсь, что да.

Доктор Рауш улыбается:

— Моя жена вас терпеть не может.

— Типичный случай, — кивает Уэйд.

— Моя жена, к сожалению, не типична, — говорю я.

Доктор Рауш смотрит на меня неодобрительно, словно я порчу ему праздник.

— Что ж, — говорит он, вынув из кармана резиновые перчатки. — Вообще-то у меня язва, а смена длится сутки, так что вы меня в ваши проблемы не втягивайте. Подождите-ка оба за дверью.

— Но я — отец, — возражаю я.

— Поздравляю. А теперь выйдите из смотровой.

16:55

— Похоже, мы с тобой попали в переплет, — говорит Уэйд.

Мы стоим у стены в переполненной приемной. Тут, судя по всему, собралась целая команда Младшей лиги вместе с родителями: ждут, когда врачи осмотрят их травмированного товарища. Двое ремонтных рабочих поддерживают третьего — нога у него обернута в промокшее от крови полотенце. Телевизор закреплен чуть ли не под потолком, смотреть можно, только задрав голову. На экране готовят суфле.

— Этот, как ты выражаешься, переплет — моя жизнь. Моя семья.

— Джен теперь и моя семья.

— Джен — временный чехол для твоего елдака.

— Не смей так о ней говорить.

— Я не о ней, сволочь. Я — о тебе.

— Да что ты обо мне знаешь?

— Знаю, что ты кончаешь холостыми.

— Твою мать!

— Эй, мужики, — окликает нас один из папашек маленьких спортсменов и кивает на детей: — Языки придержите.

Но нас уже несет, и дороги мы не разбираем.

— Я знаю, что ты задерешь любую юбку в пределах досягаемости: практиканткам, рекламодателям, спонсорам или лучше дочерям спонсоров — одной, между прочим, даже восемнадцати не было, я это точно знаю. Еще я знаю, что Джен ты скоро бросишь, потому что такое ярмо, как чужой ребенок, тебе на хрен не нужно. Я знаю, что ты все это время молился, чтобы был выкидыш, а сейчас взвешиваешь, как бы половчее выпутаться из этого дерьма. Я знаю, что тебе жуть как хочется выглядеть приличным человеком, но в душе ты подозреваешь, что ты на самом деле то еще говно, и я это подтверждаю — с полной ответственностью. Ты — пустой, бездушный, бессодержательный тип. Поэтому тебя самого все будут иметь во все места, тебе будут платить за ту похабщину, которую ты несешь в эфире, а потом на твое место придет такой же мудак, только покруче, и тебя спишут вчистую. Ты станешь старым, облезлым, тебя все забудут. Сдохнешь один, под забором.

Теперь уже на нас, понятное дело, пялятся все без исключения. Родители детишек — в полном шоке, а дети ловят кайф, оттого что взрослый дядя сказал так много плохих слов сразу. Рабочие невозмутимы.

— Ну как? Полегчало? — с кривой усмешкой говорит Уэйд. Видно, решил сожрать все, что я говорил, и утереться.

— Ни капельки.

— Это плохо. Классная была речь.

— Ты можешь помолчать, а? Заткнуться можешь?

— Я не соблазнял ее, Джад, — говорит Уэйд. — Даже не думал. Ничего подобного.

— Прошу же помолчать! А ты делаешь ровно наоборот!

— Она была одинока, обижена, растеряна. И все это с ней сделал не я, а ты. Своими руками.

— А ты и рад, воспользовался шансом.

— Воспользовался, не отрицаю. Она красива, а я не железный. Я заступил за некую черту. Но помни, в этом деле всегда участвуют двое. Она никакая не жертва. Поверь, я сам обалдел, когда это переросло во что-то серьезное. Ты, конечно, можешь и дальше меня ненавидеть, я бы на твоем месте так и делал, но помни — это она за мной бегала, а не я за ней. Инициатива была ее. Ты это и сам знаешь, и не стоит закрывать на это глаза.

— Это дела не меняет! Хочу, чтоб ты сдох!

— Ты не одинок. Занимай очередь.

И тут я все-таки решаю ему врезать. Я уже нападал на него, дважды, но особого удовлетворения мне это не принесло. Сейчас мне хотелось физического контакта, чтобы кость хрястнула об кость. Однако перейти от разговора к драке так же непросто, как от флирта к поцелую. Надо совершить эдакий затяжной прыжок, отринуть все запреты, отдаться порыву.

Но я это делаю. Сначала, чтобы сократить расстояние между нами, тычу в него пальцем и ору:

— Так ты меня не понял, тупой ублюдок?

Одновременно я подхожу все ближе, пока мой палец не оказывается почти у его носа. Уэйд, естественно, откидывает мою руку и… Вот он, шанс! Жаль только, что я тыкал в него правой рукой, теперь придется бить левой, а она у меня послабее. Бью. Уэйд инстинктивно уворачивается, и первый неловкий удар приходится ему в плечо. Черт побери!

— Козел! — кричит он и отпихивает меня к стенке, не бьет даже, а так, отмахивается, точно от назойливой мухи. Тут наконец появляется Филипп и видит лишь заключительный кадр: Уэйд поднял на меня руку! И братец тут же наносит ему сокрушительный удар — значит, кой-чему научился, когда еще подростком часами смотрел по телику бои без правил. Удар приходится в переносицу, и Уэйд со стуком падает на пол. Поставив ногу ему на грудь, Филипп говорит:

— Только посмей обозвать моего брата еще раз.

Откуда ни возьмись, вырастает толстый охранник и, заломив Филиппу руки за спину, надевает на него наручники. Второй подходит ко мне сзади и, крепко сжав мой локоть, говорит:

— Пройдемте.

Нас обоих препровождают к выходу.

— Там, в кабинете, моя жена!

— Сейчас все обсудим, только не здесь, — отвечают они.

На улице ливень, и капли гулко молотят по стекловолоконному навесу над входом в приемный покой. Охранники освобождают нас сразу, около припаркованной здесь же санитарной машины. Они шепотом перебрасываются парой слов, потом один уходит обратно, а другой — крупный негр с бритой головой и могучими бицепсами — поворачивается к нам и спрашивает:

— А тот парень, он правда «Вставай, мужик!»?

— Он и есть, — отвечаю я.

— И кто ж из вас его отметелил?

— Никто, он сам упал, — говорит Филипп.

Охранник улыбается во весь рот и протягивает ему руку:

— Жми пять, друг. Я этого пустобреха ненавижу. Придурок он.

Пожав плечами, Филипп отвечает на рукопожатие и добавляет:

— Если б не вы, я бы из него всю душу вытряс.

17:20

Филипп точно не помнит, где оставил машину, так что мы бродим по стоянке, ищем ее и — промокаем до нитки. В итоге оказывается, что его «порше» стоит через несколько машин от серебристой «мазерати» Уэйда, с дурацким «Вставай, мужик!» вместо номера. Даже не успев взвесить за и против, я одним махом взлетаю на крышу ненавистного автомобиля и принимаюсь топать, прыгать и материться, точно сумасшедший. В какой-то момент я подпрыгиваю и бухаюсь на колени, с удовлетворением ощущая, как проминается подо мной твердый металл. Филипп открывает багажник своей машины, достает тяжелую г-образную монтировку и протягивает мне:

— На, оттянись по полной.

Но я уже выпустил пар, мне больше ничего не надо. Я сползаю по переднему стеклу и сажусь на капот. Филипп садится рядом, и мы долго молчим под артобстрелом дождевых капель.

— Пусто без папы-то, — говорю я.

— Ага, и я об этом подумал.

— Почему-то, пока он был жив, я так по нему не тосковал. Он ведь умирал целых два года, а я навестил его всего пару раз. Что, в сущности, могло быть важнее, чем провести время с отцом, которого завтра уже не будет?

— Он не хотел, чтобы мы приезжали. Сам мне говорил. Не хотел, чтобы мы запомнили его немощным и больным.

— Вот и надо было приехать и сказать: «Батя, ты крутой, ты настоящий!»

Филипп серьезно кивает:

— Папка всегда был круче нас всех.

— Еще бы. И почему мы выросли такими слабаками?

— Зачем всех под одну гребенку? Кто только что вырубил Уэйда Буланже одним ударом? Я или не я?

— Ты.

Он морщится, потирая руку:

— Похоже, сустав раздробил. Надо же, и ударил-то всего разок… Пожалуй, стоит вернуться, рентген сделать.

— Я слышал, как у ребенка бьется сердце.

Филипп поднимает глаза:

— Это же здорово? Да?

— Ага. — Я умолкаю, но потом меня прорывает: — Я сказал Уэйду, что он мечтает о выкидыше, а на самом-то деле я сам на это надеялся. Втайне от самого себя. Господи, ведь это ужасно: ребенок растет там, в животе, а отец мечтает, чтобы он не родился.

— Да уж… ужасно. — Чтобы быть ко мне поближе, Филипп откидывается, ложится спиной на ветровое стекло.

— Как ты считаешь, папа был хорошим отцом?

Филипп задумывается:

— Во всяком случае, он старался, как мог. Ну, по старинке действовал, традиционными методами. Он не всегда нас понимал, не всегда ценил, но выросли-то мы не такими уж плохими, верно?

— Наверно, я мог бы стать неплохим отцом.

— Ты и станешь. Отличным.

Каждая капля, ударившись о сияющий капот «мазерати», взрывается веером брызг.

— Но сначала мне придется простить ее, да? Придется смириться, что Джен теперь с Уэйдом. Ради ребенка.

— В воспитании детей я не дока, но полагаю, что это не единственная и не самая крупная жертва. Поступиться придется очень многим.

Я смотрю на Филиппа, а он ловит языком капли дождя.

— Говоришь прямо как мудрец.

Филипп усмехается:

— Зрячий для слепого — сам Господь Бог.

Я улыбаюсь и тоже откидываюсь на ветровое стекло, глядя на летящий в лицо дождь.

— Я буду папой.

— Поздравляю, большой брат.

— Спасибо.

— Домой-то готов ехать?

— Поехали.

Он забирает у меня монтировку и, спрыгнув на землю, с размаху разбивает стекло на стороне водителя. Мгновенно срабатывает сирена — взвывает приглушенно, точно извиняясь. Улыбка у Филиппа — до ушей.

— Случайно вышло.

— Ты — идиот.

— Сам только что сказал, что я — мудрец.

— А теперь я называю вещи своими именами. В голове прояснилось.

— Рад за тебя. — Он протягивает мне монтировку. — Ударь разок, на дорожку?

— Я пытаюсь подняться выше мести. Простить и жить дальше.

— Так и сделаешь. Через тридцать секунд. — Он бросает мне железку. Холодный металл извивается у меня в руках, точно угорь. Зря я веду все эти разговоры. Лучше бы слез с машины Уэйда да сходил в приемный покой — узнать, как там Джен. Нам с ней предстоит растить этого ребенка, вместе растить, а я крушу машину врага, словно подросток-вандал, и получаю от этого дикое удовольствие. Но там вместо меня Уэйд, он давно оправился от удара, ведет себя ответственно, задает грамотные вопросы, очаровывает врачих. А я в этом сюжете посторонний — вспыльчивый биологический отец, которого пришлось насильственно удалить из помещения. Я вдруг осознаю, что так будет всю жизнь: Уйэд внутри, а я — снаружи, под дождем, и чудное биение крошечного сердца уже ничего не изменит. Я всегда буду третьим лишним, тем, кого не ждут, кто лучше бы не приходил, чтобы не портить вечер… Это жутко несправедливо и обидно, это нельзя, просто нельзя стерпеть! И если это и есть мой удел на всю оставшуюся жизнь, я не уверен, что выдержу… Момент переломный, и я это чувствую, но — эх, где наша не пропадала?!

С доброй монтировкой в руке тридцати секунд мне хватит.

Глава 39

18:10

Дома мама ссорится с Линдой. Они закрылись в кухне, говорят, понизив голос, но, по-моему, Линда плачет. Кто-то грохает кулаком по столу. Хлопает дверца настенного шкафчика. Пора ужинать, гостей в доме нет, но и ужина нет, поскольку никто из нас не отважится сейчас войти на кухню. Так, опять говорят и опять ничего не слышно. Но вот дверь распахивается, и Линда почти бегом проносится через прихожую и выскакивает на улицу, захлопнув за собой дверь с таким грохотом, что по всему дому мигают лампочки. Спустя минуту мать, сохраняя полное самообладание, выходит в гостиную и опускается на крошечный стульчик, на котором просидела всю шиву. Все мы смотрим на нее выжидающе.

— Что смотрите? — говорит она. — Мы поругались.

— Насчет чего? — интересуется Венди.

— Не ваше дело. — Мать встает и направляется к лестнице. — Похоже, мигрень начинается. Я прилягу ненадолго.

— Э-э, а как же твой принцип: в семье нет тайн?

Вопрос Венди останавливает маму у подножия лестницы. Опершись на перила, она кивает, точно нашла подтверждение собственным мыслям. Потом поворачивается к нам. В глазах у нее стоят слезы.

— Мы мало похожи на настоящую семью, — говорит она. — Уже очень давно.

19:50

Вечер размолвок между влюбленными. Элис распекает Пола за то, что он опять разбередил травмированное плечо. Происходит это наверху, в спальне, но там по-прежнему установлен Серенин монитор, и внизу громко и отчетливо слышно каждое слово. В каморке за кухней Трейси отчитывает Филиппа за то, что он избил Уэйда. Я ужинаю на кухне, а с двух сторон бурлят страсти. Пожалуй, в моем нынешнем бессемейном статусе есть свои преимущества.

Я понимаю и подоплеки этих скандалов: на самом деле Элис злится на Пола за то, что никак не забеременеет, а Трейси подозревает, что Филипп снова переспал или скоро переспит с Челси. Он определенно об этом подумывает. В сущности, Трейси злится на саму себя — за то, что позволила Филиппу сделать из себя идиотку, что закрыла глаза на свой возраст, забыла о суровой и очевидной реальности. Однако обсуждать эти тонкие материи сейчас не время, да и не место. Поэтому обе они выкипают из-за какой-то ерунды, вроде растянутых связок и раздробленных суставов. Короче, сегодня дурная карта легла в этом доме всем до единого. Покоя не жди.

Зато еды за день прибавилось. Нам принесли терияки с курицей, макаронный салат, рубленые яйца и целый поднос с двуслойным печеньем «день-ночь». Ну, когда я еще смогу так поесть? У стола в центре кухни на высоких табуретах сидят Вендины мальчишки, свежевымытые, облаченные в трикотажные пижамки, которые обтягивают их, точно супергеройские костюмы. Еще мокрые, тщательно расчесанные волосы поблескивают, хотя свет на кухне слегка приглушен. Эти мальчишки — идеальная реклама детского шампуня или, вообще, самого детства. Венди пытается впихнуть в них хоть какую-нибудь еду, но их маленькие животики еще бурчат и пучатся от сахарного дерьма, которым я накормил их в луна-парке. Я вспоминаю о Пенни, и сердце сжимается. Я вел себя отвратительно, я обидел ее — поэтому мне больно. Можно, конечно, позвонить, но что сказать ей, кроме того, что мне очень, очень жаль?

Капли барабанят по стеклу, просятся внутрь. Из монитора несутся вопли Элис: «Ты так вообще можешь остаться инвалидом! А ради чего? Чтобы обыграть Стояка Гроднера?»

— Если она разбудит ребенка, я пну ее в жирную жопу, — задумчиво говорит Венди, собирая в тарелку еду для мамы.

— Ты сказала плохое слово! — радуется Райан.

— Нет, мой сладкий.

— Ты сказала «жопа»!

— Жопа — это то же самое, что попа.

— Значит, так можно говорить?

— Только не деткам.

— Почему?

— По кочану, — сердито отвечает Венди. — Такие правила, Райан. Надо просто запомнить.

«Мы тут недели не пробыли, а ты уже ввязался в две драки! — кричит на Филиппа Трейси. — Тебе вредно тут находиться».

В обоих диалогах мы слышим только женские голоса. Как истинные Фоксманы, Пол и Филипп отвечают тихо и односложно. Когда на нас нападают, мы тут же стоически прячемся в раковины. А раковина рассчитана на одного. Джен от этого страшно бесилась. Чем больше она вопила, тем дольше я молчал — иногда часами. Возможно, если бы я тоже вопил в ответ, наша жизнь сложилась бы иначе. Может, ругань — это такая неведомая мне форма супружеской дипломатии.

В конце концов хлопает дверь каморки, и свет на кухне, помигав, гаснет окончательно. В полумраке Филипп топает прямиком к холодильнику, достает из морозилки пакет со льдом, садится напротив меня и, вздрогнув, прикладывает его к раздутой кисти.

— Дерешься ты часто, но так толком и не научился, — замечает Венди.

— Наверно, я что-то сломал.

— Точнее, разбил. Сердце Трейси.

Филипп тяжело, исподлобья смотрит на Венди:

— Все язвишь? Неужели не надоело?

Хлопает другая дверь — наверху. Свет зажигается. Из монитора доносится плач Серены.

— Жирная сука! — бормочет Венди.

— Ты сказала плохое слово! — обалдев от счастья и ужаса, кричит Райан.

— Сука — это тетя-собака, — отвечает Венди уже за порогом кухни.

— Шука! — радостно повторяет Коул.

Впервые отец выругался при мне, когда мы с ним устанавливали в гараже таймер для поливальных установок. Во рту у него была отвертка, в руках винтики, и тут он уронил на пол какую-то шайбочку. Она, позвякав, докатилась до канализационной решетки, куда стекает лишняя вода, и проскочила меж прутьев вниз. «Вот хрень!» — смачно сказал папа. Мне было лет восемь. Я так хохотал, что потом ребра болели.

Пол молча входит в кухню и тоже лезет в морозилку. Но единственный пакет со льдом уже у Филиппа, поэтому Пол берет кусок мороженого мяса и, засунув его под рубашку, прикладывает к плечу. Прислонившись к холодильнику, он на секунду закрывает глаза. Я сижу между ним и Филиппом, подозрительно невредимый.

— Я больше не могу здесь. — Пол идет к двери.

— Тебе сейчас нельзя вести машину, с таким плечом, — говорит Филипп, вставая. — Я тебя отвезу.

— Мне повезло. — Пол скрывается в прихожей.

— Вот жопа, — говорит Филипп.

— Жопа — это попа, — живо откликается Райан.

— Йопа, — повторяет Коул. — Шука. Йопа. Деймо.

Филипп серьезно рассматривает наших племянников.

— Приятно видеть наше положительное влияние на младшее поколение. Может, стоит нас стерилизовать?

— Я уже опоздал, — отвечаю я.

— Верно. Я забыл. — Он шарит по карманам, ища ключи. — Всем спокойной ночи.

— Погоди! — Я выхожу вслед за ним в прихожую, где на пороге ждет Пол. — А как же шива?

Мы все втроем смотрим на пустую гостиную, где перед камином стоят в рядок пять пустых стульчиков.

— Ты справишься, — говорит Пол. — Только кивай и улыбайся.

— Не оставляйте меня одного!

Филипп закидывает сигарету из пачки в рот и прикуривает от толстой, принесенной для шивы свечки. Мне это кажется кощунством, но думаю, папа не обидится.

— Дождь хлещет как из ведра, — говорит Филипп. — Держу пари, что никто сегодня уже не явится. Поехали с нами?

— А вдруг гости придут?

Филипп достает из ящика блокнот и ручку и быстро пишет:

Шива отменяется ввиду дождя.

Заходите завтра.

Домоуправление

Он прикрепляет листок снаружи у двери под дверным звонком и говорит:

— Проблема решена.

Глава 40

21:15

«Липкие пальчики» — гриль-бар в одном из дальних торговых центров на Сто двадцатом шоссе, примерно в миле от гостиницы «Мариотт», где остановилась Джен. Точнее, останавливалась. Сейчас-то она наверняка уже с ветерком едет в Кингстон, а Уэйд, сидя за рулем, вынашивает сценарии страшной мести.

«Липкие пальчики» славятся острыми куриными крылышками с кайенским перцем и сексапильными официантками в обтягивающих черных футболочках с треугольными декольте, на которых ножницами вырезаны неровные зазубрины. В зале полно женщин в коротких юбках, джинсовых шортиках и блузках без рукавов. Сверкают их волосы, их тела, их улыбающиеся губы. Сверкают и манят. Я остро ощущаю присутствие каждой из этих красоток с гладкими бедрами и молочно-белыми шеями. Сейчас в моей жизни сошлось всё — смерть, развод, отцовство, — но здесь, в этом баре, я просто-напросто стоячий х… Грубо, но так оно и есть, врать не буду. Сидя с братьями у высокого круглого стола, я слизываю с пальцев горячий соус и стараюсь скрыть от окружающих свой жадный, шарящий по женским телам взгляд. Вот брюнетка с пухлыми губками — и эти губки хочется сосать, как леденцы. Вон белокурая девушка в короткой юбочке, с ослепительными в своем совершенстве ногами и улыбкой, от которой екает в груди. Вон еще одна блондинка, натуральная, некрашеная, ее глаза лукаво смеются, и понятно, что в постели она будет весела и ласкова. Я хочу их всех, хочу любить их долго и нежно, хочу целовать их под дождем, спасать от плохих мужиков, завоевывать их сердца, жить с ними до глубокой старости. Скорее всего, для большинства из них я уже старик. Возможно. Не знаю. Я был женат десять лет и разучился определять возраст, даже свой собственный.

Все отдам, лишь бы снова влюбиться. Когда-то я обожал быть влюбленным: поцелуи взасос, лихорадочные совокупления, пламенные признания, телефонные разговоры по ночам, а еще интимный, понятный только двоим язык и доступные только двоим шутки, а еще ее пальцы, доверчивые и властные, которые не отпускают твой локоть, когда ты ужинаешь в компании с ее друзьями.

— У нас настоящий мальчишник, — восхищенно говорит Филипп. — Почему мы так редко выбираемся куда-то втроем?

— Потому что не очень друг друга любим, — отвечает Пол.

— Это чушь, Пол. Ты слишком сердит на весь мир, чтобы понимать, кого любишь, а кого нет. Я тебя точно люблю. Да-да. Я вас обоих люблю. Я всегда был слишком мал, вы меня никуда с собой не брали. А мне так хотелось!

— Тогда лови момент. Это твой звездный час.

— Па-а-арни верну-у-улись в го-о-ород, — поет Филипп.

Подходит официантка с напитками.

— Привет, Филли, — говорит она. — Как поживаешь?

— Привет, Тамми. Чудно выглядишь.

Она идет дальше, а мы не можем отвести глаз от ее задницы. Да что мы? Сам Господь Бог отложил свои дела, чтобы посмотреть, как эта попка лавирует среди посетителей. Потому что на такие попки надо смотреть. От таких попок внутри просыпается желание и, одновременно, горечь утраты, а следом еще и досада, потому что, тьфу ты, это всего лишь задница!

— В городе есть хоть одна девка, с которой ты не спал? — ворчит Пол.

— Если она рада меня видеть, это еще не значит, что я с ней спал.

— Разве нет?

Филипп пожимает плечами:

— Нечистый эксперимент. С Тамми Бернс не спал только ленивый.

— Значит, я ленивый, — огорченно говорю я.

— Вечер только начинается. Очаруй ее, да про чаевые не забудь.

На музыкальном автомате кто-то ткнул кнопку с песней «Алабама, милый дом». Филипп подпевает, а когда между куплетами звучит фортепьянный проигрыш, постукивает пальцами по столу. Эта песня есть в каждом музыкальном автомате, в любом баре, в любом городе Америки. Не знаю почему, но так уж повелось. И в каждом баре найдутся два-три осла, которые будут подпевать со всей дури, особенно куплет про Нила Янга, а потом победоносно озираться, словно ждут приз за знание слов, словно никто, кроме них, этих слов не знает, словно ни у кого, кроме них, не было друга-рокера, который вечно делал обработки этой классики семидесятых, словно все мы не сыты по горло этим вечным хитом.

В последнее время, когда вокруг много симпатичных девушек, я отчего-то злюсь. Сам не знаю почему.

Девушки у барной стойки слегка покачиваются в такт музыке, рты приоткрыты — девчонки всегда танцуют приоткрыв рот, с чуть оттопыренными губками, словно обладают неким тайным знанием, которого парням постичь не дано. Все, говорю я себе, хватит пялиться. Ничего хорошего из этого не выйдет. Потому что в один прекрасный день ты случайно увидишь в зеркале за барной стойкой свое собственное отражение и поймешь, что ты уже на грани — нет, еще не стар, но… Короче, старость не за горами, а сидеть старпером в баре и лапать девочек взглядом — просто унизительно.

— Это, случаем, не Хорри? — говорю я, глядя в дальний угол. Там, за столом, действительно Хорри: болтает с подвыпившей молодой особой. Наши взгляды скрещиваются, он неопределенно машет рукой. Через несколько минут я гляжу туда снова. Ни Хорри, ни девушки. Я его понимаю. Мне тоже было бы неловко ухаживать за девицей в присутствии трех братьев замужней женщины, с которой я недавно переспал. Н-да, чтобы отслеживать личную жизнь нашего семейства, нужен автонавигатор. Интересно, любовь вообще такая хитрая штука или именно мы обладаем уникальным талантом перемазать все в дерьме?

Пол хлопает ладонью об стол. Под ладонью — доллар.

— Я хочу спеть, — говорит он. — Филипп, будь добр, сходи к автомату и выбери для меня песню.

— За доллар можно две.

— Шикуй, выбирай!

— Может, что-то конкретное? Под настроение?

— На твой вкус. Удиви меня.

Филипп спрыгивает с высокого табурета и идет через толпу.

— Смотри-смотри, — говорит Пол.

— Куда?

— Спорим, он не способен пройти туда-сюда, чтобы не полапать баб. Считай! Будет как минимум три!

У музыкального автомата стоит девушка в черном топике с завязками на шее и в джинсах, висящих на бедрах так низко, что вообще непонятно, как они держатся. Филипп наклоняется, шепчет что-то ей на ухо. Она смотрит на него и смеется. Потом она чуть пошатывается — возможно, из-за высоких каблуков или потому, что с восьми до десяти часов женщин тут поят бесплатно. Короче, не знаю я, от чего шатаются женщины, я про них мало знаю, но вижу, что девица, чтобы не упасть, хватает Филиппа за руку. Совершенно запросто. Со мной такого никогда не бывает. Ее пальцы продолжают сжимать его локоть, и они болтают, точно старые знакомые. Пришел — пошутил — победил. Но как?

По пути назад Филиппа останавливают две девушки, с которыми он, похоже, знаком. Он наклоняется — принять по поцелую в каждую щеку, его ладони ложатся на их оголенные тела, чуть пониже спины и чуть выше края джинсов. Братец игриво болтает. Уже метрах в трех от нас он сталкивается еще с одной девушкой и, положив руку ей на копчик, любезно направляет в обход себя, в нужном ей направлении. Они одаривают друг друга улыбками.

— Четыре, — говорит Пол.

— Что четыре? — спрашивает Филипп.

— Да так.

Филипп недовольно пожимает плечами, но выяснять, о чем мы говорили, не намерен. Весь мир для него — сексуальный шведский стол. Чего напрягаться по мелочам? Он отхлебывает пива.

— Знаешь, Пол, — говорит он. — Думаю, это здорово, что вы с Элис хотите ребенка.

Пол смотрит на него, потом переводит взгляд на постепенно тончающую шапку пены в своей кружке.

— Она меня скоро доведет. Мы все сбережения ухнули на это дело — так ей неймется забеременеть.

— Значит, ей неймется, а тебе — ймется? Странно.

— А мне странно, что ты спишь с женщиной, которой рукой подать до менопаузы. Но я же в твои личные дела не лезу.

Филипп обиженно ставит кружку на стол:

— Ты — сволочь, Пол. Со мной ведешь себя как сволочь и с Джадом тоже. Паршивый ты брат. Надеюсь, отцом ты будешь не таким паршивым.

— Я — паршивый брат? — Пол повышает голос. — Думаешь, только папа выкладывал денежки, чтобы тебя не упекли в тюрьму, когда ты вздумал выращивать марихуану? Я три года сидел на бобах, только и знал, что платил по счетам твоему адвокату. Ты и Джада сюда приплел? Про это вообще лучше не начинать.

— Вот и не надо, — говорю я. — Про твое великое самопожертвование я и так знаю. Ты никогда не дашь мне об этом забыть.

— Что ты сказал? — Пол резко встает, и табурет с грохотом падает на пол.

Я тоже встаю:

— Ты сам во всем виноват, Пол. Сам потащил меня к дому Раско. Я говорил тебе, что не хочу, но ты настоял, ты хотел всем показать свою крутизну. Я тебя об этом не просил и не желаю расплачиваться за это всю жизнь. Ты слишком дорого берешь.

— Думаю, всем нам нужен тайм-аут, — говорит Филипп, но уже слишком поздно.

Пол шваркает кружкой об стол. Он кипит от ярости: лицо красное, кулаки сжаты. Пространство вокруг нас мгновенно пустеет, люди ожидают драки.

— Я потерял стипендию. Я потерял все. А ты уехал в колледж и даже не оглянулся. — Он вонзает зубы в каждое слово, и они выходят наружу пережеванными. — И теперь ты говоришь, что за все расплатился? Скотина неблагодарная!

— Ты тоже мог поступить в колледж. Но ты предпочел сидеть дома и пить горькую, целых два года. По-твоему, я должен был сидеть с тобой? Из благодарности? И пустить свое будущее псу под хвост?

— Вот и хорошо, — говорит Филипп. — Наконец-то поговорим начистоту, это полезно.

За спиной Пола внезапно вырастает вышибала и мрачно смотрит на нас своим единственным целым глазом. Он бывший боксер. На стене за стойкой развешаны фотографии его поединков. Может, сил у него за прошедшие годы и поубавилось, но выглядит он все равно внушительно, а на лице — печать усталой мудрости, присущей людям, которые знают о насилии не понаслышке. Его рука, похожая на мясистый крюк, опускается на плечо Пола.

— Пол, — говорит он хрипло и неожиданно мягко. — Сядь. Или иди отсюда подобру-поздорову.

Пол кивает, все еще глядя на меня, потом похлопывает вышибалу по животу.

— Все хорошо, Род. Я как раз собирался идти.

Боксер-профи многозначительно смотрит на Филиппа, потом на меня, точно пытается представить непоправимые увечья, которые он нам нанесет, если дойдет до дела. И отходит обратно к двери. Пол бросает на стол деньги за пиво.

— Пол, — говорю я, охваченный раскаянием. — Ты не думай, я всегда за тебя очень переживал.

— Да ну? — Он говорит тихо, почти без гнева. — Ты хоть знаешь, сколько мне сделали операций?

— Не понял…

— Не сразу, не когда это случилось, а потом. Когда ты уехал в колледж. Так сколько?

Я задумываюсь.

— Три, наверно. Или четыре, если считать ту, что была вскоре после моей свадьбы. По пересадке кожи.

Пол медленно качает головой:

— Восемь.

— Что?

— Мне сделали восемь операций. Пересадка кожи, пересадка нервов, пересадка тканей, штыри разные. Сколько раз ты навестил меня в больнице или хотя бы позвонил домой, узнал, как я там?

— Не знаю. Я звонил… навещал…

— Два раза. Ты навестил меня дважды. Так-то.

— Не может быть.

— Не должно быть. Но это правда. — Он направляется к двери.

— Пол, — говорю я. — Подожди.

Он поворачивается, по его щеке катится слеза. Я потрясен.

— Да, я зря пошел к дому Раско, — говорит он. — Поверь, я жалею об этом каждый день и каждый день представляю, как сложилась бы жизнь, остановись я вовремя. Я сделал глупость, но я сделал ее ради тебя. И ты тоже назовешь меня паршивым братом? Возможно, так оно и есть. Я заслужил. Но и ты — не лучше.

Я сижу на табурете и смотрю, как он уходит. Надо окликнуть его, остановить и говорить, говорить, говорить — раз мы наконец разговариваем. Но я и все мои кровные родственники из другого теста. Общение не наш конек. Только после пяти кружек пива и пятнадцати с лишним лет взаимных обид можно сказать и услышать то, что прозвучало сегодня вечером. Я выжат как лимон, и Пол тоже.

— Думаю, это реальный, ощутимый прорыв в ваших отношениях, — говорит Филипп.

— Да? Тогда почему на душе так хреново?

Филипп гладит меня по спине, ерошит волосы:

— Эмоциональный рост не проходит безболезненно. Еще пара-тройка кружек — и все пройдет.

Он пробивается через толпу к стойке. Оставшись один, я вливаю в себя остатки напитков из всех стоящих на столе емкостей и пытаюсь переварить новую информацию. Вот живешь-живешь, и тебе кажется, что впереди — целая вечность. А отец твой возьми да и умри. Ты думаешь, что у тебя счастливый брак, и тут выясняется, что твоя жена спит с твоим боссом. Ты думаешь, что твой брат — говно, и вдруг обнаруживаешь, что ты сам говно. Все это, как минимум, довольно познавательно.

22:30

Филипп возвращается с восемью стопками, зажатыми меж всеми пальцами обеих рук. Еще одно из его никчемных умений. Каким-то образом мы уговариваем и их, вполне успешно. Ночь обретает калейдоскопическую прозрачность, я утрачиваю чувство времени, а заодно и равновесие. Вернувшись из очередного похода в уборную, я вижу, что к нам подсела Челси, та самая давняя подружка Филиппа.

— Только посмотри, кого я встретил, — говорит Филипп.

Она явно собралась на охоту: в короткой джинсовой юбочке и топике. Когда она тянется поцеловать меня в щеку, этот топик щедро открывает ложбинку меж ее круглых, слегка веснушчатых грудей.

— Вот не думала вас тут застать, ребята, — говорит она на случай, если я из реплики Филиппа еще не уяснил, как неожиданно все это получилось. Пальцы Челси играют на локте и запястье Филиппа, как на музыкальном инструменте. Я пытаюсь поймать его взгляд, но он на меня не смотрит. Я хочу сказать ему, что при старшем брате так себя вести не подобает, что я несу за него ответственность, но текила разогрела мою кровь, голова плывет, к тому же кто-то включил музыку на полную мощь, и, чтобы Филипп меня услышал, надо говорить прямо ему в ухо, а его ухом уже завладела Челси.

Я снова иду отлить и по дороге, в закутке между мужским туалетом и кухней, вижу, как Хорри обжимается с какой-то тощей девицей. Когда они на миг отлипают друг от друга, она не перестает слюнявить его рот, облизывать его губы длинным мокрым языком, но он, похоже, не возражает. Молодец, Хорри, рад за тебя. Я пьян, совершенно потерян и тоже хочу целоваться сейчас с кем-нибудь без далеко идущих последствий, сплетаться солеными, шершавыми после текилы языками, гладить разгоряченное от выпивки тело. Вместо этого я полчаса мочусь, читая надписи на стенах кабинки. После приветственного поцелуя Челси моя щека все еще пахнет ее шампунем.

Когда я возвращаюсь к столу, Челси с Филиппом уже нет. Музыкальный автомат снова играет эту треклятую песню «Алабама, милый дом». Меня вот-вот вырвет. В сортире очередь, поэтому я выхожу на парковку, и там, за мусорным контейнером, меня выворачивает наизнанку. После этого мне становится получше, я почти трезвею. Дождь наконец прекратился, вернее, не совсем прекратился, а сеется туманной моросью, которая холодит мое горящее лицо. Интересно, как я доберусь домой?

Глава 41

23:15

Я силюсь вспомнить, расплатился ли по счету, но поскольку за мной никто не гонится, а от самой мысли о возвращении в бар возникают позывы к рвоте, я решаю, что на сегодня долгов у меня нет. Надо прогуляться. Неоновые огни Сто двадцатого шоссе сияют передо мной не хуже Лас-Вегаса: китайское бистро Чанга, «Фабрика тортов», «Питч-энд-Патт», «Дворец суши», кафе «Яблочко», «Рок-и-Боулинг», «Сычуаньские сады» и шатер многозального кинотеатра «Эй-Эм-Си» — все подмигивает и переливается, а закроешь глаза — пробьется сквозь веки и рассыплется розово-красным фейерверком. Под ногами скрипят и поблескивают слои битого стекла. Подростки шляются шумными гоп-компаниями, которые то перетасовываются, то вовсе рассасываются. Звонят сотовые телефоны, шелестит матерок. В темных углах и на заброшенных стоянках ритмично и недвусмысленно подрагивают машины — внутри делают минет. Под шоссе, поднимая асфальт, уже бог знает сколько времени тянут трубы, причем в последнее время рабочие даже ленятся разбирать свои баррикады на выходные, поэтому движение периодически замедляется: автомобили медленно проползают по узкому жерлу, а вырвавшись на свободу, ударяют по газам, сжигая резину, — больше, конечно, для форсу, поскольку спешить тут особенно некуда. Но они свистят мимо как ракеты, эти машины с несмышлеными подростками — я сам когда-то вел себя точно так же. Иногда можно различить их гогот, но чаще слышен только рев моторов и скрежет шин, рвущих асфальт, точно реактивные истребители на взлетно-посадочной полосе.

Перед «Дворцом суши» — фонтан, его струи каждые две секунды меняют цвет: красный, желтый, зеленый, фиолетовый. Я останавливаюсь, смотрю. Но парочка, сидящая на краю фонтана, целуется так страстно, что приходится отвести глаза.

Иду дальше. Мимо проносится серебристый автомобиль. Проносится и резко тормозит, так что водители идущих сзади машин сердито гудят. В Элмсбруке «мазерати» попадаются не так уж часто. Съехав на дублер, Уэйд вылезает из машины. Он в том же костюме, что полдня назад, на переносице — бинтовая нашлепка, из-под нее расползается багровый синяк. Уэйд мрачно идет на меня, с каждым шагом набирая скорость.

— Что тебе надо… — начинаю я, но договорить не успеваю.

И выставить хоть какой-нибудь жалкий блок тоже не успеваю. Удар прямой — по подбородку и нижней губе. Я падаю. Можно, конечно, придумать другую, не столь бесславную версию этого боя: вокруг собирается толпа прохожих, мы с Уэйдом боремся, удар, еще удар, я ставлю ему подножку, мы вместе падаем в фонтан, и уже там я молочу его до полной победы, а потом стою над поверженным врагом, с отвращением улыбаюсь и небрежно сплевываю кровь в фонтан. Но я слишком пьян и слишком устал, мне сейчас не до драки, поэтому я сворачиваюсь калачиком и зажмуриваюсь, готовясь принять неизбежные пинки. Спустя несколько секунд я открываю глаза. Уэйд стоит надо мной, запустив пятерню в свою шевелюру, и бить вроде бы больше не собирается.

— Это тебе за мою машину, — говорит он.

Я встаю на одно колено. На губах — медно-соленый вкус крови.

— Согласен, справедливо. — Я вытираю рот рукавом и встаю.

— Ты пьян.

— А ты — скотина. Мы что, так и будем стоять и констатировать факты?

Он качает головой и, улыбнувшись с искренней симпатией, говорит:

— Ты никогда не умел пить.

Дотянувшись через разбитое окно до бардачка, он достает белое полотенце и бросает мне. Мы прислоняемся к машине, и я промокаю губу полотенцем. На нем остается много крови.

Мимо идет толпа накурившихся травки студентов — мне они видятся бесконечным шумным потоком, их то ли выплюнул конвейер, то ли выжали из тюбика: парни в майках и шортах с накладными карманами, девчонки в низко сидящих джинсиках и шлепках, с прыщиками, грудками, татушками, помадой, ногами, бретельками от лифчиков, сигаретками в зубах… разноцветный чувственный сброд. А я — такой старый, такой утомленный, но я хочу одного: быть с ними, быть ими, быть молодым, похотливым и глупым, хочу тосковать, любить, жаждать. Господи, позволь переиграть! Клянусь, на этот раз я все сделаю иначе!

— Ты прав, — говорит Уэйд. — Все в точку.

— Ты о чем?

Он качает головой и, отвернувшись, смотрит куда-то вдаль.

— Я — подонок. Кроме шуток. — Он достает сигарету и закуривает. — Я всегда убеждал себя, что это не так, что когда-нибудь я вырасту и стану вести себя иначе. — Он потирает шею и, выпустив кольцо дыма, провожает его глазами, пока оно не сливается с туманом. — Я верил, что в любой момент смогу остановиться.

— Чего ты хочешь, Уэйд?

Он скашивает глаза, глядя на мерцающий кончик своей сигареты.

— Не знаю. Наверно, ничего. Просто увидел тебя на обочине и понял, что так и не извинился.

— Поэтому ты разбил мне губу.

— Ага. Если честно, я до последнего не знал, что сделаю. Просто вышел и — сделал.

— Ясненько.

— Я знаю, это ничего не изменит, но все же решил сказать. — Он смотрит мимо меня, на машины у «Дворца суши». — Хочешь обратно на работу?

— Иди на три буквы.

— Я просто спросил. — Он бросает сигарету в лужу и кивает мне. — Мне действительно жаль, что так вышло. Ты был моим единственным настоящим другом. Погано, что мы поссорились. Я сам виноват, но мне очень погано. Хочешь верь, хочешь нет, но я правда надеюсь, что у вас все склеится. Искренне.

— Ты о чем?

Уэйд глубоко вздыхает и качает головой:

— Я себя переоценил. Я не готов быть ничьим отчимом.

— Вы с Джен… разошлись?

Он пожимает плечами и, сойдя на мостовую, идет к водительской дверце.

— Думаю, так лучше для всех.

Я смотрю на него, не веря своим ушам. Во мне вскипает гнев.

— Так лучше для тебя! Удобнее!

— Я понимаю, со стороны это выглядит подло…

— Это и есть подло. Тебя все устраивало, пока мы были женаты, пока тебе не пришлось брать на себя никакой ответственности.

— Это не так, Джад. Я действительно ее любил.

— А теперь разлюбил.

— Одной любви тут недостаточно.

— Она ради тебя свою жизнь переломала!

Он смотрит на меня поверх неровной, продавленной крыши автомобиля. И улыбается, криво и грустно.

— Я — профессиональный ублюдок, Джад. Именно поэтому мне платят такие бабки. — Он нажимает кнопку на брелке и открывает дверь.

Ах, как было бы справедливо, если бы прямо сейчас многотонная фура о восемнадцати колесах потеряла управление на мокрой от дождя дороге и перепахала его, необратимо вдавив труп в сталь и кожу его любимого «мазерати». Его пришлось бы похоронить вместе с машиной, и в этом правосудном итоге была бы своя поэзия. Но это — реальная жизнь, и в реальной жизни Уэйд трахает мою жену, разбивает мою жизнь, бьет меня по морде и, одарив меня напоследок страдальческой улыбкой, укатывает прочь на двенадцати итальянских цилиндрах. Шины пару раз прокручиваются на скользком асфальте, но потом стремительно выносят его в основной поток — и вот он уже неразличим в череде красных огоньков, исчезающих за горизонтом.

Зато я теперь совершенно протрезвел.

Я сажусь на подпорную стенку автостоянки и пытаюсь собраться с мыслями. Джен брошена. Джен осталась одна — впервые в ее взрослой жизни. Одна, беременная, беззащитная, охваченная раскаянием и до смерти перепуганная. Наверняка. Я не знаю, что я собираюсь сделать. А может, наоборот, знаю? Как бы то ни было, у меня появился шанс.

23:45

Таксист попался знакомый — мистер Раффало. Он преподавал у нас в старших классах английский и вождение, пока не закрутил роман с одной из учениц, Лили Тедеско. Каждый вторник они отъезжали от школы на машине с двумя наборами педалей, на которой все мы учились водить. Руки Лили лежали на руле по всем правилам, как на циферблате — правая на цифре два, левая на цифре десять. Потом они парковались в укромном месте за окружным парком, обсуждали, как убегут вместе, как только она окончит школу, и Лили доказывала свою любовь, присев на корточки у него между ног, а тренерская педаль подпирала ей задницу. Их, видимо, в какой-то момент застукали, потому что миссис Раффало однажды явилась в школу с большим ножом, спрятанным в кармане красного велюрового халата, и попыталась всадить этот нож мужу в грудь. Никаких обвинений не выдвигалось, но школьный совет принял единогласное решение: работать в школе ему нельзя. Теперь он в разводе, трудится в ночную смену и, по всей вероятности, не встречается со своими сыновьями, которые уже давно выросли и не похожи на двух мальчишек, которых я вижу сейчас на мятых, выцветших фотографиях, прикрепленных над рулем, на солнцезащитном козырьке. Жизнь необъятна, но просрать ее можно в одночасье.

— Ты ведь Фоксман, я правильно помню? — говорит он.

— Да.

— Я учил тебя водить машину?

— Да. И литературу вы у нас один год вели.

— Правда?

— Ромео и Джульетта. Сайлас Марнер. Над пропастью во ржи.

— Молодец.

— Вы заставили каждого из нас выучить по одному Кентерберийскому рассказу Чосера на староанглийском.

Он смеется:

— Я был вредным, да? Забавные вещи в памяти остаются. — Он приоткрывает окно, чтобы закурить. — Не возражаешь?

Огни Сто двадцатого шоссе превращаются в пеструю полосу за грязным окном такси. По радио исполняют «Удивительный вечер», и мы умолкаем, чтобы послушать. Похоже, от этой песни мистера Раффало тоже грусть-тоска пробирает, не меньше, чем меня. На последних нотах мы тормозим у дома.

— Ты играл в бейсбол?

— Нет, это мой брат играл, Пол Фоксман.

Я вручаю ему двадцатку, он кивает:

— У твоего брата был настоящий талант. Жаль, что с ним такая беда приключилась.

— Да. Спасибо.

— Жизнь — лотерея, — говорит он многозначительно. — Как говорится, от тюрьмы да от сумы не зарекайся.

— С этим не поспоришь. — Я не беру сдачу, хотя подозреваю, что в нынешнем существовании мистера Раффало лишние семь долларов погоды не сделают.

23:55

Спустившись в подвал, я в одном месте стираю с зеркала пену, которую распылили по приказу Стояка. Надо рассмотреть свое отражение. Нижняя губа вспухла и еще кровит, глаза мутные, щеки бледные, под глазами мешки. Я похож на труп, вынутый из реки через неделю после самоубийства. Надо бы сделать вскрытие. В буквальном смысле. Я стягиваю рубашку, затвердевшую от крови и рвоты. Неужели у меня выдался такой бурный вечерок? Прямо не верится. Так, теперь осмотрим тело. Н-да, пока рано принимать желаемое за действительное. Живот, конечно, еще не превратился в брюхо, но уже наметился и растет потихоньку. На груди мышцы не играют, торса, в сущности, вообще нет — так, торчат два лысых розовых соска. Некоторые все компенсируют широкими плечами, но у меня и тут недостача. Общее впечатление: худой и какой-то обвислый. А скоро и вовсе буду дряблым. Дамы, налетайте. Подешевело!

Я ложусь на пол, чтобы пару раз отжаться, и тут же засыпаю.

Понедельник

Глава 42

6:10

Я сижу шиву. Голышом. Дешевый виниловый стульчик липнет к заднице, как изолента. Вокруг — все, кого я знаю, кого знал на протяжении всей жизни. Бродят, болтают, но понятно, что они вот-вот заметят, что я не одет. Я не могу встать, не могу выйти, спрятаться. Я — на виду. Поворачиваюсь к Филиппу, но это не Филипп, это — дядя Стэн. Он сидит рядом со мной, пускает слюну и беспрерывно пердит. Я прошу у него пиджак, ненадолго. Он беззубо хихикает и сообщает, что видит мои яйца. Поверх множества безликих голов я вижу Пенни. Она где-то в дальнем конце гостиной и смотрит на меня так странно, что на душе у меня становится совсем мрачно и тревожно. Затем появляется Джен — с виду на девятом месяце, круглолицая, сияющая. Нельзя, чтобы она застала меня в таком виде! Люди приветствуют ее очень тепло, обсуждают предстоящие роды, некоторые почтительно трогают живот. Она еще далеко, в нескольких шагах от двери, и тут, прямо перед ней, я вижу его. Он сидит в заднем ряду, держа младенца на согнутом локте. Он похож сам на себя, только более молодого, крупного, широкоплечего, с толстыми накачанными руками, с грудью колесом. Наши взгляды встречаются, он мне подмигивает и встает, собираясь уйти. Подожди! Папа! Но он меня не слышит. Он направляется к двери, прижимая к себе младенца, а тот задумчиво сосет шов его рубашки. Позабыв о своей наготе, я вскакиваю, бросаюсь догонять, но, сделав шаг, понимаю, что снова одноног, а протеза нет. Я звучно, с грохотом падаю на дубовый пол. Все оборачиваются и глазеют, разинув рты, а я — сквозь толпу — вижу голову отца… Он спускается по лестнице и исчезает.

Я пробуждаюсь, разбитый, несчастный, и все зову, все прошу: Подожди, я с тобой.

Глава 43

6:40

Я вылезаю на крышу и нахожу там Трейси с сигаретой из загашника Венди. Она удивленно оглядывается, потом слабо мне улыбается:

— Я заняла ваше место?

— Ничего, поместимся. — Я переползаю на гребень, сажусь рядом с ней. — В тесноте, да не в обиде.

Она протягивает мне пачку. Я беру, прикуриваю от ее сигареты. Так и сидим, глядя на городские крыши.

— Что у вас с губой? — спрашивает она.

— Кое-кто решил передо мной извиниться.

Она усмехается:

— Сильно болит?

— Только когда улыбаюсь.

— Что-то я не видела, чтобы вы улыбались.

— Вы застали меня не в лучший момент жизни.

Она поворачивается, смотрит на меня в упор.

— Ведь Филипп спал с той девушкой? С Челси? — В ее голосе нет ни гнева, ни даже обиды. Только грусть.

— Не знаю.

— Есть предположения?

— Трейси, он — мой брат.

— Понимаю. — Она затягивается, медленно и неуверенно. Похоже, курит она нечасто. — Я здесь в полном одиночестве, Джад. Мне нужен друг, кто-нибудь, кто честно скажет, свихнулась я или нет. Скажите честно. Между нами и восходом солнца.

Она наклоняется, вытаскивает сигарету у меня изо рта и, сложив свою и мою вместе, наблюдает, как струйки дыма сплетаются и тают. Потом тушит обе сигареты о шифер крыши. И видно, что вот-вот расплачется.

— Мы ведь оба не курильщики, — замечает она.

— Верно.

Я смотрю на нее довольно долго. Она старше меня, но в ней есть что-то от испуганного ребенка, какая-то давняя, неизбывная боль, которую ничем не унять.

— Между нами и восходом солнца, — повторяю я.

— Договорились.

— Спал — не спал… Наверняка не скажу. Думаю, да. А если нет, то это дело будущего. А если не с ней, то с кем-то еще. Это было, есть и будет. К нему липнут челси всего мира.

По ее щекам тихо катятся слезы. Она обхватывает руками колени.

— Спасибо.

— Простите, — говорю я. — Это ужасно больно, по себе знаю.

Она вытирает глаза и медленно выдыхает:

— На самом деле я сама виновата. Любое вранье, которое он несет, меркнет по сравнению с тем, как вру себе я сама.

— Вы заслуживаете лучшего. Я люблю его, но вы заслуживаете лучшего.

— А знаете, что самое печальное?

— Что?

Она слабо улыбается и поднимает лицо к небу.

— Он действительно меня любит. И в глубине души он хочет быть именно тем человеком, в котором я нуждаюсь. Но ему это не по плечу.

— Так что вы намерены делать?

Она на мгновение задумывается. Пожимает плечами.

— Дождусь конца шивы. Иначе нельзя. Ну а потом подгребу лохмотья гордости… и остатки собственного достоинства. И скажу «до свидания».

— Он очень расстроится, будет уговаривать. Вы к этому готовы?

— Я оставлю ему «порше».

— Ничего себе. Прощальный подарочек.

— Он все делает искренне, все… Но мне сорок четыре года. У меня нет времени на гнев и обиды.

— Возможно, вы — самый лучший человек из всех, кого я знаю.

Она улыбается и треплет меня по колену:

— Я многое понимаю в этой жизни.

— Где вы были, когда мой брак катился в тартарары?

— Всегда к вашим услугам. — Пошарив в карманах, она достает визитную карточку с рельефными буквами. Там ее имя и куча разных сокращений — ученые звания. Ниже — сертифицированный психотерапевт, еще ниже инструктор по жизни, а отдельно — жирным шрифтом — девиз: Составьте план.

— Составьте план, — произношу я.

— У вас он имеется?

— У меня? Что угодно, только не план. Скорее, его противоположность.

— Могу я предложить вам бесплатный совет?

— Конечно.

Трейси поворачивается ко мне:

— Вы женились рано, практически в колледже. Вас страшит одиночество. И все, что вы сейчас делаете, мотивировано этим страхом. А вы не волнуйтесь, что не найдете новую любовь. Она придет, когда суждено. Сейчас надо научиться жить в одиночку. Вы станете от этого только сильнее.

— Для чего мне эта сила?

— Чтобы быть отцом, чтобы быть тем человеком, которым хотите быть. Вот тогда-то и наступит время строить планы.

Я киваю. И представляю Джен, дрожащую в пустой постели, измученную сожалениями. Она одна. Я один. Она — мой самый близкий человек.

— Одиночество годится не для всех, — говорю я вслух.

6:55

Трейси уходит в дом. Я остаюсь на крыше, наблюдая, как оживает город, и вижу, что из дома Калленов выходит девушка. В коротком черном платьице, в туфлях на высоких каблуках, со спутанными волосами, с размазанной по лицу косметикой. Та самая девушка, с которой Хорри был вчера в баре. Она жмурится от яркого солнца и словно бы не знает, куда идти. Или не знает, где она. Впрочем, на то и тупик, чтобы двигаться можно было только в одном направлении. И она поспешно, почти бегом устремляется прочь. На работу она вряд ли опаздывает, еще слишком рано. Похоже, она просто хочет поскорее унести отсюда ноги.

Я не был в доме Калленов уже много лет. Все события всегда происходили у нас. В передней пахнет полиролью и сухими лепестками. Полы скрипят под ногами. Стена у лестницы украшена фотографиями закатов и лесов — Линда сама делала эти снимки во время путешествий.

Хорри — у себя в спальне, в цокольном этаже. Он лежит голый на полу и конвульсивно подрагивает, но приступ уже затихает. Рот его заполнен белой, точно мыльной, пеной, она капает с подбородка. Темную спальню заполняет терпкий запах секса и пота. Схватив с кровати влажную подушку, я подсовываю ее под затылок Хорри, потому что голова его еще дергается, выбивая стаккато на дубовом полу. Потом я укрываю его одеялом и, растопырив ладони, кладу их ему на плечи и грудь, чтобы знал, что я рядом. Он бьется подо мной, как умирающий зверь, но все медленнее, медленнее… спазмированные мышцы постепенно расслабляются. Все. Я оттираю слезы и пот с его лица и вскоре различаю в полутьме, что он открыл глаза.

— Ты тут? — спрашиваю я.

— Да, — сипло отвечает он, сглатывая слюну. Его взгляд тревожно мечется по комнате.

— Она ушла, — поясняю я.

— Полная впечатлений… — Он прикрывает глаза.

— Надо позвонить твоему врачу, — предлагаю я.

Хорри мотает головой:

— Все со мной как обычно. Это из-за секса. Пульс учащается, эндорфины, адреналин. Причин много.

— А нельзя что-нибудь принять? Заранее?

— От лекарств эрекция пропадает.

— Ясно. Надеюсь, она хоть того стоила?

Он глядит на меня. Белки глаз у него розоватые, словно на них полиняло что-то красное.

— Как ни прискорбно, я никогда ничего не помню.

Спустя пару минут он уже может перевернуться и встать на колени. Потом поднимается, проигнорировав протянутую мной руку. Одеяло падает.

— Зато на заднице у тебя остались приличные царапины от ее ногтей, — говорю я. — Это хороший признак.

Он вяло улыбается и, подобрав одеяло, оборачивает его вокруг талии. У Хорри не пресс, а мечта: мышцы так и ходят, так и играют под кожей. Глядя на него, нельзя не сокрушаться — кем он стал и кем мог бы стать… Все мы начинаем жизнь так нагло, так самоуверенно, думаем, что получили мир в подарок, как леденец на палочке. Впрочем, не стоит задумываться над бесконечным множеством способов, которым этот мир может нас унизить и растоптать, а то мы побоимся вылезти из кровати.

— Не говори Венди, хорошо?

— Не скажу. — Мне не очень понятно, какую часть происшедшего он хочет от нее скрыть, но в любом случае я с сестрой на эти темы говорить не собираюсь.

— Спасибо. — Он прощелкивает позвонки, покручивает шеей вправо-влево и делает глубокий вдох.

— Я все еще ощущаю ее запах.

И почему-то я знаю, что он говорит вовсе не о той девушке, которая только что ушла из его спальни.

7:40

Я выхожу из душа и вижу Элис. Она сидит на краешке моей кровати в тренировочных брюках и футболке, вся такая понурая, точно брошенный щенок.

— Элис… — начинаю я.

— Я знаю.

По моим ногам стекают недовытертые капли, на полу остаются мокрые следы.

Она хмурится и отводит взгляд:

— Я просто хотела извиниться за… за то, что случилось на днях.

— Да, хорошо. — Я отвечаю механически. На самом деле ничего хорошего, но так уж принято.

— У меня чуток крыша съехала, ты прости. — Она кривит рот, что предполагает улыбку. — Это все от гормонов, которые я принимаю.

— Да, понятно.

— Ведь это не испортит наших отношений? Правда?

— Договорились.

— Ты можешь говорить по-человечески? Не односложно?

— Да. Конечно.

— Ну же, Джад. Скажи мне доброе слово. Оно и кошке приятно.

— Выйди отсюда, Элис.

— Пожалуйста, Джад! Ты теперь меня избегаешь.

— Тебя это удивляет?

— Нет. Наверное, нет. — Элис смотрит вниз, на свои сжатые, точно в молитве, пальцы, а потом снова переводит взгляд на меня. — Но ведь это несправедливо! У тебя дети получаются так, между делом. Для Венди родить — что яйцо снести, она этих детей даже не любит. А я мучаюсь, мучаюсь…

Она сидит на краю кровати, такая милая, грустная, страдающая. Я вспоминаю, как бросилась она вчера помогать Полу, когда он повредил больное плечо. Так и хочется дать ей хорошую зуботычину.

— Ведь у вас замечательный брак, — говорю я.

— Что?

— Я про вас с Полом. Вы ведь любите друг друга, да?

Она краснеет, глаза расширяются, наливаются слезами.

— Да. Любим.

— Но ведь это труднее, чем завести ребенка. Хороший брак — это почти чудо. А ты подвергаешь его опасности.

Элис на миг задумывается, потом кивает:

— Ты прав. Я понимаю, что ты прав.

— Сама знаешь, завести ребенка каждая дура может…

— Я не могу.

Нет, с ней положительно невозможно разговаривать. Теперь рыдать начала. Господи, где они — уравновешенные, счастливые женщины? В последнее время попадаются одни неврастенички: скажешь необдуманное слово, а они тут же в слезы.

— Элис… — Я понятия не имею, чем ее утешить.

— Конечно, — говорит она, всхлипывая. — Ты прав. Прости. — Она вытирает слезы и качает головой. — Я поставила тебя в ужасное положение. Я понимаю. Только скажи, что между нами все в порядке.

Я готов сказать «выкатывайся», но вместо этого говорю:

— Пока не в порядке, но все устаканится.

— Обещаешь?

— Конечно.

— Спасибо. — По-прежнему всхлипывая, она встает и обнимает меня. Я терплю, но крепко, обеими руками придерживаю полотенце на талии.

— Ладно, тебе, наверно, надо одеться. Я пойду.

— Будь так любезна.

— Спасибо, Джад. Ты так все тонко понимаешь.

Должно быть, она шутит. Элис, милая Элис, я готов отправиться на край света, убить, умереть, лишь бы понять хоть что-нибудь в этой жизни!

Глава 44

10:15

Вряд ли вам когда-нибудь доводилось видеть более жалкую группу сидельцев шивы. У Пола рука на перевязи. У Филиппа вся кисть в синяках и напоминает раздутую перчатку, так что даже суставов не видно. Мою рассеченную губу раздуло на пол-лица. Картина маслом! Но идет шестой день шивы, и мы, корячась в гостиной на низких стульчиках, мучаемся похмельем и прочими недугами, перевариваем болеутоляющие, которые мама раздавала с утра, как стюардесса леденцы, и морщимся от солнца, которое сегодня утром кажется чересчур агрессивным. Венди на пределе, потому что Серена ни одной ночи толком не спала, с самого приезда. У матери настроение тоже ни к черту: после вчерашней размолвки от Линды ни слуху ни духу.

Согласно брошюрке, которую Стояк оставил для нас на крышке пианино, сегодня — последний полный день шивы. Завтра утром он приедет и проведет для нас маленькую заключительную церемонию, погасит траурные свечи, и дороги наши снова разойдутся — каждый вернется к собственной жизни. Или к ее полыхающим развалинам. Что до меня, я толком и не знаю, к чему возвращаться. Мой съемный подвальчик кажется кадром из плохого кинофильма, который я когда-то видел и почти позабыл.

Глаз никто из нас не поднимает. Сыты по горло, благодарствуйте. Мы разобижены, сердиты, напуганы, удручены. В некоторых семьях, как, впрочем, и в супружеских парах, со временем развивается аллергия друг на друга. Интоксикация. Перебрали с общением.

Мама ведет три постоянные группы послеродовой психотерапии. Каждая такая группа молодых мамашек собирается раз в неделю прямо у нас в гостиной, чтобы обсудить средства от младенческих колик и приучение к горшку и пожаловаться друг другу на недостаток сна, никчемных мужей и оставшиеся от беременности пласты жира на любимом теле. Когда мы были маленькими, мы называли этих женщин «несчастными мамочками» и с испугом и жалостью смотрели сверху, из-за лестничных балясин, как плачут взрослые тети. Иногда они начинали рыдать в голос, и мы не выдерживали — разбегались по своим комнатам и хохотали в подушки. Сегодня они явно созвонились или списались по электронной почте — у несчастных мамочек есть специальная рассылка — и заявились всей толпой. Так многие делают: заранее договариваются пойти на шиву вместе, потому что не хотят рисковать — не дай бог оказаться со скорбящими один на один. Некоторые гостьи пришли с младенцами — сидят, прижимая их к разбухшим от молока грудям, и, сами того не замечая, чуть покачиваются, чтобы младенцы не проснулись.

— Не укачивайте их, — требует мама хрипловатым, подсевшим голосом. — Не прекратите сейчас — придется качать еще четыре года. Вы гасите их естественную способность засыпать самостоятельно.

За эти советы мамашки выкладывают немалые деньги.

— А нас ты укачивала? — спрашивает Венди.

— Только тебя, — отвечает мать. — На тебе и обожглась. Остальные учились засыпать сами.

— А можно потренироваться? — Филипп кладет голову мне на плечо. Я вспоминаю о Трейси и передергиваю плечом, пожалуй, даже резче, чем собирался. Братец почти падает со стула.

— Какого хрена? — возмущается он, понизив голос.

— Прости.

Всего пришли семь мамашек, три из них оставили детей дома, с няньками, и теперь наслаждаются выходным: поздний завтрак, визит на шиву, потом к педикюрше, потом быстренько прошвырнуться по магазинам.

— Вот и умницы, — хвалит их мать. — Собой надо заниматься обязательно, под любым предлогом.

Возникает спонтанный сеанс психотерапии. Пол и мы с Филиппом с изумлением слушаем, как женщины рассказывают обо всех несправедливостях, которые они, бедные, терпят, и о жертвах, на которые они идут, чтобы продолжить человеческий род. Мать их подзуживает, а потом дает мудрые советы и отпускает грехи. За этим они, собственно, и приходят, за это и платят. Вот излюбленные мамины лозунги.

«Дети жаждут дисциплины».

«Не говорите ребенку, что он вас чуть-чуть расстроил, когда на самом деле вы в ярости. Все это — новомодный бред. Не скрывайте от ребенка своих эмоций».

«Любым способом, не мытьем так катаньем, начните снова получать оргазм. Возродите в себе женщину».

«Обожайте их, но требуйте к себе уважения».

Грустные мамочки рассказывают свои одинаковые грустные истории об эксплуатации женщин в браке и улыбаются пусто и изможденно. Одна из них, тоненькая, почти прозрачная женщина с печальными собачьими глазами, говорит:

— Когда рождаются дети, все меняется.

— Когда они не рождаются, тоже все меняется, — говорю я.

Слушательницы смотрят на меня уважительно, словно я изрек нечто глубокое, требующее осмысления и постижения. Мама сияет и согласно кивает, гордясь сыном, который так поумнел благодаря тяжелым эмоциональным переживаниям.

Одна из мамашек, крашеная блондинка с темными у корней волосами, в юбке в цветочек, буднично расстегивает блузку и вынимает из бюстгальтера одну длинную, обвислую грудь, чтобы покормить ребенка. Она воинственно оглядывает комнату, готовая дать отпор любому недовольному. И почему кормящие мамашки всегда такие сердитые?

— А ведь это когда-то было грудью, — бормочет Филипп.

Венди дает ему подзатыльник. Но без большой уверенности.

11:30

К несчастным мамочкам можно относиться как угодно, но у них есть одно бесспорное достоинство: надолго они не задерживаются. Они живут по жесткому графику: сон — кормежка — сон — кормежка, а в промежутках маникюры-педикюры и набеги на магазины. Поднявшись, все, как одна, они подтягивают джинсы, которые им на этом этапе жизни лучше бы вовсе не носить, повторяют приличествующие случаю соболезнования, вешают на плечи набитые памперсами дизайнерские сумки, звенят ключами от мини-вэнов и бездумно, точно бутылки пробками, затыкают сосками рты своих своенравных младенцев. Их каблучки клацают, точно джазист-барабанщик нарочно задевает обод барабана, а потом они уходят, и воцаряется звучная, осязаемая тишина, только аромат духов витает в воздухе.

Появляются «завсегдатаи» — в основном женщины. Это мамины подруги и соседки, которым все равно надо где-то выпить утренний кофе. С ними заходят и мужья — те, кто на пенсии. Вернулся и Питер Эпельбаум — надо отдать должное его упорству. Ведет он себя на сей раз посдержаннее, но неотрывно наблюдает за матерью и ждет удобного момента для атаки. Я ему искренне сочувствую. Живешь-живешь достойно и правильно, а доживаешь в одиночестве, и твое время уходит меж пальцев, как песок.

Хорри — по просьбе Пола — приносит из магазина какие-то документы. По нему и не скажешь, что сегодня утром у него был приступ. Он садится перед Венди, хочет с ней поговорить. Беседа, однако, иссякает довольно быстро, окружающие им явно мешают. Впрочем, Хорри уходить не порывается, он готов сидеть рядом с ней и молча, да и она вполне этим счастлива.

Женщин тревожит, что в городе появился опасный перекресток. Светофор переключается очень быстро, и нет отдельной полосы для левого поворота — немудрено, что там на прошлой неделе опять случилась авария. С этим пора что-то делать. Разговор соскакивает на другие аварии, на штрафы за превышение скорости, на иск, который супруги Пейли подали на городскую администрацию за то, что во время последнего урагана клен проломил им крышу. Потом заговорили о новых домах, которые нувориши возводят в окрестностях, нарушая все законы застройки; о здании Элмсбрукского суда и торговом центре, который начали пристраивать к нему сзади; о том, что, когда обвалился рынок недвижимости, стройку забросили, и теперь там место встречи скейтбордеров и даже наркопритон, и с этим тоже надо срочно что-то делать. Беседа течет через случайные ассоциации, ни на чем долго не задерживаясь. Никто не задает существенных вопросов, никто, в сущности, никого не слушает, лишь пережидает, чтобы вставить свое слово и спеть свою строку в бесконечном каноне.

И вдруг, посреди этой шумной и пустой болтовни, мама встает и смотрит поверх голов в прихожую. Проследив ее пристальный взгляд, мы видим, как с улицы входит Линда и, закрыв за собой дверь, усердно вытирает ноги о коврик. Мама улыбается совершенно не по-маминому — неуверенно, даже осторожно. Линда поднимает глаза и так, взглядом и сдержанной улыбкой, обозначает примирение. Мама пробирается к ней меж стульев, на ходу набирая скорость, выбегает в прихожую и бросается в ее объятья. Они обнимаются крепко и бурно, прижимаются друг к другу лбами и что-то шепчут наперебой, и по щекам у них текут слезы. Потом мама бережно сжимает Линдино лицо обеими ладонями и нежно и долго целует в губы. После чего они, взявшись за руки, выходят за порог, а мы судорожно ищем, чем бы подышать в комнате, из которой внезапно откачали весь кислород.

Первым реагирует Питер Эпельбаум. Откашлявшись, он встает и произносит:

— Ну и ну. Вот так неожиданность.

После чего он поворачивается и понуро идет к двери. Он был готов бороться за руку и сердце дамы, возможно даже радовался, что она не сдается без боя, но это… нет, он слишком стар. Я догоняю его у входной двери:

— Мистер Эпельбаум.

Он удивленно оглядывается:

— Я для тебя Питер.

— Питер. Все к лучшему. Сдалась вам такая головная боль?

Он качает головой и слабо улыбается:

— Мне семьдесят два года. Я каждое утро пью кофе в одиночку, каждый вечер засыпаю с включенным телевизором. Так что головная боль бывает разная.

— Найдутся другие вдовы. В смысле… вы же этих мужей видели.

У него ясные синие глаза и такая усмешка — ни за что не дашь семьдесят два года.

— Твоими устами да мед пить.

— Да они слетятся на вас, как мухи на этот самый мед!

Он смеется и треплет меня по щеке:

— Не позволяй себе состариться, мальчик. Не повторяй моих ошибок.

Я наблюдаю, как он печально идет по улице. Надо же, в таком возрасте его сердцем еще управляют страсти и властвуют женщины. Ужасно, но… вдохновляет, как ни крути.

Глава 45

За долгие годы папа насверлил в стенах так много дыр и проложил в них так много проводов, что стены стали пористыми и пропускали любые шумы, поэтому, засыпая, мы слышали родителей, которые вели активную и бурную половую жизнь. Слышали всё: и мерные постукивания спинки кровати о стену, и глухое пыхтенье отца, и мамины крики, которым позавидовала бы любая порнозвезда. Мы притерпелись к этим звукам и научились отключаться от них, как от любых других шумов, которые периодически возникают в доме: потрескиванья старых паровых радиаторов, скрипа лестницы, гула холодильного компрессора, урчания канализации. О сексе папа с нами никогда не говорил. Вероятно, считал, что, когда придет время, мы сами во всем разберемся.

Мне было шесть лет, когда я их застал. Я проснулся от головной боли и поплелся по коридору к ним в комнату, шаркая матерчатыми тапочками из пижамного комплекта. Мама была сверху, спиной ко мне. Она раскачивалась взад-вперед, и я решил, что она делает зарядку. Иногда она ее действительно делала, перед телевизором, в трико и вязаных гетрах, отчего становилась похожа на кошку.

— Я хочу выглядеть так же хорошо, как она, — объясняла мама, кивая на экран, где какая-то женщина стояла, как и мама, на всех четырех и задирала ногу. Точь-в-точь собака, когда писает.

— Она похожа на собаку, — заметил я.

— Это — Джейн Фонда, и она никакая не собака.

Джейн Фонда убирала волосы под ленту, чем напоминала мне миссис Давенпорт, мою воспитательницу в детском саду. А мама, с волосами, забранными в высокий хвост, и в спортивном лифчике, напоминала женщину-джинна из фильма «Я мечтаю о джинне». Героиню фильма я считал самой красивой женщиной на Земле и собирался, когда вырасту, на ней жениться. Мы поселимся в ее синей бутылке, которую мама поставит на полку в кухне, и по вечерам мы будем являться в облаке дыма и ужинать с моей семьей. А после ужина джинн только мигнет — и вся посуда уже перемыта.

— Ты красивее, чем Джейн Фонда, — сказал я маме.

— Конечно, мой сладкий, — ответила она и, пыхтя, задрала ногу. — Но попка у нее получше моей.

Я засмеялся. Смешной показалась сама идея сравнивать попки.

— Но ведь твою попку никто не видит.

— Женщины хотят иметь красивые попки, даже если их никто не видит.

— Это же глупо.

— Может, и так.

Тем временем Джейн на экране телевизора подняла другую ногу. Когда стало понятно, что писать она не собирается, я потерял к ней всякий интерес.

Теперь мама раскачивалась на кровати вверх-вниз без всякой Джейн Фонды и без телевизора, только пыхтела так же. А еще она была голая. Я смотрел на ее попу и пытался сообразить, почему она хуже, чем у Джейн Фонды.

— Мама?

Она обернулась, и тут я увидел голову отца, неловко вжатую в спинку кровати: волосы спутаны, лоб в поту. Тела было не видно под мамой и простынями, и казалось, что он закопан в песок по самую шею.

— Привет, Джад, — сказала мама, все еще слегка раскачиваясь. Каждая ее грудь колыхалась в своем ритме.

— Ты делаешь зарядку?

— Нет, мой сладкий. Мы занимаемся любовью.

— Господи, Хилл, — сказал папа, пытаясь натянуть на нее одеяло.

— У меня голова болит.

— Хорошо. Иди в кроватку. Я скоро приду, принесу тебе попить и лекарство.

— А можно к вам в кроватку?

Папа снова помянул Господа и натянул одеяло до подбородка, а мама засмеялась. Она иногда хохотала над какими-то словами, которые я произносил вовсе не для смеха. Обычно я не возражал, я любил, когда она смеялась, но в этот вечер у меня болела голова, и мне было не до веселья. Так что я отправился в свою кровать и быстро забыл про этот эпизод. Раз — и заблокировал лишние воспоминания. Так все люди делают.

11:50

Можно подсмотреть, как занимаются сексом твои родители. Можно застать жену в постели с твоим боссом. Но ничто не сравнится с ощущением, которое испытываешь, когда твоя мать целует другую женщину. Полный сюр. И удар под дых. Венди быстренько выпроваживает всех зашедших на шиву — Спасибо, что пришли, и надеемся увидеть вас снова при более благоприятных обстоятельствах, — в то время как Филипп куда менее тактично общается с остальными, раз уж они тонких намеков не понимают:

— А-а, мистер и миссис Купер! Выметайтесь-ка подобру-поздорову. Надеюсь, дверная пружина придаст вам ускорение.

Наконец мы остаемся одни — только Венди, Филипп, Пол, Хорри, Элис, Трейси и я — и пытаемся примириться с новой действительностью.

Обсуждение открывает Пол:

— Какого черта?!

Я:

— А ты не знал?

— О чем? Ты, что ли, знал?

Венди:

— Мы подозревали.

Филипп:

— Так мама теперь лесбиянка? Круто.

— Не упрощай, — говорит Трейси. — Сцена, на самом деле, была очень трогательная.

— Какая из нее лесбиянка? — возмущается Пол. — Она была сорок лет замужем.

Венди:

— По-моему, в ее возрасте поздновато заниматься экспериментами. Вы как думаете?

— Кажется, они предпочитают называть себя бисексуалками, — произносит Хорри.

Мы все поворачиваемся к нему.

— Так ты знал? — выдыхает Пол.

Хорри, слегка покраснев, пожимает плечами.

— И сколько это длится? — требовательно спрашивает Венди.

— Сколько зим, сколько лет… — напевает Филипп.

— Беги Филипп, поиграй, дай взрослым поговорить, — велит Венди. — Так сколько это уже длится, Хорри?

— Я правда не знаю.

— Ну, по грубым прикидкам?

— Пусть они вам сами скажут.

— Ну ни хрена себе! — говорит Пол. — Мать — лесбиянка.

— Бисексуалка.

— Хоть горшком назови!

— Горшком так горшком, — отвечает Хорри. — Это и моей матери касается.

— А по-моему, все замечательно, — вступает в разговор Элис. — Ведь они всегда были самыми близкими подругами. У них давние и глубокие отношения.

— Господи! Элис, что ты несешь! Отец еще не остыл! — Пол качает головой. — Значит, только я вижу здесь проблему?

— Проблема — это нечто, требующее решения, — произносит Филипп. — Если решения нет, нет и проблемы. Надо взглянуть на все это иначе.

Все мы поворачиваемся к Филиппу.

— А ведь он дело говорит, — удивляется Венди.

— Это, как и многое другое, я узнал от Трейси, — поясняет Филипп. — Правда она — чудо? — Он тянется к Трейси, хочет поцеловать. Она отворачивается.

— Что-то не так, малыш? — спрашивает он.

— Потом. Не здесь.

— Я всего лишь сказал тебе комплимент. Чего ты взъелась?

— Я же сказала: не здесь.

— А я спрашиваю, чего ты взъелась?

— Это неподходящее время или место. Потом поговорим.

— Моя мать только что сунула язык в рот, аж до горла, своей лучшей подруге. В присутствии собственных детей и половины города. На случай, если ты не заметила, имей в виду: мы тут все делаем в самый неподходящий момент.

— Я пошла. — Трейси встает.

— С каких это пор ты избегаешь обсуждений? Ты же обожаешь все обсуждать! Тебя хлебом не корми — дай обсудить всю подноготную, добраться до самого дерьма.

Она смотрит на него и медленно качает головой:

— Ты сам — дерьмо. — Трейси направляется в каморку за кухней.

— Но, дорогая, заметь, я позитивен! — кричит он ей вслед. — Учусь собой владеть.

Он наблюдает, как она уходит, затем пожимает плечами и поворачивается обратно к нам:

— Никогда не влюбляйтесь в психоаналитиков. Это все равно что пытаться читать по-китайски.

Глава 46

13:45

Из «Мариотта» Джен выехала. Я добираюсь до Кингстона часа за полтора, и вот я уже на узкой площадке у дома, где парковался столько раз. Внедорожник Джен стоит, как обычно, почти посередине, и мне приходится вылезать из машины боком — чтобы не поцарапать дверцу о каменный бордюр.

Она выходит в своих старых, еще времен колледжа, широких шортах и моей застиранной футболке. Звучит альбом Элвиса Костелло и его группы Attractions. Мы с Джен несколько раз слушали его вживую, специально ездили на концерты. Когда я простужен, голос у меня становится гнусавым, и «Почти синие глаза» я пою точно как Костелло, не отличишь. А Джен всегда меня слушала и плакала. Всегда. У нас с Джен есть своя, личная история, долгий путь, усеянный множеством символов… Волосы у нее распущены, они подлиннее, чем я привык, а сама она бледная, утомленная, с покрасневшими от слез глазами. По-моему, сейчас ей нужно только одно: чтобы я ее обнял. И я ее обнимаю, а она начинает рыдать, громко, взахлеб, сотрясаясь всем телом. Я даже начинаю бояться за ребенка.

Спальня пахнет Джен. Она ложится поперек кровати и закрывает глаза. Мне в голову тут же ударяет: кровать надо выбросить. Надо много всего выбросить.

— Нальешь мне ванну? — просит она.

Она лежит там, освещенная косыми послеполуденными лучами, проникающими сквозь жалюзи, а я, примостившись на краю ванны, вывожу буквы на поверхности воды. Мы говорим долго-долго, так что приходится дважды доливать горячую воду. Говорим ни о чем и обо всем: о ребенке, о прошлом, о колледже, о нашем медовом месяце. Упомянув Уэйда, она снова начинает плакать. На этот раз от унижения. Я вспоминаю, как Трейси говорила про лохмотья гордости и остатки собственного достоинства. Надо смотреть правде в глаза: меня тянет к таким женщинам, как Джен, а их — к таким мужикам, как Уэйд. Это ни для кого из нас не полезно, даже не здоро́во, но тут уж ничего не попишешь. Все трейси в мире будут влюбляться в филиппов, а те — неизбежно — будут трахать куда более многочисленных челси. И так без конца — по кругу, по кругу, отвергая самих себя, свою истинную сущность во имя любви или того, что мы принимаем за любовь… Я чувствую, как во мне снова поднимается волна гнева. На кого? Я так долго сердился на мир, что это превратилось в рефлекс.

Джен встает. По ее спине стекает вода. Красота — глаз не отвести. Мы, конечно же, принимали ванну вместе, но такого ракурса я не припомню. В жизни всегда есть место новому… Вернувшись в спальню, она, по-прежнему обернутая в полотенце, падает на кровать.

— Джад.

— Что?

— Полежишь со мной?

Это моя спальня. Моя кровать. Моя жена. Когда-то, в детстве, я любил так напрячь глазные яблоки, чтобы все вокруг расплылось, точно в тумане. Если сейчас напрячься и стереть, прогнать из памяти отдельные мысли и картинки, можно попробовать вернуть мою жизнь, ту, что была прежде. Я отодвигаю простыню с моей стороны кровати и ложусь на голый матрас. Джен все понимает и, отвернувшись, тянет мои руки на себя, натягивает меня на себя, словно накидку.

— Как думаешь, мы сможем зажить прежней жизнью? — спрашивает она, и голос у нее уже тонкий и дрожит, как у маленькой девочки.

— Не знаю.

— Или не прежней. Пусть другой. Но хорошей.

— Попробуем.

Она вздыхает и вздрагивает, прижимаясь, вжимаясь в меня всем телом. Потом ее дыхание замедляется. Я прикасаюсь губами к ее голому плечу, вдыхаю знакомый запах. Мои ладони скользят по ее боку вниз — на живот, мимо пупка, еще ниже — туда, где мышцы уже чуть растянулись, а живот затвердел. Она берет мои руки и сдвигает их ближе к паху, но выше лобка и, шепнув: «Она там», откидывает голову, чтобы потереться щекой о мою щеку.

— Она?

— Да. Это девочка.

Почему я плачу? С какой стати? И почему именно от этих слов? Джен перекатывается, поворачивается ко мне и обнимает — крепко, обеими руками, а ее влажные волосы — защитный навес над моим лицом, и она укачивает меня, словно младенца — именно так, как моя мать запретит ей качать ту девочку, что растет сейчас у нее во чреве, иначе качать ее придется до пяти лет. Джен целует мои глаза. Щеки. Подбородок. Губы — очень нежно. Ее губы солоны от моих слез. Сон опускается на нас медленно, как тяжелый занавес.

16:40

Я вздрагиваю и просыпаюсь. Комната окутана сумеречными тенями, и на мгновение я теряюсь — не знаю, где нахожусь. Потом собираюсь с мыслями и тщательно просеиваю факты, чтобы отличить вымышленные от подлинных. Я у себя в дома, в своей постели, и рядом со мной спит Джен. Именно так. Значит, этот кошмар закончен, проклятие снято. Джен слегка похрапывает. Она никогда мне не верила, когда я уверял, что она храпит, и я вечно грозился записать ее храп на магнитофон. Но до дела, разумеется, не дошло. Это игра, в которую мы будем играть до самой старости. Я смотрю на знакомое бурое пятно на потолке — у нас однажды протекла крыша. Интересно, можно ли любить пятно от протечки? Похоже, что да. Во всяком случае, к этому пятну я искренне привязан.

Во сне Джен выпросталась из полотенца, и одинокая грудь торчит вверх, словно часовой на посту. Я тихонько провожу пальцем по ключице, по плечу, спускаюсь до самой кисти. Сон скрадывает возраст: на лбу ни морщинки, рот приоткрыт. Джен — словно маленькая девочка в ожидании чуда. Я так давно, так долго ее люблю. Наше прошлое — это хвост кометы, а мы стремимся в будущее, и впереди — вся вселенная. В жизни все бывает. Бывает, что люди теряют друг друга. Случается крушение любви.

Я хочу простить ее и думаю, что смогу, но прощение — это не документ с подписью и штампом. Мне придется прощать ее снова и снова, сколько потребуется. И это не дастся легко ни ей, ни мне. Но в этот миг, когда она лежит возле меня, а внутри нее растет наша дочка, я ее прощаю. Наклонившись, я целую ее в висок и замираю, вдыхая ее запах. Потом шепчу на ухо, касаясь губами нежной мочки. Уже в дверях оборачиваюсь, точно темный призрак на фоне света, льющегося из коридора, и смотрю на нее, спящую. А потом бегу по коридору, сбегаю по лестнице, заранее зная, какая ступенька заскрипит под ногой, и выскакиваю на улицу, где сильно и пряно, точно наркотик, в ноздри мне бьет прохладный вечерний воздух.

Глава 47

18:30

Филипп — на крыше. Не на пологом, почти плоском пятачке, где мы иногда сидим, а на самом коньке, выше чердака — он сидит там, наклонившись вперед, вроде горгульи. На подъездной дорожке — черный «линкольн» с открытым, зияющим, как беззубый рот, багажником. Таксист, тучный дядька в черном костюме, курит, прислонившись к автомобилю. Я выскакиваю из машины и подбегаю к стоящим на краю газона Полу, Элис, Хорри и Венди с Сереной на руках. Малышка мирно посасывает пустышку. Трейси стоит посереди газона и взывает к Филиппу:

— Пожалуйста, слезай! Ты разобьешься!

— Ага. Это я и собираюсь сделать! — кричит Филипп и встает: одна нога на одном скате, другая на другом, руки раскинуты в стороны для равновесия. — Отпусти такси.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— Филипп сделал Трейси предложение, — отвечает Венди. — В нашем присутствии.

— И что Трейси?

Венди усмехается:

— Ты-то где был?

— Ездил к Джен.

— Правда? И как?

Я смотрю на Филиппа, распятого на крыше, словно Иисус Христос.

— Все относительно. Смотря с чем сравнивать.

— Фил реагирует вполне по-мужски, — замечает Пол.

— Если ты сядешь в такси, я спрыгну, клянусь богом!

Трейси поворачивается к нам:

— Он же не прыгнет? Как вы думаете?

Венди с сомнением смотрит на Филиппа:

— Есть только один способ проверить.

— Я тебя люблю! — кричит Филипп.

— Ты ведешь себя как ребенок! Это детский шантаж!

— Важно, чтобы сработало.

С другой стороны улицы подбегают мама с Линдой.

— Господи, что у вас делается? — спрашивает Линда.

— Трейси не хочет выходить замуж за Филиппа, — поясняю я.

— Трейси же не дура, — комментирует мать. Она идет по траве и встает перед Трейси. — Положить конец истерике можно только одним способом. Игнорировать.

— Игнорировать?

— Да.

— Но ему не четыре года.

— Милая, нам всем тут четыре года.

Трейси в замешательстве:

— А вдруг он спрыгнет?

— Тогда мне придется пересмотреть концепцию.

Трейси смотрит на маму долго-долго, и глаза ее постепенно влажнеют.

— Вы, наверно, думаете, что я полная идиотка.

Мама ей улыбается — искренне и очень нежно.

— Ну какая же ты идиотка? Вовсе нет. Ты — не первая женщина, которая захотела поверить в Филиппа. Но из всех ты, безусловно, самая лучшая. И мне очень жаль, что ты уезжаешь. — С этими словами мама делает шаг вперед и обнимает Трейси.

— Что происходит? — кричит Филипп сверху.

Трейси поднимает голову:

— Я уезжаю.

— Прошу тебя! Не надо!

Трейси поворачивается к нам с улыбкой:

— Что ж, было очень приятно с вами всеми познакомиться. И извините, если мое присутствие усложнило вам жизнь. — Она подходит ко мне и, обняв, шепчет на ухо: — Сообщите, чем дело кончится.

— Не уходи! — кричит Филипп.

Но она уходит. Бросает прощальный печальный взгляд на Филиппа и элегантно, с достоинством садится в автомобиль. Отбросив сигарету, таксист кладет ее чемодан в багажник и захлопывает крышку. Мы следим, как такси медленно выезжает из Слепой Кишки и скрывается из виду, а потом смотрим на Филиппа, который уже не стоит, а сидит верхом на крыше.

— Уехала, — говорит он. — В голове не укладывается.

— Теперь ты спустишься? — спрашивает мама.

— Куда ж я денусь?

Но когда он, встав, перекидывает ногу через конек, его штанина цепляется за решетку-снегозадержатель, и, потеряв равновесие, Филипп съезжает по скату, отчаянно пытаясь уцепиться за шиферные плиты. Успев сказать «ё-моё», он переваливается через бортовой желоб и, молотя воздух руками, недолго летит — до кустов, высаженных вдоль дома. Мы подбегаем. Филипп лежит навзничь на придавленном кусте и неподвижным, немигающим взглядом смотрит в небо.

— Филли! — кричит мама, бухаясь перед ним на колени. — Не вздумай двигаться.

— Вы замечали, что, когда лежишь, небо ближе? — произносит Филипп.

— Пошевели ногами, — требует Венди. — Можешь?

— Если захочу. — Он на секунду зажмуривается. — Больно.

— Сейчас вызовем «скорую», — говорит мама.

Филипп открывает глаза и смотрит на мать:

— Мама.

— Да, мой хороший?

— Так ты что теперь, лесбиянка?

19:30

Мама ухаживала за отцом с утра до вечера и с вечера до утра. Когда он больше не мог ходить по лестнице, в комнатке за кухней установили больничную кровать. Уложив отца спать, мама уходила наверх и ложилась одна в их супружескую постель. Она была так утомлена и угнетена, что Линда вызвалась с ней ночевать. Однажды ночью, в основном чтобы ее отвлечь и развлечь, Линда призналась, что за долгие годы после смерти мужа имела много любовных связей с женщинами. А мама на тот момент даже ни разу не целовалась с женщиной и считала это большим упущением в своей биографии. Как же? Она знаменитость, а прожила такую непримечательную жизнь! Надо чем-то порадовать своих читателей!

— Нам было грустно, одиноко, у обеих давно не было секса. Не прошло и нескольких минут, как мы начали экспериментировать, как девчонки-школьницы.

Вряд ли кому-то охота выслушивать во всех подробностях, как его мать стала лесбиянкой. И никакого снобизма в этом нет. Про нюансы ее гетеросекуальной жизни я тоже никогда не любил слушать. Но мама жаждет выложить нам все. Рассказ свой она начинает, усевшись на широкий подлокотник кожаного кресла в гостиной. Линда садится на другой подлокотник, для симметрии. Они явно готовились заранее.

— Это началось как нечто совершенно ирреальное. Меня вел зов плоти. — Мама говорит своим телеголосом, словно в камеру. Мысленно она уже снимает фильм о своем бисексуальном пробуждении. — Но мы с Линдой были душевно близки уже столько лет. Естественно, что физические отношения переросли во что-то большее.

— Тебя послушать, так все это совершенно нормально, — говорит Пол.

— В том-то и дело. Так и было.

— Если не учитывать, что ты обманывала умирающего мужа.

— Пол! — останавливает его Элис.

— Ничего страшного, обсудим и это, — отзывается мама. — Он знал.

— Папа об этом знал? — Я не верю своим ушам.

— В вопросах пола ваш отец был человеком вполне просвещенным.

— Ну, папка… — выдыхает Филипп.

— Давайте я расскажу про него одну историю!

— Пожалуйста, не надо, — резко говорит Венди.

Линда, откашлявшись, вступает в разговор:

— Ваш отец всегда был очень добр к нам с Хорри. Считал нас своей семьей, заботился о нашем благосостоянии. Когда Хорри получил травму и мне пришлось выложить кучу денег сверх страховки, ваш отец целый год платил ипотечные кредиты за наш дом, иначе нас бы просто выселили. Морта я бы никогда не предала. Хиллари была любовью всей его жизни, и он умер, зная, что она не останется одна. Он сам мне об этом говорил перед смертью. Не раз.

— Значит, папка вас одобрил! — говорит Филипп. — Круто.

— Он сказал, что всегда подспудно что-то такое предвидел, — добавляет мама.

— Так, почему ты нам сразу не сказала? — спрашиваю я. — Ты же всегда была предельно откровенна. Насчет своей сексуальной жизни.

— Я не хотела ничем отягощать ваше горе. Морт был щедрым и любящим мужем. И замечательным отцом для всех вас. Он заслужил, чтобы о нем скорбели, ни на что не отвлекаясь.

Во мне что-то перещелкивает.

— Так, значит, это не папа придумал, что нам надо отсидеть шиву?

Мама краснеет и опускает глаза:

— Умный мальчик.

Стоны и возмущенный гул.

— Да будет вам! — смеется мама. — Вы же прекрасно знаете, как отец относился к религии. Точнее, не относился. Я даже удивилась, что вы попались на эту удочку.

— А мы-то! Поверили, что это была его последняя просьба! — говорит Пол. — Боже, мама! Зачем ты это выдумала?

— Ну а как еще, по-вашему, заставить вас собраться вместе? Причем не на пару часов, а по-настоящему? Мой муж, ваш отец, умер. Вы были мне нужны. И вы нужны друг другу, даже если пока об этом не подозреваете.

— Значит, и Стояк наврал, — говорю я. — Ради тебя.

Мать пожимает плечами:

— Чарли своего никогда не упустит.

— Если бы мы сюда не приехали, Трейси меня бы не бросила. — Филипп горестно качает головой.

— Сам-то в это веришь?

— Ты сломала мне жизнь.

— Филипп, — ласково говорит мать. — Конечно, на тебя пришелся избыток моей материнской любви, и я испортила тебя вконец. Но думаю, тебе уже пора принять на себя хоть какую-то ответственность за то, куда ты суешь свой член.

— Вот видите? Опять! Хватит говорить про мой член. Он — за пределами твоей юрисдикции. Матери не рассуждают про члены своих взрослых сыновей.

— Так повзрослей, и я перестану.

— Ты нам соврала, — тихо говорит Венди.

— Не отрицаю.

— Но ты никогда нам не врала. Это твое кредо.

— Я и с женщиной никогда любовью не занималась, — гордо отвечает мать. — Люди меняются. Нечасто, и хорошо, что нечасто, но это бывает.

Мама, надо отдать ей должное, получает несказанное удовольствие от происходящего: ей удалось потрясти своих детей до глубины души, они в ужасе, они ловят каждое ее слово! Ну, точно как в нашем детстве, один к одному. Словно мы никуда и не уезжали.

Филипп скатывается с дивана, морщась от боли, и встает:

— Хорошо. Я прощаю ваше вранье и предательство. — Он подходит к маме и Линде, обнимает их разом. — Я счастлив за вас, девушки. — После чего, рухнув между ними в кресло, он говорит: — А кодеинчика в доме нет? По-моему, у меня внутреннее кровотечение.

Глава 48

20:15

Мама с Линдой ушли к Линде домой — отмечать выход из подполья. Пол с Элис закрылись в моей бывшей комнате, под постером с английской группой The Cure, — они делают ребенка и, как говорится, Бог в помощь. Я купаю Коула и Райана, а Венди укладывает Серену. Укладывание сводится к тому, что она стоит под дверью и слушает Серенины вопли. Я закутываю Райана в полотенце, а Коул продолжает плескаться в ванне, играя с резиновыми дельфинчиками, которые — если их сжать — плюются водой.

— Дейфины, — говорит он.

— Не будь жопой, Коул, — говорит Райан.

— Эй, слова выбирай!

— Это же попа, только другое слово, — хихикая, говорит Райан.

— Вот и соображай головой, а не попой, — предлагаю я.

Он всерьез раздумывает над моим предложением.

— А в жопе тоже есть дырка? — спрашивает он.

— Закрой дырку во рту, а то по попе надаю.

После секундного размышления он начинает хохотать, так что видно каждое ребрышко в подпрыгивающей от хохота грудной клетке.

— Во йту дыйка и в йопе дыйка, — повторяет Коул, сидя в ванне. Он поднимает дельфинов над головой и с размаху роняет в воду. Нас с Райаном обдает веером брызг. — Кобей!

— Коул! — шипит Венди с порога и, сокрушенно улыбнувшись, поясняет для меня: — Мы с этим боремся.

— Ругается он вполне виртуозно.

— Дейфин! Кобей! — радостно повторяет Коул.

Я скоро буду отцом, думаю я.

20:45

— Прямо как будто смена в лагере кончилась, — говорит Венди. Она сидит на краешке кровати Коула, а я — на кровати Райана в бывшей комнате самой Венди. — Завтра снова разъедемся, кто куда.

— Ты одна-то справишься? На самолете, со всей троицей? — спрашиваю я. Подменяю эмоции логистикой. В этом нам, достойным наследникам отца, равных нет. Наши родители достают нас, так или иначе, даже после смерти. Так что, пока мы есть, они, в сущности, не умирают. И сестра, и братья, и я сам будем давить в себе искренние эмоции всегда, до седых волос. И в общении с посторонними вполне преуспеем, кто больше, кто меньше, но вот друг с другом… Тут мы терпим крах, полный и неизменный. Иногда очень даже эффектный. Потому что наша нервная система похожа на электропроводку в родительском доме: она держится на честном слове.

— Справлюсь, без проблем.

— И как будет с Барри?

— А что с ним будет?

— Ничего. Не бери в голову.

Венди вздыхает и смотрит на спящего сына. На ее лице отражается смесь любви, боли и тревоги. Мне это чувство пока неведомо, но оно придет скоро, очень скоро.

— У меня замечательная жизнь, хороший муж, — говорит Венди. — Я люблю его, уж какой есть. Иногда он — тот, какой есть, — меня не вполне устраивает, мне чего-то не хватает, но в основном — хватает. Есть женщины, которые вечно ищут чего-то лучшего. Я им даже завидую, но знаю, что сама я устроена иначе. Кстати, кто-нибудь исследовал, сколько таких женщин действительно проживают остаток жизни с более достойным человеком? — Она пожимает плечами. — Нет такой статистики.

— А Хорри?

— Нет никакого Хорри. Хорри — фантазия. И я для него тоже фантазия. Путешествие во времени. Нынешний эпизод — это дань памяти тем детям, которыми мы были когда-то. Нет между нами ничего, кроме памяти и никому не нужной, бесполезной любви.

Она встает на колени и целует мальчишек в лоб — сперва одного, потом другого. Венди учила меня ругаться матом и подбирать одежду, причесывала с утра перед школой и позволяла спать с ней в кровати, когда меня будили дурные сны. Она часто влюблялась и громко, под фанфары, бросалась в каждый новый роман — истово, словно спортсмен на олимпийском забеге. Теперь она — мать и жена, которая полночи унимает орущего младенца, пытается отучить сыновей от плохих слов и называет романтическую любовь бесполезной. Подумать только! Кем мы были и кем стали! Как порой горько видеть, что все мы так изменились — и сестра и братья… Возможно, именно поэтому мы предпочитаем держаться друг от друга на расстоянии.

20:55

Я спускаюсь в подвал и застаю там Филиппа. Он сидит на кровати, а перед ним спортивная сумка, куда я положил конверт с деньгами из банка.

— Тут много денег, — говорит он.

— Ага, — говорю я. — Много.

— А можно сколько-то позаимствовать?

— Сколько-то — это сколько?

Филипп думает, но недолго:

— Штуку.

— Ты хочешь проиграть их в казино?

— Нет.

— Купить наркоту?

— Иди в баню, Джад! — Он бросает сумку на пол и идет к лестнице. — Я ничего не просил. Забудь.

— Филипп.

Он оборачивается:

— Джад, у меня ничего нет. Ни дома, ни работы, ничего. Весь последний год я подрабатывал официантом, но в основном тянул деньги из Трейси. Я ищу, с чего начать, за что зацепиться. Задумал было поработать с Полом, но он уперся, как баран.

— Может, стоит некоторое время поработать на него, а уж потом с ним? Если сработаетесь.

Размышляя над моим предложением, Филипп подтягивается и усаживается на пинг-понговый стол.

— Я подумаю.

— Я поговорю с Полом, — предлагаю я.

— Ага, давай, только не поцапайтесь от избытка взаимопонимания.

— Люди меняются.

Филипп хохочет и пересаживается на кровать.

— Вообще-то мы хорошо время провели, целую неделю, как братья.

— Мы всегда братья. Даже когда мы далеко друг от друга.

— Тогда это не так ощутимо.

— Пожалуй, ты прав.

— Кстати, у меня есть еще причина поошиваться тут подольше. Я же хочу познакомиться с новеньким племянником!

— С племянницей. Это — девочка.

Филипп улыбается:

— Маленькая девочка. Здорово!

— Да.

— Я постараюсь вести себя прилично, не быть таким охламоном. Уже стараюсь.

— Вижу.

Он встает и направляется к лестнице.

— Ладно, тебе небось спать хочется.

— Филипп.

— Да?

— Возьми штуку. — Шестнадцать тысяч, лежащие в спортивной сумке, отчего-то кажутся мне куда большей суммой, чем когда они хранятся в банке.

— Спасибо, брат. — Он идет наверх.

— Я серьезно. Возьми деньги.

Филипп усмехается и поглаживает себя по оттопыренному карману:

— Уже. Я знал, что ты не откажешь.

Глава 49

21:25

Пенни, в легинсах и майке на тонких лямках, открывает дверь. Во рту у нее зубная щетка.

— Привет, — говорю я.

— Привет.

— Надеюсь, я не слишком поздно.

— Слишком поздно для чего?

— Верно. Хороший вопрос. Ну, во-первых, для извинений.

Пенни всматривается в меня, словно силится что-то разглядеть сквозь туман. За ее спиной я вижу одинокую захламленную квартирку. Я виноват в этом, я.

— Нет, не поздно, — отвечает она.

— Я рад.

— Это все?

— Ты о чем?

— Это и было твое извинение? Я просто не поняла. Иногда люди говорят «я хочу извиниться» и полагают, что тем самым они это уже сделали. На самом же деле они сказали «а», не сказавши «б».

— Угу. — Я киваю.

Она пожимает плечами:

— У меня опыт. Передо мной много извинялись.

— Пенни.

— Джад, ты хочешь что-то мне сказать? Так говори. Это совершенно безопасно, я тебя не съем.

— На самом деле я не подготовился. Просто приехал.

— Значит, то, что ты скажешь, прозвучит естественно. Не зазубренно, не отрепетированно.

В уголке ее рта белеют остатки зубной пасты. Мне хочется дотронуться до Пенни, смахнуть пасту, но я себя предусмотрительно останавливаю.

— Мне правда очень жаль, что пришлось так срочно уехать из парка.

Она качает головой:

— Тебе не этого жаль.

— А чего?

— Тебе жаль, что ты не сказал мне, что Джен беременна. Не сказал, как безнадежно ты запутался, не сказал, что все еще ее любишь, а главное — не предупредил, что из всех возможных парней мне именно с тобой ни в коем случае не стоит прыгать в койку.

— Да, верно. Мне очень стыдно. Правда стыдно. Я минут десять вообще не мог собраться с духом и позвонить в дверь.

— Да я знаю. В окно видела.

— Мне действительно очень жаль. Ты заслужила лучшего.

— Я тебя прощаю.

— Честно? Просто берешь и прощаешь?

— Представь. Беру и прощаю.

— Но говоришь по-прежнему сердито.

— Не сердито. Отстраненно. Я, конечно, ценю твой порыв, и спасибо, что пришел, но за прошедшие сутки я внутренне выстроила между нами стену, толстую и надежную. Мы теперь по разные стороны.

— Наверно, ты права.

— Не обижайся, ничего личного тут нет.

Мы довольно долго стоим молча. Я не знаю, чего я ожидал от этого визита.

— Значит, шива закончилась?

— Похоже, что так. Завтра утром прикроем лавочку.

— А потом ты куда?

Я качаю головой:

— Пока не представляю.

— Ну, никто же не запрещает взять тайм-аут и подумать.

— Нет, конечно.

— Первые шаги к новой жизни, — говорит она и тут же уныло усмехается. — Прости. Неудачный образ.

— Ничего страшного.

— Что ж, — произносит Пенни. — Мы снова ищем тему для разговора, а мне это тяжело дается, сам знаешь. Так что давай-ка я тебя обниму… — Она делает шаг вперед и обнимает меня, теплая и легкая в моих руках. Меня переполняет глубокая печаль, а ее волосы щекочут мои пальцы. — А теперь иди с богом.

— До свидания, Пенни. Надеюсь, увидимся.

Она улыбается вполсилы, но очень искренне:

— Береги себя, Джад Фоксман.

21:35

Я уже иду к машине, как вдруг сзади слышатся шаги.

— Джад!

Она догоняет меня бегом и, влетев ко мне на руки, точно птица, обнимает так, что не вздохнуть. Я держу ее на весу, а она обнимает меня руками и ногами сразу — есть такой элемент в фигурном катании. Соскочив на землю, улыбается весело и ярко, сквозь слезы:

— Никогда у меня не получалось строить стены.

— Это точно.

— А еще знай, что наш договор остается в силе.

— Правда?

— Да. Срок — пять лет. Если за это время ни один из нас не находит ничего лучшего, мы будем вместе. Ты и я.

Я киваю:

— Ты и я.

— Хороший план?

— Хороший.

Мы стоим, и на нас льется свет уличного фонаря — как в заключительном кадре из кинофильма. Может, поэтому, а может еще и потому, что в эту минуту я люблю ее больше всего на свете, я притягиваю ее к себе и целую ее губы. В рту у нее — вкус зубной пасты.

— Мятная свежесть, — говорю я.

В ее смехе — музыка и перезвон колокольчиков. От такого смеха мужчина, пусть ненадолго, чувствует себя человеком.

Вторник

Глава 50

8:15

Приехал Стояк: пора официально завершить шиву. После разящего удара Пола левый висок у него все еще лиловатый и припухший, и не похоже, что он особенно рад нас видеть. За неделю, что мы пробыли в городе, мы разгромили его синагогу, заново ввели в оборот его постыдную кличку и расквасили ему физиономию. Он просит, чтобы все ближайшие родственники покойного в последний раз уселись на низенькие стульчики, сам садится напротив, на один из складных белых стульев, и начинает вещать — словно по бумажке читает:

— В течение последней недели в этом доме царил траур. Вы утешали друг друга и приняли утешение от друзей и близких. Конечно, с окончанием шивы ваша печаль никуда не уйдет. Самое трудное — впереди. Вам надо вернуться к обычной жизни, той жизни, где вашего мужа и отца уже не будет. Придется учиться жить без него, продолжая утешать и поддерживать друг друга и особенно вашу маму. Надо обязательно разговаривать о Морте, вспоминать о нем. И знайте: вы не одиноки в вашем горе. Мы все — с вами.

Рабби продолжает стоя:

— Теперь я прочитаю вам два стиха из Книги пророка Исайи: «Не зайдет уже солнце твое, и луна твоя не сокроется, ибо Господь будет для тебя вечным светом, и окончатся дни сетования твоего. Я утешу тебя, как мать сына своего, и Иерусалим станет для тебя утешением»1.

— А было бы классно поверить в Бога, — бормочет себе под нос Филипп.

Все мы смотрим на Стояка с надеждой, как выпускники: не пора ли уже побросать шапочки в воздух и — на свободу?

— Теперь можно встать. — Стояк широко улыбается: формальностям конец.

Вот и все.

Мы встаем. Мы радуемся и одновременно жалеем, что шива закончилась. Мы любим друг друга, но общаться, даже просто находиться в одном помещении для нас испытание. За семь дней мы не загрызли друг друга, и это — уже чудо. Даже теперь мы улыбаемся друг другу, но улыбки наши кривоваты и в глаза никто не смотрит. Нас снова разметает в разные стороны.

— Принято, чтобы в этот момент скорбящие все вместе покинули дом, — говорит Стояк.

— Куда идти-то? — спрашивает Пол.

— Прогуляйтесь по улице.

— Зачем? — недоумеваю я.

— Последние семь дней вы провели в четырех стенах, вы были сосредоточены на смерти. Прогулка восстанавливает вашу связь с внешним миром.

— И для этого надо пройтись по улице?

— Да, — раздраженно отвечает Стояк. — Это очень полезно.

Утро прохладнее, чем я ожидал, но очень ясное и солнечное, а ветер рвет листья уже вполне по-осеннему. Мама идет, взяв под руки Филиппа и Венди, — прямо торжественное шествие, а не прогулка. Мы с Полом идем сзади, засунув зябнущие ладони в карманы и неловко пытаясь попасть в шаг.

— Что ж, — говорит Пол. — Какие у тебя планы?

— Пока не знаю.

— Ты скажи, если что… Чем могу — помогу… — Последнее слово можно только угадать.

Я смотрю вперед, прямо перед собой:

— А как будет с Филиппом?

— Что будет с Филиппом?

— Ему нужна работа.

— Тебе тоже.

— Я откажусь от своей доли, если ты наймешь его на работу.

Пол резко поворачивает голову, смотрит на меня. Вздыхает.

— Я уверен, что Филипп испоганил себе жизнь не в последний раз.

— Скорее всего, ты прав.

Мы идем молча. Я пинаю попавший под ноги камешек, и он летит вперед. Когда мы снова до него доходим, Пол поддевает его ногой, откидывает вперед. Игра из детства.

— Папа всегда любил его больше всех, помнишь?

Я киваю:

— Он любил в нем то, что ему самому было не дано.

— В смысле, что папа не был психом?

— Филипп шумный. Теплый. Эмоциональный. Папа любил нас, потому что мы были немножко как он. А Филиппа он любил, потому что он был на него ни капли не похож.

Пол вздыхает:

— Вернемся к делу. О чем мы говорили?

— Папы больше нет, — говорю я. — Мы наследуем все — и его бизнес, и обязанность вызволять Филиппа из передряг.

Пол пинает камешек слишком сильно, он отскакивает от бордюра и вылетает на проезжую часть.

— Хорошо. Договоримся так: ты оставляешь свою долю себе. Я беру Филиппа в дело, на испытательный срок. Но когда он снова во что-то вляпается, мы с тобой партнеры. Пятьдесят на пятьдесят. Годится?

— Годится, — соглашаюсь я. Хорошо иногда поговорить с родным братом. Мы сворачиваем на Лансинг, короткую кривую улочку, которая, точно ручка кувшина, снова упрется в нашу Слепую Кишку.

Пол вдруг останавливается, прокашливаетс:

— Я хочу тебе еще кое-что сказать.

— Да?

— Тогда вечером… Я такого наговорил…

— Мы оба наговорили.

— Да. Штука в том, что я был очень зол на тебя. Длилось это очень долго, и пользы никому из нас не принесло. Я потратил на обиды много времени, и время это уже не вернешь. Теперь я вижу, как ты злишься на Джен из-за того, что случилось с вашим браком… Знаешь, в какой-то момент уже совершенно не важно, кто прав, а кто виноват. Злость и обида превращаются в дурную привычку, вроде курения. Ты травишь себя, даже не задумываясь о том, что делаешь.

— Угу. Спасибо.

Пол хлопает меня по спине:

— Как говорится, не бери с меня пример, а слушай, что говорю.

— Спасибо, Пол.

Он обгоняет меня на шаг.

— Не за что, братик. Не за что.

Восстанавливать отношения — дело замысловатое, но у нас, людей, не умеющих проявлять эмоции, есть свои преимущества. Недаром говорят, что молчание — золото. Мы просто идем, и на душе уже куда легче, а впереди — телеграфным кодом — цокает каблучками мама. Она ведет нас домой.

9:10

Расцеловав Венди на прощанье, мама начинает плакать. Она всегда так сильно переигрывает, что сейчас, когда ее обуревают нормальные материнские эмоции, им уже не очень веришь. Но так или иначе мы — ее дети, и мы опять уезжаем… Я целую обоих племянников и затягиваю ремешки на их автомобильных сиденьях.

— Летите весело, парни. И ведите себя хорошо.

— Я йиву в Кайифойнии, — торжественно сообщает мне Коул.

— Да, ты прав.

— До свидания, дядя Джад, — говорит Райан.

Когда я увижу их в следующий раз, Коул будет говорить чисто, длинными предложениями, а Райан превратится в угрюмого бейсбольного фаната с первыми колечками волосков на тощих ногах. Скорее всего, он больше не позволит мне целовать его в щеку. От этой мысли мне становится грустно, и я целую его еще раз.

— Дырка в жопе, — шепчет он, и мы смеемся, как заговорщики. Коул хохочет вместе с нами — просто потому, что ему всего два года и он веселится по любому поводу.

Венди обнимает меня и говорит:

— Знаешь, пустись-ка ты в загул, пока есть время. Потрахай баб направо и налево, дави их, не глядя, как банки из-под пива. Побудь женоненавистником, тебе пойдет на пользу.

— Счастливого пути.

— Ты — рохля, Джад. Но я тебя люблю. Я обязательно приеду, когда вы родите. — Она чмокает меня в щеку и переходит к Филиппу, потом к Полу с Элис, а потом берет автомобильное кресло со спящей Сереной и залезает в фургон через заднюю дверь. Фургон движется по Слепой Кишке очень медленно, и я вижу, как с порога своего дома прощально салютует Хорри. Фургон, накренившись, останавливается, и Хорри сбегает по лестнице. Окна фургона не открываются. Хорри кладет руку на тонированное стекло, пристально глядит внутрь. Я не вижу, что внутри, но представляю, как Венди тоже прижимает ладонь к стеклу, ее пальцы — против его пальцев, и они долго смотрят друг другу в глаза. А потом она отнимает руку, откидывается в кресле и велит водителю жать на газ, потому что так и на самолет можно опоздать.

9:25

В верхнем ящике папиного древнего комода из красного дерева — куча разного добра. Просроченный паспорт; кольцо с гравировкой — к окончанию средней школы; швейцарский складной нож с монограммой; старый бумажник; непарные запонки; старые наручные часы фирмы «Таг Хойер» — отец всю жизнь собирался их починить; наши замусоленные табели с отметками, стянутые резинками; множество сувенирных цепочек для ключей; дорогущая перьевая ручка; золотая газовая зажигалка — тоже с монограммой; целая россыпь болтов, гаек и пластмассовых зажимов для проводов; пассатижи и, в серебряной рамке, черно-белая фотография — мамин портрет во весь рост. Обнаженная, юная, прекрасная — до того как дети и грудные имплантанты изменили геометрию ее тела. Она тут очень тоненькая, и в ее позе ощущается чуть заметное стеснение, словно она пока не понимает, как хороша. По ее улыбке ясно, что снимал отец. Рамка ничуть не потускнела от времени — видно, отец об этом портрете заботился, чистил серебро.

Швейцарский нож оставлю для Пола, зажигалку отдадим Филиппу. Я снимаю с запястья «Ролекс», кладу в карман и беру в руки папины часы. Когда я был маленьким, я хватал папу за запястье и крутил внешний ободок циферблата — он так замечательно пощелкивал. Пробую покрутить сейчас. Щелчки звучат совсем иначе: не хватает папиной руки, придававшей часам такую увесистость и надежность. Так, оказывается, на задней крышке часов есть гравировка. Ты меня нашел. Любовь моей матери, неприкрытая, всепоглощающая, написанная на стали. Трудно вообразить, что мама способна потеряться и ее надо искать, но еще труднее — в сущности, невозможно — представить, какими были твои родители до того, как они стали твоими родителями. А ведь у них, похоже, были совершенно особые отношения. Мне это раньше не приходило в голову. Я надеваю часы. Сначала сталь холодит запястье, но быстро, словно живое существо, нагревается от моего тепла. Я задвигаю ящик и, присев на кровать с папиной стороны, с минуту рассматриваю часы. Запястье у меня сильно тоньше папиного, и, чтобы их носить, из цепочки придется удалить несколько звеньев. Ну и починить, естественно, поскольку стрелки замерли на белом циферблате много лет назад. Что ж, займусь на досуге. Досуга у меня сейчас — хоть отбавляй.

9:40

Мама, Филипп, Пол, Элис и Хорри за столом, завтракают, благо подношения, принесенные соседями на шиву, еще не иссякли. Филипп рассказывает какую-то историю, повергая слушателей то в ужас, то в дикое веселье. У него припасено великое множество баек, от которых люди смеются и плачут, и некоторые из этих баек даже похожи на правду. Я наблюдаю за ними из прихожей, а потом — так и не замеченный — тихонько выхожу на улицу. По непонятным мне самому причинам я не готов принять на себя ушат прощальных объятий и вполне искренних добрых пожеланий. Я просто не выдержу — ни странностей Элис, ни неуклюжей прямолинейности Пола, ни бурных эмоций Филиппа, ни маминых слез. Не выдержу и тоже заплачу, а наплакался я уже предостаточно.

— Хочешь слинять по-тихому?

Повернувшись, я вижу на крыльце Линду.

— Нет. Я только…

— Ничего страшного, поезжай, — говорит она мягко. — Семь дней — уже немало. Ну, давай обниму. — Она обхватывает меня обеими руками и целует в обе щеки.

— Я счастлив за вас с мамой.

— Правда? Для тебя это не чересчур? — Она слегка краснеет, и внезапно я вижу ее такой, какой, наверно, видит ее мама: более молодой и… беззащитной, что ли?

— Чересчур, но — по-хорошему.

— Хорошо сказано, — говорит она, обнимая меня снова. — Спасибо.

— Ты сюда переедешь?

— Посмотрим. — По ее лицу скользит улыбка. — Торопиться не стоит. Ваша мама давно ни с кем не встречалась, не строила отношений. Для нее это как будто впервые.

— Такое — вообще впервые.

— А, ну да… В общем, ей надо привыкнуть.

Линда смотрит на меня с нежным прищуром:

— Выглядишь ты лучше, чем неделю назад.

— Тогда я был мужем, которому наставили рога. Теперь я — без пяти минут отец.

Она усмехается:

— Не пропадай надолго, Джад.

— Не пропаду.

Утренние лучи освещают красные листья наших бентамидий, отчего весь двор обретает мягкий густо-янтарный оттенок. На другой стороне улицы два садовника включают шумные пылесосы, разметающие листву, и разноцветный ворох, взвившись с газона, медленно оседает на тротуар. В большом окне дома напротив греется на солнышке кошка. Мимо бежит женщина в спортивном костюме, толкая перед собой прогулочную коляску с ребенком. Каким безмятежным иногда кажется мир.

9:55

Я коротаю время в кафе на бензоколонке у большой дорожной развязки и мысленно прокладываю разные пути. До катка я доберусь за десять минут. До Кингстона — за полтора часа. Если верить навигатору, до штата Мэн — семь часов и семь минут. У меня в машине навигатора нет, а в «порше», на котором я сейчас еду, есть. Ключи от своей машины я оставил Филиппу, вместе с запиской. Потому что утром что-то подтолкнуло меня пересчитать деньги в конверте, и оказалось, что он полегчал не на одну, а на две тысячи. Так что «порше» я взял в залог. Вернет деньги — отдам.

Пенни. Джен. Штат Мэн. Или еще куда-нибудь. Главное, что выбор есть.

У девушки, которая заправляет свою синюю «тойоту» — курчавые каштановые кудряшки, забранные вверх черной лентой. А еще у нее чудная кожа и броские черные очки, этакая сексуальная интеллектуалка. Журналистка. Или фотограф. Она замечает мой взгляд. Я улыбаюсь. Она улыбается в ответ. И я уже влюблен — мимолетно и безумно.

Выбор есть.

Я очень хочу снова влюбиться, слишком хочу. Поэтому не надо мне сейчас искать любви. Надо просто не пропустить, когда она придет сама. Отцовские часы болтаются у меня на запястье, и на их донышке, невидимые, греют мою руку мамины слова: Ты меня нашел. Это обнадеживает.

Я выезжаю на федеральную трассу, постепенно переключаясь на четвертую скорость. Папа учил нас водить на симуляторе. Помню, как напрягалась его крепкая рука на палке, изображавшей коробку передач. Сцепление, передача, вверх, газ. Сцепление, передача, вверх, газ. Я прямо слышу его голос и улыбаюсь. Мы, все четверо, умеем водить старорежимные машины, не автоматы. Мы все умеем поменять колесо. Мы все умеем давить в себе чувства, покуда они не отравят организм изнутри. Вот такое наследство.

Я не поклонник стиля кантри, но это лучшая музыка для дороги. Оказалось, в «порше» так устроены колонки, что почти любая песня обволакивает тебя целиком. Прошлое — прелюдия, будущее — черная дыра, но сейчас я зачем-то гоню на север, пересекая границы, отсчитывая штат за штатом. И мне хорошо. Мне хорошо быть собой. Сегодня я буду ночевать в штате Мэн. А где завтра — кто знает… У меня скоро родится дочка, у меня есть чужой «порше» и четырнадцать тысяч баксов в спортивной сумке.

Все впереди.

Слова признательности

Я благодарю Лиззи за бесконечную помощь и поддержку; Спенсера, Эмму и Алексу, которые неизменно удивляют и вдохновляют меня; Саймона Липскара, моего агента, который работал с каждой из моих пяти книг на протяжении девяти лет, за его увлеченность, мудрость и необходимую порцию критики; Бена Севира, моего редактора, который прочел множество черновиков этой книги, за глубокое проникновение в предмет и ценные замечания. Спасибо Касси Эвашевски, Тобину Бабсту, Ребекке Юинг, Майе Николич и Джошу Гетцлеру.

Content

Джонатан Троппер
Дальше живите сами

Глава 1

Среда

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Четверг

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Пятница

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Суббота

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Воскресенье

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Понедельник

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Вторник

Глава 50

Слова признательности