Девушки на выданье. Бал дебютанток

© Сост. В. Богданова, 2018

© ООО «ТД Алгоритм», 2018

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Часть I

Перед балом. О девичьем этикете в светском обществе

Адельгейда Мерсерклер

Вступление молодой девицы в свет, или Наставление, как должна поступать молодая девица при визитах, на балах, на обедах и ужинах, в театрах, концертах и собраниях

(Перевод с немецкого баронессы Юлии фон Икскюльм)

Посвящается воспитанницам Смольного монастыря в доказательство всегдашней усерднейшей благодарности за то несравненное счастье, которым имела честь насладиться некогда в этом благотворном заведении, процветающем под благодетельным августейшим покровом Ангелов Хранителей невинной юности питомиц блаженной памяти императрицы Марии Федоровны и благочестивейшей императрицы Александры Федоровны

От переводчицы

Получив образование в Смольном монастыре, с неизъяснимым удовольствием воспоминаю проведенные там сладкие минуты беспечной юности. Это воспоминание услаждает и облегчает ту горькую житейскую существенность, которая, по воле Провидения, дана на мою долю. С твердым упованием на благость Отца Небесного, поручая себя водительству Премудрого Его Промысла, безропотно несу я крест свой по тернистому пути жизни; взамен же горестных утрат и лишений по возможности стараюсь услаждать часы досуга полезными занятиями в русской и немецкой литературе, без всяких претензий на авторство. Прочитав изданную в 1846 году на немецком языке воспитательницей Адельгейдой Мерсерклер книжку «Eintritt einer jungen Dame in die Welt etc.», я решилась издать эту книжку в переводе на отечественный язык, в полной уверенности, что она небесполезна будет для внимающих добрым советам молодых девиц, которым сочинительница в немецком подлиннике объясняет пользу предлагаемых здесь наставлений в предисловии своем так:

«Встречая так много изданных руководств для молодых людей при вступлении их в свет с ловкостью и приличием, странно видеть, что не написано об этом предмете ни одного основательного руководства собственно для молодых особ женского пола.

Отчего же такой недостаток в стране со столь большим количеством читателей? Не от того ли, может быть, слишком выгодного для женщин мнения, что они вообще имеют более врожденной способности, более тонкого чувства к приличию, или, в этом отношении, большей проницательности, нежели мужчины? Конечно, отвергать того нельзя, все это есть и заключается уже в самом воспитании и личных свойствах женщин, которые более и чаще всего приучаются смотреть на самих себя и на тот только небольшой круг своих действий, в каком они обращаются. Но можно ли отвергать и то, что будто инстинкт или тонкое врожденное чувство не требует также руководства и образования.

Есть в большом свете обряды, обычаи «обязанности, которых никто не может изучить, не живя в обществах или не имея обращения с людьми высших сословий, которые сообщили бы ему свои опыты и наблюдения. Но есть также много случаев, что обстоятельства того не дозволяют.

Воскресенский девичий Смольный монастырь.

В 1764 г. Екатерина II учредила при монастыре институт благородных девиц (открытие состоялось 28 июня 1764 г.). Планировалось, что воспитанием молодых девиц будут заниматься монахини, которые приезжали сюда из монастырей

Возьмем, например, молодую девицу, у которой мать похищена преждевременно смертью и которая в совершенном уединении, под надзором многоозабоченного занятиями отца, оставалась в обществе только с престарелой необразованной экономкой. Когда такая девушка будет представлена свету, как она узнает о том, каким образом должна она вести себя там? Беспрестанно спрашивать совета у других было бы очень совестно, потому что это создало бы впечатление глупой невежды, которое при всех ее добрых и блестящих качествах не так-то скоро и легко изгладилось бы в памяти света. Подруги ее будут говорит о ней, пожимая плечами: „она точно прелестна, точно добра, но не умеет держать себя!“. В обществе начнут сторониться этой бедной девицы; ибо в обществе какая бы подруга захотела быть постоянно гувернанткой своей знакомой или краснеть, наблюдая за тем, как подруга беспрестанно нарушает принятые правила общежития? А сколько насмешек, сколько язвительных улыбок должна будет перенести сама эта девица! Она будет чувствовать себя презираемой, не понимая вовсе, за что. Она будет одинока и оставлена всеми среди группы веселых, с ловкостью движущихся около нее сверстниц, коих внешние и внутренние достоинства могут быть гораздо ниже ее собственных достоинств. Она сочтет себя униженной и отверженной, будет жаловаться на несправедливость света и удаляться от него с огорчением и обидой. По большому счету, такой девице лучше бы никогда не оставлять своего сельского уединения, потому что свет ей, а она свету понравиться и угодить не могут. Она не приобретет там, на блестящей сцене, ничего, кроме уныния. Но я надеюсь, что могу молодым девицам подарить простое средство против всех таких огорчений. Внимательное прочтение этой небольшой книжки доставит им наставительные правила и вразумления, собранные из долговременного опыта и продолжительной жизни, проведенной в высших кругах общества. Они найдут здесь все, что необходимо знать молодой девице при вступлении в большой свет, и, наверное, не раскаются в том, что удостоят своим вниманием это небольшое сочинение.

Итак, искренно желаю, чтобы эта книжка принята была с таким же приветливым радушием, с каким я льщу себя уверенностью, что книжка эта полезна и с желаемой целью своей сообразна».

Переводчица, вполне сочувствуя сочинительнице в пользе ее советов, берет смелость передать их благосклонному вниманию юных читательниц на русском языке в следующих строках.

Представим себе, что молодая девица, воспитанная в деревне, совершенно чуждая нравов и обычаев большого света, желает посетить родственницу или подругу в большом городе и предполагает встретить там незнакомое общество, называемое большим светом, о котором она так много наслышана.

Первое посещение

При этом первом шаге та молодая девица всегда чувствует какую-то робкую боязнь, очень, впрочем, естественную и очень извинительную. Но ободритесь, юная подруга, вы не встретите никакого затруднения сделать этот шаг, если только с дружеской доверительностью послушаетесь моих советов.

Вот вы уже несколько дней провели в городе; не хотите уже возвратиться оттуда в свои долины и леса и привыкли уже к этим высоким безмолвным зданиям и шумным улицам. Вот ваша родственница предлагает вам сделать посещение или визит, т. е. хочет представить вас своим знакомым.

При этих словах сердце ваше бьется сильнее и тревожнее – и нельзя осуждать вас за это чувство; ибо всего неприятнее и скучнее визитные разъезды, от которых, однако же, никак не можно уклоняться, если хочется жить в большом свете. Но не от того, собственно, происходит маленький страх ваш, а это есть следствие того странного и непривычного чувствования, которое овладевает вами при этом случае. Еще раз повторяю вам: не робейте ничего – это все пройдет гораздо скорее и легче, нежели как вы себе представляете.

Прежде всего подумайте, юная подруга, о своем туалете, который хотя не должен быть единственным предметом особенной заботливости для молодой девицы, но не должен также считаться и за маловажную вещь; ибо от вас требуется, чтобы одеты вы были не только чисто и хорошо, но еще с приличным украшением и даже с некоторым изяществом. Но при этом никакие слова мои недостаточны для внушения вам совета о том особенно строгом внимании, какое должны вы обращать на свои перчатки и обувь: ибо по этим двум предметам не только определяется девица высшего круга, но и во всякой девушке угадывается многоуважаемое чувство любви к порядку. Для этого всегда старайтесь иметь хороший и достаточный запас требующихся здесь вещей.

Вы предполагаете сделать свое посещение, может быть, в такое время, когда уже наступила зима; поэтому натурально и туалет ваш должен быть приличен настоящему времени года. Но мы не можем здесь представить подробного и точного исчисления одежды для приличного и сообразного с целью своего выбора, потому что быстро изменяющаяся мода в один и тот же год сделала бы то наше исчисление смешным; не можем, впрочем, удержаться, чтобы не сделать хотя небольшое указание.

Простая шелковая шляпка, платье из тонкой шерсти или темного шелка были бы более всего приличны при таком первом случае. Так как вы, наверное, пойдете в экипаже, то холодный или меховой салоп[1] свой отдавайте на руки прислуге, а на себе оставляйте только шарф, мантилью[2], или что в этом случае предписывает мода. Перчатки могут быть темно-бурые, серые или желтые, а на носовом платке, всегда, впрочем, очень тонком, должны быть изображены, по крайней мере, заглавные буквы вашего имени и фамилии. Если позволяет ваше звание иметь сверху тех букв корону, то это будет еще красивее для виду; впрочем, слишком богатое вензелевое изображение при визитах неуместно.

Вот вы уже совсем одеты – и карета ваша останавливается пред домом посланника; слуга соскакивает со своего места – и хозяйка этого дома принимает ваше посещение. Руководствующая вами дама идет впереди вас в гостиную и после первых приветствий представляет вас незнакомой вам даме. Та приветствует вас ласковыми словами, на которые вы ответствуете только почтительным поклоном. Не говорите ничего при этом случае; ибо неприлично и смешно было бы, если бы вы хотели сказать, например: «я очень рада нашему знакомству» или подобные тому приветственные речи, каковых никогда не должна говорить молодая девица даме высшего звания.

После этого все садятся, и начинается легкий разговор о местных предметах, в частности вам неизвестных. Но из одного только любопытства не вступайте в разговор, пока он не коснется прямо до вас.

Молчание ваше принято будет за скромность, а молодая девица и одною только скромностью уже много может выиграть. Если же обратится к вам разговор, то отвечайте радушно и без застенчивости; ибо сколько скромность и развязность отличает вас, столько же застенчивость и замешательство унижает.

Если бы спросили, например: «как вам здесь нравится?», то не говорите с комически смешными ужимками: «хорошо», или «не хорошо», а старайтесь с большим приличием распространить свой ответ. Если что вам не нравится, то не высказывайтесь о том прямо: откровенность в городе не так много любят, как в деревне; а ежели при том самое место, где вы находитесь, имеет что-нибудь приятное и занимательное, то высказывайте это.

Часто случается, что дамы в часы визитов принимают посещения в своем будуаре (уборной комнате), где они по утрам обыкновенно занимаются. Если такая дама имеет какой рисунок или недоконченное вышиванье, то об этом искусстве может зайти речь, и нельзя сказать наверное, а может быть, вы, юная подруга, не имеете никакого понятия об этом предмете. Будь это так или иначе, – только вы при таком случае держитесь прямо по обыкновенному. Смотрите прямо и пристально на работу: это покажет ваше внимательное участие и приятно польстит производительнице искусственной работы. Потом хвалите искусство отделки, потому что та дама для того и показывает работу, чтобы хвалили ее: но крайне берегитесь исчислять подробности; ибо если вы не понимаете дела, то очень легко может случиться, что похвала ваша попадет прямо на слабую часть работы и чрез то легко может принята быть за насмешку.

Если при таких посещениях встречаются молодые девицы ваших лет, то разговор пойдет уже гораздо легче, и вы в короткое время сами увидите, что робость и боязнь ваши были напрасны.

Таким образом, один визит более или менее всегда бывает сходен с другим, и вы будете уже иметь теперь довольно сметливости – применять свои поступки к обстоятельствам.

Бал

Бал не производит ли также в вас, юная подруга, какого-то робкого чувствования, или мысль об ожидаемом там удовольствии делает сердце ваше менее робким?

Конечно, и здесь все бывает иначе, нежели как при ваших сельских танцах под липами; но отправляйтесь смело в эти блестящие залы и увидите, что и здесь столь же легко и весело плясать можно, как и на мягком дерновом лугу при золотых лучах вечернего солнца.

Но прежде всего при отправлении на бал обращайте внимание на свой туалет. Одевайтесь в белое, розовое или голубое платье: эти три цвета исключительно приличны молодым девицам для бального выезда. Желтый цвет вечером может казаться не чисто белым, лиловый и тому подобные, часто модные и неопределенные цвета предоставляйте пожилым почтенным дамам, равно темных цветов платья не употребляются на бале. Платье ваше может быть из крепа, тюля или другой тонко-прозрачной материи, вводимой особой модой, только оно не должно быть из толстой шелковой ткани или бархата. Такое платье не годится ни для вашего возраста, ни для танцев; нижнее же платье всегда должно быть толковое, совсем новое и отлично чистое. Нижнее платье, выказываясь сквозь тонкий покров верхнего, постоянно будет производить достаточный блеск, чтобы быть заметным, а в случае, если оно будет не новое и измятое, то испортит изящный вид верхнего платья, и наоборот, при отличном нижнем платье верхнее, хотя бы было и не новое, представится в высшей степени изящным и прекрасным. Платье надавайте всегда тщательно наперед выутюженное и с перешпиленными вновь бантиками. Не велик и не тяжел труд, потребный для одевания себя так, чтобы не показаться пред другими беспорядочной и беспечной неряхой. Вообще, кто хочет жить в свете, тот должен соображаться со всеми малейшими требованиями, необходимо там встречаемыми.

После одевания головной ваш убор должен занять несколько наше внимание.

Волосы (на голове) должны быть гладко причесанными, блестящими и чистыми. Не употребляйте никакой крепко пахнущей помады, как, например, коричневое масло; по его запаху за полверсты можно узнать девушку низшего рабочего класса, гуляющую в воскресный день после полудня. Вообще все сильно пахучие помады и курения производят странный нетерпимый в салонах запах. Имея тонкие, красивые и темные волосы, не носите локонов; гладкие, блестящие, искусно убранные волосы гораздо лучше идут к молодому лицу, нежели самые густые локоны; особенно на балу, если причесаны будут волосы в длинные локоны, то крайние из них, во время танцев развиваясь, в середине бала уже висят на голове беспорядочно и растрепанно, и надобно иметь слишком прекрасное лицо, к которому мог бы прилично идти такой беспорядок. Мы находим вообще без всякого изъятия, что гладкие волосы придают голове грациознейшую форму, особенно когда она украшена цветами, потому что цветы и локоны, вместе употребленные, чрезмерно расширяют объем головы и отнимают у нее всю грациозность и изящество. Между тем у девиц слишком белокурых это бывает несколько иначе: их светлые чистые волосы уже сами по себе кажутся легче и воздушнее; они не составляют очень заметного контраста с цветом кожи, поэтому если и распустятся, то беспорядок их менее заметен. При том же верхняя часть головы у блондинок совсем не идет к лицу, как у брюнеток; потому что она с белыми гладко причесанными волосами, в известном отдалении, легко может быть принята за лысину на голове. Посему, юные подруги мои, если вы белокуры, то убирайте волосы в золотые локоны, а если вы темно-русы, то старайтесь очень гладко и глянцевито причесывать волосы на голове, причем не забудьте, что к этой прическе относятся также и серьги.

Вы, думаю, знаете уже, что к бальному туалету принадлежат искусственные цветы, употребляемые часто для головного убора, часто для украшения платья, а потому дается вам добрый совет запасать себе всегда очень тонко, искусно и прочно сделанные цветы; потому что дешевые и худо сделанные цветы вы употребите не более как на один только бал, между тем как крепкие и тонкие цветы можете носить целый год свежими, заново и необорванными; даже если они и повредятся, то очень легко могут быть поправлены при соблюдении полезной экономии.

Обратите теперь еще внимание на свое платье, так как нечего уже более сказать о головном вашем уборе.

Вы решились надеть платье белое, новое и прекрасное; советую же вам искренно не испортить эту блестящую свежестью обнову другими цветами. Во всем белом явиться на бал – это для молодой цветущей прелестью девицы составляет полное приличие, превосходство и изящество. При этом непременно должно быть и все прочее убранство совсем новое и свежее. Для этого при новом белом платье на первый раз должны быть одни только белые цветы и банты; но если наденете то платье во второй раз, то употребите и другие цветы – это будет вновь усиливать и возвышать белизну платья, натурально уже несколько потемневшую.

Считают также очень красивым, когда молодая девица во время бала имеет на платье букет свежих распустившихся цветов. Это не только очень приятно, мило для вида, но и составляет особенное изящество, потому что цветы в это время всегда считаются какою-то редкостью и не требуют того, чтобы прятать их в картоне с таким бережным терпением, как цветы искусственные; но каждый раз они должны быть заменяемы свежим новым букетом.

Перчатки ваши на больших и блестящих балах должны быть всегда из лакированной белой лайки, а башмаки атласные. На небольших балах и в собраниях употребляются также черные толковые перчатки и атласные башмаки. Чулки должны быть в первом случае всегда тонкие и шелковые, а в последнем – можно уже надевать тонко-прозрачные или бумажные, или нитяные.

Опахала (вееры) опять вошли в моду и напоминают нам времена наших бабушек; но не возвратилась вместе с ними никакая затейливая игра кокетства, для которой вееры и введены были в употребление, как будто для прохлаждения разгоравшегося лица. Почему вы можете иметь в руке своей опахало свое так же спокойно, как сорванную цветочную ветку или как весенние цветы на зеленых лугах.

Более не могу вам ничего советовать о вашем туалете, потому что все прочее большей частью подчинено моде; впрочем, постараюсь еще дополнить несколько слов.

Не забывайте, что изящная простота составляет прекрасный вкус в одевании и что самое обыкновенное платье, хорошо сделанное, лучше нравится, нежели самая великолепная одежда, некрасиво и нечисто отделанная. Далее, возьмите себе за главное правило не являться в свет, не уверившись с совершенной точностью, что вы порядочно одеты; ибо при вечернем туалете, когда при одевании вашем не имеете вы ничьего внимательного содействия, легко может случиться, что шнурок высунется наружу или китовый ус корсета прорвет ваше платье, а это будет обязательно замечено в обществе и сделает для вас большую неприятность. Примечайте также тщательно, чтобы вколотые в платье булавки не были видны и особенно чтобы острые кончики их не высовывались. Это на балу очень опасно быть может, особенно для танцующего с вами кавалера, потому что он против воли своей может быть вынужден оставить танец с уколотыми до крови руками и с разорванными перчатками.

Но позвольте еще, милая подруга, прибавить небольшое замечание о предметах вкуса, в надежде, что это предостережение не будет вовсе излишним.

Не носите обманчивые поддельные украшения: с первого взгляда узнают настоящую цену золота, и тогда очень жалка бывает обнаруженная страсть к блестящим нарядам, не имеющая средств удовлетворять своим требованиям. Можно даже утвердительно сказать, что поддельное украшение бросает мрачную тень на всю вашу особу: оно показывает, какое удовольствие доставляли бы вам пышные наряды, если бы только имели вы возможность удовлетворять страсти своей издержками на украшения свои.

Молодой девице в особенности нет нужды безобразить себя этими обманчивыми блестками, потому что она не имеет недостатка в блеске, когда уже самая молодость составляет для нее прекрасный блеск. Если же имеете настоящие драгоценные камни, то не пренебрегайте ими. Жемчужное ожерелье, прекрасная брошка, богатые браслеты и т. п. – это такие вещи, которые могут украсить самый простой наряд и придать ему замечательное отличие. Впрочем, не навешивайте на себя без разбора всего, что только есть в вашем уборном ларчике, а употребляйте по выбору одно то, что совершенно прилично или шитью платья, или иным украшениям. Очень не к лицу было бы надеть на себя старинную тусклую, хотя бы и точно золотую цепочку. Нет украшения, которое бы столь мало соответствовало приличиям и столь много безобразило вашу грудь и шею, как такая цепочка.

Вы, конечно, знаете также, что молодая девица должна являться на бал всегда с обнаженной шеей и с коротенькими рукавами у платья. Если же угодно вам надеть шарф, мантилью или подобное тому, то само собою разумеется, что при танцах все это снимается, только опахало или веер может оставаться в руке.

Таким образом, туалет ваш кончен по возможности в надлежащем порядке; осмотримся же теперь аккуратнее в бальной зале.

Подготовка к балу.

Ф. К. Симм.

Дамы и девушки одевались в платья по последнему писку моды, каждое из которых создавалось на 1–2 бала. Дамы могли выбирать любой цвет для платья (если он не был оговорен особо), для девушек платья шились белого цвета или пастельных тонов

Если вы отправляетесь на частный бал, то, наверное, встретите хозяйку дома в первой комнате, где она приветствует и принимает своих гостей. Поэтому вам остается только отвечать с приличием на ласковое приветствие хозяйки, с нею и с окружающими ее вежливо раскланяться. Но если бы не было хозяйки дома при входе вашем в первую залу, то не спешите искать ее по всем комнатам. Есть люди, которые целый вечер не могут быть спокойны, если не увидятся тотчас по приезде своем с хозяйкою и не перебросятся с нею несколькими словами. Не доискивайтесь ее заботливости; иначе она встревожится и подумает, что вы имеете сообщить ей что-нибудь очень важное; но обратитесь с совершенным спокойствием к своим знакомым и вступите с ними в разговор. Но если вы находитесь на общественном балу, то непростительно там оставлять старших дам или компаньонок, с которыми вы прибыли на бал, и мешаться в толпе чужих незнакомых лиц.

Здесь, как водится, будут подходить к вам многие кавалеры, и знакомые, и незнакомые, с приглашением вас на танцы. Причем незнакомые кавалеры большей частью оказывают вежливость и спрашивают дозволения представиться вам и рекомендовать себя. На частном балу можно танцевать и с такими кавалерами, которые не оказали вам этой вежливости, т. е. с незнакомыми; но в публичных местах это не совсем возможно. Там лучше уклониться от приглашения неизвестного кавалера под благовидным предлогом; потому что неприятно встретиться может такой танец, после которого почему-нибудь должно будет краснеть от стыда. Когда бываете приглашаемы и принимаете приглашение на танец, то обнаруживайте это небольшим приветливым наклоном головы. Но не употребляйте при том никаких заезженных фраз, как, например, «для меня это честь», или «я очень рада» и т. п.

В случае несогласия на танец извинение должно быть ласковое и недвусмысленное. Причем со всей аккуратностью помните тот танец, на который вы приглашены, и не обещайтесь, по невнимательности, на один и тот же танец с двумя кавалерами; это может произвести неприятности для вас и для кавалеров. Не танцуйте до излишнего утомления. Молодая девица с раскрасневшимся от напряжения лицом, с остолбеневшими от изнурения глазами, забывающая все окружающее и оттого выходящая из себя, производит очень противное и неестественное впечатление на других. Не танцуйте также неохотно и хладнокровно, как будто бы танец составляет для вас утомительный труд и вы ожидаете только мгновения, когда это мучение кончится. Но более всего остерегайтесь танцевать с напряженной изысканностью. Самонадеянный, изысканный танец, стараясь с усилием возбудить удивление, часто производит только смех. Напротив, танцуйте свободно и натурально; придавайте лицу своему доброжелательное выражение и показывайте, что танец для вас составляет удовольствие, но не до страсти желаемое.

Если бы случилось вам остаться неприглашенной на танец, а это легко случиться может там, где вы не знакомы и где мало имеете знакомых: не обращайте озабоченных и беспокойных взглядов на кавалеров, как то многие привыкли делать, когда музыка уже начинается и никто с приглашением не является. Не обнаруживайте и растерянности, не выдавайтесь вперед и не делайте себя предметом для постороннего внимания; уверяю вас, что такие озабоченные усилия ничуть не послужат тому, чтобы привлечь к себе танцора, напротив, обратят на вас общее внимание и сделают вас только предметом осмеяния. Ожидайте спокойно и весело, пока не подойдет к вам кавалер; ибо сколь ни неприятно для молодой девицы оставаться на балу часто неприглашенной на танцы, но это небольшая только скоро проходящая неприятность, которую равнодушно перенесть можно, между тем как спокойствие, скромность и веселость гораздо скорее привлекут к вам желаемого кавалера, нежели явное обнаружение дурного расположения и горькой досады.

В самом деле примечательно, что очень нередко молодые дамы в этом случае могут забываться, и самая благоразумная из них от неприглашения на танец может совершенно растеряться в соображениях. Я сама видела, как одна молодая англичанка, малознакомая на балу и редко приглашаемая на танец, громко зарыдала, когда танцы, следуя один за другим, оканчивались и она принуждена была оставаться неприглашенной на своем месте.

При котильоне (в свое время очень любимом и везде употребляемом танце) часто случается, что дамы должны приглашать кавалеров на многие туры; при этом случае лучше избирать такого кавалера, который уже известен и с которым вы уже танцевали; но одного и того же кавалера не приглашайте более одного раза. Это будет очень заметное преимущество, которое может быть истолковано различным образом; вообще не введено в употребление, чтобы молодая девица на одном балу танцевала с одним и тем же кавалером более одного или двух раз. Бывает еще в котильоне тур, во время которого дама остается спокойной, и тогда многие кавалеры обращаются к ней с просьбой о приглашении их на танец. Иные дамы при таком случае стараются обратить на себя внимание, не принимая предложения многих кавалеров и собирая таким образом около себя целую толпу. Впрочем, такое поведение для молодой девицы очень мало прилично, особенно на больших балах, и гораздо благовиднее избирать одного из прежде представляющихся кавалеров, хотя бы даже из-за того можно было лишиться случая сделать кому-либо из других кавалеров желаемое предпочтение.

Здесь, преподавая мои советы и замечания, я предполагаю, что вы, любезная подруга, умеете танцевать французскую кадриль со всеми видоизменениями в ней, равно также знаете толк в вальсах и галопе. В противном случае мне очень жаль и неприятно, но не могу более ничего советовать, как только искренно желать, чтобы вы не танцевали не только французской кадрили, но и вообще такого танца, в котором так заметен каждый танцующий в отдельности; тогда довольствуйтесь лучше нашей хорошей старинной пляской. Зная какой-нибудь хороший танец, старайтесь только наблюдать такт и ловко поворачиваться на пальцах – и дело с концом; но и при этом случае не держитесь за руку своего кавалера так крепко, как будто бы боитесь, что он может вырваться от вас, кладите руку свою в руку танцора своего с такою же легкостью и спокойствием, как кладете оную на ручки вашего дивана или кресла.

Теперь позвольте мне, милая подруга, сказать несколько слов о вашем здоровье. Вы так радушно выслушали мои советы, касающиеся только наружных форм, обратите же теперь особенное внимание на предмет более важный и существенный.

При отправлении на бал преимущественно озабочивайтесь тем, чтобы платье ваше не было тесно и узко, и вообще не затягивайте себя шнуровкой слишком крепко. Фигура ваша от чрезмерной шнуровки не сделается грациознее; потому что никто почти не заметит, толще ли вы в талии на полдюйма или тоньше, тогда как очень заметно будет ваше стесненное и сжатое положение, при тесном одеянии всегда неизбежное, которое, препятствуя свободному и удобному движению тела, может иметь самые вредные для здоровья последствия.

В самом деле странно и непонятно, как может мелочное и суетное тщеславие в этом случае простираться до такой степени, что оно делает мучительным не только один бальный вечер, уничтожая все удовольствие, но часто и на долгое время расстраивает самое цветущее здоровье. Естественно, что разгорячение в танцах, увеличиваясь еще тесной одеждой, легко может причинить приливы крови в голову.

Кроме того, многие дамы имеют дурную привычку, чтобы сделать красивее ножку свою, сжимать ее в тесную обувь. Это хотя не имеет для здоровья вредных последствий, но способствует истреблению хорошего расположения на целый вечер; ибо ничего нет неприятнее той боли, какая происходит от беспрестанного давления ноги узкими башмаками.

Вот еще в заключение один благонамеренный совет. Более всего остерегайтесь после танцев и разгорячения употреблять холодное питье или лед, это не только вредно, а часто и смертоносно. Поверьте мне, милая подруга, что уже много молодых девиц сделались жертвами такой неосторожности. Окончание бала нередко превращается в начало погребальной процессии. При всем том самое искреннее предостережение часто остается без исполнения. Минута удовольствия заглушает всякую серьезную мысль о несчастных последствиях неосторожности.

Обеды и ужины

Обеденные столы, по принятому обычаю, не принадлежат к числу любимых удовольствий молодых девиц, потому что они не имеют большой охоты к трюфелям[3] и капскому вину и не умеют по достоинству ценить отличное искусство французского кухмистера[4]. Для молодых девиц обеды есть скучная церемония, необходимое зло, услаждаемое разве одним только приятным соседством за столом. Но, несмотря на то, нельзя вам уклоняться от приглашений к обеду или ужину, а для этого необходимо со вниманием изучить правильные и приличные манеры, не пренебрегая ни малейшим соблюдением тех форм, употребление которых сделалось законом.

При больших столах всегда наблюдается известная церемониальная пышность и роскошь: в дамском туалете для платья выбираются самые тонкие и чистые материи – бархат, атлас, золотые и серебряные бордюры, украшая их перьями и драгоценными каменьями. Молодой девице натурально не нужно здесь одеваться в золотые парчи и щегольски выступать с павлиньей гордостью, но красивое, новое шелковое платье и самые тонкие и нежные цвета составляют при этом случае необходимую принадлежность.

В общее употребление введено, что кавалеры сопровождают дам к столу. Поэтому, когда кавалер предлагает вам руку, чтобы проводить вас в столовую залу, то принимайте ее с небольшим наклонением головы и повторите это, подойдя к столу. Место, какое следует занять вам за столом, наверное, вам будет указано, и, вероятно, подле кавалера, потому что для лучшего оживления беседы обыкновенно составляется пестрый ряд, т. е. кавалеры размещаются подле дам попарно. Английский обычай, повелевающий кавалеру угощать подле сидящую даму, введен также и в Германии, и повсюду (у знати); но чаще предоставляют дамам самим о себе заботиться и по собственному произволу распоряжаться собой.

В таком случае остерегайтесь, чтобы не уронить с подносимого вам блюда лежащие там ложку или вилку, чтобы скорым поворотом тела не вытолкнуть из рук слуги стаканы или блюда и вообще чтобы чего-нибудь на столе не опрокинуть, не замарать себе платья и также не пролить у соседа вина или воды. Во избежание всего этого не требуется никакое особенное искусство, как только небольшая внимательность к окружающим предметам.

Когда сами для себя берете кушанье, то не кладите слишком больших порций на свою тарелку и не думайте, что будто непременно вы обязаны брать себе долю от каждого кушанья; иначе очень неприятно будет смотреть на молодую девицу, с жадностью уплетающую кушанья со своей тарелки.

Если заметите, что кушанье переварено или попорчено, то не оглашайте этого, даже не давайте никому о том заметить; вас, конечно, не принудят кушать это блюдо. Далее, если бы случилось вам увидеть в своем кушанье волосок или муху, что легко может случиться, то не объявляйте также о своей находке окружающим вас соседям, иначе можете у других испортить аппетит и не получите благодарности за свое открытие. Если подано будет такое кушанье, которого вы никогда не употребляли и не знаете, как употребить, то подождите, пока другие будут кушать его, и тогда последуйте их примеру.

Вино пить за столом вовсе вам не нужно; слишком странно было бы, если бы молодая девица захотела с истинным наслаждением осушить стоящий перед ней графин. Можете, впрочем, употребить немного вина, но не иначе, как смешав его с водой; если же просят вас пить за чье-либо здоровье или за сказанный тост, то обязаны поднести свой бокал с шампанским к губам и вкусить немного из него; можно, впрочем, позволить себе выпить и весь бокал, только никак не более одного; ибо дама никогда не должна вином усиливать выше меры свою живость.

Разговор ваш во время застолья должен быть откровенным, ласковым и непринужденным; помните, что шутка не воспрещается, а скромная веселость всегда нравится и увеселяет. Об обращении с кавалерами вообще будет особо сказано впоследствии, и потому отменяются здесь все дальнейшие замечания.

После застолья нередко соблюдается обыкновение, по которому застольный сосед-кавалер просит свою даму кушать с ним вдвоем. Вы, может быть, не ведаете, что это значит; прошу же на минуту внимания к объяснению моему об этом.

По окончании застолья подается тарелка с миндалем или орехами в скорлупе. Сидящий возле вас кавалер берет одну штуку и (если только согласились вы кушать с ним вдвоем) открывает ее. Если тогда окажется двойное зерно в скорлупе, то это называется Vielliebchen, по просторечию «филиппко», а по истинному и точному значению слова многолюбимка. Вы и сосед ваш кушаете по одному зерну. Теперь дело в том, кто эту игру выиграл. В иных местах это бывает так: который из двоих первый возьмет что-нибудь у другого, например тарелку или что бы то ни было, тот и проиграл; часто также берется в договор какое-нибудь слово, которое кто первый из двух произнесет, тот и проигрывает вдвойне, за что обязывается сделать другому небольшой подарок. А так как для молодых девиц всегда неприятно и неизвинительно брать от кавалера хотя бы даже самый маленький подарок, то всего лучше делают, когда, в случае неизбежности такой игры, миролюбиво расстаются и забывают ее с тем, впрочем, чтобы подарить в таком случае кавалеру какую-нибудь незначащую вещь, и то лучше не собственной работы, если только получатель не родственник или не короткий знакомый.

Иные имеют похвальное обыкновение, а именно то, что после стола тщательно складывают салфетки, а это, конечно, делает немалую честь для любви их к порядку; но так как это выражает экономный и провинциальный характер, то уборка со стола предоставляется очень равнодушно прислуге, а все гости возвращаются в общую залу и пьют там кофе.

Оставляя общество, почтительно раскланивайтесь с хозяйкой дома, но не изъясняйте своей благодарности за сделанную честь, как это водится доселе еще по деревням, приветствуйте также поклоном и прочих лиц общества и преспокойно отправляйтесь в свой экипаж. Теперь вы видели, сколь много потребно приготовлений, труда и времени для удовлетворения самой простой потребности человека – его аппетита.

Театр и концерт

Вам очень нетрудно заметить, как должно с приличием поступать и держать себя в театре, и потому нужно сказать только несколько слов об этом.

Известно, что театр из всех общественных удовольствий есть самое удобное и доступное место увеселения; там без малейшего принуждения, не говоря ни слова, можно с приятностью провести в увеселении целый вечер. Для этого не всегда нужен особенный туалет, а можно быть там в простом домашнем наряде. В некоторых странах, как, например, во Франции, Италии, Англии, введено обыкновение являться к театру в изящных уборах; в Германии же и в некоторых других местах допущено такое исключительное удовольствие, при котором не наблюдается особенных церемоний; там смотрят на театр как на такое место, где можно наслаждаться веселым искусственным удовольствием с полной и возможной свободой.

Входя в ложу, где есть знакомые дамы старше вас по возрасту, вы вежливо поступите, если займете место позади и предоставите им возможность сидеть впереди; также можете почтительно предложить им афишу, заметив, что эти дамы не имеют ее, а желали бы иметь. Нельзя достаточно объяснить, сколь полезно для молодых девиц прилично предупредительное и ласковое обращение; это такая рекомендация, которая доставляет свободный доступ к каждому, особенно при содействии и посредством юности и красоты.

Не оставляйте на себе шляпки в театре и снимайте салоп; иначе много затрудните своего соседа, мешая ему свободно смотреть на сцену; и если бы каждая дама захотела быть там в салопе и шляпке, то не нашлось бы достаточно обширного здания для помещения такого широко растянутого общества и бедные кавалеры принуждены были бы позади ложи устраивать для себя небольшое возвышение, чтобы через такой перьевой, атласный и бархатный больверк[5] можно им было видеть представление на сцене. Для этого снимайте с себя шляпку и салоп при входе в ложу и надевайте мантилью, шаль или салоп только тогда, когда вам стало холодно.

Во время представления будьте совершенно скромны, никак не беспокойте своего соседа громким смехом и не обращайте на себя общего внимания громкими рыданиями, легко исторгаемыми отличной трагической сценой у тех, кто не привык еще к частым посещениям театра.

При общежитии в свете главнее всего надобно приучиться управлять своими чувствованиями, потому что слеза, возбуждающая насмешку, и теплое радостное чувство, производящее улыбку сожаления, всегда сопровождаются внутренним неудовольствием и огорчением.

Не судите необдуманно вслух об актерах и о сцене: критиковать могут только те особы, которые совершенно уверены в справедливости своего мнения и в точном знании дела. Если же все эти предметы для вас вовсе новые, то и суждения ваши об них очень легко могут быть смешны и обнаружат только ваше невежество. Поэтому, не говоря ни слова, сперва выслушайте, что будут говорить другие образованные люди, и сравните потом свое мнение с их суждением, и тогда, наверное, увидите, что вкус ваш не совсем еще очищен и не совсем правилен.

В опере.

С.Д.Гай

«Театр вторгся в жизнь, активно перестраивая бытовое поведение людей»

(Ю.Лотман. Беседы о русской культуре)

Если вы употребляете в театре лорнет[6], то не наводите его на близ сидящих и на кавалеров; ибо за большое неприличие считается, если молодая девица внимательно смотрит сквозь стекло на сидящих в партере кавалеров.

На концерте наблюдается почти то же, что и в театре, только употребляют, и особенно на частном концерте, такой же туалет, какой бывает в публичном собрании. Не забывайте, однако же, что дилетанты (или любители искусств) любят слушать о себе похвалы и что матери всегда бывают уверены в музыкальном даровании своих дочерей. Не удивляйтесь, когда фальшивому тону аплодируют и хрипло-сиповатый голос находят плавно-приятным.

Впрочем, во время разыгрывания музыкальных пьес старайтесь быть совершенно спокойными; иначе навсегда рассоритесь с хозяйкой, особенно если дозволите себе смеяться или кашлять в такое время, когда поет она деликатное соло или разыгрывает музыкальную фугу, с трудом изученную в течении целого месяца.

Помните также и то, что снисхождение к слабости ближнего есть добродетель, которая в светском обращении не так-то скоро и легко достигается и которая столько же полезна, сколько и справедлива.

Общество и забавы

После всего сказанного выше о больших собраниях меньшие общества не покажутся уже для вас, юная подруга, новым явлением; ибо нет человека, который бы хотя бы изредка не видался со своими знакомыми в небольших общественных кругах; даже в селах и деревнях не чуждаются правил общежития, а напротив, еще там, где обращение короче и число друзей не многосложно, тем искреннее и теснее соединяются и имеют взаимное сношение между собою немногочисленные знакомцы. Там тоже неохотно проводятся длинные зимние вечера остающимися в своих безмолвных хижинах в совершенном одиночестве людьми, которые зато вдвойне радуются, когда при весеннем празднике не одно только солнце сияет радостно, но и веселый взор верных друзей блистает от удовольствия.

Гостеприимство и простая доброжелательность суть два главных украшения сельской жизни; поэтому для вас не будет затруднительно обращение в меньших обществах; вы легко и спокойно можете проводить там время. Не оставляя ничего без объяснения, можно и здесь сделать некоторые замечания.

Туалет ваш в этом быту не требует никакой особенной заботы, кроме обыкновенной, употребляемой молодыми девицами для самого простого одевания.

Белое платье из батиста или тюля считается красивым и приличным одеянием для маленького общества, а для украшения головы оставляются только собственные волосы, прилично зачесанные.

В таких небольших обществах для кушанья чая обыкновенно усаживаются около круглого стола, на котором между тем одна из хозяек дома разливает чай, по обыкновению.

Очень приятно видеть, когда молодая девушка помогает пожилой даме в этом утомительном занятии и помогает со всей внимательностью и живостью. Она должна поступать при этом случае с ловкостью и проворством и заботиться, чтобы чай был изготовлен с возможной аккуратностью заманчиво и приятно для вкуса. Для этого надобно сперва, чтобы вода в самоваре непременно вскипела; потом возьмите чайник, налейте в него немного горячей воды, чтобы согрелся чайник, и опять вылейте воду в стоящую на подносе полоскательную чашку; тогда положите определенное количество чаю в чайник и дайте ему прогреться. После чего дополните чайник водой и разливайте чай в чашки, но так осторожно, чтобы не были они ни слишком налиты, ни через край переполнены. Молоко, сахар и сливки предоставляйте употреблять гостям по их желанию. Когда в числе гостей есть кавалеры, то ставится для них графин с ромом или араком[7]; также наблюдается, чтобы пирожки или конфеты подавались каждому с аккуратностью. При дальнейшем разливании чая всегда замечайте, кому какая чашка принадлежит, и обмывайте их немного водой перед наливанием чая в другой раз.

После чаю пожилые люди принимаются за карты, а молодые занимаются общепринятыми играми, танцами или музыкой. О танцах и музыке говорено выше, здесь остается теперь сказать только об играх, которые обыкновенно разделяются на игры общественные и игры карточные. Об играх и забавах общественных сказать можно, что при них, для большего оживления, допускается приличная веселость; а при карточных играх проигрыш не обнаруживается с тревожным беспокойством; ибо одни только неблаговоспитанные или слишком страстные охотники до игры дозволяют себе обнаруживать дурное расположение при потере игры. Всякий должен с приличием переносить неудачу в игре, а особливо дама, которая при вспыльчивости всегда делается отвратительной.

Здесь я, с дозволения вашего, юная подруга, постараюсь объяснить вам некоторые игры, чтобы умели вы хорошо понимать их; потому что очень неприятно встретить необходимость в большом собрании сперва расспрашивать и потом получать объяснения об играх. Само собой разумеется, что здесь будет говорено о простых только играх, для забавы употребляемых; ибо вист, бостон, шахматы и т. п. не могут быть объяснены в немногих словах, притом же молодые девицы очень редко имеют случай участвовать в этих играх.

Итак, начнем с пасьянса, такой игры, которую чаще употребляют молодые девицы, потому что смотрят на нее как на некоторый род гадания и обыкновенно при этой игре что-нибудь задумывают, так что при удачном розыгрыше пасьянса задуманное сбудется, а при нерозыгрыше – не сбудется.

Пасьянс

Эта игра в некоторых только случаях разыгрывается двоими, и притом так, что по очереди всегда одна только сторона бывает действительно играющей; но часто зрители принимают участие в этой игре закладом за или против играющих и делают ее очень забавной и доступной для соучастия многим.

Эта игра разыгрывается так: раскладывают две полные и хорошо перетасованные французские колоды в 52 карты, так чтобы лежали они в прямом и непрерывном порядке, и по мере вынимаемых карт, в 8 рядов, а именно по перетасовке и по снятии карты раскладывают одну карту подле другой, или одну на другую подходящую к ней по масти и по порядку, пока выйдет туз или король. Тузы кладутся наверх, а короли под низ вынимаемых и раскладываемых карт. Так, например, если двойки и т. д. или дамы и т. д. вынимаются из колоды, то кладутся в восемь рядов по порядку, куда каждая следует, так чтобы по окончательной раскладке карты сверху и снизу выходила полная игра и чтобы в верхних рядах были внизу тузы, а наверху короли, в нижних же рядах внизу короли, а наверху тузы.

Играющему предоставляются для раскладки 20 карт, которые кладутся в два ряда, по порядку один ряд под другим, и если по разложении в таком порядке сорок первая карта не подходит ни в один из восьми рядов, то игра проиграна; она считается проигранной и тогда, как нельзя положенную сверху карту взять долой. Например, когда сверху бывает туз пиковый, девятка же и семерка пик отложены, а шестерка пик вскрылась и по ошибке положена на семерку пик, то игра потеряна, потому что выше пиковой шестерки положена уже семерка, а шестерка должна быть под семеркой прежде, нежели положена сверху оной.

Двадцать один

В этой игре могут участвовать сколько угодно играющих; но лучше, если число их бывает не более двенадцати и не менее пяти, потому что иначе игра или очень скоро оканчивается, или очень долго разыгрывается. Для этого употребляются две полные колоды карт. Туз означает 11 или 1, как кому выгоднее по расчету; король, дама, валет, каждая по 10; остальные карты по их мастям или очкам. Обе колоды хорошо перетасовываются, и кто-нибудь из общества первым берет на себя банк (игру). Он дает снять соседу своему с левой стороны карты, которую потом кладет под низ, так чтобы никто не видал их.

Кто первый должен разыгрывать банк, это разрешается так, что один из общества дает по порядку другим снимать по одной или более карте, у кого окажется туз, тот и банкир.

Банкир раздает каждому, а себе после всех, по две карты, но не вдруг, а поодиночке. Если он имеет туз и какую-нибудь фигуру или десятку (что, собственно, и называется двадцать один), то каждый обязан заплатить ему втрое против поставленного им в игру приза или заклада; а если у него нет 21, то он просит соседа своего с правой руки раскрыть свои карты. Если у того окажется 21, то банкир платит ему свой заклад. Но если игрок имеет разные карты, составляющие 15–17 очков, то может просить о прикупке 21, и ему дозволяется брать столько карт, сколько будет угодно. Если на руках две фигуры или десятка и девятка, то не годится просить о прикупке, так как трудно надеяться прикупить туз или двойку. Первые карты, розданные банкиром, остаются закрытыми, а последние бывают на столе открытыми. Купивший более 21, что называется купить мертвую или убитую, бросает свои карты и платит банкиру свой проигрыш. Прикупающий удачно по своему расчету говорит, что он доволен. Тогда банкир обращается к следующему, таким же порядком, пока обойдет весь круг, и наконец берет себе столько карт, сколько заблагорассудится. Но если банкир сам прикупит себе убитую, то платит каждому, кто не купил только убитой, столько проигрыша, сколько он ставил в игру. А если у банкира будет 21, то каждый (исключая прикупившего убитую) платит ему вдвое против его заклада. Если же играющий прикупил, то выигрывает у банкира вдвойне свой заклад, только он не должен показывать этого преждевременно; в противном случае банкир при своей покупке может спасовать; но должен показать свои карты тогда уже, когда банкир совсем кончит свою игру. Если банкир имеет 18, то каждый, имеющий менее 18 и даже 18, проигрывает ему свой заклад; а если кто имеет более, нежели банкир, тот выигрывает у банкира свой заклад; а если банкир и играющий имеют равное число, то игра остается за банкиром. Всякий может к призу, ошибочно поставленному прежде игры, прибавлять сколько угодно, только каждый раз должно положить заклад на стол до раздачи карт, но кто пропустит этот случай, то хотя бы и подлинно имел 21 сначала, если после прикупил удачно, не имеет уже права в таком разе ничего требовать; а если еще он же купил убитую или должен заплатить по очереди проигрыш, то обязан отдать выигравшему и то, что положено им в прибавку на столе.

Когда таким образом первый банкир кончил свой банк, т. е. роздал обе колоды карт, то за ним следует другой, сидящий справа, а потом следующий за ним, пока наконец обойдет весь круг. Позволяется также державшему банк вновь покупать его; но купивший должен садиться на место продавца, дабы банк продолжался своим порядком.

В заключение можно дополнить еще, что банкиру свободно дозволяется в случае недостатка карт при последней раздаче брать из отложенных карт, сколько нужно будет; но он должен уже тогда передать свой банк другому, потому что всегда при последнем только туре случается, что банкир вынужден бывает брать недостающее число из разыгранных карт.

Одиннадцать с половиной

Разыгрывается точно так же, как и 21, с той разницей, что банкир раздает не две карты, а только одну невскрытую, а фигуры означают вполовину менее против игры в 21.

Английская лотерея

В этой игре число играющих неопределенно. Берутся две полные колоды карт, и по одной раздают по карте, смотря по числу играющих; из остающихся карт каждый может покупать одну за определенную плату. Сколько кто получит карт, столько должен внести вклада в дирекцию лотереи. Каждый кладет перед собой открытые свои карты. Из другой колоды карт берут пять и кладут их на столе, не раскрывая, одну подле другой. Весь вклад разделяют на пятнадцать по возможности равных частей и из них одну часть кладут на первую из пяти нераскрытых карт, две части на вторую карту, три на третью, четыре на четвертую и пять частей на пятую карту. Остальные карты игры, из которой взяты билеты, т. е. пять карт, берет в руки избранный директор лотереи и, не раскрывая их, вынимает одну карту за другой, называет громко каждую и кладет на стол открытую. Кто имеет такую же карту у себя, тот оборачивает ее и показывает. Потом, когда у директора остается уже только пять карт, то не получившие ничего могут покупать карты у других играющих. После этого открываются последовательно пять карт, и наконец после всего того оказываются у игроков еще открытые пять карт, которые и должны быть сходны с выигрышными картами. Карты эти открываются, и находившиеся на них выигрыши достаются тем, у кого будут одинаковые с выигрышными карты.

Тартар. Преисподний круг

Посреди стола, за которым сидят играющие, пишется мелом круг, и от него проводится к месту каждого играющего прямая линия, пересекаемая несколькими поперечными чертами. На самую нижнюю из этих поперечных линий каждый играющий кладет свой назначенный залог или выигрыш. После этого кто-нибудь из играющих берет колоду карт, перетасовывает ее и дает по карте каждому. Эта карта предлагается для промена, и всякий обязан сделать эту мену, которая продолжается по очереди. Имевший у себя короля не может променивать его и не подлежит очереди. По окончании промена карты открываются. Кто имеет самую меньшую карту, тот переступает на следующую поперечную черту, а кто имеет туза, тот переступает на вторую – через одну черту. Кто таким образом дойдет до круга, тот проигрывает свой заклад; и если наконец все попадут в преисподний круг, то выигрывает все призы самый последний из игроков, еще не дошедший до круга.

Общественные игры

Письменные вопросы и ответы

Нарезывается столько бумажных лоскутков, сколько бывает играющих. На каждом листке сверху пишется чье-нибудь имя; бумажки перемешиваются и раздаются участвующими в игре. Тогда каждый пишет на своем листке вопрос к означенному на нем лицу, всего лучше карандашом и измененным почерком, чтобы нельзя узнать было пишущего по почерку руки. Изготовленный листок свой отдает избранному президенту общества, который по собрании всех листков перемешивает и вновь раздает их. Тут каждый пишет ответ на сделанный вопрос, только от имени того, к кому относится вопрос. Если бы случилось кому получить листок с собственным именем и таким образом отвечать на свой вопрос, то, не стесняясь этим, надобно отвечать с совершенным спокойствием. По вторичном собрании листочков с ответами секретарь читает оные, и само собою разумеется, что чтение это должно быть кратко и забавно.

Двойная декламация

Если действующие в этой игре лица представляют свои роли довольно искусно, то игра эта очень забавна и может доставить обществу удовольствие на несколько минут. Одна молодая девица садится на стул, а на колени к ней помещается другая, которая начинает декламировать какие-нибудь старинные или шуточные стихи, не делая притом движения руками, между тем обе особы должны быть в мантилье или шали. Тогда сидящая позади в молчании простирает руки и делает жесты при декламации, но делает это с особенным искусством и ловкостью, силится закрыть глаза декламирующей, с комическими видоизменениями, делает ей грозные мины, дает подарки, короче сказать, представляет все, что может помешать декламации и смешить общество. Эта игра, искусно представленная, так забавна, что произносящая стихи обыкновенно вынуждена бывает засмеяться и тем окончить игру.

Двусмысленное слово

Здесь число играющих не определенно. Один из общества, взявший на себя обязанность угадчика, или истолкователя, удаляется по назначению из комнаты. Тогда все, кто остается там, с общего согласия назначают какое-нибудь слово, имеющее, впрочем, не одно значение, например, лист, свет, круг и т. д. После этого совещания приглашается удалившийся, и тогда каждый участвующий в игре представляет угадчику значение того избранного слова в загадочном или описательном виде, по которому он должен угадывать само слово; тот, у кого узнается истинное значение слова, занимает место прежнего отгадчика и выходит из комнаты; потом опять, когда общество избирает известное слово, призывают и этого отгадчика, и таким образом игра продолжается и оканчивается почти в таком виде. Например, слово: листья, значит: листы на дереве, листы в книге, листы железа белого, и листья иносказательно или уподобительно, говоря о гладкости или тонкости. При этом сказать можно примерно: «Мне скучно осенью, когда они изменяют цвет», или: «Он портит иногда наилучшую красоту или остроту». «Они часто содержат в себе самые возвышенные и великие мысли». «Я читаю или пою по указанию их» и т. п.

Игра в тарелки

Раздают по назначению в обществе играющих имена, часто еврейские, например Ицик, Шмуль и пр., так что каждый играющий должен заметить и запомнить не только взятое на себя название, но имена всех играющих. Потом кто-нибудь из играющих выходит на средину с оловянной тарелкой и, поставив ее ребром, заставляет вертеться; незадолго до остановки вертящейся тарелки он должен произнести одно из взятых кем-либо имен; названный по имени старается немедленно схватить тарелку прежде, нежели она коснется срединой своей плоскости, на которой вертится; если удастся ему это, дает ей дальнейшее движение, а если не успеет, то должен передать тарелку другому, уступить свое место и отдать фант или условленный проигрыш.

Игра в жмурки.

Ж. О. Фрагонар. 1751 г.

Игры были непременной принадлежностью светских гостиных. Салонные игры, их называли petit-jeux, создавали атмосферу непринужденности и шутки. Игроки демонстрировали быструю реакцию, умение импровизировать, иногда – рифмовать

Визави

Кавалеры и дамы общества разделяются на две половины. Одна из них оставляет комнату, а другая половина садится полукругом, и каждая особа избирает себе кого-нибудь из вышедших. По окончании выбора дается об этом знать вышедшим, из которых каждый должен входить поодиночке и представляться той особе, от которой надеялся быть избранным. Если кто угадает, то, раскланявшись, становится за стулом избравшего; а если не угадает, то, узнав об этом чрез хлопанье в ладоши, должен опять удалиться из комнаты и еще раз испытать свое счастье. Когда таким образом из первой партии никого не остается, то она садится по местам, а другая половина занимает ее место.

Здесь представила я вам, юные подруги, некоторые только любимые в свое время игры, а объяснять подробно все несовместно с объемом этой книжки. Я надеюсь, что предварительное объяснение этих общеупотребительных игр предостережет вас от многих скучных вопросов при других играх. При выкупе фантов или залогов желаю вам быть тихими, скромными, не жеманными и не застенчивыми. Если потребуется от вас произнести какой-нибудь стих или слово, то немедленно произносите его с полным присутствием духа без всякой робости; но старайтесь самое важное и самое лучшее произносить тихо и шутливо. Вы находитесь тогда не перед строгими ценителями искусства, а пред людьми, ищущими радости и забавы.

Обращение с кавалерами

Эта многообъемлющая статья могла бы быть очень обильна содержанием своим, но я ограничиваюсь только внешним, поверхностным, общественным отношением молодых девиц к окружающим их кавалерам и сообщаю им кратко некоторые замечания. Не считаю необходимостью истощать предмет в этой маленькой книжке понапрасну, так как очень хорошо знаю, что молодые люди вообще неохотно слушают вразумления, а тем более длинные речи.

Вы молоды и прекрасны, следственно, кавалеры будут с вами вежливы и внимательны, и вы скоро узнаете и изучите часто повторяемое слово: «любезничать». Но опасайтесь этим вежливостям придавать большую важность и знайте, что они часто бывают внушением одного мгновения, которое иногда ласкает самих почитателей самолюбивой мыслью – быть во мнении других любезными, а часто также бывают эти вежливости привычкой кавалеров – говорить дамам льстивые комплименты. Умейте считать такие ласкательства тем, что они и есть в своей сущности, т. е. общежительным пустословием, вообще при всяком удобном случае обыкновенно употребляемым. Не давайте излишней цены этой фальшивой монете при ее получении и не считайте себя самих ничего не значащими, если обманчивый звук этой монеты не касается вашего слуха. Кавалеры по большой части стараются любезничать и ухаживать не около самой прекрасной, самой образованной, самой любезной девицы, но чаще увиваются около самой тщеславной, легкомысленной, не имеющей ни нужной чувствительности, ни осторожного благоразумия. В девице истинно благовоспитанной и благоразумной обыкновенный комплимент, вместо удовольствия, может произвести еще презрение. Истинно чувствительную девицу оскорбляет игра кокетства, возбуждающая общее внимание. Прекрасная девица коль скоро привыкнет к ласкательствам, то теряют они в глазах ее всю свою занимательность. Самая тщеславная суетность девиц, при точнейшем исследовании, не обольщается обыкновенным родом ласкательства, и они очень хорошо делают при этом, если обнаруживают кавалерами, что комплименты их принимают с той же легкостью и невнимательностью, с какой они делаются. Девица, которая при всякой вежливости мужчины приходит в замешательство и принимает ее за важное обстоятельство, делается смешной; а та, которая тем только и занята, чтобы ловить комплименты, чтобы обращать на себя внимание кавалеров изысканным жеманством и разнообразной искусной ловкостью, – делается презренной.

Будьте вежливы, ласковы, приветливы и непринужденны в обращении с кавалерами; не будьте ни навязчивы, ни слишком спесивы, а держите обыкновенный натуральный вид и тон, всего же более старайтесь заслужить почтительное уважение от мужчин. Не смейтесь над всякой пустой шуткой и не делайте никому особенного предпочтения перед другими. При пожилых и старших кавалерах поступки ваши должны быть более внимательны и почтительны; есть много не значащих действий, недозволенных в обращении с молодыми людьми и допускаемых в обращении со старшими кавалерами. Например: если вы находитесь в собрании и не имеете экипажа, чтобы отравиться домой, а знакомый пожилой кавалер предлагает вам в своем экипаже отвезти вас туда, то можете принять это предложение без всякого сомнения, между тем как подобное согласие на предложение молодого кавалера было бы очень большой неосторожностью. Первому можете радушно подать руку, а последнему не должны; со стариком можете разговаривать в обществе долго и свободно, с молодым – нет. Молодой девице неприлично встречать кавалера, даже в собственном своем доме; она и не провожает его до дверей при отъезде после сделанного посещения; не берет у него ни палки, ни шляпы, чтобы положить их на место. Вообще молодая девица не должна принимать посещения от молодого кавалера, особенно когда одна дома; она не ведет никакой переписки без ведома родителей или родственников и не назначает по своему произволу никаких посещений.

Короче сказать, невозможно внушить и сделать достаточных предостережений, необходимых в обращении молодых девиц с мужчинами. Свет судит очень строго: одна неумышленная оплошность, замеченная и перетолкованная в дурную сторону, может погубить ваше доброе имя, и будьте уверены, что каждый шаг, каждый взгляд подстерегается тысячью глаз, каждое малейшее уклонение от предписанных общим употреблением правил приличия замечается, увеличивается и безжалостно отдается на беспощадный общий суд. Правила приличия предписывают молодым девицам высшего круга ограниченные пределы и воспрещают им многие маловажные свободные действия, стеснение в отнятии которых часто бывает очень тягостно. Но горе той девице, которая считает это за ничто! Конечно, есть женщины, которые, предоставляя излишнее стремление свободе духа, выступают из границ своего пола и, презирая все мелочные светские отношения, дают отчет в своих поступках только внутреннему суду своей совести; но это никогда не остается безнаказанным. На них смотрят как на блестящую комету и хотя удивляются им, но это удивление у большого числа зрителей почти то же, что презрение; говорят об них, разносят об них слухи и вместе с тем насмехаются над ними; а при этом отзыве гибнет и теряется самое лучшее – священнейшее для дамы – доброе имя ее, и она тогда уже только с сожалением знает печальные последствия удаления своего от предписанных границ, когда устареет и увидит себя совершенно одинокой и оставленной. Свой женский пол, презираемый ею, не принесет ей тогда никакого утешения, а мужчины, не терпящие никакого необыкновенного суждения из старых изсохших уст, оставят это жалкое и несчастное создание, которое вместе с умом (погубило) умертвило свое сердце.

Поэтому, юные подруги мои, не пренебрегайте судом света, исполняйте с радушием мои добрые советы и будьте уверены, что никто благомыслящий не презирает их.

Засим прощайте, моя добрая юная читательница! Да вознаградит вас истинно счастливый успех в свете за ту немалую скуку, которую причинила вам эта маленькая книжка.

1853

Адольф Книгге

Об обращении между людьми

Перевод с немецкого – Яков Ланген

Об обращении вообще

Человек рожден для общества; его телесные и душевные способности, его наслаждения и чувствования, – словом, все направлено к общежитию. Уединение есть совсем не естественное состояние, противное развитию, противное назначению человека.

Пусть несчастные мечтатели избегают людей; пусть меланхолики при жизни себя погребают, а критики осмеивают свет, мы их знаем: чаще всего они ничего не доказывают. Кому из нас не подсказывает собственное сердце: человек рожден для общества?

Представьте себе человека как единственную точку в некотором обширном, неизмеримом пространстве, без друга и товарища, без любезной супруги; представьте сие дикое, несовершенное существо с человеческими чертами, и вы познаете выгоды общества.

В обществе только может быть развита сила человеческая и достигнуто его предназначение; в обществе только могут воспрянуть к живой деятельности все добродетели, природу его возвышающие, все чувствования, характер его украшающие; в обществе только могут все наслаждения, все удовольствия, к каковым он способен, приуготовить счастье его жизни.

Общество пробуждает любовь к общежитию, а общежитие споспешествует общению. Расширяя круг своих связей, человек обретает себя в других людях, находит сходные мысли, чувствования и потребности. Тогда-то он обогащается своими познаниями, наслаждается общением и в полной мере проявляет свои возможности.

Общество и человеческое общение! – благотворные божества жизни! – повсюду вам воздвигнуты храмы. О, если б и они все достойны вас были!

Из всех общественных связей первые и сладчайшие есть физические.

Человек озирается, и врожденная наклонность сводит оба пола. Некая тайная прелесть украшает их взаимное обращение, и тогда соединяются узы природы. Бог, желая усладить одиночество первосозданного, даровал ему жену в сообщество.

О взаимном обращении обоих полов вообще

Сотворение обоих полов составляет высочайшее торжество природы. Два столь похожие и, однако, же столь различные существа; столь важные назначения и столь простые средства! взаимные потребности удовлетворяются друг другом, и наслаждение общением содержится в двух особых существах! Но что я говорю: два особых существа? – природа делает их единым. Каждый пол требует противоположного; каждый чувствует себя влекомым к другому, каждый пол любит другой так, как часть своего лица. Все препятствия, налагаемые обязательствами и принужденной нравственностью, все обольщения чувственности и искусственного наслаждения не в состоянии изменить сии законы природы. Для истребления оного побуждения надлежало бы разрушить существо природы. Вы можете ослабить стихию, но уничтожить – никогда.

Обращение мужчин с женщинами

Мужчина предназначен к деятельности, женщина – к покою. Первый должен воспроизводить силы, последняя – принимать; его доля действительная, доля женщины страдательная. Мужчина – родитель, женщина – родительница. Оба действуют, имея одинаковую цель: продолжение рода человеческого, но каждый действует различно; оба в своем роде совершенны, но каждый иначе устроен.

В доказательство не нужно приводить никаких анатомических примеров. Величайшие истины всегда бывают самые очевидные, и наилучшая очевидность та, что следует из опыта. Различие полов производит изменение во всей системе человеческих отношений; но может ли сие различие изменить и самый характер человека? – вот что надобно объяснить короче.

Все наши понятия основаны на чувственном; сложение нашего тела определяет образ нашего мышления; из физического развивается нравственное. Мужчина получил в удел сокровище расположения; в жилах его течет первоначальный источник жизни; удел женщины – принимать, содержать и питать оный.

На нем почиет благословение народонаселения; доля женщины подчиненная. Крепость мужчины делает его предприимчивым; слабость женщины внушает ей кротость. Он сотворен защищать ее; она рождена ему нравиться. Его пожелания владычествуют; пожелания женщины ласкательствуют; он составляет наступательную, женщина – привлекательную сторону.

О природа! твоя система во всех частях [земли] совершенна. Везде, где токмо находятся два пола, дух их обращения будет одинаков: везде мужчина будет владычествовать своей крепостью, женщина – побеждать кротостью. Мужчины и женщины всегда будут придерживаться в обращении особенностей своего характера, и обхождение как тех, так и других будет проистекать единственно из природы их пола.

Самые естественные отношения человека вместе с тем и самые простейшие. Если он следует своему сердцу, то не нужно и особых правил, как вести себя. Его чувство служит ему единственным наставником. Но сии отношения становятся более или менее искусственными, коль скоро он вступает в образованное общество. Правда, природа обоих полов остается тою же; но сколько терпит изменений! как много обстоятельств на нее действуют и сообщают всем ее проявлениям различные формы.

Разлучите оба пола, и вы оскорбите природу; соедините их только для естественной потребности, и вы унизите их до животных. Но украсьте жизнь взаимным обращением, и вы сделаете то, что повелевает разум.

Нравственные силы равно действуют одна на другую, как и физические, и обращение для обоих полов столь же необходимо, как и чувственное наслаждение. Природа, соединяя оба пола, обеспечила тем самым продолжение рода человеческого. Что значит мужчина без обращения с женщинами? Что значит женщина без обращения с мужчинами? Они никогда не достигнут своей зрелости, своего совершенства.

Женщина назначена быть подругою мужчины. При всех ее дарованиях, всех добродетелях творец имел в виду сию цель. Лишите ее обращения с мужчинами, и она никогда не в состоянии будет раскрыть свою любезность. Тысячи прелестей, украшающих жизнь, тысячи преимуществ, одним токмо женщинам предоставленные, потеряются навеки.

Хотите вы женскому характеру сообщить естественное, благородное направление и сердце женщины согреть прекрасными чувствами ее предназначения, то позвольте ей обращаться с мужчинами.

Выгоды обращения с мужчинами всеобщи, невыгоды показываются токмо в некоторых частных случаях. Если женщины бывали обольщаемы мужчинами, то это случалось токмо с отдельными их представительницами, а не с целым полом; если женщины и перенимали грубый, мужской тон, мысли и нравы мужчин, то сие было случайным, а не существенным следствием такого обращения.

Что ни говори против сего набожность и мечтательность, но женщины могут токмо образоваться посредством мужчин, а мужчины посредством женщин.

Отсюда выходит теория обращения, важная особливо для женщин. Как могут женщины действовать на мужчин? Как им соображать свои поступки с обстоятельствами? Что в них нравится и что не нравится? Сии вопросы составляют предмет моего сочинения, сокровище наблюдений, собранных мною в свете. Я обязан женщинам своим образованием. О, если бы силы мои соответствовали моей благодарности! Тогда бы сочинение мое сделалось советником, и то, что вытекает из глубины моего сердца, нашло бы путь к их сердцу!

Обращение молодых женщин с мужчинами вообще

Раскрытие девического цвета составляет наилучший период женской жизни. Сердце, пронизываемое необычайными чувствами, кажется, в первый раз пробуждается и начинает существовать заново. Все картины жизни, представляемые доселе словно в тумане, выступают наружу, и новый свет, кажется, на все проливается.

Отныне детские игры и удовольствия теряют свою прелесть; ничто не может утолить жажды, сердце иссушающей. Желания и надежды, восхищения и уныния переменяются беспрестанно; и слезы горести текут часто вместе со слезами радости.

Но природа знает средства для ее излечения, и врожденная наклонность внушает самый верный совет. Отныне женщина усматривает себя в новом, торжественном кругу связей. Она становится перед мужчиною и чувствует силу своих прелестей. Ему должна она понравиться, его привязать к себе; от его руки она ожидает своего счастья. Все ее желание состоит в том, чтобы овладеть им.

Вот вся теория женского обращения; вот рамки всех их действий, основание всей их политики. Есть ли хоть одна женщина, которая бы могла отвергнуть сии чувствования; которая бы не по сим правилам действовала? Женщины – не сверхъестественные существа, не богини, которые только из сострадания к мужчинам до них снисходят; они сами знают, к чему назначила их природа; они чувствуют, что долг их – нравиться, что жребий их зависит от мужчин, что любовь мужчин составляет все их счастье.

Для приобретения любви природа им даровала прелести и неподражаемое искусство уметь торжествовать ими. Для сей цели вдохнула она им то удивительное дарование, которое во всех частях земли и у [женщин] всех народов на вооружении, – кокетство. Я не разумею под сим плод утонченного тщеславия, но плод естественного чувства.

Адольф Книгге (1752–1796 гг.) – немецкий писатель и деятель тайных обществ, один из идеологов иллюминатов

Молодая девица, только что вступившая в свет, видит в каждом мужчине принадлежащего ей. Этого недостаточно: чтоб идти путем своим как можно надежнее, она желает всех заполонить. Не опасаясь не нравиться, она, однако же, боится не нравиться достаточно; и, желая быстро достигнуть своей цели, она почитает каждую минуту, не потраченную для этой цели, потерянною.

Отныне начинает она утончать свои поступки, стараться возбудить внимание, чего бы то ни стоило. Платье, язык, приемы, самый даже характер, – словом, все она выбирает с чрезвычайною заботливостью и, желая казаться весьма любезною, перестает быть естественною.

В кругу молодых девиц, находящихся в обществе с молодыми мужчинами, каждая хочет затмить другую. Стараясь отличиться, они все бывают как на иглах. Одна притворяется простосердечною; другая хочет быть Юноною; третья играет романтическую, а четвертая – философку; эта старается блеснуть остроумием, та говорит пророческим тоном; некоторые хотят казаться хозяйственными, другие – учеными; одни играют спесивых, а другие – нежных. Каждая притворяется, каждая имеет за основание собственную свою систему; каждая думает быть царицей общества и хочет получить венец.

Но к чему столько искусства там, где природа действует гораздо надежнее? К чему личина, ничего не скрывающая? К чему притворство, остающееся без цели? Обмануть мужчин не так легко, как многие девицы воображают; наружность может их сначала ослепить, но после они сделаются тем прозорливее.

Чтобы нравиться мужчинам, не нужно никаких искусственных уловок. Следуйте природе; она вас сама собою к тому приведет. Покажите себя в истинном виде! Доверьтесь вашим сердцам, если вы можете быть любезнее, тут вы найдете всеобвораживающую прелесть! Тогда-то вы наиболее будете нравиться, когда вы, по-видимому, не станете о том думать.

Будьте искренне добры, и сие скажется на каждом вашем шагу. Искусственная чувствительность обыкновенно забывается, истинная доброта сердца всегда остается одинаковою. Вот в чем состоит торжество женского образования и подлинная наука их жизни.

Чистота и доброта сердца! – только вы, наконец, научаете оба пола честно обходиться друг с другом. То недостойное, систематическое поведение, где они оба друг друга презирают, уступит, наконец, откровенности, и пустые уловки тщеславия исчезнут перед благороднейшими чувствами.

Но так как наши искусственные общественные связи производят множество характеров, природу обезображивающих, так как молодые девицы нередко должны обращаться с мужчинами совсем противоположных характеров, то и необходимо будет с некоторыми из них познакомиться ближе.

Особенности обращения молодых женщин с мужчинами

Что нравится женщинам в мужчинах?

Мне кажется, крепость в соединении с кротостью, выражение силы и спокойствия, слияние благородства с прелестью, сказывающиеся в каждой черте лица и в каждом поступке, – словом, все то, что обещает опору и благорасположение, деятельность, нежность, опытность и твердость.

Все мужчины вообще имеют некоторое об этом представление; но лишь немногие разумно оным пользуются. Отсюда происходит весьма странная ошибка в их поступках. Они хотят понравиться то нахальством, то блажью, то селадонством, то утомительною услужливостью; каждый почитает себя образцом любезности, и никто не воображает, сколь его характер неестественен.

Нахал все хочет взять силою. В каждой женщине он видит лишь невольницу и думает, что он может по своей воле располагать ее любовью. Малейшее сопротивление он считает оскорблением, а нежнейшую привязанность долженствующей. Поступать иначе он почитает для себя низким. Каждый его шаг должен быть указом; каждая причуда – законом: он глава всех мужчин; нет женщины, достойной его величия. Он беспрерывно говорит о своей особе; беспрестанно рассказывает геройские свои подвиги. Пред ним трепещет земля; он ужас своего пола. Все ниже его, он особое существо, только в образе человека.

Другой род мужчин составляют так называемые распутники (libertins), которые бывают или действительно, или притворно таковыми. Действительный распутник претендует токмо на чувственное наслаждение. Почти каждая женщина составляет предмет его желаний, и он всем жертвует, чтобы достигнуть своей цели. Он личико свое почитает очаровательным, чем оно в действительности редко бывает, и всячески старается им на женщин действовать. Он богат всеми прелестями хорошего обхождения; его можно назвать хамелеоном, являющимся в тысячах разных расцветках; Протеем, умеющим принимать на себя любые образы. Он из порока сделал систему, которую трудно описать, но которая, к несчастью женского пола, слишком хорошо к себе располагает.

И в нравственном отношении могут быть распутники, которым, однако, не наслаждение, а нужна любовь. Их суетное, эгоистичное сердце совсем лишено тех чувств, которые внушить стараются; они забавляются нарушением спокойствия женщин и своих клятв; равнодушно взирают они на горе обманутых ими жертв, а о павших не проронят ни одной слезинки. Гнусные, льстивые злодеи!

Что касается до притворных распутников, то они стараются только внешне выглядеть таковыми. Они хотят считаться или счастливыми Алкивиадами, всем наслаждающимися, или чувствительными любовниками, везде побеждающими. Их разговоры преисполнены намеков и двусмысленностей: они не называют по имени, но описывают так, что легко угадать. Их глаза, их губы в беспрестанном движении; они улыбаются и кашляют, делают знаки и говорят тайно; ищут тысячи предлогов позволить себе некоторые вольности и самым малозначительным поступкам умеют придать вид умысла. И самый сомневающийся поверил бы им, между тем как все сие есть обман.

Если же им хочется быть только сентиментальными и прослыть всеобщими покорителями сердец, непревзойденными Нарциссами, то все женщины должны в них до безумия влюбиться. Юлия имеет вид меланхолический – она, верно, умирает по нашему Адонису; Софья сидит в задумчивости – конечно же, ее занимают мысли о нашем Аполлоне; Эмилия вслух вздохнула – что же другое это значит, как не страстный вздох? Шарлотта спросила об нем, потому что она желала бы удалить его за тысячу верст от себя – ясное дело: он сделался ей необходимым. Аделаида нечаянно дотронулась до его пальца, чего еще более? – она обнаружилась. Одним словом, женщины дерутся за него, ни день, ни ночь не дают ему покоя, и при всем том он может только одну осчастливить.

Но оставим этих наглых и обратимся к чувствительным, изнывающим пастушкам, которые говорят только слезами да вздохами или стонут подобно супругу Филомелы и падают пред женщинами в пыль и прах.

Бедные, робкие ягненочки! От вас нельзя много и ожидать. Ваше нежное сердце составляет источник величайшего вашего мучения. Вы едва дерзаете взглянуть на своих ангелов.

У вас все нежно, мягко и как бы тает: походка, одежды, приемы, язык – все кажется сладко, как мед. Они так задумчивы, так несчастны! Их любезные хотят устроить все по-своему, но не как они. Это ужасно! Глупые плаксуны, не принадлежащие ни к одному полу и обоими презираемые.

Совсем другой род составляют глупые смельчаки, которые в первую четверть часа расскажут вам историю своей жизни, а во вторую откроются в любви. С сих пор они почитают себя вашими старыми знакомцами, во все вмешиваются, делают распоряжения, повелевают, суетятся, хотят все сделать наперед, все угадать с одного лишь взгляда и все делают наизворот. Они ко всему готовы; вы можете употребить их в добро или во зло; они все с охотою переносят и никогда не утомляются. Но берегитесь! Их услужливость лишает вас свободы.

Тщетно вы хотите от них отделаться. Они каждую минуту вас вновь обязывают. У них все рассчитано. Они все помнят, и рано или поздно вы должны будете за все заплатить.

Продолжение прежнего

С каждым из начертанных характеров надобно поступать особенным образом.

Нахал бывает или действительный, или хочет токмо казаться таковым. В обоих случаях он тиран общества. Желая удалить его от себя, надобно стараться вести себя твердо и благородно; отвечать с холодною и умеренною учтивостью и, по-видимому, прощать по мелочам. Не должно горячиться, если он далеко заходит; но объясниться твердо и сухо. Так как нахалы в обращении с женщинами большей частью бывают великие трусы, то погрозить им каким-либо приятелем из мужчин; часто сие всего вернее помогает.

Действительный распутник, стремящийся единственно к наслаждению, весьма опасный человек. Ему стоит только преодолеть законы приличия (conventions), против которых восстает сама природа. Он нападает на чувственность, которая сама ему предается; и сия добровольная ее сдача составляет всю его победу. О, как тяжко защищаться против такого неприятеля! Кто может противостоять там, где вместе на нас устремляются природа и искусство, потребность и случай! Кто сможет тут устоять!

Правда, законы природы и приличия часто противоречат друг другу. Но для вольности диких народов надлежало бы нам отказаться от выгод общества. Пусть те следуют внушению своей чувственной склонности; мы принуждены ее ограничивать. Выгода целого подвергла удовлетворение сему естественному побуждению известным законам; честь, счастье незамужних женщин сопряжено с оными пожертвованиями. И потому те законы должны быть священны.

Таким образом, женщинам принадлежит новая обязанность, которую обыкновенно называют добродетелью. Она сугубо тяжка и сугубо похвальна, ибо с природою сражается. Соблюдение сей добродетели должно само собой вознаграждаться; но пренебрежение оной наказывается тысячекратным бедствием. Пока женщины будут лишены сего чувства обязанности, дотоль беспрерывно станут подвергаться соблазнам темперамента и обстоятельств. Но если они сим щитом вооружатся, то надежнее могут положиться на самих себя.

Однако слабость есть всеобщий удел человеческой природы, и одна минута может разрушить дело многих веков. Для того женщины никогда не должны доверять самим себе. Желательно, чтоб они старались подавить малейшую раздражимость чувственности. В строении нашего тела одно чувство связано с другим; одна жила приводит в движение другую; они соединены между собой некоторым тайным действием. Как многие упали прежде, нежели о том подумали! Как многие уступили, совсем того не желая!

Первый шаг всегда почти в вашей воле, совсем напротив прочие. Если вы однажды уступили права на вашу особу, то перестали владеть сами собой. Вы будете непроизвольно, часто увлечены неведомо, и не прежде увидите себя в бездне, как тогда, когда уже не осталось никакого спасения.

Молодые женщины никогда не могут быть довольно осторожны. Отказывайте в первых, отказывайте во всех ласках, какие вы не можете позволить явно! Не доходите ни до какого тайного сношения или обхождения! Коль скоро вы ищите тайны, ваша добродетель сделается сомнительной. Не верьте ни одному мужчине, расточающему вам свои ласки, какими бы невинными они вам ни казались. Каждая поблажка ведет за собой другую, каждая уменьшает почтение того мужчины, и все оканчивается вашей погибелью.

Величайшая вероятность будущего замужества не делает никакого исключения; обольщение оказывается во всех видах. Как часто надежда уничтожается теми же самыми средствами, которые им должны благоприятствовать. Незаконное наслаждение делает законное ненужным, и страсть исчезает по получении сего наслаждения. О, сколько бедных творений нежнейшею преданностью старались привязать мужчин, которых потому-то навсегда и потеряли!

Итак, берегитесь, девицы! Ваша добродетель однажды только может быть потеряна! Знайте, что истинная привязанность уважает любезную, и настоящая любовь бывает скромна. Порочная страсть бесчестит благородство мужчин, и великое сердце никогда не должно стыдиться своих помыслов.

Обратимся теперь к притворным распутникам. Правда, этим нужна только видимость наслаждения; но их обхождение чрезвычайно опасно для девиц. Их разговоры оскорбляют нравственность; их ветреность оправдывает пороки; их бесстыдство клевещет на добродетель. Но глубочайшее презрение есть вернейший способ их вдруг обезоружить. Презрения не могут перенести и самые изверги.

Благонравная женщина или не поймет соблазнительные слова таковых наглецов, или не захочет слышать. В первом случае беседа выходит нелепая, в последнем – отвратительная.

Так дай ему почувствовать и то, и другое; обходись с ним с явно выраженным презрением, и наглец отстанет. Сего довольно: он не отважится на большее.

В иных случаях какой-нибудь ваш родственник может разом унять бесстыжего повесу.

С распутниками, известными под именем Сентиментальных, благоразумная женщина должна поступать всегда с одинаковым благородством и учтивою холодностью. Таким образом она всегда скорее удалит от себя этот скучный сброд. Иногда не худо бы серьезно, а иногда насмешливо объясниться. Но продолжительная пересмешка может все дело испортить; ибо есть люди, которые все принимают за чистую монету.

Что касается до изнывающих любовников, то вздохи их сначала хотя и могут польстить женскому честолюбию, но ползанье и кудрявые фразы никогда не овладеют сердцами. Женщины сами обыкновенно чувствуют все, что есть в этой роли недостойного, унизительного; они неохотно предаются такому мужчине, в котором пол его не узнается. Какую цену может иметь обладание слабым плаксуном, возбуждающим одно сострадание?

Резвые женщины часто над ними шутят; однако это непростительно. Пусть каждая скромно и учтиво скажет, что она такого волокитства не позволяет и просит оставить ее в покое.

Мужчина, чувствующий свое достоинство, никогда не унизится до пресмыкания; он постарается заслужить, а не выплакать любовь и расположение женщины; захочет нравиться своим характером, а не своими приемами.

Из наступательного класса [мужчин] – услужливые, всегда как бы домашние творения – не так-то безобидны, как многие женщины думают. Как только сии услуги переходят за границы обыкновенной учтивости, то они становятся одолжениями, и женщина, принимающая таковые услуги, обременяет себя тяжкими долгами. Сверх того, наступательный человек бывает или дурак, или плут, обоих надобно остерегаться. Кто поручится вам за то, что его дружеское обхождение не принимается в худом смысле? Что какой-нибудь благородный, степенный человек, в тишине готовящий вам свою руку, так же тихо не удалится, опасаясь получить отказ? Да и не часто ли самые глупые, самые незанимательные мужчины прямо сею-то короткостью получали права, на которые согласившись, женщины сами после удивлялись?

Докучливую услужливость удерживайте в пределах холодным, благоразумным поведением! Не принимайте никаких угождений, за которые нельзя тотчас воздать угождениями же! Отвергайте навязываемую вам дружбу, обращаясь тонко, даже гордо! Не говорите никогда о ваших связях, и болтуны должны будут молчать о своих.

Продолжение предыдущего

Особенного внимания достойны так называемые холостяки. Правда, некоторые недальновидные писатели изрекли на них всеобщее проклятие; но, несмотря на то, многое можно сказать в похвалу, а еще более в их оправдание.

Как? – возразят мне; защищать распутного холостяка! Ничуть: я презираю, гнушаюсь им; я ни за что не соглашусь иметь его своим приятелем. Что помешало ему исполнить предназначение природы? Обстоятельства и здоровье, достаток и случай, все ему благоприятствует, но нет: вольность распутства он почитал единственною целью своей жизни и презирал обязанности законного брака.

О таком я не говорю ни слова; он ненавистен природе и в тягость обществу. Но неужели холостые мужчины, коих жизненное устройство не всегда соответствует их возможностям, а сердце не в ладах с рассудком; которые искусственным сплетением связей принуждены были отказаться от связей естественных; неужели мужчины, чувствующие свое несчастье, будучи, однако же, не в состоянии переменить оное, не заслуживают никакого снисхождения? «Я с неизъяснимым трудом преодолел препятствия бедности, небольшое местечко достаточно меня прокормит; сердце мое отверсто для всех наслаждений семейной жизни; я бы охотно женился».

«Искать ли богатую жену? – она с насмешкою мне откажет. Избрать ли мне бедную? – я сам едва достаю хлеб для себя. Нет, лучше нищенствовать одному. Видеть дражайшую сердцу своему особу в нужде для меня было бы слишком больно. Я не хочу поработить ее жестокой моей судьбине; ее слезы, стенания, плач голодных моих малюток да не терзают меня отчаянием».

«Нет! я лучше останусь холостым; кончина будет сноснее. Я не оставлю безутешной вдовы, незрелых сирот; при смерти не будет раздирать моего сердца ужасная мысль, что сии любезные творения преданы всем поруганиям нищеты, всем ужасам бедствия».

«Я родился от хилых родителей; семя болезни таится в моей утробе; я – жалкое, природою обиженное творение. Неужели я должен сделать несчастною добрую девицу? Неужели ли я должен жалкую сию жизнь передать моим детям? Нет! я отказываюсь от связи, которой бы нанес только бесчестье. Природа требует существ совершенных; она сама исключает меня из сего круга. Я хочу удел свой сносить терпеливо, пока разрешит меня от него смерть».

Гравюра 1856 г.

Вот мой Онегин на свободе;

Острижен по последней моде,

Как dandy лондонский одет <…>

(А. Пушкин «Евгений Онегин», глава I; IV)

«Я испорчен воспитанием или несчастными случаями. Мой суровый, угрюмый нрав не ладит ни с кем, кроме меня. Общество для меня ненавистно; мне довольно одного меня. Я сущий нелюдим. Я знаю себя; для меня нет уже никакого счастья. Мой брак был бы злодеянием; горе женщине, которая бы стала жить со мною; я хочу, я должен остаться холостым».

«Я художник или ученый; мои занятия служат мне единственным наслаждением; моя к тому привязанность составляет единственную страсть мою. Я не сотворен для супружества; мое богатое воображение, моя исполинская деятельность не могут ограничиваться тесным семейным кругом. Я на все смотрю в увеличительном виде; дух мой не терпит никакой зависимости; я не хочу и не могу жениться».

«Я имел любезную; она составляла надежду моей жизни; ее добродетели для меня незабвенны. Она была моя невеста и некогда долженствовала быть во всем отрадою. Судьба меня ее лишила. Дражайшая, любезнейшая тень! Ты видела мои слезы, ты слышала мои клятвы; я вечно твой! Сердце, тебя обожающее, тобою только могло быть удовлетворено».

Каждому надобно отдавать должную справедливость. Жениться не составляет никакого достоинства; достоинство состоит в том, – а долг требует этого, – чтобы быть хорошим супругом. Не все могут переносить бедность; и одни поэтические чувствования никак не подходящи к супружеской жизни. Не все физически и нравственно годятся для супружества. Что может быть презрительнее, как жениться из одной лишь чувственности, презирая всякую другую цель; и что достопочтеннее, как остаться холостым, несмотря на те выгоды, которые, может быть, и сулит нам предполагаемая женитьба; осознавая один предлежащий долг. Женитесь, легкомысленные, побуждаемые одной лишь чувственностью; но не презирайте почтенного мужа, который, зная свои силы, хочет принять на себя все или ничего.

Отнюдь, старый, безбрачный друг; пусть будешь ты несчастен, но тем более достоин почтения. Ты одолел собственное твое сердце, отказавшись от наслаждений супружества, не желая других сделать несчастными. Ты пожертвовал благороднейшими чувствованиями мужчины. Для службы Музам или Государству ты не оставил свету никакого потомства, но твое существование не было бесполезным. Имя твое не будет жить в деяниях, но твои дарования и добродетели делают оное бессмертным.

Возможно ли сравнить таковых мужчин с распутными холостяками? Конечно, нет. Они столько же различны по своим правилам, как и по нраву. Развратный холостяк нахален, вертопрашен и часто бесстыден; ему все еще хочется представляться юношей, везде срывать розы, забывая свои лета; он советуется с одною лишь своею прихотью.

Холостяки, при всей чувствительности, при всей физической раздражимости отказавшиеся от супружества из бедности, чрезвычайно нежны, учтивы, предупредительны в своих поступках, которые, будучи некоторым образом романтическими, обнаруживают состояние их сердца. Видно и по глазам, что они страдают, чувствуют неестественное свое положение, жалея о потерянном для них счастье. Они чрезвычайно разборчивы в одежде, любят учтивости и церемонии и сдерживают в обхождении порывы молодых своих лет.

Холостяки, оставшиеся таковыми из ненависти к людям, поступают совсем напротив. Они обыкновенно бывают скрытны, нередко нахальны и всегда несносны.

Холостяки, занимающиеся только своим искусством, своею наукою, посвятившие себя своему предназначению, обходятся с женщинами учтиво, но холодно, и кажутся совсем забывшими женский пол. Однако же они отдают им справедливость, коль скоро сие не противно их планам.

Холостяки, оставшиеся навсегда таковыми по несчастной любви, делаются большей частью хилыми, меланхолическими, питающимися единственно своею грустью. К представительницам женского пола они равнодушны и только тогда обращают внимание на какую-либо женщину, когда находят сходство с потерянной своей возлюбленной.

Какое разнообразие характеров! И как можно поступать с ними методически? Вы должны во всем соображаться с их поступками.

Распутному холостяку дайте почувствовать недостойный, смешной его характер. Отвечайте с презрением на его двусмысленности, на его нахальства. Осмеивайте его без милосердия, когда он с сухою своею рожею и веретенными ногами хочет еще представлять Адониса. Не скрывайте нимало, сколь для вас его фигура и поступки отвратительны. Тот мужчина не заслуживает никакой пощады, который сам себя делает презренным; и старый бесстыдный греховодник есть поношение своего пола.

Но благородный, скромный холостяк, коего судьба, коего манеры вам не известны, – да не будет предметом вашего посмеяния! Избегайте человеконенавистника, уважайте заслуженного и сострадайте несчастному. Пусть его одежда, его приемы несколько старомодны; если он только скромен в своих поступках, что вам до того дела? Кто может располагать своим жребием? И вы можете состариться в девицах. Этот мужчина, в более счастливом находясь положении, вероятно, был бы наилучший супруг; но он отказался от наслаждений семейной жизни, дабы исполнить свои предначертания для человечества.

Итак, благородному, скромному холостяку оказывайте почтение, снисходительность и благорасположение. Его обхождение нередко может быть для вас полезным и отнюдь не делается тягостным. Знайте, что добрая женщина не отважится ни на какие оскорбления и что она становится тем любезнее, чем великодушнее поступает.

Обращение молодых женщин с женатыми мужчинами

Женатый мужчина бывает для незамужних женщин большей частью совсем незанимателен. Они или оставили свои виды, как уже ничтожные, или обманулись. В первом случае мужчина не имеет для них никакой цены; в последнем они остались им чрезвычайно обиженными.

Мужчина самою своею женитьбою обыкновенно отказывается от всего [женского] пола. Предпочитая супругу свою всем другим женщинам, он сковал свои желания, свою чувственность. Честолюбие женатого довольствуется одною похвалою супруги, воображение – одними ее прелестями, и все его чувствования заключаются в кругу ее особы и их детей.

То очарование, которое украшало обращение обоих полов, отныне навсегда исчезло. К чему им теперь искать взаимной связи? Равенство сторон уничтожено! Их потребности различны, их чувствования противоположны. Они обходятся с холодною учтивостью.

Правда, и здесь бывают исключения. Кокетство женщин может забыть все приличия, распутство мужчин – все обязанности, а порочная любовь – все узы супружества.

Кокетка-девица старается привязать к себе женатого мужчину или из тщеславия, или из злости. В обоих случаях она разрушает семейное счастье; но в последнем делается сугубо виновною. Тщеславная кокетка действует, следуя ложным правилам; злая – увлекаема постыднейшею страстью. Первая забывает причиняемое зло; последняя ставит оное своею целью. Она поклялась нарушать счастье брачных союзов потому только, что сама им не наслаждается.

Развратного мужчину редко можно связать браком. Дайте ему прекраснейшую, любезнейшую супругу, она потеряет всю цену потому только, что его жена. Красота только может нравиться по новости, а добродетелей развратный не уважает.

Сердце девицы не ведает никаких пристойностей; наклонности ее независимы; и женатый мужчина может вдохнуть ей к себе любовь. Ей, правда, известно, что он уже в себе не волен, что он не может, не должен отвечать на ее страсть; но при всем том к нему привязана. Она воображает его первым из мужчин, единственным, и будто бы его одного только может любить.

Брак не всегда бывает по любви; и выгоды сана и богатства редко совместимы с семейным счастьем. Мужчина, случайно токмо обвесившийся на чудовище; мужчина, постыднейшим образом обманутый, достоин ли осуждения, когда любит благороднейшую женщину? Сочувствие сближает сердца, сотворенные друг для друга; и оскорбленная природа берет свои права назад.

Все сии связи требуют подробного испытания, и каждую можно подчинить своим правилам.

Кокеток из тщеславия или злости, случайно или умышленно нарушающих спокойствие добродетельного мужа, счастье его супружества и благороднейшую жену предающих ужаснейшим мучениям, – таковых легкомысленных или злобных тварей надлежало бы подчинить законам.

Много ли найдется мужчин, достаточно твердых и благоразумных, чтобы противостоять их нападениям! Как редки души достаточно мужественные, чтобы противоборствовать обольщению! Как легко посетить сердца, не властные над собою!

Вы любите кокетничать? Хорошо! Если вы в том находите пользу, обратите ваше оружие против молодых мужчин; тогда я постараюсь вас оправдать. Но да будет неприкосновенен чужой супруг! Да не отяготится ваше тщеславие злодеянием; да не прольются на вас слезы огорченной супруги, оскорбленной матери; уважайте семейное счастье; и вы можете со временем стать супругою. Что ужаснее для сердца супруги, как не измена возлюбленного мужа? Трепещите вашей совести, берегите сознание вашей невинности, не приуготовляйте для себя ада в воспоминаниях: Бог правосуден!

Подтверждены ли ваши прежние требования, ваши основательные надежды словом и делом и не выдуманы ли они вашим тщеславием? Предоставьте клятвопреступного изменника собственному его суду! При вас останется внутреннее утешение невинности; каждая мысль мщения недостойна вашего пола. Боже вас избавь от злобных, подлых намерений! Страдания другой вам подобной могут ли уменьшить ваши собственные? Не унижайте вашего сердца до зависти и зложелательства; не мстите невинной и к несчастью вашему не прибавляйте злодеяния!

За вами волочится распутный муж, прогоните наглеца от себя с презрением! Он делается сугубым злодеем, оскорбляя добродетель вашу и своей супруги. Войдите на минуту в ее положение; почувствуйте неизъяснимый ужас ее страданий! Трепещите участвовать в злодеянии бездельника; да не постраждет с ним честь ваша! Дайте ему почувствовать всю гнусность его поступка, скажите ему то вслух и без запинания; вооружитесь всею силою добродетели; отмстите ему за слезы супруги. Знакома ли она вам или нет – ваш долг одинаков. Но никогда не унижайтесь до того, чтобы быть доносчицей.

Вы любите без надежды быть любимою, без возможности соединения? Не давайтесь в обман вашему сердцу! Кто ведает, что составит ваше счастье? Может статься, что вы любите будущего своего тирана.

Вы сокрушаетесь до смерти, а он улыбается. Соберитесь с духом и покиньте его! Обратитесь опять к свету и не обольщайтесь романтическими надеждами. Посмотрите вокруг себя: есть еще много мужчин, которые ему не уступают, а многие превосходят. Ободритесь, и вы будете счастливы!

Вы находите любовь женатого мужчины лестною. Его обстоятельства внушают вам сострадание, заслуги – уважение, доверие – признательность; сего мало: быть может, что вы его уже давно полюбили. О, милые мои, будьте осторожны! Вы подвергаете опасности ваше счастье. Если вы хотите всем этим пожертвовать; если вы хотите умножить страдания вашего друга, сделать, может быть, злодеем, то отвечайте на его страсть! Но если вы хотите внять голосу долга, если вы еще не сделались равнодушными к суждению света и к воплю совести, то мужественно отторгнитесь от него и возобладайте над собственным вашим сердцем.

Кто поставил вас судьями между ним и супругою? Знаете ли вы, которая сторона виновна? Не ваше дело вступаться! Избегайте его доверительности; советуйте помириться или молчите! Надзирайте за собою! Не давайтесь в обман вашему тщеславию! Не надейтесь посредством развода сделаться его женою! Ах! Если б вы знали, как дорого такие брачные союзы покупаются; как скоро любовник превращается в тирана, и новобрачная завидует счастью разведенной. Но положим, что жена виновата и что гнусность ее всем известна. Вы, как родственница или как подруга, каждый день бываете очевидною тому свидетельницей, и муж заслуживает вашу любовь во многих отношениях. Вы сами отдаете ему справедливость; вы за долг почитаете вознаградить его, и ваше сердце отвечает чувствительному его сердцу. Хорошо! Милые мои! Поступайте честно друг с другом! Не скрывайте от него ваших чувств! Скажите откровенно, что он заслужил ваше уважение, сострадание, любовь; но вместе с тем укажите ему опасности тайной, незаконной связи. Разве вам хочется краснеть пред своею совестью? Разве вам хочется беспрестанно опасаться, как бы не погибло ваше доброе имя, ваше спокойствие? Разве вы хотите сами постыднейшей женщине дать в руки оружие и навсегда потерять правое дело?

Нет, милая моя, будь непреклонна! Ободряй, утешай, помогай своему другу, но смотри пристально за собою. Испытывай сама себя или избегай опасности, пока еще возможно.

Я оканчиваю главу сию некоторыми всеобщими правилами касательно обращения с женатыми мужчинами.

Обыкновенная вольность их поступков и разговоров не должна заставить вас подражать их обращению. Мужчин стараются извинить, но вам никогда того же не простят. Ваше девическое благонравие, ваша скромность, ваша разборчивость всегда должны быть одинаковы. За вами, может быть, присматривают, и ваши поступки решат ваше счастье.

С женатыми мужчинами обходитесь вежливо и почтительно; будьте в своих приемах тонки и вместе благородны; но остерегайтесь как можно возбудить ревнивость в их женах. Избегайте даже виду, будто бы вы стоите на дружеской ноге. Не придавайте поступкам вашим никакого жара, никакого излишнего угождения; не обнаруживайте особенного участия, особенной заинтересованности входить в подробности; избегайте свиданий наедине. Наилучшие жены имеют иногда свои слабости; они все толкуют во вред себе; всегда почитают себя брошенными и каждую женщину своею соперницей. Пламенная любовь бывает ревнива: щадите их! Часто мужья сами в том виновны; они ведут себя не всегда осторожно. Жены обижаются такими безделицами, о которых мужья и не думают. Наконец, ревность жены может иметь за основание действительную измену. Как бы то ни было, избегайте по крайней мере всякого естественного к тому повода. Вы этим обязаны для самих себя, для вашего пола. Быть может, что вы сами некогда будете находиться в подобных обстоятельствах. Исполняйте долг ваш, и если при всем том какое-нибудь глупое создание вздумает мучиться ревностью, то вы по крайней мере не будете в том виновны.

О дружбе с мужчинами

Для смягчения эгоизма сердца человеческого природа вложила два кротких чувства: любовь и дружбу. Первым хотела она связать существа двух полов, последним – существа одного пола. Любовь требует различных полов; дружба – подобных сердец.

Посмотрите на мужчину и женщину: особенности полов сказываются на отношениях одного пола к другому; все их чувства привязаны к сему природному побуждению. Но посмотрите и на лучших женщин; естественное в них составляет то общее, что они имеют; все их чувствования привязаны к особенностям женской природы.

«Я чувствую дружбу, а не любовь к Эрасту», – говорит Эмилия. Эмилия обманывается или лжет. Она любит Эраста или к нему равнодушна. Если молодые женщины говорят о мужчинах, то среднему чувству нет места; обманываются ли они или играют словами: довольно, что их любовь есть дружба, а дружба – любовь. Юлия собирает вокруг себя толпу молодых мужчин. «Они все не что иное, как мои друзья». Простите простодушной мечтательнице, если она сама себя не знает и потребность своего сердца скрывает под видом дружбы. Она уже сделала выбор, сама того не зная, и, может быть, не желая того, любит.

Будьте осмотрительны! Коль скоро вы смотрите на мужчин как на своих друзей, то сердце ваше уже отверзлось для любви. Природа не знает никаких имен; ваши чувства остаются все теми же. Не старайтесь обмануть самих себя искусственными различиями и не скрывайтесь от самих себя! Наклонность женщины всегда заимствует свой убор от нравственного чувства. Вы начинаете дружбою и оканчиваете чувствительностью.

Таковая платоническая дружба сугубо опасна; равно как и любовь, которую бы вам желательно было отличить, не позволена и незаконна. Общественные связи полагают пределы естественным, и наклонности сердца очень часто подчинены приличиям. В летах страстей слышен глас одной природы; но рассудок должен руководить оной.

«Я не смею любить его, но могу быть приятельницею». Бедные ослепленные создания, сколько горести, сколько слез вы сами себе готовите! Сие наружное спокойствие, сия тихая готовность к пожертвованию суть предвестники страшных бурь. Ах! Прежде, нежели вы о том вздумаете, любовь ваша снова пробудится, и самое прекрасное чувство в жизни доведет вас до отчаяния.

«Презирать сан и богатство, – говорите вы, – так благородно; разделять их с другом так приятно». Ваше великодушие и тщеславие также говорят за вас. Романтические чувствования соединяются с софистическими доводами. Вам кажется, что вы приносите жертву добродетели и при всем том следуете одной вашей наклонности.

Несчастные! Что вы предпринимаете? Можете ли вы когда-либо сделаться его супругою? Имеете ли вы довольно твердости от всего того отказаться? Ужели вы хотите обратить на себя ненависть, проклятие, гонение вашей фамилии? Ужели вы думаете вечно прожить в сем оглушении чувства, в сем упоении; и разве вы никогда не пробудитесь на глас ужаснейшего раскаяния?

Нет, вы не можете, вы не должны отваживаться на такие пожертвования! Так предайте вашего друга мучениям жесточайшего заблуждения! Смейтесь над вашею слабостью; пускай он оставлен и презрен, в пыли изомлеет; и забудьте в объятиях другого самое имя того несчастного.

Но что я говорю? Ваше сердце к тому не способно; первые чувствования для вас навсегда священны; друг ваш пребудет незабвенным. Ах! Какую мучительную жизнь вы себе приуготовили! Сии оковы и ваша страсть; сии обязанности, ваши борения беспрестанно друг другу перечат. Скройте ваши слезы; заключите в себе вашу кручину и не допускайте другого поверенного, кроме себя.

Иллюстрация к книге «Мода за 40 лет – с 1830 по 1870 годы». 1900 г.

«Человек или сам должен быть произведением искусства, или быть одетым в произведение искусства»

(Оскар Уайльд)

Единственное средство избежать сего ужасного жребия есть бдительный надзор за собою; надзор за первыми поступками. Любовь не есть добродетель, любовь есть слабость, которой в случае нужды должно и можно противостоять.

Нет ни одной столь сильной страсти, которую нельзя было бы подавить в зародыше; и та любовь противозаконна, которую не одобряет рассудок.

Прочь с вашими романами и романтическими философами, умствующими по одним чувствованиям; их нравственность здесь не у места! Старайтесь соединить любовь с пристойностью; ибо в разделении они погубят вас обоих.

Как обходиться с поклонниками, возлюбленными и соперниками

Благородная девица не дарит ни более, ни менее одного сердца. Ее нежность неразделима. Пускай тысячи ее руки желают; она может избрать только одного. Пускай тысячи ее любят; она имеет одного только возлюбленного; к воздыхателям она равнодушна; возлюбленный все для нее составляет.

С поклонниками она должна обходиться смотря по их свойствам. Если они распутники или мечтатели, то пусть смело соблюдает вышеупомянутые правила; но достойные мужчины требуют другого отношения.

Любовь есть дочь свободы и хочет быть в своем выборе независима. Женский вкус непроницаем. Кто может читать в сердцах женщин? Воображение имеет собственное свое зерцало, а каждая женщина – свой собственный идеал.

Самый прекрасный, самый любезный, самый чувствительный мужчина не всегда получает ответ на свою любовь. Быть может, что тысяча женщин желают руки его, и одна остается хладнокровною. Быть может, он имеет все достоинства, все дарования, в состоянии удовлетворить всем желаниям, всем страстям; но лишен одного качества, вмещающего все совершенства: он ей не нравится.

Великодушная, милая девица! Благородное твое сердце страждет более, нежели сердце поклонника. Ты досадуешь самою себя, но напрасно. Что же тебе делать? Обманывать его? Обнадеживать его, по крайней мере? Нет! Одним разом сорви с него завесу неизвестности; объяснись с ним откровенно и чистосердечно, но прими всю вину на себя! Пускай его самолюбие обретет утешение в твоем объяснении! Окажи ему уважение и сострадание, участие и признательность! Не лишай его твоего присутствия, не предписывай ему закон, как вести себя впредь; он сам знает, что ему надобно будет делать. Возложи на себя вечное молчание, и пусть одно великодушие вещает твоими устами.

Но как же немногие девицы умеют поступать столь благородно! Как же немногие умеют сделать так, чтобы отставных любовников привязать к себе навеки!

Юлия легкомысленна, любит кокетство; принимает на себя нежность, которой не чувствует, и самым непростительным образом водит за нос бедного простака. Софья горда, оскорбляется чувствами любовника, обходится с ним презрительно или открыто его высмеивает. Злобная Аделаида умеет во зло обратить его слабость; везде предает посмеянию и тысячекратно его оскорбляет. Какое низкое тщеславие! Какая ничтожная гордость! Какое неблагородное торжество! Знайте, что за одного мужчину вступаются все прочие и что таковыми поступками все они оскорбляются. Знайте, что они подлостей никогда не забывают и таковые обиды никогда не прощают! Знайте, что прекрасные души никогда себе не изменяют и благородство души привлекает всех мужчин на свою сторону.

Теперь приступим к обращению с возлюбленными. Сокровенное желание женского сердца удовлетворено: она любит и любима. Нужны ли правила для ее нежности? Чувство ее не составляет ли единственного закона? Не любовь, но ее поступки требуют правил.

«Ты любишь и взаимно любима; ты вмещаешь рай в своем сердце». Нежные души составляют все друг для друга; творят некоторую вселенную из самих себя; их природа кажется выше обыкновенной. Есть минуты, когда все против тебя воюет; просьбы и слезы возлюбленного, твои собственные желания, твоя собственная слабость: все против тебя соединяется. О, милая моя, будь осторожна! Ты думаешь тем крепче привязать твоего любимца? Ты думаешь довершить торжество свое? Ах, как ты ошибаешься! Ты потеряешь его навсегда; ты упустишь свою победу.

Скажу еще раз: каждая ласка, заставляющая краснеть, отнимает у тебя часть его уважения. Добродетелями, а не таковыми угождениями должна ты его привязать к себе. Любовь мужчины начинается с чувств; любовь женщины есть потребность сердца. Возведите вашего друга к добродетели; постарайтесь облагородить его чувства своими и трепещите каждого наслаждения, не освященного браком.

Энтузиазм есть усыпление чувств, оканчивающееся мучительным пробуждением. Благотворная любовь есть приятное сновидение, превращающееся в событие наяву. Каждое чувство ваше имеет свои пределы, свою определенную высшую точку. Природа ведет всех нас к известной цели, но порядки, заведенные в обществе, полагают нам свои пределы.

«Люби и бракосочетайся, – сказал один известный автор (Кречмар), – ибо если ты любишь без бракосочетания, то бракосочетаешься без любви». Что бы романтическая выспренность ни говорила, но женские чувствования подчинены законам, и тот возлюбленный делает обоих несчастными, который не может быть супругом.

Не терзай возлюбленного ревностью; она сродни одним низким душам. Великое сердце знает свою цену и сим сознанием утешается. Если твой любимый – человек благородный, то для него прискорбно будет твое подозрение; а бездельник и не стоит оного. Мужчина, променявший тебя на другую, сам признал себя негодяем; он слишком низко оступился; тебе остается только презирать его.

Но как обходиться с соперниками? Они или оба для тебя незанимательны, или один в глазах твоих составляет все. В первом случае поступай с обоими одинаково: с одним столь же холодно и учтиво, как и с другим; и вскоре их ненависть исчезнет вместе с обольщением. Во втором случае не давай твоему возлюбленному нимало сомневаться и следуй гласу сердца, его избравшего.

Соперничество подает вам наилучший случай узнать характер обоих мужчин. Кто со своим соперником обходится гордо и презрительно; кто старается его в глазах твоих унизить, очернить или каким бы то ни было образом тому повредить; кто думает склонить тебя на свою сторону хитростью или нахальством, – того берегись, как бы ты ни хотела извинить его из уважения к его любви.

Но кто своего соперника будто бы не замечает; кто обходится с ним всегда учтиво и всегда ласково; кто тебя не мучит вопросами, упреками или вынуждениями; кто старается привлечь тебя единственно усугублением своего рвения, проявлением своих нежных чувств, своих добродетелей; кто потом спокойно предоставляет тебе самой право на решение, – того смело почитай благородным, отменным мужчиной, истинно тебе преданным, и не опасайся быть того супругою.

О некоторых ошибках в обращении с мужчинами

Искусственные связи общества подчинили обращение некоторой неестественной системе; особливо они подвергли оба пола некоторой принужденности, их поступки затрудняющей; и потому делают необходимыми правила, как избегать ошибок, оттуда проистекающих.

Женщины, будучи слабее мужчин, наименее имеют свободы; и для того их поступки должны быть тем неестественнее. Но, так как различные темпераменты и обстоятельства производят некоторое различие в поступках, то ошибки их нередко бывают одна другой противоположны: одна из первых и самая обыкновенная ошибка, кажется, так называемое кокетство.

Есть естественное кокетство врожденного происхождения и наследственный грех всех женщин. Они кокетничают, сами того не зная, ибо на то и сотворены, чтобы нравиться. Но есть кокетство обдуманное, кокетство из тщеславия, имеющее основанием заблуждение разума или сердца.

Амалия хочет приобрести мужа, чего бы то ни стоило; план ее начертан. Отныне она раскидывает свои сети. Она нежна и ласкова, чувствительна и заунывна; начетчица и домоседка; весела и печальна, смотря по обстоятельствам. Она принимает на себя все виды; старается всех заманить в свои сети и надеется, наконец, поймать наилучшего. Сердце ее чувствительно, но рассудок заблуждается.

Юлия почитает себя первою из всего женского пола; хочет владычествовать неограниченно и без исключения; хочет, чтобы все мужчины ей поклонялись. Она вступает в общество, и успех увенчивает ее ожидания; богатство, таланты, красота – все ей благоприятствует. Отныне ее тщеславие становится ненавистным. Ничто не досягает ее величия; она всех хочет видеть у ног своих и никого не любит, кроме самой себя. И сердце, и разум ее заблуждаются.

Амалия, ты думаешь верно достигнуть своей цели, полагаешь выбрать себе мужа по вкусу. Но я боюсь, чтобы они все от тебя не ускользнули. Как ты ни скрываешь игру свою, мужчины прозорливы; они друг друга будут предостерегать, и, наконец, обманутою останется все-таки Амалия.

Юлия, ты гордишься своею молодостью. Богатство, таланты, красота делают тебя всемогущею; ты все вокруг себя затмеваешь; ты богиня мужчин, царица женщин. Ах, как скоро исчезнет твое обольщение! Как скоро окажешься ты одинокою и всеми оставленною. Тысячи сделались чрез тебя несчастными; собственное твое сердце отмстит тебе за них.

Другая, во всем отличная от прежней ошибка, есть суровость. Она обыкновенно бывает то следствием политики, то маскою пламенного, то действием флегматического сложения.

Шарлотте хочется дать себе более цены; ей надобно еще более увериться в своем воздыхателе или обуздать нескромного. Софья знает себя; она не перестает думать о своем темпераменте, своих тайных желаниях; она страшится обнаружиться и самой себе не доверяет. Марья холодна; поиски мужчин нарушают ее спокойствие; она почитает за грех не спроситься своих родителей. Вот троица суровых; все на один лад, да только разных видов. Обвинять ли Шарлотту? Порицать ли Софью? Шарлотта, ты не достигнешь своей цели; собственная твоя маска тебе изменяет; твоя суровость никого не обманет, ибо глаза твои говорят совсем другое. Чем больше ты стараешься удержать пламень, тем ярче он грозится вспыхнуть. Будь беспритворна, только умей владеть сердцем; брось наружность, только будь добродетельна. Неприятель, к которому привыкаешь, становится, наконец, не так страшен; однако же нападение при всем том остается опасным.

Софья, твой поклонник путает тебя с Шарлоттой; мужчины тут не делают никакого различия. О твоей суровости имеют худое мнение; ты усугубишь его тщеславие, а не любовь. И если б он притворился, будто хочет оставить тебя, не принуждена ли ты будешь сбросить с себя маску? Одна минута не разрушит ли дело целых месяцев? Какие противоречия! Нет, есть другие средства удерживать поклонников; а смешная суровость никогда не бывала удачною.

Третья ошибка есть застенчивость. Правда, молодые девицы обыкновенно бывают слишком самонадеянны; впрочем, есть кое-где исключения.

Эмилия задумчива; некая тайная грусть заставляет ее избегать общества; она почитает себя счастливейшею в уединении; все ее чувствования вращаются токмо в кругу ее внутреннего состояния; она никогда не бывает довольна сама собою и опасается всякому быть в тягость. Один взгляд мужчины причиняет ей смертельную боязнь, и от того ее поступки становятся глупыми. Аделаида издавна была угнетаема; рабское воспитание, тысячи оскорблений лишили ее бодрости. Будучи всегда осуждена на уединение, всегда осмеяна, удалена от мужчин, она потеряла доверие к себе, потеряла самообладание. Она кажется самой себе такою противною, такою презренною, такою смешною, что от всех худого, а особенно от мужчин, ожидает. Откуда почерпнуть ей смелость показаться в обществе? Как нам показаться в выгодном свете, если мы с самого начала не можем на то надеяться? Ее поступки будут либо нелепыми, либо принужденными.

Но таковая застенчивость не есть неизлечима, лишь возымейте доверие к самим себе, будьте хладнокровны, оставьте вашу мнительность и старайтесь мало-помалу привыкать к обществу, ибо оно только одно может исцелить вас. Не думайте, что все вами только и занимаются! Не толкуйте каждой улыбки, каждого взгляда на свой счет и старайтесь забыться среди прочих. Тогда вы станете любезнее, нежели как сами думаете; какой-нибудь достойный мужчина отыщет вас, и вы, сверх вашего чаяния, сделаетесь счастливыми.

Застенчивость обыкновенно влечет за собою нелепые или принужденные поступки, коими девицы хотят скрыть свое замешательство. Они решатся на то или другое, следуя большим или меньшим внушениям; но как то, так и другое – очень худые маски. Для скорейшего излечения застенчивости надобно ее щадить; казаться, будто оной совсем не замечаешь.

Четвертая, совершенно предыдущим противоположная ошибка есть вольное обхождение. Оно может быть следствием привычки или воспитания; но может также иметь за основание слабость, в характере заключающуюся. В первом случае она состоит в приемах, в последнем составляет недостаток характера.

Наталья между мальчиками воспитана или с детства часто обращалась с мужчинами и совершенно привыкла к мужскому обществу. Обыкновенная женская скромность совсем ей неизвестна. Против воли увлекаемая резвостью, она болтает и шутит, позволяет себе и другим вольности, со всеми на дружеской ноге и никого другому не предпочитает, кажется во всех влюбленною, но ни при котором о том не думая.

Софья одарена нежным, влюбчивым сердцем; она чувствует некоторое тайное влечение к мужчинам; круг их для нее так приятен; кто ей понравится, тот сей же час и сделается ей другом. Она совершенно ему предается, во всем доверяется; сия дружественность доставляет для нее некоторое наслаждение. Благородное ее сердце не воображает ничего худого; она судит о мужчинах по себе и обман считает несбыточным делом.

Наталья! В добродетели твоей я нимало не сомневаюсь; но наружность тебя обвиняет. Люди стараются перетолковывать все в свою пользу, и ты, по крайней мере, подаешь к тому повод. Они считают тебя навязчивою, бесстыдною; они устраняются и становятся недоверчивыми, ибо твое дружеское обхождение со всеми ни для кого не лестно. При всех надеждах, при всех талантах нравиться, ты навсегда потеряешь свое счастье. А потому будь осторожна! Знай, что скорее извинят застенчивость, нежели твою вольность, и что скромность есть первая в женщине добродетель.

Софья! Твоя невинность, твое дружелюбие кажутся мне достойными, но я страшусь твоей неопытности. Бедная, легковерная девица! Ты не знаешь, каковы мужчины; они или осмеют, или во зло употребят твою слабость. Несчастна ли ты, родители, братья ли и сестры тебя притесняют? Ты хочешь открыть свое сердце другу? Ах, ты забыла, что он может изменить тебе! Софья, трепещи своего мягкосердия! Дай управлять рассудку твоим сердцем; не вверяйся ни одному мужчине, не испытав его довольно; да и тогда умей хранить тайны. Благородство и твердость довершают добродетель женщины, и благоразумная постоянность – первейшая ее должность.

В заключение скажу еще нечто о притязаниях и причудах. Они влекут за собою множество поступков, которых вообще нельзя определить и которые бывают более или менее различны, смотря по различию темпераментов и обстоятельств. Старайтесь заградить самый источник, одним словом: старайтесь быть добрее, и вам не надобно будет никаких правил!

Как вести себя непригожим женщинам

О пригожем и непригожем то же можно сказать, что о сладком и кислом. О первом можно судить глазами, о втором – языком; и как то, так и другое бывает различно, сие зависит от вашего вкуса. Мы не знаем, что прекрасно и что дурно; однако же сие чувствуем. Какое мне дело знать, в чем состоит непригожество? Ты прекрасна для меня, и я люблю тебя; ты мне кажешься дурною, и я тобою гнушаюсь. Моя чувственность действует помимо моей воли; я не требую никакой эстетики.

Однако же я нахожу, что прекрасное и дурное допускают различные степени, что один прекрасный предмет нравится мне более, и один дурной предмет не столько мне противен, как другой; но почему? Того я не знаю, равно как и почему две сласти или две кислоты между собою различны. Пускай об этом умствуют эстеты, мы будем держаться опытности.

Наши суждения о прекрасном и дурном большей частью относятся к лицу. И это естественно, ибо наша одежда и наши обычаи скрывают телесные формы. Посему мы довольствуемся видимым, наперед примечаемым, а сие-то и есть лицо.

Первое впечатление все решает, и потому непригожая особа весьма несчастлива. Она в своем безобразии невиновна; первое впечатление, внушая отвращение почти неизгладимое, переносится на самую личность. Впрочем, если безобразие не слишком поразительно и выражение целого не совершенно отвратительно, то оно может быть заглажено нравственными достоинствами.

Шарлотта была некогда прелестна, но несчастная оспа навсегда испортила прекрасное ее лицо. Марианна не нравится маленькими своими глазами и большим ртом; Эмилия – длинным лицом и остроконечным носом. Ни одна из них не красавица, но посмотрим, не могут ли они быть приятными. Правда, первое впечатление неприятно, и физические законы здесь, как и везде, одинаковы. Приятные и неприятные чувствования сами собой притупляются; красота и безобразие уменьшаются с привычкою; но приятности чрез то делаются еще привлекательнее.

Портрет молодой женщины в белом платье с розой у пояса.

В. И. Гау. 1857 г.

В 1820–1830-х гг. даме и девушке было неприлично появляться в свете без букета цветов: его носили в руках, в волосах, прикрепляли к платью на талии или на груди

Приятности – вот в чем состоит тайна всех непригожих женщин, умеющих при всем том нравиться. Недостаток прелестей они стараются заменить приятностью, талантами, добродетелями. Вы признаетесь в их телесных недостатках, но забываете о том, встречая занимательное обхождение. Скромные таланты, искренняя бодрость, всегда одинаковая веселость, очаровательная угодливость, непритворное добродушие делают их драгоценными для каждого здравомыслящего мужчины.

Шарлотта знает, что она не красавица, но и не домогается, чтоб ее таковою почитали; характер ее не испорчен лестью. Она охотно отдает справедливость прелестям других, ибо сердце ее превыше всякой зависти. Убор ее никогда не бывает излишним, ее недостатки были бы тем приметнее. Но она умеет дать цену действительным своим прелестям. Может быть, ее грудь, ее руки столь прекрасны, что заставляют забыть о прочих недостатках. Кто стал бы ее осуждать, если она с пристойною скромностью их выказывает? Посмотрите на нее: лицо ее излучает веселость, услужливость, добродушие; почитая себя достойною доброго мужа, она думает только о том, чтобы сделать его счастливым. Марианна и Эмилия с успехом ей подражают.

Еще довольно здравомыслящих мужчин, умеющих ценить такие преимущества. Чувственность может увлечь их на минуту к красавицам; но рассудок скоро опять обратит их к достойнейшим. Пусть глупые повесы и старые младенцы вас обходят и осмеивают; такие низкие твари не заслуживают вашего внимания; потеря и обладание ими равно презрительны.

Благоразумный мужчина избирает рассудком, а не глазами; он хочет иметь подругу, а не куклу; красота стареет, любезность – никогда. Что делает супружество счастливым? Чувственность утомляется, уважение остается навсегда. Прекрасна женщина на минуту, добра – на всю жизнь.

Итак, мужайся, милая моя! хотя бы природа тебя и обидела. Правда, ты не можешь быть пригожее, но в состоянии сделаться любезнее. В твоей воле приобрести добродетели, приятные манеры, таланты. Вот твоя стихия! Здесь ты можешь сделаться мастерицею; здесь ты можешь всех превзойти. Еще довольно здравомыслящих мужчин на свете; который-нибудь тебя заметит; вы уразумеете друг друга и будете счастливы.

О супружеском обращении

Замужеством начинается новый период жизни для женщин. Последняя цель их желаний, их предназначения достигнута; их положение надежнее, обязанности сделались важнее.

Я говорю – обязанности; но как немногие женщины знают, как немногие женщины умеют их выполнять! Для большей части из них брак есть не что иное, как приличная пристройка; он освобождает их от родительского ига и дает право к большим развлечениям. Муж несет все тяжести, будучи довольно счастлив, что сделался рабом своей жены. Женщины хотят одни наслаждаться, всего требуют и ничем за то не вознаграждают.

После сего удивительно ли, что счастливые браки так редки. Браки есть формальный договор; обе стороны обязуются делать друг друга счастливыми, и каждая должна к тому пройти свою часть пути.

Но сердце человеческое счастливо токмо надеждою, и обладание уменьшает цену величайших благ. Любовь есть сладкое упоение; брак делает все обыкновенным; однако же можно некоторым образом положить правила, как вести себя, дабы ослабить таковое действие брака. Все почти здесь зависит от женщин.

Мужчин ничто так сильно не привязывает, как чувственность; и та женщина, которая умеет щадить и управлять ею, приобрела все. Женская любовь редко рассуждает; она почитает нежность мужчин неистощимою и почти всегда обманывается. Вся тайна основана на том, чтобы уметь поддержать новость и дать цену супружеским угождениям.

Благородство жены должно быть всегда одинаково; стыдливость и благонравие должны украшать самые тайные наслаждения, и супружеские права никогда не должны извинять излишество. Благоразумная жена никогда не должна казаться требовательною, но уступающею стороною и благосклонности должна сделать зависящими от себя. Для избежания пресыщения ей должно уметь отказывать, не обнаруживая, однако же, никакой методы.

Воображение истощается единообразием, и пожелания мужчины ищут перемены. Надобно их обольщать и один предмет показывать в разных видах. Новое платье, переменный головной убор, тысяча малозначащих безделиц могут снова пробудить усыпленные чувствования, и одна и та же особа, представляясь в новом, всегда приятном виде, может заменить разнообразие. Важную часть сего великого искусства составляет очаровательная опрятность, лестная всем чувствам и как бы все омолаживающая.

Независимо от чувственного наслаждения, главным соединением должна быть дружба. Чувство дружбы, конечно, не так животворно, как любовь; но столько же надежно, когда на нем бывает основана связь одного пола с другим.

Есть образ жизни, образ чувствования и действия, которого нельзя описать; два благородных сердца налагают на себя тихие обязанности, которых не может определить никакое всеобщее правило; и некое тонкое чувство господствует над вещами, которых почти нельзя наименовать.

Что делает супружество счастливым? Что сохраняет удовольствия семейной жизни? Неослабное попечение избегать всего того, что бы могло хоть отдаленнейшим образом оскорбить тонкость чувств; беспрерывное старание доказывать друг другу, что как тот, так и другой умеет познавать и ценить любовь.

Надобно всегда воображать, что любовь друг друга еще только приобретается, и всегда так поступать, как в первые дни знакомства; надобно забывать себя друг для друга, и таким образом все пойдет по-прежнему.

При всем том и самое счастливое супружество имеет пасмурные часы. Самые чистейшие струны теряют благозвучие. Что в свете сем совершенно?

Терпение, милая моя! Не будь взыскательна. Старайся узнать характер твоего супруга, проникнуть в его недостатки, слабости; и забывай их для собственной твоей пользы. Будь всегда кроткою и терпеливою; последующая минута за все возблагодарит. Благородный мужчина умеет заглаживать оскорбления, и что может быть приятнее сего примирения!

Об особенностях супружеского обращения

Супружество походит на лотерейную игру: пустых билетов более, нежели выигрышных. Кто выиграл, тот все выиграл; кто проиграл, тот все проиграл; худо ли, хорошо ли, надобно быть довольным своим жребием.

Супружество показывает мужчин в настоящем их виде; тут уже нет ни маски, ни притворства. Отныне все недостатки, все пороки становятся явными; но купля совершена, и жена должна довольствоваться тем, что есть.

Правда, она может облегчить свое положение; недостатки исправить достоинствами, пороки обуздать добродетелью.

Твой муж вспыльчив, повелителен? Вооружись против него кротостью и терпением! Сопротивление только лишь раздражает сильнейшего; благоразумная уступчивость гораздо вернее торжествует. Пускай себе бесится – он сам себя истощит; уступи ему свое право – он сам усмотрит свою несправедливость; не противоречь ему – он сам образумится. Никогда не отнимай у него минутного торжества, и ты будешь над ним господствовать; принимай от него повеления, они забудутся; делай только вид, что боишься его, и он сделается твоим рабом.

Лукавство ли это? Ничуть, необходимая защита самой себя. С человеком вспыльчивого, повелительного нрава иначе поступать нельзя. Для чего умной жене не воспользоваться превосходством своего разума? Для чего физическую силу не обезоруживать нравственною? Природа всегда справедлива и умеет все поровнять между собою.

Муж твой ревнив? Как он тебя ни обижает, прости ему ради любви. Воспитание, несчастные приключения сделали его недоверчивым; он несправедлив к самому себе, ибо он чувствует твое достоинство. Не раздражайся, сострадай ему и щади его слабость; поступай с ним всегда откровенно и чистосердечно, может быть, ты его исцелишь. Обдумывай каждое твое слово, взвешивай каждый самомалейший твой поступок; будь как можно осмотрительнее. Очевидно предпочитай его пред всеми; при всяком случае давай ему чувствовать, что он один обладает твоим сердцем; тверди ему тысячекратно, если то может его успокоить. Со временем он оставит свое подозрение, с благодарностью повергнется в объятия твои и за все воздаст сугубою любовью.

Твой муж ипохондрик; его причуды несносны, что делать? Нервная его система однажды навсегда получила такую несчастную раздражительность. Будь терпелива; один ясный день усладит все твои горести. Не противоречь ему; оставь его при мнимых страданиях, они для него действительные; другому о них судить очень трудно; старайся только облегчить их. Во всех других отношениях он наилучший, любезнейший муж в свете; но ему надобно хорошенько пережевать свою пищу, а небу проясниться. Для того в смутные часы поступай с ним ласково, старайся его развеселить; напоминай ему о его достоинствах, возбуждай его деятельность; показывай себя нежною женою; женская любовь имеет волшебную силу. Наивеличайший ипохондрик нередко бывает благородным, отменным мужем, которому недостает только благотворного климата или благоприятных обстоятельств.

Благоразумная жена умеет таким образом счастливо преодолеть бесчисленные недостатки. Но сколь злосчастен будет удел ее, если ей надобно переносить пороки, если распутство и страсть к игре, пьянство и невежество отравляют жизнь ее!

Муж твой тебе неверен; наперед старайся в том увериться. Женщины и без того очень склонны толковать в худшую сторону каждый важный взгляд, каждый холодный поступок; они забывают, что и самые лучшие мужья имеют смутные часы, что их чувственность очень легко оскорбляется и что невольное омерзение временем бывает неизбежно.

Вообще не забирай себе в голову ревности; ты обижаешь мужа, обижаешь саму себя. Если ты считаешь его склонным к неверности, то, по-видимому, заслуживаешь оную; даже мысль о возможности недостойна ни тебя, ни его. Если ты найдешь его пасмурным, холодным, против прежнего необыкновенно скрытным – присмотрись к своим поступкам: может быть, ты его обидела. Усугуби твои ласки и отважься спросить его, признайся в своей ошибке; он простит тебя, забудет все прошедшее и тем горячее станет любить тебя.

Противна ли ты ему и омерзительна? Твоя небрежность, твоя неопрятность оскорбили его чувства; постарайся исправить ошибку или изгладить разборчивостью. Если отчуждение твоего мужа основано на одних скоропреходящих причинах, то дай ему токмо время опять к тебе привыкнуть. Не делай никаких требований, никаких принуждений, будь покорна и показывай, что ты ничего не примечаешь; он сам собою возвратится в твои объятия. Если твой недостаток неисцелим и продолжителен, то сноси терпеливо судьбу твою. Предоставь сие великодушию твоего мужа, не будь упорна и самовластна, когда его чувственность ищет удовлетворения на стороне.

Но если его неверность очевидна и всеобщее мнение не дает даже тебе искать утешения в обольщении, то что может быть для тебя ужаснее, несчастная жена! Все чувства твоего сердца – тщеславие, любовь, честь – оскорбляются. При всем том не дай увлечь себя яростью и мщением, не делай никаких упреков, не принимай никаких насильственных мер, не выводи никаких трагических явлений.

Старайся, если можно, тайно смягчить его сердце; усугуби любовь твою и внимание; показывай, что соперницы своей не примечаешь, или обходись с ней учтиво. Старайся всегда поддержать достойный внешний вид; пусть грусть твоя остается в глубине сердца, а слезы льются наедине; но с презрением отвергай доносы, «дружеские» известия твоих слуг. Кажись всегда возвышенною, и твои соперницы не будут торжествовать видом твоего унижения.

Может быть, супруг твой токмо ослеплен, может быть, волшебство Сирены очаровало его только на время, может быть, он почувствует твое великодушие и с раскаянием к тебе обратится. Неужели ты должна принять его сурово и презрительно, соперницу твою осыпать упреками, раздразнить ее гордость и мщение и таким образом навсегда уничтожить надежду к примирению?

Нет! Благородная женщина возбуждает уважение в самом проступившемся мужчине, и великодушное снисхождение многие преклонило сердца. Какая приятная, восхитительная минута, когда супруг с раскаянием повергается в твои объятия; когда он, склонившись на грудь твою и умоляя, говорит: «Великодушная, несравненная жена, прости меня! Ты при всем том одна остаешься навсегда возлюбленною!».

Но если бы сие было напрасно, если бы навсегда его лишилась, то утешься в своей совести и укрепись долгом твоим. Постарайся сохранить в твоем сердце остаток любви к неверному, она защитит тебя от соблазна. С презрением, с важностью отвергай льстеца-любовника; неужели ты хочешь лишить сильнейшей подпоры несчастного: собственного своего сочувствия? Неужели ты хочешь заслужить горькую судьбу свою собственным унижением? Всеобщее мнение будет твоею защитою, и лучшая будущность воздаст тебе за все сторицею.

Муж твой игрок, пьяница, расточитель; куда ты ни посмотришь – везде видишь одно бедствие и скудость вокруг себя; малолетние твои дети вотще просят хлеба; у тебя нет ничего для них, кроме слез. Ты подвержена всяким причудам жестокосердного мужа, всяким оскорблениям чудовища; может ли женщина быть злополучнее?

О, милая моя страдалица, не отчаивайся! Вознесись сердцем к лучшим надеждам и возведи очи ко Всевидящему. Что есть жизнь, как не быстро проходящая тень! Кто может проникнуть в таинство судеб? Ах! Тогда как ты страдаешь, воздаяние тебя ожидает, и каждая слеза обратится в перлу и будет блистать в венце твоем. Что значат слова наших так называемых героев! Если вы хотите познать высоту и геройство добродетели, то взгляните на сию страждущую супругу.

О влиянии супружеской любви на характер обоих полов

Дерзну ли я говорить о счастливых супружествах? Дерзну ли противоречить основаниям опытности, злословиям своевольства? Осмелимся на сие к чести человечества; никогда не будем отчаиваться в подобнородных нам!

Я враг всего излишнего; романтические понятия суть зараза жизни; какое состояние человека свободно от неудовольствий? Но что два существа могут соединиться любовью, уважением и дружбою, что они могут осчастливить друг друга – эта мысль никогда не должна в нас истребляться.

Супружество может в тысяче случаях быть тягостным игом; быть несчастным состоянием; кто не признается в сем? Выбор, характер и случай здесь весьма много определяют. Но когда обе стороны стоят друг друга; когда они меняют сердце на сердце, добродетель на добродетель; когда их счастливый Гений никогда совершенно не оставляет их; какое супружество может быть несчастным? Посмотрите вокруг себя: еще нет недостатка в примерах; вам пристало бы умножить оные.

Что такое незамужняя женщина? – неопределенное, одинокое существо без звания и прав, со стесненными силами, с подавленными чувствами и в вечной борьбе с природой.

Что такое безбрачный мужчина? – одинокое, эгоистическое существо, которое ни к кому не привязано и к которому никто не привязан. Распутство истощает наилучшие его силы и подавляет прекраснейшие чувствования; он – бесполезный член общества. Но женщина, имеющая возлюбленного супруга, сколь сильною, сколь мужественною, сколь счастливою является! Для нее начинается новая жизнь; изящнейшие чувства, наилучшие добродетели возбуждаются в сердце ее. Желания ее исполнились; она весело свершает свое поприще, ибо идет не одна. Таинства сладчайшего удовольствия укрепляют ее веру; ее любовь живет воспоминаниями; какое пожертвование может быть для нее велико? Ее супруг составляет для нее все; его сердце – свет ее; его любовь – ее единственное благополучие.

Мужчина соединяется узами брака, и его характер становится спокойнее и определеннее; эгоизм сердца его – умереннее; и его семейство привязывает его более к государству. Какая награда для него более, как не спокойствие и довольствие его семейства? И где счастливее может быть он, как не среди оного?

Половину своего поприща, – говорит прекрасно Фишер (Sophie, oder der Einsiedler am Genfersee; S,175), – блуждает человек в поисках счастья и спокойствия и не находит их. Искусства и науки, слава и богатство, честолюбие и сладострастие, – ничто не может удовлетворить его сердце. Он один, оставлен и не принадлежит никому.

Но когда он вступает в блаженный круг домашней жизни, где встречают его истина и природа, тогда вновь обретает целый свет на груди супруги своей, и Гений мира и любви увенчает его.

Вы, тихие добродетели, и вы, блаженные радости жизни, – вы все соединяетесь для украшения его жизни! Опора и утешение, ободрение и похвала, почтение и снисхождение, нежная попечительность и благодарное воздаяние; слова, из сердца вытекающие; взоры, в которых отражается душа, искренняя преданность, любезная доверительность, часы наслаждения, на которые Гений стыдливости накидывает покрывало – кто в состоянии изобразить сие благополучие? Всех вас, вы – великие, благородные сыны человечества, вы – мужи, дышавшие природою и истиною, – всех вас воодушевляли сии чувствования. Любовь и супружество! Здесь находили вы мужество и силу, награду и утешение, ибо что благороднее доброй жены?

Об обращении молодых жен с другими мужчинами

Супружество доставляет женщинам более почтения, но и налагает на них большие обязанности; их состояние привязывает их более к государству, но и следствия их поступков становятся важнее.

Замужняя женщина должна посему иметь сугубую осторожность в обращении с мужчинами. Тончайшее чувство обязанности, предусмотрительная скромность, самостоятельнейшее достоинство должны быть основаниями ее поступков.

Эмилия была принуждена к супружеству; она должна была отказать возлюбленному, дабы быть супругою ненавистного; но ее сердце не знает принуждения; первый друг ее обладает оным нераздельно. Она может его видеть и говорить с ним; для чего ей отказывать себе в сем утешении? Ах, дражайшая! Что ты приуготовляешь себе? Льстивая любовь не отвергает ли ненавистных обязанностей, и собственное твое сердце не возмутит ли твоей добродетели? Я жалею о тебе; но супруг твой всегда супруг, любим ли он или ненавидим тобою. Законы жестоки, но они необходимы; они тягостны, но должны быть священны.

Новобрачные у окна.

Г. Ф. Керстинг. 1815 г.

Ужели ты хочешь отказать себе в почтении света и своего собственного сердца? Не может быть! Так освободись и сразись сама с собою. Дай почувствовать твоему другу силу добродетели, и если он достоин тебя, то будет уметь ценить ее. Что значат удовольствия предосудительного обхождения против награды чистой совести? И что может быть величественней такой женщины, которая жертвует ради обязанностей любовью своею?

Противное тому бывает в обращении со старыми, несчастливыми обожателями или отвергнутыми женихами. Весьма немногие женщины умеют здесь держать средину; их поступки глупы или невежливы. Почему это? Пусть кажутся забывшими все прошедшее; пусть будут с ними столько же непринужденны, как и со всяким другим мужчиною. Для чего стараетесь вы беспрестанно терзать такого человека? Его несчастная любовь, его презренное предложение довольно для него прискорбны. И если он во многих отношениях ниже вас, то и его одно старание нравиться вам заслуживает уже вашу признательность. Посему поступайте с ним благопристойно и с почтительною вежливостью, и вы удержите его дружбу. Иногда, однако, отвергнутые любовники бывают тщеславны и упорны до того, что и после брака продолжают свои домогательства. Вы и прежде отказали им сухо, но они и теперь еще ласкают себя надеждою победить вас. Дайте почувствовать сим наглецам все ваше презрение, покажите им, как много обманывается их глупое тщеславие, не щадите их никоим образом и наичувствительнейше их унижайте. Ежели вы сочтете еще лучшим, то откройтесь вашему супругу. Явное с обеих сторон запрещение входить в дом будет наилучшим для них наказанием.

Молодая девица выходит замуж за человека, к которому она совершенно равнодушна, ибо не знает еще любви. Но вдруг пробуждаются все ее чувствования, и супружество становится для нее ненавистным. Ее сердце обрело возлюбленного; какая разница! Сколько преимуществ недостает ее мужу! Вот первое ее ощущение; она предается оному с восторгом. Горе тому супругу, который не умел снискать любовь молодой супруги своей! Ежели уважение к доброй славе (reputation), ежели чувство святости обязанностей ее не удержит, то все основания тщетны.

Положим, что супружество совершенно несчастливо, и муж даже презираем; положим, что его старость, его слабость усугубляют ненависть. Ах, какая юная, страстная женщина не заслуживает извинения! Я повторяю: когда попечение о доброй славе, внимание к обязанностям ее не удерживают, то все основания тщетны. Пусть ее презирают, я о ней жалею; пусть ее осуждают, я прощаю ей.

Но и счастливое супружество подвержено превратностям; наилучшая женщина может на одно мгновение забыться. Обладание делает наибольшие преимущества обыкновенными, и пристрастие любви непродолжительно. Прелесть новизны возвышает любезность сторонних мужчин, и любовники льстивее супругов. Но благородная жена будет блюсти сама себя, она скоро возвратится к своему другу и забудет блистательные качества другого при испытанных добродетелях своего супруга. Не есть ли он отец детей ее, участник в домашних ее радостях, спутник ее жизни? Кто делил с нею столько печали? На кого может она вернее положиться, как не на своего защитника? Сии размышления облегчат ей победу; она с нежностью упадет в его объятия, и никогда не будет он для нее драгоценнее, как в сию минуту.

Но благородная, прелестная женщина может и в других мужчинах вливать любовь, даже не желая сего. Она презирает уловки кокетства, но ее достоинства приобретают все сердца. Честный человек скроет свою страсть; ежели он слаб до того, чтобы питать ее, то не осмелится ни на какое объяснение, поелику добродетель ее и обязанность для него священны.

Она, может быть, сама угадает любовь его, ибо женщины проникают в сердца, но она не дозволит своему тщеславию соблазнить себя. Он заслуживает ее сожаление, ее уважение, ее благодарность; но супруг удержит всегда преимущество.

Но ежели он посмеет объясниться, то она с тихою строгостью напомнит ему о своем достоинстве, о своих обязанностях; она докажет ему предосудительность такой связи, и его любовь превратится в восхищение.

Ежели он распутник, ежели навязчив и бесстыден; ежели он смотрит на нее как на соблазнительную добычу, как на обыкновенную женщину модного света, то пусть она докажет ему противное своим презрением. Может быть, она поступит благоразумнее, не сказав об этом своему супругу; она, не нарушая его спокойствия, уничтожит замыслы прельщения. Уважение к самой себе и чувство обязанности суть Гений-хранитель женской добродетели. Все сии правила должно соблюдать особенно в обращении с молодыми родственниками и с друзьями дома. Умная, благородная женщина будет по обстоятельствам всегда более ограничивать свое доверие; она будет являть свое почтение и учтивость ко всем, любовь и искренность – только к своему супругу. Она будет предупредительна, будет принимать участие, угождать; но права всегда пребудут в обладании супруга. Она будет говорить открыто со всяким, но всегда умолчит о своих домашних обстоятельствах, хороши ли они или худы.

Женщина, рассуждающая о своем муже с посторонним мужчиной, отдается более или менее его власти. Тон, мины, жесты[8] и выражения изменяют нередко самым сокровенным мыслям, и одна короткость влечет за собой другую. Даже и наилучшие женщины обыкновенно забывают это и своею болтливостью делаются достойными посмеяния.

Обращение с другими женатыми мужчинами требует не менее осмотрительности. Есть люди, кои почитают супружество прелюдией к порокам. Благородная женщина гнушается таковыми связями, она с презрением отвергнет такой размен. Какое сплетение гнусностей! Какое оскорбление законов и нравственности!

В заключение нечто об обращении со свекрами и взрослыми пасынками. Первым оказывай должное почтение, без всякого раболепствования, а с последними обходись с приличною вежливостью, не выказывай своей власти. Ежели нельзя приобрести их приязни, то можно, по крайней мере, сохранить их почтение. Иногда бывают пасынки так стары, как мать, и сия столь же молода, как они; между всеми отношениями сие, без сомнения, есть неприятнейшее. Отдаляющая, скромная учтивость здесь должна быть действеннее всего.

Как вести себя молодым вдовам

Все, что ни говорится о вдовах, можно применить в особенности к молодым. Они суть счастливейшие или несчастливейшие существа. Смерть [мужа] дала им все или все отняла у них.

Шарлотта схоронила ненавистного мужа, кто почтет слезы ее естественными? Но Софья лишилась своего друга, своего покровителя, своего попечителя, ее невзрослые дети тщетно зовут отца своего; кто может сомневаться в истинной скорби ее?

Порицать ли мне первую? Я должен был бы переменить человеческое сердце; чувство свободы весьма естественно, кто может любить своего тирана? Хвалить ли мне вторую? Естественные чувства должны иметь свою цену, чувство скорби непроизвольно; кто может равнодушно лишиться какого-нибудь блага?

Вдовы [по своему положению в обществе] находятся между незамужними и замужними женщинами. Они имеют преимущества первых и опытность последних; они соединяют права обеих и свободнее всех. Несмотря на то, сколь возможно скорее решаются на второй брак. Счастлив ли или несчастлив был первый – они надеются от второго той же самой или лучшей участи.

И ужели молодая, цветущая женщина достойна порицания за то, что она не хочет одна провести в скуке жизнь свою? Неужели Аделаида не должна забыть прискорбия первого брака в объятиях лучшего мужа? Известно, что более умирает вдовцов, нежели вдов; женщины сильнее чувствуют потребность нового брака по своему сложению. Необходимость в защитнике, раздраженная чувственность, самые их гражданские отношения побуждают к тому.

Я удивляюсь верности тех великодушных женщин, кои памяти возлюбленного мужа посвящают целую жизнь свою. Кто может отказать в почтении сему высокому героизму? Но не могу также порицать и тех женщин, коих горячее сложение принуждает ко второму браку. Каждое супружество есть условие, которое со смертью одной стороны само собою разрушается. Какое же право посему может долее обязывать другую? Я со своей стороны был бы, может быть, слишком разборчив, чтобы не жениться на вдове, но не стал бы порицать ее замужество.

Посему как вести себя молодым вдовам в обхождении с мужчинами? Ежели бы они все уподоблялись Софье, я бы ничего не сказал бы об этом. Кто может смотреть на их непритворную скорбь без уважения, без сострадания? Кто может порицать их, когда время или благородный человек утешает их? Воспоминание о первом супружестве украсит новый ее выбор, ибо она любит второго мужа потому, что он уподобляется первому. Но молодые вдовы, какова Шарлотта, имеют нужду в некоторых правилах предосторожности.

Пусть муж ее был чудовище, однако же он оставил ее вдовою; пусть она душевно радуется его смерти, но должна скрывать сие. Приличие теперь есть основание общественной жизни; люди уже привыкли к внешним проявлениям чувств. Обыкновенно чувствуют это молодые вдовы сами, но избирают весьма худые средства. Большей частью они стараются кокетничать своею печалью. Они хотят, чтобы слезами орошенные глаза их находили еще прелестнее и более удивлялись их нежной привязанности. Но их трагическая роль никого не обманет, всякий видит комедиантку, которая играет только пред зрителями.

Будь скромна и решительна, избегай всех крайностей и показывай спокойную важность. Управляй своим лицом и своим языком, не выставляй клевете никакой слабости и не забывай, чем ты обязана сама себе.

Молодые вдовы без состояния, имеющие к тому же много детей, часто против собственной воли принуждены оставаться в своем одиночестве; кто захочет с женою приобрести целую фамилию? Сего даже должно желать для счастья детей ее. Но молодые вдовы, которые прекрасны и богаты и сверх того еще бездетны, могут всегда иметь троякий круг любовников, женихов и домогателей.

Прискорбное, но весьма справедливое примечание есть то, что таковые вдовы обыкновенно избирают самых худых мужчин – т. е. величайших развратников – своими супругами. Находят ли они приятности в своих заблуждениях? Кто может проникнуть в женское сердце, избирающее себе супруга! Обыкновенно таковые вдовы руководствуются своею суетностью или чувственным желанием. Но желание второго вдовства следует нередко за днем свадьбы.

Ежели ты одарена преимуществами юности, красоты, богатства, то избирай себе супруга по сердцу; но избирай благородного, образованного человека. Беден он? Ты сделаешь его счастливым; что может быть сладостнее, как разделять свое счастье с возлюбленным, и кто чувствительнее благодарного мужа?

Как вести себя старым девам

Ко многим другим явлениям, у которых возраст отнимает цену, принадлежат, к сожалению, и старые девы. Скорое развитие женского цвета ускоряет и их разрушение; девица, еще не вышедшая и в 30 лет замуж, потеряла с прелестями юности и все выгоды оной.

Всеобщее презрение к старым девам имеет основанием, кажется, недостигнутое их предназначение.

Для мужчины супружество есть дело побочное; для женщины же оно главная цель ее жизни. Старая дева находится в противостоянии с целым светом; возраст и отношение ее в вечном противоречии между собою. Не физические, а гражданские потребности определяют ее состояние; и не спрашивают об ее венце, а только о незамужестве.

Впрочем, не будем пристрастны, не будем изрекать всеобщих суждений! Из весьма многих старых дев не все сделались таковыми по собственной вине. Многие из них невиновны, а многие даже произвольно достигли такового состояния.

Когда тщеславная, ветреная девушка устареет, то кого может она обвинять? Она столь долго забавлялась спокойствием мужчин; удивительно ли, когда все ее отвергают? Кто захотел бы взять такую девицу, которая всем желала нравиться? Прекраснейшие лета ее жизни протекли, она думала всех привлечь к себе и осталась совершенно одна.

Или если гордая, романтическая смиренница, расточавшая отказ за отказом в ожидании какого-либо сверхнебесного жениха, с тем и останется в девицах, то достойна ли она сожаления? Она оскорбила столько честных мужчин, отвергла столько хороших предложений; кто напоследок осмелится сделать ей новое? Прекраснейшие дни ее жизни протекли, она надеялась чрезвычайного благополучия и потеряла все.

Но девушка, которой не доставало случаев к знакомствам, которую пристрастные родители с намерением угнетают и стараются скрывать; благородная, милая девушка со всеми преимуществами ума и сердца, но без состояния и связей; любви достойная девушка, которую сковывают предрассудки ее породы; или благородное, несчастное создание, сделавшееся жертвою клеветы и злобы, – вот целый ряд старых дев, которые поистине не по своей вине сделались таковыми и потому заслуживают почтение и сожаление.

Сколько любви достойнейших существ, которые не без имения, и при всем том остаются безбрачными! Их провинция слишком мало населена, местопребывание слишком отдаленно и неизвестно; их образ жизни слишком скромен; да сколько обстоятельств могут здесь соединиться! В самом деле, подобных старых дев более, нежели как думают. Столь же часто гордость и пристрастие родителей к другим детям, ненависть мачехи обрекают наилучших девиц к безбрачию. Отдаляют их от всех мужчин; стараются обезобразить их прелести; отказывают им в нужнейшей одежде и обременяют постыднейшею работой. Женская злоба не знает никаких границ, я видел довольно тому примеров. Впрочем, и добрая, милая девица, у которой нет достатка, с каким трудом и как редко получает мужа! Благородные пожертвования, великодушные женихи существуют почти только в романах. Возрастающая роскошь умножает самолюбие; мужчины остаются холостые или ищут богатства. Даже самые благородные мужчины подавляют свои чувства; приятно ли им видеть свое семейство в нужде! Сколько любви достойных девиц, которые при всем том умирают незамужними.

То же самое бывает с супружеством по породе. Елизавета чувствует свое несчастное положение; ей хотелось бы выбрать по сердцу, но она обречена своим происхождением. Она должна выйти не иначе как за дворянина или умереть в девицах, иного выбора нет. Ежели она не имела счастья понравиться такому мужчине, ежели ее богатство, ее связи недостаточны к тому или она не в состоянии преодолеть своего отвращения, то может навсегда остаться старою высокородною девицею. Наконец, ежели подлый человек нарушает свою клятву, ежели верная для него девушка отказывала стольким женихам и после многих лет надежды и ожиданий при всем том оставлена им, кто захочет свататься к ней? Кто не будет слагать на нее всей вины? Ах, мужчины столь несправедливы, они так пристрастны друг к другу, и законы столь мало говорят за женщин.

Между тем могут быть старые девы и по доброй воле: женский героизм способен ко всякой жертве. Телесные недостатки, привязанность к родителям, к братьям и сестрам; наконец, оскорбленная или несчастная любовь могут быть к тому причинами.

Физическое расположение тела, совершенно противное предопределению женщины; продолжительное расстройство здоровья, некое тайное зло достаточны к тому, чтобы заставить остаться незамужнею разборчивую девицу. Она знает, сколь она несносна сама для себя, и потому не захочет замужеством сделаться еще более несчастною! Она осудила самую себя к вечному девству, и ее героизм действительно столь же велик, как и ее благоразумие.

Иногда привязанность к престарелым, беспомощным родителям, к осиротелым братьям и сестрам отвращает благородных и здравомыслящих девиц от замужества. Они лучше готовы пожертвовать своим счастьем, нежели оставить в бедности дорогие для них существа. Могут ли они разлучиться с ними, когда будущий супруг не в силах подать оным необходимого вспомоществования! Ах, они, может быть, тщетно будут выжидать такового великодушного человека и состарятся прежде, нежели их найдет оный!

Может статься и так, что однажды обольщенное женское сердце впоследствии навсегда окажется недоступным. Эмилия однажды испытала вероломство мужчин, и весь сей пол для нее стал навсегда ненавистен. Софья лишилась первого друга своего, и никакой другой не может заменить потерянного. Обе отказываются от света и мужчин, и их геройство столь же велико, как и самое их несчастье.

Как ни различны могут быть обстоятельства всех сих особ, они, однако же, схожи между собою в своих нравственных свойствах и ошибках. Девицы, которые не достигли своего предопределения, сохраняют навсегда незрелый, несовершенный характер и обнаруживают оный в тысяче различных видов. Они охотно занимаются безделицами, ребячатся, болтливы и любопытны. Одним словом, смешны и малодушны в высочайшей степени. Впрочем, характер их изменяется по причинам их незамужества.

Старые девы по собственной вине имеют обыкновение считать свои лета пятнадцатью годами назад, и каждый раз обвиняет их во лжи зеркало. Они хотят продолжать кокетство молодых своих лет и в старости. Их смешное жеманство, их отвратительная чувственность, навязчивая дружба делают их для мужчин вдвое несносными и слишком оправдывают презрение к ним молодых девиц.

Послеобеденный гость.

Ш. Ж. Ф. Сулакруа

Старые девы не по собственной вине обнаруживают в своих поступках некоторую робость, некоторую весьма явную даже заботливость. Так как их чувствования большей частью противоположны их возрасту, то они всегда опасаются изменить себе. Они жеманны и неразвязны, всегда в замешательстве, всегда как на иглах, но добродушие их и достоинства заставят все это забыть.

Старые девы по своей воле обыкновенно унылы, ненавидят людей и нередко даже несносны. Они избегают общества или оскорбляют оное. Должно щадить несчастных, они имеют право на наше снисхождение.

Из всех сих трех только девицы, состарившиеся по своей поле, имеют нужду в некоторых правилах; ибо первые не заслуживают их, а последние неспособны воспринимать. Но вам, безвинно незамужними оставшимся девицам, вам скажу я несколько слов для совета и утешения.

Ежели вы хотите вести себя прилично, то являйте всегда тихую, но важную покорность; не имейте никакой застенчивости и никаких притязаний! Оказывайте спокойную, невынужденную учтивость и возвышайтесь над низкими страстями ненависти и тщеславия.

Избегайте всякого случая быть смешными, ваши приемы и одежда не должны отличаться странностью. Не ищите выказывать себя, откажитесь от суетного домогательства блистать чем-нибудь, особенно ученостью.

Издеваются ли над вами? Кажитесь принимающими это в шутку и отражайте оную без огорчения. Вы легко обезоружите насмешников и будете в отношении их безопасны. Удаляйтесь от молодых людей обоих полов и оказывайте мужчинам не что иное, как холодную учтивость. Не допускайте печали угнетать вас, ободряйте самих себя и утешайтесь тем, что страдания суть общий наш удел. Что иное жизнь, как не сновидение, исполненное неприятностями! Сколько несчастных супружеств! Сколько семейных бедствий! Сколько безутешных жен! Сколько исполненных отчаяния матерей!

Ежели бедность и огорчения соединяются для сугубого вашего несчастья, то вспомните, что всем страданиям есть предел; одно мгновение предает всех нас смерти. Ах! Вы можете умереть спокойнее, не оставляя по себе плачущего супруга, беспомощных детей. Вы идете мирно и весело из света, ибо обрели в смерти жениха себе.

Об обращении с влюбленными и влюбленных между собой

Краткое наставление о том,

как обращаться с влюбленными

С влюбленными, собственно, совсем нельзя обходиться; они столь же мало способны к обществу, как и нетрезвые; кроме идола их вся вселенная для них мертва. Впрочем, с ними легко поладить: надо только иметь довольно терпения, не скучая слушать рассказы о любимом предмете их; показывать, что принимаешь в том участие; не сердиться на безрассудство их и причуды; и если они скрывают любовь свою, – не присматривать за ними; притворяться, будто ничего не замечаешь, хотя бы и весь город знал их тайну (как то обыкновенно и бывает); наконец, не возбуждать в них ревности. Итак, мне не остается ничего сказать о сем предмете. Ограничиваюсь несколькими только замечаниями. Если ты ищешь благоразумного друга, который бы помогал тебе добрым советом, мужеством, твердостью, постоянством и деятельностью, то не выбирай для того влюбленного! Если же ты ищешь человека сентиментального, который бы сетовал тебе на судьбу свою, плакал или без залога ссужал деньгами, подкреплял твое предприятие, подал щедрую милостыню, наделил приданым бедную девушку, помог смягчить оскорбленного отца, пустился бы с тобой в отважные затеи, сумасбродства или хвалил твои стихи, песенки или сонаты, – то обратись к счастливому или несчастному любовнику, смотря по обстоятельствам.

Почему влюбленным нельзя предписывать

правил для общения между собой?

Предписывать влюбленным правила взаимного обращения было бы трудом бесполезным, ибо так как они редко в полном уме, то столь же безрассудно было бы требовать, чтобы они в обращении своем следовали определенным правилам, как и требовать от сумасшедшего, чтобы он бредил стихами, или от страдающего судорогами, чтобы он кричал по нотам. Можно, однако, кое-что сказать, чему не худо следовать, если бы можно было ожидать, что такие люди послушают разумного совета.

Блаженство первоначальной любви

в противоположность с ощущениями сердца,

которое часто ее меняет

Первоначальная любовь производит чрезвычайные перевороты в образе мыслей и во всем существе человека. Кто никогда не любил, тот никакого не может иметь понятия о блаженстве влюбленных; кто слишком часто меняет сердечные привязанности, тот теряет способность оную чувствовать. В некотором из моих сочинений («Заблуждения Философа, или История Людовика Зельберга», часть I, стр. 108) я подробнее на сей счет изъяснялся, и так как теперь ничего лучшего сказать не смогу, то выпишу это самое место:

«Первые изъяснения в любви есть дело странное. Кто часто влюблялся, расточал нежные вздохи перед многими красавицами, тому не трудно, если ему вдруг вздумается опять влюбиться, объяснить свои чувства при удобном случае, да и всякая кокетка знает, что в таком случае отвечать. Она не тотчас поверит, думая, что над нею шутят, играют романтического героя, если же обожатель делается неотступным, и она думает, что мало-помалу должна смягчиться, то сначала просит пощадить ее слабость, не вынуждать у нее признания, которого она смущается. Тут восхищенный любовник готов броситься в ее объятия и растаять от восторгов; но красавица торжественно протестует против всех подобных вольностей; вообще полагается на его честность и прямодушие; много, что подставляет ему щечку; разделяет благосклонности свои на бесконечно малые частицы, чтобы каждый день не более как на волосок подвигаться вперед и тем продлить столь занимательный роман; если же таким образом желают еще более продлить удовольствие во времени, тогда прибегают к маловажной размолвке, чтобы отдалить совершенную развязку. Но при всех сих вошедших в обыкновение глупостях такие люди ничего не чувствуют, смеются наедине над комедией, которую друг с другом играют, и наперед могут просчитать, как далеко они продвинутся завтра, послезавтра; и при всей своей любовной тоске только что жиреют. Совсем противное тому бывает с сердцами невинными, которые, в первый раз оживляясь благотворною силой любви, душевно бы желали изъяснить сладостные, невинные ощущения свои; но все не могут никак решиться словами сказать то, что взорами часто уже друг другу изъяснили. Юноша взирает с нежностью на свою возлюбленную; он краснеет; беспокойство изображается в его взорах, когда он с другой девушкой говорит слишком много и ласково; он желал бы сердиться, быть равнодушным, не смотреть на нее, когда она кому-нибудь другому шепчет на ухо; они взаимно чувствуют упрек, внезапно и почти невежливо прерывают разговор, подавший повод к подозрению; примиренный благодарит нежною улыбкой и возвращающейся чрезмерною веселостью; они взорами уговариваются на завтра, извиняются, предостерегают, признают взаимные права свои друг к другу – и все сие не сказав ни слова о том, что они друг к другу чувствуют. Они с обеих сторон ищут к тому случая, который представляется им часто, но его упускают, не воспользовавшись им; много-много, что тихонько коснутся руки и то никогда без благовидного предлога; не говорят ни слова, скучают, сомневаются во взаимной любви, и часто, еще друг с другом не объяснившись, будучи уже историей всего города и предметом гнусной клеветы. Когда же, наконец, долго таившееся в груди признание вылетит из робких, трепещущих уст, когда на оные отвечают отрывистыми, замирающими на устах словами, до глубины души проникающим пожатием руки; тогда любовники существуют только друг для друга, не заботятся ни о ком на свете; ничего вокруг себя не видят и не слышат; ни в каком обществе не приходят в замешательство, лишь бы милый предмет их весело им улыбался; любовник находит, что все тягости жизни легче переносить с милою подругой; не верит, что в прекрасном этом мире могут существовать болезни, бедность, скорбь и нищета; со всеми живет в мире; презирает изобилие, лакомую пищу, сон. О вы, которые когда-либо наслаждались сим блаженным временем! Скажите, можно ли мечтать сладостнее? Есть ли между мечтательными радостями жизни хоть одна, которая была бы столь невинна, естественна и безвредна? Есть ли хоть одна, которая бы делала человека столь блаженным, радостным, миролюбивым? Ах! для чего сие счастливое очарование не может вечно продолжаться! Для чего так часто самым жестоким образом разрушаются сии очаровательные сновидения!»

Ревность и размолвки между влюбленными

соединяют их еще крепче;

только не ревность кокетки

В браке ревность есть зло ужасное, разрушающее счастье и покой, а всякая ссора производит вредные последствия. В любви, напротив, ревность придает ей новую разнообразность; ничто не может быть сладостнее примирения после маленькой ссоры, и такие явления теснее только связывают любовников. Но трепещи ревности кокетки, мщения женщины, любовь коей ты презрел или к коей сердце твое охладело, если она из любви ли, или из тщеславия, или из упрямства все еще желает владеть тобой! Она в неистовстве своем будет тебя преследовать, и никакая скромность с твоей стороны, никакая уступчивость, ни молчание твое о прежней связи, никакое внешнее уважение тебе не помогут, особенно если она не имеет причины тебя страшиться.

Кто любит нежнее и постояннее:

мужчина или женщина?

Ненавистники женщин кричат: прекрасный пол никогда не любит с такой верностью, как мужчины; тщеславие, легкомыслие, страсть к любовным связям или чувственность – вот что привлекает их к нам; и мы не долее должны полагаться на женскую верность, как до тех пор, пока можем удовлетворять, смотря по времени и случаю, которую-либо из сих страстей и побуждений. Другие, напротив того, говорят совсем противное и прелестнейшими красками изображают нам постоянство, нежность и пылкость преисполненного любви женского сердца. Первые приписывают полу сему более чувственности и раздражительности, нежели благородных чувств, называют притворством, когда жены хотят уверить мужей своих, что они весьма холодного темперамента; последние, напротив того, утверждают, что чистейшая, священнейшая любовь, сей небесный пламень, во всей полноте своей может существовать только в женских сердцах. Которая из двух сторон права, пусть решают те, которые лучше меня знают женское сердце, – хотя я в многолетнем обращении с женщинами не был невнимательным наблюдателем, – те, говорю я, которым ближайшее знакомство и большая светская опытность дают право судить и писать о характере женщин с большим против моего хладнокровием, беспристрастием, проницательностью и основательностью! Я же на сие не отваживаюсь! К тому же совершенно различны вопросы: откуда обыкновенно женская любовь принимает свое начало? И какие свойства имеет сия любовь, обладая уже душою? Смею, однако, утверждать без несправедливости против которого-либо из обоих полов, что мы, мужчины, в любовной верности и привязанности едва можем превзойти женщин. История всех веков полна примеров привязанности, преодоления всех преград, презрения величайших опасностей, с коими женщина устремляется к своему возлюбленному. Я не знаю высшего блаженства в жизни, как быть столь пламенно и верно любимым. Легкомысленные есть между мужчинами, как и между женщинами; склонность к переменам свойственна всем людям вообще; новые впечатления большей степени любезности, истинной или мечтательной, могут привести в забвение и живейшие ощущения; но я почти готов сказать, что неверность чаще бывает со стороны мужчин, нежели женщин, хотя и не становится столь гласной и менее производит шуму; что нас, мужчин, действительно не так легко пленить навсегда, и мне, может быть, нетрудно бы было объяснить тому причины, если бы это сюда принадлежало.

Будь молчалив в любви! Бывает счастье,

в коем мы сами себе едва признаемся;

есть благосклонности, с изъяснением

коих теряется и цена их

Истинная верная любовь в тишине наслаждается своим блаженством; не только никогда не хвалится благосклонностями, но, напротив, едва сама себе признается в своих восторгах. Самое блаженное время в любви есть то, когда любовники друг другу словами еще не открылись, но каждое движение, каждый взор понимают. Приятнейшие удовольствия – те, которые мы доставляем и получаем, не давая в них отчета рассудку. Нежность чувствований часто не позволяет объясниться о вещах, которые теряют высокую свою цену; которых, не оскорбляя приличия и скромности, нельзя ни давать, ни принимать, коль скоро вымолвлено о них хоть одно слово. Молча дарят то, чего нельзя дарить, если оно выпрошено, или если сделается заметным, что дарят с намерением.

Предостережение против

опрометчивых обещаний брака

В тех летах, когда сердце владычествует еще над рассудком, многие опрометчивыми обещаниями женитьбы на всю свою жизнь делают себя несчастными. Упоенный любовью юноша забывает, как важен этот шаг, забывает, что из всех обязанностей, какие только принять можно, сия есть самая трудная, самая опасная и самая неразрывная. Она навеки соединяет с существом, которое ослепленным страстью очам его представляется совершенно в ином виде, нежели в каком видит его по прошествии времени зрелый рассудок; и тогда он сам готовит для себя ад на земле или забывает, что с союзом сим умножаются нужды, заботы и труды; и тогда он не один, а с нежно любимой супругой должен бороться с нуждами и горестями и сугубо переносить роковые удары судьбы; или же он нарушит данное слово, если до женитьбы образумится, тоща угрызения совести – его участь. Но могут ли совет и предостережение иметь действие в минуты упоения? Ссылаюсь на то, что будет мною сказано в 15-й и 16-й статьях следующей главы.

И при разрыве с любимой особой

должно поступать благородно

Ежели любовь и короткая связь соединили тебя с существом, и узы ваши расторгнуты – судьбой ли, или неверностью и легкомыслием которой-либо стороны, или другими обстоятельствами, – то и после разрыва и прекращения связи никогда не поступай неблагородно! Не унижай себя до гнусного мщения, не употребляй во зло писем и доверия! Мужчина, способный злословить девушку, вредить женщине, некогда владевшей его сердцем, заслуживает ненависти и презрения; и, напротив того, сколько мужчин, впрочем, не весьма любезных, сохранили благосклонное расположение женщин единственно благодаря испытанной своей скромности, молчаливости и осторожности в любовных связях!

Об обращении между супругами

Хороший выбор супругов есть вернейшее средство к утверждению надежного счастья, а худой влечет за собой пагубнейшие последствия.

Благоразумный выбор при заключении важнейшего в жизни человеческого союза есть, без сомнения, надежнейшее средство к достижению супружеского счастья. Если, напротив того, люди, которые не стараются взаимно услаждать и облегчать себе бремя жизни, а более руководствуются противоположными склонностями, желаниями и выгодами, по несчастью, видят себя соединенными неразрывными узами, – тогда супружество есть чаша, исполненная горестей, цепь беспрерывных, тяжких жертв, жесточайшее рабство, вечное стенание под железным игом необходимости, без надежды на иное избавление кроме того, когда хладная рука смерти прекратит и страдания.

Столь же несчастлив бывает брак, когда хотя бы с одной стороны неудовольствие и отвращение огорчают жизнь; если не свободный выбор, но политические, корыстолюбивые виды, принуждение, отчаяние, нужда, признательность, то, что французы называют «dépit amoureux» (неудовольствие от неудачи, ссоры или разрыва в любовной связи), случай, причуда или только чувственность без участия сердца, – были побуждением к браку; если одна сторона беспрестанно требует удовлетворения всех своих нужд и прихотей, пособия, совета, внимания, забав, утешения, а сама ничем взаимно того не заменяет. И потому с осмотрительностью избирай себе подругу для жизни сей, если не хочешь, чтобы будущее счастье твое было игрою случая.

Почему многие заключенные в летах ветреной

молодости браки бывают счастливы?

Рассудив, однако, что и от собственного выбора зависящие браки обычно заключаются в таком возрасте и при таких обстоятельствах, когда слепая страсть и чувственность более, нежели рассудок и зрелое размышление, определяют выбор, хотя в таком браке беспрестанно твердят и мечтают о симпатии, сердечном влечении, – должно почти удивляться, что есть еще столько счастливых супружеств. Но мудрое провидение столь хорошо сие устроило, что как раз то, что кажется нам преградою к счастью, наиболее оному и способствует. Если, с одной стороны, в молодых летах мы менее способны к благоразумному выбору, зато с другой стороны мы, так сказать, мягче, уступчивее, легче образуемся и дозволяем руководить собой, нежели в позднейших летах. Характеры, сколь бы велико ни было их несходство, легче теряют свою противоположность и сближаются, пока еще не утвердились; мы не столь взыскательны, как после, когда опытность сделает уже нас разборчивыми, осторожными, неумеренными в наших требованиях; когда хладный рассудок все взвешивает, каждую потерю наслаждения высоко ценит, исчисляет, как мало, может быть, остается еще жить, и сколько должно дорожить временем и удовольствиями. Между молодыми супругами часто случаются размолвки, потом легче они примиряются. Отвращение и вспыльчивость не так твердо укореняются; весьма часто чувственность одним супружеским объятием прекращает сильнейшую ссору. К тому присоединяются привычка, потребность жить вместе, взаимные выгоды, домашние занятия, мало оставляющие времени для праздных мечтаний, радости, доставляемые детьми, взаимное попечение о воспитании и обеспечение их состояния, – все сие в тех летах, когда молодость, крепость сил и бодрость духа содействуют, не только не отягощает бремени супружеской жизни, но, напротив, оную услаждает, доставляет разнообразные удовольствия, кои, будучи взаимно разделяемы, еще более усиливаются. Не так в зрелых летах. Тогда более требуем; хотим наслаждаться, а не налагать на себя новое бремя; хотим, чтобы за нами ходили; характер уже утвердился, не может принять новой формы; чувственность не столь сильно требует удовлетворения. Мало есть из сего исключений, и то только между людьми самыми великодушными, которые с летами становятся снисходительнее, ласковее и, будучи уверенные во всеобщей слабости людей, мало требуют и охотно воздают. Но это уже некоторый род героизма, род жертвы, а здесь говорится о взаимном возвышении супружеского счастья; короче говоря, я советовал бы каждому в зрелом возрасте не торопиться в выборе супруги, если бы подобный совет не был излишним, потому что это само собою делается; но кто в зрелом возрасте будет в сем случае опрометчив, тот пусть терпит последствия поступка, к коему привело его юношеское безрассудство.

Новобрачные в поезде.

Р. Л. Кабрера

Необходимо ли для счастливого супружества

совершенное сходство темпераментов

и образа мыслей?

Не думаю, чтобы совершенное сходство в темпераментах, склонностях, образе мыслей, способностях и вкусе было необходимо для счастливого супружества; нередко противоположность (лишь бы не слишком в высокой степени и не в главных правилах, а также не слишком большое различие в летах) более доставляла счастья. В союзе, основанном на взаимных выгодах, в коем все неудовольствия одной стороны разделяются и другой, часто для избежания опрометчивых поступков и вредных последствий их очень хорошо, если чрезмерная живость и пылкость мужа уравновешиваются кротостью нрава или несколько флегматическими свойствами жены, или наоборот. Многие семейства совершенно бы разорились, если бы обе стороны равную имели склонность к расточительности, пышности, роскоши или даже к благотворительности и хлебосольству, не всегда благоразумным; а так как наши молодые читатели и читательницы романов будущих супругов своих всегда воображают себе точно такими, каковы они сами, то и не худо, если иногда старый угрюмый батюшка или опекун расстраивает их планы. Но довольно о выборе супругов! – и сказанного уже почти слишком много для моей цели.

Весьма важно для супругов, которые каждый день, каждую минуту должны видеться, а следовательно, имеют время и случай взаимно ознакомиться со своими недостатками и причудами и приучиться переносить их; весьма важно для них изобрести средства, чтобы друг другу не наскучить, не быть в тягость, не охладеть, не сделаться равнодушными, а наиболее – чтобы не почувствовать взаимного отвращения. Для сего требуется самая благоразумная осторожность в обращении. Притворство ни в каком случае не годится; но должно обращать некоторое внимание на все свои поступки и избегать всего, что может произвести неприятное впечатление. Никогда не должно упускать из вида вежливость, которая весьма легко может согласоваться с короткостью (familiarité) и всегда отличает человека благовоспитанного. Не становясь друг другу чуждыми, остерегайтесь повторением разговоров об одном и том же предмете наскучить так, чтобы всякий разговор наедине был вам в тягость, и вы желали бы чужого общества! Я знаю одного человека, который, затвердив несколько анекдотов и острых слов, так часто повторяет их своей жене и в присутствии ее другим людям, что на лице ее ясно изображается неудовольствие и отвращение всякий раз, когда он начнет что-нибудь рассказывать. Кто читает хорошие книги, посещает общества и размышляет, тот, без сомнения, каждый день легко найдет что-нибудь новое для занимательного разговора; но, конечно, сего недостаточно, если целый день сидеть друг с другом в праздности, и потому нечего дивиться, встречая супругов, которые, если по какому-либо случаю нельзя собрать гостей, для избежания скуки целыми днями играют друг с другом в пикет или в дурачки. По сим причинам весьма хорошо, если муж имеет должностное занятие, которое по крайней мере на несколько часов в день заставляет его или сидеть за письменным столом, или отлучаться из дома; если иногда непродолжительные отлучки, поездки по делам и тому подобное присутствию его придают новые приятности. Тогда с нетерпением ожидает его верная супруга, занимаясь между тем хозяйством. Она принимает его с ласкою и любовью; вечера в домашнем кругу проходят в веселых разговорах, в советах о благе их семейства, и они никогда друг другу не наскучат. Есть искусный, скромный способ заставлять желать нашего присутствия, ему-то надлежало бы учиться. И во внешнем обхождении должно избегать всего, что может сделать неприятное впечатление. Супруги не должны показываться в неопрятной, отвратительной одежде или в домашнем общении позволять себе чрезмерную вольность и принужденность – чем мы сами себе обязаны, – а особливо, живя в деревне, не огрубеть обычаями и разговорами, не сделаться неопрятными и неприбранными во внешнем своем облике. Ибо возможно ли, чтобы женщина, видя в муже своем более недостатков и непристойностей, нежели во всех других людях, с коими обращается, наиболее его любила, уважала и охотнее видела? Повторяю еще раз: если супружество становится цепью беспрерывных жертв, если обязанности оного подавляют нас своею тяжестью, то как может истинное благополучие быть нашим уделом?

Главное правило: тщательно исполнять

все свои обязанности!

И к супружеству применяйте главное правило для всех положений в жизни! Вот оно: исполняй обязанности свои с таким тщанием и точностью, с таким порядком и твердостью, чтобы, если возможно, превзойти в том всех твоих знакомых. Тогда ты вправе будешь требовать уважения и со временем затмишь всех тех, кои односторонними блестящими качествами производят мгновенное, выгодное для них впечатление. Но исполняй обязанности свои все без изъятия! Да не хвалится своим бескорыстием, своею деятельностью, своим хозяйством, уважением добрых людей тот муж, который тайно иногда упивается. Да не гордится своим целомудрием, хранимым, может быть, по недостатку случая или по хладнокровному сложению, та жена, которая беспечно пренебрегает воспитанием своих детей! Кто требует уважения и любви как обязанности, тот умей и заслужить их; и если ты хочешь, чтобы жена твоя любила и уважала тебя более всех других, то надейся не на то, что она обещала сие пред алтарем – ибо кто может не обещать это? – но надейся на усилия свои быть достойнее других людей и достойнее во всех отношениях. Только по последствиям можно судить о важности или неважности добродетелей и пороков; ибо в самой сути оные все равно важны; и беспечный отец семейства столь же виновен, как и неверная, распутная жена. Но люди обыкновенно так поступают: они восстают против пороков, к коим не имеют склонности, а сами не думают, что пренебрежение важными добродетелями – столь же тяжкий проступок, как и действительное преступление. Старуха с неистовством преследует бедную девушку, которая темпераментом и обольщением вовлечена была в проступок; но что сия самая старуха взрастила детей своих как бессмысленных животных, за то она не почитает себя подлежащею ответственности, ибо никогда не нарушала супружеской верности. Итак, строгое во всех отношениях исполнение обязанностей есть вернейшее средство к сохранению постоянной и непрерывной любви между супругами.

Как должно поступать, когда любви

достойные качества других людей делают

слишком живое впечатление на супругов

Со всем тем не обойдется без того, чтобы другие любви достойные люди не делали иногда на короткое время на супругов впечатления сильнейшего, нежели каковое бы один из них мог желать для своего спокойствия. Нельзя ожидать, чтобы, когда первый жар слепой любви охладеет – а он очень скоро охладевает, – супруги оставались друг к другу столь пристрастны, чтобы не могли весьма живо чувствовать преимуществ других людей. К тому можно прибавить, что те, с коими мы реже видимся, всегда выказывают себя с лучшей стороны и более льстят нам, нежели постоянно с нами живущие. Но подобные впечатления скоро исчезают, если супруг продолжает верно исполнять свои обязанности и не показывает подлой зависти или безрассудной ненависти, которые никогда не имеют хороших, а всегда дурные последствия. Любви и уважения нельзя приобрести силою и принуждением. Сердце, которое должно стеречь, есть, подобно денежному сундуку скупца, более бесполезная тягость, нежели истинное сокровище, доставляющее нам удовольствие. Сопротивление раздражает; никакая бдительность не бывает довольно велика, чтобы нельзя было обмануть ее; а человек по врожденному побуждению наиболее желает того, достижение чего сопряжено с препятствиями и что без самых сих препятствий не имело бы, может быть, ничего привлекательного для нас.

Не менее того должно презирать известные уловки, коими для усиления страсти другой стороны стараются умышленно возбуждать ревность; но что едва ли и между влюбленными, а еще менее между супругами должно иметь место. В союзе, долженствующем основываться на взаимном уважении, кривые пути ни в каком случае не позволительны. Если жена моя поверит, что я действительно способен чуждым склонностям принести в жертву обязанность и любовь мою к ней, то сие самое должно уменьшить уважение ее ко мне; если же она заметит, что я только издеваюсь над нею, то это более, нежели потерянный труд, который сверх того нередко может иметь и весьма печальные последствия.

Я уверен, что хотя бы муж жене или жена мужу и подали на короткое время повод к подобному беспокойству, то сие заблуждение сердца не может быть продолжительно, лишь бы только страждущая сторона не перестала строго исполнять свои обязанности. При хладнокровном рассмотрении необходимо возникает мысль: «Пусть тот или та имеет любви достойнейшие качества! Но он, но она не составляет для меня того, что составляет мой муж, моя жена, не участвует со мной во всех заботах, не делит со мной счастья и несчастья, не имеет ко мне душевной, испытанной привязанности; он или она не отец и не мать любезным моим детям, не будет до конца жизни нести со мною все доброе и злое, не возместит мне моей потери, если отвергну моего супруга, мою супругу». Такое торжество над слабостью – рано или поздно, но оно необходимо последует – весьма сладостно и заставляет забыть все перенесенные горести.

Как ограждать самого себя от подобных

впечатлений, в особенности от утонченных

кокеток, в молодых летах; в зрелом возрасте

Честность и благоразумие велят нам ограждать самих себя от впечатлений, кои может в нас произвести большая степень любезности со стороны чужих людей. В молодых летах, когда воображение еще пылко, страсти сильно действуют, и сердце заблуждается вместе с рассудком, советовал бы я избегать таковых опасных случаев. Молодой человек, заметив, что женщина, с которою он имеет обращение, со временем может ему понравиться более его жены, воспламенить в нем сильнейшую страсть или, по крайней мере, нарушить семейное его счастье, хорошо сделает, если, не надеясь на свою твердость (а он судит благоразумно, не слишком на оную полагаясь), сколько можно будет избегать общества такой особы, дабы оное не сделалось для него необходимым. Предосторожность сия наиболее нужна в обращении с утонченными кокетками, которые, не имея в виду опорочить чью-либо честь, играют спокойствием честного, чувствительного человека и гоняются за ничтожным торжеством лишать спокойствия, заставлять проливать слезы и возбуждать в других женщинах ревность. Много есть таких суетных женщин, которые, движимы будучи не всегда злостным сердцем и темпераментом, а по большей части безмерным желанием блистать, всем нравиться, нередко разрушают домашнее спокойствие и поселяют раздоры между супругами. В зрелом возрасте советую употреблять средство совершенно противоположное. Человек твердых правил, отдающий рассудку отчет во всех сердечных чувствованиях, ищущий прочного счастья, легче освободится от слишком выгодного мнения, которое он возымел о чуждых особах в сравнении со своею супругою, если будет их видеть довольно часто и в разных положениях, чтобы найти в них более недостатков, нежели в доброй, умной и верной жене своей.

Сверх того, бывают минуты, когда сердце влечет нас к нежной подруге, когда подавляют нас тяжкие горести, коих никто чуждый не облегчит с таким участием; или когда все существо наше дышит радостью, коей никто с такою искренностью делить с нами не может; или встречаются затруднения, в коих никому чуждому с таким доверием, искренностью открыться нельзя, как той особе, которая одни с нами имеет выгоды. В такие минуты еще один взгляд на благовоспитанных общими стараниями детей, на сии плоды первой юношеской любви, – и сердце без принуждения возвращается к драгоценным, сладостным обязанностям.

Супружеский долг не все нежные чувства

к другим особам исключает

Впрочем, ничто не может быть безрассуднее, тягостнее, смешнее, вреднее и огорчительнее, как если супруги думают, что чрез бракосочетание с обоих сторон приобрели столь исключительное право на все сердечные чувствования, что даже воображают: теперь в этом сердце не должно оставаться ни одного уголка для какого-нибудь другого доброго человека; полагают, что муж должен быть мертв для всех своих приятелей и приятельниц, ни к кому не иметь приязни, кроме дражайшей своей половины; вменяют в преступление супружеского долга беседу с другими особами и всякое слово, сказанное о них с жаром, нежностью и участием. Подобные требования становятся еще смешнее в неравном браке, в коем одна сторона и без того уже весьма многим жертвует. В таких случаях, когда одна сторона бросается в объятия нежных, истинно преданных друзей, чтоб развлечь грусть свою в обществе любви достойных людей, на время забыть свое злополучие, собрать новые силы к постоянному терпению и оживотворить охладевшее сердце, другая сторона не должна сумасбродными поступками, а еще менее укоризнами, мужа или жену оскорблять, приводить в отчаяние и, наконец, вовлекать в действительные проступки.

Не должно требовать пожертвования

свойственными каждому невинными склонностями

и вкусом, а стараться мало-помалу согласиться

с этими склонностями

Выбор друзей должен быть предоставлен сердцу, равно как и выбор нравственных увеселений и невинных склонностей по вкусу каждого. Выше я уже сказал, что сходство темпераментов и вкуса для супружеского счастья, по мнению моему, не есть необходимость. И посему жесточайшим было бы рабством позволить навязывать себе друзей или увеселения. Довольно уже тягостно, если муж лишен удовольствия благородные свои ощущения, высокие мысли, утонченные впечатления, производимые в нас превосходными творениями словесности, изящных искусств и другими подобными предметами, разделять с подругою своей жизни, потому что грубые органы ее к ощущению их неспособны; но от всего того отказаться или видеть себя принужденным в выборе друзей своих соображаться с пустыми, отвратительными причудами слабого ума или хладного сердца и таким образом лишаться единственного, благотворного утешения – это мучение адское! Излишним полагаю присовокуплять, что муж, самою природою и гражданскими законами назначенный быть главою, правителем семейства, часто по своим причинам имеет обращение с тем или другим человеком, избирает то или другое занятие, делает тот или другой, по-видимому, странный шаг, что муж, говорю я, наименее позволит ограничивать себя таким образом. Ничто, напротив того, не услаждает столько жизни соединенных неразрывными узами особ, как взаимность в разделении печали и радостей, старание согласовать вкус, склонности свои, приучиться любить то, что другому приятно и любезно, особливо если оное истинно величественно, благородно. И в самом деле, непонятную почти глупость, самую гнусную беспечность, закоснелое упорство должен иметь тот, кто и после многолетнего обращения с существом разумным, образованным, чувствительным и любезным останется столь же бессмысленным, грубым, суровым и упорным, каким был прежде. Когда первое упоение любви пройдет и страждущая сторона увидит, чем бы супруг мог, должен быть, чем бы другие могли быть для нее и что они есть на самом деле, – тогда прощай мир, спокойствие, счастье! Напротив того, нежность и взаимное уважение в людях разумных легко бы произвели то гармоническое согласие, если б мрачное упорство или чрезмерное различие в образе мыслей не питали раздора.

Как предохранять себя

от действительного распутства?

Но как ограждать себя от действительного распутства? – ибо до сих пор говорил я только о заблуждениях сердца. Как ополчить себя, когда, с одной стороны, пылкость темперамента, раздражительность чувств, слабость в управлении страстями, обольщение, влекущая красота и случай нас привлекают; когда, может быть, с другой стороны, супруга брюзгливостью, причудами, глупостью, болезнями, холодностью, недостатком красоты, молодости, ласковости от себя отвращает? Книга сия не составляет полной системы нравственности, и потому я каждому благоразумному человеку предоставляю дать себе обстоятельный ответ на сей вопрос и самому рассудить, как он должен поступать, чтобы покорить страсти свои рассудку и избегать опасных случаев и обольщений, что в молодых летах, конечно, нелегко. Скажу, однако, о сем предмете, сколько здесь надлежит и можно сказать без нарушения приличия. Не приучайте самих себя и друг друга к роскоши, сластолюбию и неге; не давайте физическим потребностям и чувственности восторжествовать над вами; будьте даже и в супружестве стыдливы, скромны, разборчивы и бережливы в благосклонностях, чтобы тем удалять пресыщение и грубое сладострастие! Поцелуй всегда будет поцелуем, и почти всегда жена виновата, если недурной, впрочем, муж такого поцелуя, который бы он с удобством и приличием мог получить дома от верных, милых уст, станет искать у чужих людей. Но препятствия и редкость более привлекают человека – так что ж? Старайтесь и супружескому обращению придавать сию прелесть новости, делать иногда небольшие препятствия или бережливостью, удалением и тому подобными способами увеличивать желание!

Портрет семьи Турчаниновых.

С. К. Зарянко. 1848 г.

С летами и сии хитрости становятся ненужными, ибо страсти теряют тогда свою пылкость и легче покоряются рассудку, разве своевольно будешь их раздражать.

Можно ли супругам иметь друг от друга тайны?

Супружество непременно требует неограниченной доверенности и откровенности. Но ужель вовсе нет случаев, в коих можно друг от друга иметь тайны? Есть, без сомнения!

Но поелику муж самою природою назначен быть руководителем своей жены, главою семейства, поелику все последствия опрометчивого поступка жены падают на него, поелику от него только всего требуют, а жена, в сущности, никакого лица в гражданском обществе не составляет, поелику всякое нарушение обязанностей с ее стороны тяжко его угнетает, и нарушение таковое непосредственнее и несравненно более приносит семейству стыда, поношения и вреда, нежели распутство мужа, поелику она более зависит от молвы, нежели он, наконец, поелику молчаливость есть добродетель более мужская, нежели женская, – то, вероятно, редко бывает полезно, если жена что-либо делает без ведома своего мужа и от него то скрывает. Муж, напротив того, связанный со всем обществом, часто, имея тайны, не ему принадлежащие, открытие коих его самого и других людей может привести в замешательство, долженствуя обозревать все хозяйство, нередко скрывать план, по коему действует, от суждений рассудка слабейшего, – должен твердо и непоколебимо следовать своему рассудку и сердцу и презирать мнение народной толпы; муж, говорю я, никоим образом не может действовать и говорить совершенно открыто. Впрочем, разность положений может переменять сии пределы. Есть мужья, которые бы все портили, если бы хотя бы один шаг делали без ведома и совета своих жен; есть весьма болтливые мужчины и весьма молчаливые женщины; жена может иметь женские тайны, вверенные ей от приятельницы. Во всех сих и подобных случаях должны благоразумие и честность руководствовать и ту, и другую сторону. Но всегда останется неоспоримою истиной: где вкрадется недоверчивость, где должно вынуждать откровенность, там супружеское счастье погибает. Наконец, ничто не может быть бесчестнее, презрительнее, как если муж до того унижается, что тайно перехватывает и распечатывает письма своей жены, разбирает ее бумаги или обыскивает ее комоды. Сими недостойными средствами он никогда не достигнет цели. Нет ничего легче, как обмануть бдительность человека, если дело идет только о проступках, кои доказать можно; если разорваны уже тончайшие узы, исчезли разборчивость и доверие. Муж, назвав однажды жену свою прелюбодейкою, сам наставляет себе рога. Что может быть легче, как обмануть человека, коротко нам известного, у которого потеряли всю доверенность и которого часто можем уличать в ложном подозрении, поелику страсти его ослепляют, и он за недоверчивость свою заслуживает быть обманутым. Обман почти всегда бывает последствием таких поступков, которые и благороднейшую женщину могут лишить всякой нравственности и, так сказать, принудить к преступлению.

Каждый из супругов должен иметь

определенное занятие

По причинам основательным, которые всякий благоразумный человек сам усмотрит, не советую супругам исполнять все занятия свои совокупно, а напротив, чтобы каждый имел определенный, особый круг действия. Редко хозяйство бывает хорошо там, где жена вместо мужа сочиняет бумаги, а он, когда званы гости, должен помогать повару стряпать и дочерям своим наряжаться. Из этого происходит суматоха; муж и жена делаются посмешищем слуг, полагаются друг на друга, норовят во все вмешаться, все знать, – одним словом, это не годится!

Кому распоряжаться деньгами?

Что ж касается до заведования деньгами, то я не могу одобрить в сем отношении большую часть мужей хорошего состояния, дающих женам своим определенную сумму, которою сии последние должны изворачиваться для содержания хозяйства. Из сего выходит раздельный интерес; жена входит в класс служителей, побуждается к корыстолюбию, к излишней бережливости, находит, что муж слишком лаком, морщится, если он пригласит хорошего приятеля на обед; муж с своей стороны, если он не довольно разборчив в чувствах, всегда воображает, что за дорогие деньги свои слишком худо обедает, или же, по чрезмерной разборчивости, не отваживается потребовать иногда лишнего блюда, чтобы не привести жену свою в замешательство. И потому, если только не дворецкий или ключница исправляют у тебя дела, по существу своему к обязанностям жены принадлежащие, дай жене своей на расходы соответственную достатку твоему сумму денег! Когда оная будет издержана, то пусть она потребует от тебя более; если ты найдешь, что издержано слишком много, потребуй отчета! Рассмотри с нею вместе, где и что можно сберечь! Не скрывай от нее своего состояния; но также определи ей небольшую сумму на невинные увеселения, наряды, на тайную благотворительность и не требуй в оной от нее отчета!

В случае, если какой-либо из супругов имеет

склонность к расточительству? Хозяйственная

бережливость – путь к супружескому счастью

Доброе хозяйство есть одна из необходимейших потребностей для супружеского счастия. И потому более всего должны мы стараться, хотя бы до вступления в брак и имели наклонность к расточительности, от оной освободиться и приучаться к хозяйственной бережливости. Человеку одинокому все легко переносить – нужду, недостаток, унижение, пренебрежение; весь свет ему открыт, лишь бы имел он здоровые руки; ему нечего покидать, а в каком-нибудь неизвестном уголке земли легко может пропитать себя трудами рук своих. Но когда худое хозяйство повергает в нищету мужа и отца, когда взоры его обращаются на семейство, требующее от него пищи, воспитания, удовольствий, когда он часто не знает, где на завтра достать кусок хлеба, приобрести столько, чтобы одеть полуобнаженных, взрослых дочерей своих, или когда его честь, выгода, обеспечение состояния детей его зависит от того, чтобы он с семейством своим принял пристойную, даже блестящую наружность, и он ни к чему тому не имеет способов, когда столовое серебро, заложенное у ростовщика, должен он занимать на один обед для угощения приглашенных людей, между тем как в прихожей дожидается человек, чтобы тотчас после стола взять оное обратно, когда заимодавцы и стряпчие теснят его со всех сторон и безбожные ростовщики опустошают и без того уже тощий его кошелек, – тогда уныние, болезни телесные и душевные терзают его; несчастный повергается в отчаяние, хочет заглушить его и впадает в распутство. Внутри терзается угрызениями совести; извне преследуют его жестокие укоризны жены; вопль детей пробуждает его от ужасного сна; презрение, с коим взирает на него знатная и богатая чернь, погашает последний луч надежды; мужество и отрада исчезают; друзья удаляются; адская улыбка врагов и завистников потрясает каждый нерв его, – в сем-то ужасном положении исчезает и самая тень семейственного счастия. Злополучный никого столько не избегает, как тех, кого он вместе с собою поверг в бездну; и потому, если который-либо из супругов склонен к расточительности, то должно употребить все меры, дабы миновать столь бедственной участи, пока еще есть время. Тот из супругов, который умеет обращаться с деньгами, пусть возьмет их в свое заведование. Пусть они согласятся в мерах, как помочь хозяйству, и последуют оным со строжайшею точностью; пусть они ограничат свои расходы, но с тем, однако же, чтобы, если возможно, хотя немного оставалось и для позволительных удовольствий, дабы расточителю ограничение и недостаток не сделались слишком тягостными!

Кому лучше быть богатым: мужу или жене?

Как обращаться с богатой женой?

Кому лучше быть богатым: мужу или жене? Ежели что-либо одно должно быть, то я первому отдаю преимущество. Хорошо, если и муж, и жена имеют некоторый достаток, чтобы потребности жизни удовлетворять общими силами, а не жить одному совершенно на счет другого. Но ежели зависимости, которая естественно из того проистекает для стороны менее достаточной, избежать нельзя, то с законами природы согласнее, чтобы глава семейства более имел достатка. Если кто женится на жене богатой, тот по крайней мере пусть приведет себя в такое состояние, чтобы никогда не сделаться чрез то ее рабом. Пренебрежение сей предосторожности тому причиной, что браки такого рода редко бывают счастливы. Если бы жена моя принесла мне в приданое большое имение, то я усугубил бы свое старание доказать ей, сколь ограничены мои нужды; я мало бы употреблял на себя и доказал бы ей, что даже малость сию могу приобрести собственными трудами; я давал бы ей столовые деньги, был бы только управителем ее имения; жил бы открыто потому, что это прилично богатым людям; но при том показал бы ей, что такая жизнь не льстит моему тщеславию, что и при двух блюдах я столь же весел и доволен, как при двадцати, что мне не нужна большая услуга, что у меня здоровые ноги, которые несут меня так же далеко, хотя не так скоро, как и пышная ее карета; наконец, потребовал бы, как прилично главе в доме, неограниченной власти распоряжаться ее имением.

Лучше ли, когда муж умнее жены или наоборот?

Нужно ли, чтобы муж был умнее жены? И этот вопрос заслуживает внимания, рассмотрим его ближе. Понятие о благоразумии и уме со всеми его отношениями и изменениями не всегда в одном смысле принимается. Благоразумие мужа совсем другого рода, нежели требуемое от жены; а если сверх того благоразумие смешивать с опытностью, познанием людей или еще с ученостью, то безумно было бы предполагать оное у обоих полов в равной степени. И потому требую я от женщины так называемого esprit de détail, т. е. тонкости, невинной хитрости, осторожности, остроумия, терпения и уступчивости, – все сии качества принадлежат к благоразумию, но не всегда в такой степени свойственны мужскому характеру. От мужа, напротив того, ожидаю я, чтобы он был предусмотрительнее, хладнокровнее во всех случаях, тверже, непоколебимее, менее подвержен предрассудкам, постояннее и образованнее, нежели жена. Но вопрос мой надлежит принимать в смысле общем, то есть: ежели бы который-либо из супругов имел слабые, тупые органы, недостаток во многих необходимых для общежития познаниях, в таком случае кому лучше быть стороною слабейшей – мужу или жене? Не останавливаясь, ответствую: никогда не видал я еще счастливого и порядочного хозяйства там, где жена была полным господином. В доме, где распоряжается муж, хотя и с ограниченными способностями, хозяйство по большей части идет все еще лучше, нежели там, где и умная даже жена исключительно хозяйничает. Есть, может быть, из сего исключения; я, однако, таковых не знаю. Разумеется, что здесь говорится не об утонченном владычестве над сердцем благородного супруга; кто не предоставит его охотно умной жене? Какой благоразумный муж не почувствует, что часто имеет нужду в кротких наставлениях? Но исключительное господство жены, кажется, противно предопределению природы. Слабейшее телосложение, врожденная склонность к ничтожным удовольствиям, всякие причуды, нередко помрачающие рассудок даже в самые решительные мгновения, воспитание, наконец, гражданское устройство, возлагающее всю ответственность в домашнем хозяйстве на одного мужа, – все сие явно назначает жену искать защиты, а мужа обязывает давать оную. Итак, нет ничего смешнее, как если благоразумнейший и сильнейший будет искать защиты у безумца или слабого. Женщины, одаренные отличными душевными способностями, поистине погрешают против собственных выгод, ежели из властолюбия избирают или желают себе глупых мужей; неминуемым последствием того бывает беспрестанное отвращение, расстроенное хозяйство и презрение публики к одной стороне, что и относится к обеим сторонам. Но те из мужчин, которые столь слабоумны, что не в состоянии надлежащим образом управлять семейством или быть в доме своем господином, лучше сделают, если навсегда останутся холостыми, чем выставлять себя на посмеяние своим детям, служителям и соседям. Я знал одного слабого мужа знатной породы, над которым жена его имела столь неограниченную власть, что, когда однажды она велела подать карету, он тайком прокрался вниз и тихонько спросил у кучера: «Не знаешь ли ты, поеду ль и я вместе?». Такие мужья делаются только посмешищем; никто не хочет иметь дела с человеком, которого воля, дружба и суждения зависят от причуд, намеков и внушений жены, который письма свои должен представлять на рассмотрение своей наставнице и в самых важных и тайне подлежащих делах спрашиваться прежде у жены. Даже в вежливости против жены не должен муж ронять своего достоинства. Презрителен и в глазах женщин тот муж, который прежде, нежели на что-либо решиться, всегда говорит: «Я прежде посоветуюсь о том с моею женой», кто во всем следует ее внушениям, не смеет показаться ни в одном обществе, где ее нет, или должен удалить вернейшего своего служителя, если физиономия его не нравится барыне.

Можно ли жаловаться жене своей на постигшее

несчастье? Как поступать при действительных

злоключениях?

В жизни сей мы много должны переносить. И тот, кто кажется совершенно счастливым, имеет тайные горести, действительные или воображаемые, незаслуженные или самим на себя навлеченные – все равно. Они тем не менее остаются горестями. Немногие женщины способны с твердостью переносить несчастья, подать в нужде добрый совет и облегчить супругу бремя, которого избежать невозможно. Большая часть усугубляют только зло ничтожными жалобами, пустой болтовней о том, как бы то или другое быть могло, если бы не было так, как есть, или даже несправедливыми и часто весьма неуместными укоризнами. И потому, если можешь скрыть от своей жены небольшие неприятности, что, однако, в больших несчастьях редко можно сделать, то лучше заключи печаль в своем сердце! Благородная душа не находит облегчения в том, чтобы любезных ей вовлекать в свои горести; а когда страдание чрез то не только не облегчается, но более еще возрастает, то кто не предпочтет лучше одного себя подвергнуть жестокости судьбы? Но если Провидение посетит тебя великим несчастьем, нуждою, горестью или болезнью, о коих умолчать невозможно; если судьба или злые люди тебя преследуют, – тогда собери все свои силы, вооружись мужеством и услаждай подруге жизни своей чашу горестей, которую она должна испить с тобою; следи за расположением своего духа, дабы и невинный не пострадал чрез тебя! Запрись в свою комнату, когда бремя горести слишком угнетает твое сердце! Там облегчи оное слезами или молитвой! Укрепи дух свой философией, твердым упованием на Бога, надеждой и благоразумною решительностью! Тогда явись со спокойствием на челе и будь утешителем слабых! Ах! Никакое злополучие не бывает бесконечным, никакая скорбь не столь велика, чтобы не оставляла спокойных минут; твердость в борении с бедствиями приносит такие радости, которые заставляют забывать и самые тяжкие страдания; мысль утешать и вдохновлять других чудесным образом возвышает сердце, наполняет его неописуемым веселием. Я говорю по опыту.

Как поступать в случае совершенно

различного образа мыслей?

Мы согласились, что совершенное сходство в образе мыслей и темпераментах не есть необходимость для счастливого супружества. Вместе с тем весьма неприятно положение супругов, если несходство чрезмерно, если жена не принимает живого участия ни в чем, что мужу кажется важным и внимания достойным. Весьма прискорбно, если, желая разделить с кем-нибудь невинные радости, печали, высокие чувства, дальние виды, предприятия, мы должны искать участия у чужих людей; прискорбно, если флегматическое творение разрушает блаженные мечты нашего воображения, на пламеннейшие разговоры наши ответствует нелепостями и подавляет лучшие наши плоды. Но что ж делать в таких положениях? Прежде всего, употребить средство Иова! Не терять времени в нравоучениях, где нет надежды на исправление, молчать, если нас не понимают, и потом избегать всех случаев, коими мы можем быть слишком раздражены или оскорблены или глупостью жены публично пристыжены! Сим способом можно быть в отрицательном смысле довольно счастливым.

Что делать, если судьба соединила вас

с распутной и порочной особой?

Но что делать, если судьба или собственное безрассудство навеки соединили нас с существом безнравственным или даже порочным, недостойным любви и уважения добрых людей; если супруга угрюмостью, враждебным расположением, завистью, скупостью или безрассудною ревностью огорчает жизнь нашу или лукавством и злобным сердцем заставляет себя презирать или предается разврату? Умолчу о том, что весьма часто худые или неосторожные поступки мужа тому виною, если недостатки и пороки, семена коих таились в сердце жены, открываются. Предписывать особые правила, как поступать в каждом такого рода несчастном положении, завело бы меня слишком далеко, и потому буду говорить в общем смысле. В таких положениях должно обращать внимание на следующее: на собственное наше спокойствие, потом на детей и домочадцев и, наконец, на публику. В отношении к самому себе вот совет мой: если уже нет никакой надежды на нравственное исправление, в таком случае, не теряя напрасно времени в жалобах, укоризнах и ссорах, обратиться без шуму к деятельным средствам, какие токмо внушит нам рассудок, справедливость и чувство чести. Начертай план твоих поступков по зрелом рассуждении и со всевозможным хладнокровием. Поразмысли хорошенько, необходим ли развод, или что должно тебе делать, чтобы положение твое, если уже его поправить нельзя, сделать по крайней мере сносным, и тогда не позволяй совратить себя с предначертанного пути ни мнимым исправлением, ни ласками! Но никогда не унижай себя до такой степени, чтобы в пылу позволять себе грубые поступки; в противном случае ты уже вполовину неправ. Наконец, исполняй все свои обязанности тем с большею точностью, чем чаще жена твоя их нарушает. Тогда совесть твоя будет спокойна; а с совестью спокойною можно перенести все, даже самые злейшие несчастья. В отношении к твоим детям, домочадцам и к публике избегай всякой гласности! Старайся, если возможно, чтобы несчастье твое не сделалось известным! Где между супругами несогласие, там дети всегда худо воспитываются. И потому, если несогласия сего скрыть нельзя, то лучше удали от себя детей своих, вверив их руководству чужих, добрых людей! Где между супругами господствует явное несогласие, там слуги никогда не бывают склонны к порядку, верности и прямодушию. От того происходят партии и бесконечные сплетни. Избегай потому всякой ссоры в присутствии своих слуг! Где супруги в явном раздоре, там невинная сторона вместе с виновною теряет уважение сограждан. И потому не вверяй легкомысленно посторонним людям тайны домашнего своего несчастья.

После бала.

Ю. Л. Стюарт

Не допускай, чтобы чужие люди вмешивались

в твои домашние дела!

Охотно вмешиваются в подобные дела услужливые приятели и родственники. Не позволяй, чтобы кто-либо самовольно заботился о домашних делах твоих! Отклоняй с решительною твердостью таковую неуместную услужливость! Добрые души примиряются без посредничества, а у злых примирители никогда не имеют успеха. Старые тещи по большей части оказываются весьма деятельными при таких расстройствах; и если тебе суждено было вместе с женою приобрести и тещу, склонную к таковой услужливости, то при первом случае, когда ей вздумалось бы вмешаться в домашние твои дела, дай ей с твердостью почувствовать неуместность ее в сих случаях попечений. Есть, однако, тещи добрые, благородные, которые супругов детей своих любят, как детей собственных, благоразумными советами помогают замужним дочерям своим; к сим-то обязаны мы иметь уважение и покорность, тем более что обязаны им образованием любимой супруги. Вообще, все несогласия между супругами должны решаемы быть наедине, между ними самими, а в крайнем случае – через суд; все другие посредничества никуда не годятся, а примирители и защитники страждущей стороны только увеличивают зло. Муж должен быть хозяином в своем доме, того требуют природа и рассудок. С господином не бранятся; он имеет судей над собою, но не возле себя. Ни под каким видом не должен он допустить, чтобы лишили его сего господства; и даже в таком случае, когда жена благоразумнейшая явной власти его противопоставляет пышную власть над его сердцем, наружный вид господства никогда не должен теряться.

О нарушении супружеской верности в разводе

Ничто столь сильно не потрясает счастья супругов, как нарушение супружеской верности. По правилам нравственности, религии и политики, преступление супружеского долга с обеих сторон равно преступно, но в отношении к последствиям неверность жены гораздо более заслуживает наказания, нежели неверность мужа. Первая разрывает все семейственные узы, передает детям незаконным преимущества законнорожденных, нарушает священные права собственности и явно опровергает законы природы, по которым многоженство менее противоестественно, нежели многомужество. Для сего последнего ни на одном почти языке нет даже употребительного выражения. Муж есть глава семейства; распутное поведение жены посрамляет и его, как правителя в доме, но иначе наоборот. Впрочем, не касаясь последствий и ответственности, кажется мне, что тот из супругов, который другого считает неверным, поступает весьма неблагоразумно, если укоризнами или безрассудным бешенством хочет его исправить. Ежели он требует любви, то должен знать, что любовь приобретается только кроткими, нежными средствами, что противное тому производит отвращение; ежели требует только исключительного владычества над телом, то он творение самое низкое. Супруги, не соединенные никакими другими благороднейшими узами, находят тысячу средств обманывать друг друга. Еще хуже, и притом самое верное средство и лучшего супруга довести до распутства, есть по одному только подозрению оскорблять его укоризнами и низкою недоверчивостью. Но ежели несчастье твое несомненно, ежели посрамление твое не может быть сокрыто – в таком случае, конечно, нет иного средства, кроме развода судебным порядком или удаления по миролюбивому соглашению, хотя пятно тем не изглаживается. Во всех других случаях развод есть дело, требующее большой осторожности. Супруги, многие годы жившие вместе, вряд ли могут сделать сей шаг, не потеряв с обеих сторон в общем мнении. Супруги, имеющие детей, никогда не могут развестись без вредных последствий для образования и благополучия своих детей. И потому, ежели малая хотя есть возможность при благоразумном и осторожном поведении ужиться вместе, то переноси, страдай и терпи, но избегай гласности и явного соблазна!

Можно ли правила эти применять к супружествам

между знатными и богатыми особами?

Все сии правила можно, однако, применить только к людям среднего состояния. Знатные и богатые люди редко умеют чувствовать семейное счастье, обыкновенно живут на чужой ноге со своими супругами и потому не имеют надобности в других правилах, кроме предписываемых утонченным воспитанием. А так как у них есть и своя особая нравственность, то в главе сей они, без сомнения, мало найдут для себя полезного.

1788 г.

Перевод: 1820–1823 гг.

Жизнь в свете, дома и при дворе: правила этикета, предназначенные для высших слоев России

Знание света вообще

Под знанием света разумеется знание светских обычаев и вежливости, и хотя по этому вопросу было написано немало руководств, все-таки о нем остается сказать еще много если не нового, то, по крайней мере, полезного.

Знание света предписывает различные законы различным положениям, возрастам, полу; законы эти не одинаковы для светской дамы и мещанки, для юноши и старика, для молодого человека и молодой девушки.

Что у одних было бы верхом светских приличий, казалось бы верхом грубости у других, – а мы не должны забывать, что знание света соединяет обычаи с вежливостью.

Великие умы утверждают, будто знание света исходит из сердца и не нуждается в подчинении правилам, что изящество, достоинство, хорошие манеры врожденны у лиц хорошего общества, и вам часто приходится выслушивать дерзкое замечание, что вы никогда не приобретете этих качеств по желанию, если не обладаете ими произвольно, по праву рождения. Подобные речи – оскорбление и гнусная лесть, так как рассудок подскажет вам, что нечего стараться приобрести уже имеемое, или же скромность внушит вам смиренную безнадежность. Без сомнения, известная доля такта, здравого смысла и чувства многим заменяет знание светских правил, и часто мы удивляемся соблюдению приличий людьми, от которых всего менее этого ожидали; три упомянутых выше качества как бы подсказывают, как поступать, и предотвращают положительное нарушение светского декорума. Такое свойство можно назвать просто чуткостью натуры.

Сердце учит нас сострадать несчастьям ближних и относиться к ним с добротой, как бы мы сами поставлены ни были, – это знание света; здравый смысл убеждает нас уважать заслугу, какое бы место в обществе она ни занимала, – это вежливость; такт подсказывает нам, когда мы должны прощаться, чтобы не показаться навязчивыми, – это подчинение светским законам.

Но как не все принадлежат к исключительным натурам, не все обладают тактом, здравым смыслом и чувством – то лучше смиренно следовать известным, установленным правилам. К тому же, обладая прекраснейшим сердцем, можно в то же время не знать, какой угол визитной карточки нужно загибать в знак соболезнования и какой – в знак благодарности!

Было бы, однако, ошибкой думать, что необходимо подчиняться малейшим правилам этикета и что не соблюдающие этих правил заслуживают презрения. К самим себе мы должны быть строги и точно придерживаться вежливости, предупредительности и т. п. в сношениях с нашими ближними, а относительно этих последних, наоборот, оказывать величайшую снисходительность; нужно помнить, что многие грешат не намеренно, а по незнанию, и оскорбляющиеся несоблюдением приличий в других показывают еще меньше такта, чем сами обвиняемые.

Нужно также уметь избегать мелочных правил этикета, могущих стеснить хозяев дома, непременно соблюдая относительно их величайшую вежливость.

Постоянное заключение в кругу общественного церемониала охлаждает короткие отношения; следует, однако, строго соблюдать известные оттенки, предоставляя хозяевам дома больше свободы, нежели самим себе.

Прежде чем перейти к изложению условий жизни в свете дома и при дворе, мы скажем несколько слов о такте, вежливости, приличиях и обычаях.

Вежливость

«Вежливость для ума то же, что красота для лица», – сказал Вольтер.

Лабрюйер[9] прибавляет, что «нужно обладать весьма выдающимися качествами для того, чтобы не нуждаться в вежливости».

Вежливость заключает в себе все общественные добродетели, необходимые нам для того, чтобы быть полезными и приятными окружающим. Она обязательна в светских так же, как в деловых и вообще в жизненных отношениях. Без нее всякие сношения с людьми становятся невозможными. Вежливость смягчает нравы, предупреждает ссоры, усмиряет раздражение и ненависть, заставляя нас сдерживаться; благодаря ей мы приобретаем любовь высших и уважение низших.

Она же заменяет приветливость, если, к несчастью, мы лишены этого достоинства.

Вежливость – ни качество, ни добродетель, – это свойство, которому мы научаемся и которому должны научить наших детей, так же как научаемся правильно говорить и одеваться со вкусом. Не есть ли вежливость форма, в которую мы облекаем наши поступки?

Существует врожденная вежливость сердца, которой нельзя научиться, но, повторяем, мы обращаемся не к избранным натурам, не нуждающимся в руководителе, а к обыкновенным смертным, обладающим человеческими слабостями, как равнодушие, легкомыслие и т. д.

Вежливость относительно низших есть признак действительного превосходства и лучший способ заставить и их быть вежливыми.

Вежливость черпает правила из светских обычаев.

Ее нужно внушать ребенку с самого нежного возраста для того, чтобы позже она не сделалась лицемерной; преувеличенная вежливость может стать оскорблением для того, к кому она относится, и низостью со стороны оказывающего ее. Все неискреннее неестественно и более или менее преувеличено.

Такт

Такт есть одно из важнейших условий света. Как и многое другое, такт может быть выработан, и не нужно отчаиваться, если он – не прирожденное качество. Его приобретают через размышление и наблюдение; эти два акта ведут к составлению суждения и к распознаванию – отсюда рождается такт.

Тогда уже не трудно сделаться всеми любимым и уважаемым, никого не обижая, всякому оказывая расположение, и, не обладая большим умом, прослыть прекрасно воспитанной и милой особой. Такт и рассудительность во многих случаях заменяют образование и даже сердце.

Кстати сделанный подарок, своевременно сказанная любезность всегда имеют двойную цену; наоборот, будучи неуместны, они теряют всякое значение.

Нужно признаться, что обладающий в высшей степени знанием света и приличия не только бывает человеком изящным, достойным, вежливым, но он в то же время терпелив, снисходителен, доброжелателен к низшим, почтителен к высшим, он чувствителен, он не оскорбляет никого никогда. Женщина, обладающая этим знанием, всегда пользуется хорошей репутацией, никогда не нарушает приличий, не заставляет говорить о себе. У нее есть подруги, и что еще больше – друзья, она умеет воспитывать своих детей, дом ее мирен, спокоен, порядочен, ей незачем быть молодой и красивой, она всегда изящна и невольно очаровывает всех, кто к ней приближается.

Трудно установить неизменные правила для различных обстоятельств жизни, так как образ действий часто зависит от положения, в котором находятся люди.

Непозволительное в одном случае будет прилично в другом, сообразно личностям, возрасту, положению и обстановке.

Обстоятельства управляют поступками.

Иногда следует поступать сообразно строжайшему этикету, иногда же сердце и здравый смысл бывают лучшими советниками.

Такт глава всему: обладая им, всегда найдешь исход из затруднений.

Такт не совершенно то же, что здравый смысл, хотя он вытекает из этого последнего, – это утонченное чувство как бы второго зрения, указывающее, где и когда нужно остановиться, что неприлично оказать и что, напротив, произведет приятное впечатление на собеседника.

Такт подсказывает, как следует одеваться в различных случаях: брильянты приличны для посещения подруги, которая гордится вами, скромный туалет необходим для визита к той, которая любит первенствовать. Есть множество почти неуловимых оттенков, которые такт учит подмечать, образуя прелестнейший характер в домашней и общественной жизни.

Есть личности с золотым сердцем и множеством достоинств, но в то же время до крайности неловкие. Прибавим, что по большей части они имеют достаточно проницательности, чтобы заметить свою неловкость, когда уже поздно, и, стараясь поправить ошибку, еще больше увеличивают ее.

Такие личности непременно умудрятся коснуться вашей чувствительной струны, их точно магнитом притягивает к больному месту, тщательно скрываемому от постороннего взора.

Несмотря на все усилия избежать этого, они не могут удержаться. При посещении больного, с намерением сделать приятное, они непременно заговорят о другом пациенте, умершем от такой же болезни. Мы были свидетелями разговора двух дам в весьма прилично, но не богато меблированной гостиной; на потолке не было люстры, и молодая хозяйка дома мечтала о том дне, в который она купит люстру на сбереженные деньги. Посетительница, весьма желавшая угодить молодой женщине и даже имевшая в этом большой интерес, не нашла заметить ничего лучшего, как то, что люстра на потолке необходима.

Кто из нас не знает подобных болтунов? Беднякам они говорят о богатстве соседа, неудачникам – об обидных успехах соперников, больным – об удовольствиях, недоступных им, или же о дурном течении их болезни. При малейших обстоятельствах жизни у них всегда найдутся неуместные и обидные слова, напоминание о том, что желательно забыть.

Иногда их хочется назвать злыми людьми; ничуть не бывало: они только неловки и неделикатны. У злых часто больше такта; по крайней мере, тем можно возражать и платить той же монетой. Перед бестактными мы бессильны. Они всегда являются некстати и не уходят вовремя; их недостаток сообразительности иногда причиняет большие неприятности. Бестактные никогда не знают, как поступать; они колеблются и всегда делают еще хуже. Привожу весьма невинный пример. Одна мать, светская женщина, сочла нужным внушить своей дочери, что следует избегать разговора с глазу на глаз с молодыми людьми. Однажды близкий товарищ ее брата вошел в комнату, где молодая девушка сидела с подругой, поджидая возвращения с прогулки своей матери. Через несколько минут подруга встала, чтобы принести что-то из соседней комнаты. «Погодите, я пойду с вами», – тотчас же произнесла молодая девушка, таким образом неловко выражая нежелание остаться одной с молодым человеком.

Это была преувеличенная скромность, и молодой человек имел право оскорбиться. Скоро после того, как девушка вернулась в гостиную, дочь хозяйки дома сама была вызвана для чего-то прислугой и вышла, оставив подругу одну – вторая бестактность, так как, по ее мнению, это было неприлично! Подруга нашлась, села за рояль и начала играть, чтобы избегнуть разговора, грозившего прерваться неприятным молчанием, и занималась музыкой до появления хозяйки дома. Та же молодая девушка, в подобном же случае, призывала свою горничную, чтобы иметь при себе третье лицо; она, очевидно, не умела применяться к обстоятельствам.

Есть характеры, оделенные врожденным тактом, и нужно признаться, что одно это качество делает их общество крайне приятным. Множество недостатков прощаются им; они никогда не затрагивают больного места, но, напротив, избирают приятные предметы, останавливаются вовремя в похвалах, не переходя в лесть или банальность, так же как в порицании, не становясь ни жестокими, ни злыми. Часто они говорят гораздо смелее, нежели другие, но они умеют выбрать подходящее время и выражение.

Подобные личности не знают затруднений; они всегда выпутываются из самых неловких положений. Их такт и деликатность слывут за доброту, не будучи ею… но ведь в жизни так часто довольствуются одной наружностью!

Портрет Елизаветы Трубецкой.

Ф. К. Винтерхальтер. 1857 г.

Да и почему не допустить, что такт исходит из сердца, которое есть источник всех деликатных чувств?

В свете такт служит громадным ресурсом; он один может далеко повести человека: но не следует, однако, полагать, что такт не нужен в кругу семейства.

Такт, как чувство, невозможно определить, это нечто неуловимое. Поэтому грубые характеры не замечают его, и только избранные впечатлительные натуры знают ему цену.

Иногда такт дается в удел человеку без образования и состояния, и в то же время лишены его бывают лица, поставленные весьма высоко.

Такт указывает, кому из посетителей вашей гостиной надо отдавать почет, какую любезность сказать каждому из них; такт удваивает цену милостыни и привета, лишает насмешку ядовитости и смягчает упрек. С тактом можно позволить себе почти все, можно почти все сказать и написать.

Такт и сообразительность – близнецы и почти неразлучны. Сообразительность распространяется более широко, касаясь важнейших предметов. Такт ограничивается более личной областью.

Первые выезды в свет (молодой девушки и молодого человека)

Девушка начинает выезжать в свет в возрасте от 16 до 20 лет, смотря по ее развитию и также по некоторым обстоятельствам, относящимся к ее матери и старшим сестрам. Выражение «начинает выезжать в свет» не обозначает собою того, что девушка до сих пор сидела взаперти, вдали от общества; она появлялась в гостиной, когда ее звали туда; бывала на концертах, детских вечерах; но, делая визиты с своею матерью, она не сидела со взрослыми, а входила в комнаты своих сверстниц. Короче, до сих пор ее считали ребенком, и только по достижении ею возраста невесты двери светской жизни распахнулись пред нею. Теперь она начинает ездить в театры, на рауты, балы и обеды, делать с матерью все визиты и вместе с нею принимать гостей у себя дома.

Для первого бала принято одевать молодую девушку в легкий, простой, белый костюм, с маргариткой или розовым бутоном в волосах и голубым или розовым поясом из ленты. Драгоценностей никаких, кроме разве нитки жемчуга. Прическа должна быть простая, без взбитых локонов и, в особенности, без фальшивых волос. Корсаж не должен быть слишком декольте.

Если у девушки есть отец, то он под руку вводит ее в залу, представляет своим старым друзьям, и ему же представляются кавалеры, желающие танцевать с его дочерью.

Молодая девушка, являющаяся на первый бал в розовом платье, отделанном цветами и лентами, с золотыми колье и браслетами, произвела бы крайне неприятное впечатление.

Для дневных визитов надевают короткий темный костюм, верхнюю одежду в талию и шляпку-капот. Для домашних приемов предпочтителен костюм серого (gris-perle) или другого подходящего модного цвета.

Со дня первого появления девушки в свете посетители оставляют визитные карточки для нее так же, как для ее матери; в пригласительных записках приглашают и ее на вечера и на обеды.

Первый выезд в свет молодого человека, только что покинувшего школьную скамью, также обставлен известными формальностями. Прежде всего, являясь в первый раз на бал, он должен с крайнею тщательностью позаботиться о своем костюме, будь то фрак или мундир; сапоги, перчатки, шляпа, галстук, прическа – все должно быть безукоризненно. Каковы бы ни были нравственные и умственные качества юноши, он должен забыть о них и помнить о том, что на балу он только танцор и любезный кавалер. Поэтому он должен стараться быть как можно внимательнее к хозяевам дома и к своим дамам, с которыми он танцует. Уменье ловко лавировать между длинными тренами[10], не наступая на них и не обрывая их, обличает принадлежность юноши к изящному обществу; его услужливость к дамам молодым и старым, красивым и безобразным, бедным и богатым свидетельствует о его превосходном воспитании и утонченности чувств.

Молодая хозяйка дома

Вступление в свет есть событие в жизни молодой девушки, заставляющее сердце ее биться сильнее, а щеки – вспыхивать от волнения.

К этому дню задолго уже начинают приготовляться и говорить о нем. Тем не менее вступление в свет – безделица сравнительно со вступлением в брачную жизнь, также вводящим девушку в новый мир, но совершенно иного рода.

Общественные отношения замужней женщины, как и женатого человека, существенно отличаются от тех же отношений девушки и холостяка. Девушка вполне зависит с этой стороны от воли своих родителей; молодой человек, наоборот, не подчиняется ничьему контролю и вполне свободен в своих знакомствах.

Мы здесь не намерены касаться ни отношений между собою новобрачных, ни отношений их к домашним, но скажем лишь несколько слов о положении молодых относительно общества. Начнем с того момента, когда девушке сделано предложение; с этого момента отношения ее к предназначенному ей мужу и к его семье будут уже совершенно другого рода, чем отношения ко всем остальным лицам.

Происходят торжественные взаимные представления, имеющие характер неофициального обручения, и молодая девушка чувствует невольную робость с этими людьми, даже если она хорошо знала их доселе. Какое это ощущение – счастье или страх? Оба эти чувства сливаются в одно. Для нее начинается новая жизнь; с самого начала она должна учиться угождать не только своему будущему мужу, но еще гораздо труднее, его родным, а потом и друзьям, стараться искренно полюбить их. Период, предшествующий свадьбе, проходит быстро и весело. Все угождают молодой невесте, предупреждая ее желания и исполняя малейшие прихоти. Это, однако, не мешает окружающим осуждать ее и делать на ее счет замечания.

– Невеста моя очаровательна, – говорит себе жених, – но только мне кажется, что она недостаточно ценит всю важность хорошего стола; впоследствии я покажу ей значение вкусного обеда в семейной жизни.

– Наша молоденькая невестка, – замечает своему мужу будущая свекровь, – кажется, чрезмерно любит наряды; я нахожу, что она одевается чересчур изысканно. Но я это все исправлю после свадьбы. Я растолкую ей, как смешно заниматься так много таким вздором.

– Она вовсе не знает приличий, – беседуют между собою кузены и кузины, – она до того влюблена в своего жениха, что способна ради него совсем уединиться после свадьбы. Нужно доказать ей необходимость приемов, вечеров и праздников.

И все эти лица стараются приобрести на девушку влияние и заставить ее слушаться их. Одни настаивают на выборе такой-то квартиры, другие выхваляют изящество и удобство такой-то мебели. Молодая девушка бросается на все, колеблясь и ни на что не решаясь, находя все прекрасным и не смея выразить свое мнение; если она выкажет решимость, у нее сейчас же окажется десяток врагов, и поэтому большею частью ей не достается ничего из того, что ей нравится и чего она желает. Есть, однако, один пункт, в котором она должна остаться непреклонной и в котором мать обязана поддерживать ее: это вопрос о прислуге. Родители жениха не преминут предложить ей образцы честности, усердия и благонадежности, подобных которым не найти в целом свете. Лучшее средство безобидно для всех отклонить подобные предложения состоит в том, чтобы заранее нанять себе прислугу и иметь потом право совершенно искренно отвечать услужливым друзьям: я в отчаянии, что не могу воспользоваться вашей любезностью, но у меня уже наняты люди!

Какое несметное множество предосторожности требуется для того, чтобы угодить всем слабостям, претензиям на обедах и приемах, происходящих по случаю свадьбы. Обе семьи встречаются постоянно, и соперничество и ревность их возбуждены в равной степени.

Очевидно, что семье невесты всюду принадлежит первое место. Для упрощения церемонии, на собрания эти принято не приглашать знакомых, чтобы быть исключительно в семейном кругу. В своем туалете невеста соблюдает величайшую простоту, одеваясь в светлые, идущие к ней цвета. Матери часто соперничают одна с другой в богатстве и изяществе костюмов, что служит причиной затаенной вражды.

Во всяком случае не следует забывать, что быть всегда хорошо одетой значит оказывать уважение своим посетителям или тем, кого посещаешь. Но не должно чересчур роскошными туалетами стараться затмить гостью и тем оскорбить ее самолюбие.

Наконец, наступает великий день: молодая девушка покидает родительский кров, чтобы вступить в новый дом своего мужа, где теперь она становится полной руководительницей и хозяйкой.

Вступая в новый фазис своей жизни, она решилась во всем повиноваться своему будущему мужу и, пока была невестой, подчинялась его малейшему желанию; теперь все изменяется: она должна действовать самостоятельно и даже в покорности мужу должна проявлять известную дозу собственной воли. Молодому мужу скоро надоела бы жена, которую бы во всех случаях нужно водить на помочах и которая только пассивно повинуется ему, не выражая в своих поступках ни благоразумной решимости, ни здравой самостоятельности.

Молодой женщине предстоит теперь угождать не только мужниной родне, но также его друзьям и знакомым. Всех их она должна принимать радушно и любезно, новобрачному всегда льстит, если жена его нравится знакомым; он гордится ее успехами. Но в то же время она должна остерегаться слишком большой фамильярности с их стороны; впоследствии это может вызвать семейные неприятности, и молодая женщина первая жестоко поплатится за свою оплошность.

Свадебные визиты новобрачная делает вместе с своим мужем, начиная с его семьи, в то же время не забывая семью молодой; точно таким образом поступают относительно общих друзей и знакомых. Если муж очень занят, молодая женщина делает часть визитов с своей свекровью, но никогда с собственной матерью, даже к своим знакомым.

День для приемов назначается недель шесть или два месяца спустя после свадьбы. Если муж свободен, он участвует в приемах; если он занят, то молодой женщине помогают на первые разы свекровь, или ее мать, или какая-нибудь пожилая дама. Если мужу необходимо отлучиться скоро после свадьбы, молодая переселяется к его родителям. Она не возвращается в свою семью ни под каким видом, за исключением случаев, когда ее к тому вынудят какие-нибудь важные и тягостные обстоятельства, заставляющие ее разойтись с мужем.

В отсутствии мужа молодая женщина воздерживается от визитов и выездов, у себя она принимает только родных и самых близких друзей и не показывается в свет.

Как ни многосложны обязанности молодой хозяйки дома, обязанности мужа не менее серьезны. В период ухаживанья он переживает больше мучений, чем женщина. Прежде всего, мужской туалет не обладает такой массой уловок и прикрас, как женский. Являясь ежедневно во фраке или сюртуке и проводя целые часы в беседах с девушкой, которую он должен убедить в своей любви, не произнося, однако, этого слова, ему необходимы большой запас ума, большое изящество осанки и манер, чтобы не показаться смешным целому эскорту невестиных родных, наблюдающих за ним и разбирающих его по ниточке. Мужчины часто сильно заблуждаются, все принимая и на все соглашаясь до свадьбы, после которой они льстят себя надеждой переделать жену по-своему. Это большая ошибка, и избалованная родительской лаской и нежностью девушка иногда оказывается вовсе не такой смирной, как можно было предположить сначала.

Новобрачный не должен стараться отдалить свою тещу из боязни, чтобы она не возымела на его дом влияние большее, нежели его собственное. Влияния этого, однако, можно бояться только в том случае, если молодой муж сам возбудит неприязнь к себе своим недружелюбием к ней. То же самое можно сказать об остальной невестиной родне и ее друзьях.

Обычай делать после свадьбы визиты родным, друзьям и знакомым указывает на вступление в новую жизнь. При этом из числа их можно опустить те личности, которые почему-нибудь оказываются не подходящими для продолжения с ними сношений при новой обстановке.

Совершенно противно правилам приличия посещать самому тех, кого не считаешь достойным ввести в свой дом. Тем не менее так поступают множество мужей, водящих дружбу с такими людьми, которых они не желают видеть у себя. Конечно, из этого числа исключаются люди, с которыми муж связан деловыми отношениями и до которых жене его совершенно нет дела.

Муж обязан сохранить за собой право руководить женою в ее светских отношениях. Для этого он должен всюду сопровождать ее и проводить с нею все свободное время. Он обязан предостерегать свою жену от тесной дружбы с женщинами, оставшимися самостоятельными после брака и безгранично предающихся кокетству и роскоши. К сожалению, подобные личности всегда имеют большую привлекательность для молодых девушек и неопытных молодых женщин.

Женщина одна

Нам часто предлагали вопросы о том, как должна поступать в известных случаях вдова или одинокая бессемейная женщина. Очевидно, что существуют многие затруднительные обстоятельства, из которых можно выйти только с помощью большого такта и глубокого знания светских обычаев. Для женщины одинокой есть три весьма различных положения: она или вовсе не выходит замуж, иначе сказать, остается старой девой, или вдовеет, или же расходится с мужем. К каждому из этих случаев приспособлен целый свод общественных законов, потому что нет положения, к которому свет относился бы строже, нежели к положению женщины, лишенной ее естественной опоры – мужа.

Вдова, как бы молода она ни была и как бы ни был краток срок ее замужества, может жить и выезжать как ей угодно; девушка же не должна жить одна до тех пор, пока она не достигнет возраста, исключающего злословие; точно определить этот возраст весьма трудно, так как многое зависит от наружности особы и ее положения в обществе. Есть женщины, сохраняющие моложавость и красоту до сорока лет; других же в двадцать пять лет называют уже старыми девами. Только лишь начиная с этих лет девушка может жить и выезжать одна, с условием, если она сирота; если же родители ее живы, то она обязательно должна жить с ними. После двадцати пяти лет, если она отказалась от замужества, то она может выезжать одна, но до тридцати лет по крайней мере она не должна ни принимать посещения мужчин, ни ездить на вечера без какой-нибудь почтенной спутницы. Исключение делается только для молодых девушек, живущих своим трудом и по роду своих занятий вынужденных выходить в одиночестве. Во всяком возрасте и во всяком положении, однако, положительно невозможно женщине бывать одной на вечерах или в театре. Поэтому вполне прилично в этом случае принимать услуги родственника, друга, иногда даже приятеля одного из них.

Так, женщина, находящаяся одна на балу или на вечере, соглашается на предложение хозяев дома, чтобы ее проводил домой один из их друзей. Это значит так же мало, как принять руку какого-нибудь гостя, чтобы идти к обеду или на место в кадрили.

Но подобное покровительство мужчин, дозволенное для вдов и замужних, должно быть непременно отклоняемо девушкой; пока она еще рассчитывает найти себе жениха, она должна придерживаться исключительно общества женщин.

В разговоре ей следует быть весьма сдержанной, и ей никогда не отдают первенства в церемониале светского этикета. Молодая вдова все время траура должна жить в семье своего мужа; это обязательно; если она очень молода и если родители покойного не имеют других детей, она должна жить у них до тех пор, пока вторично не выйдет замуж.

Если у нее есть дети, она может жить одна. По окончании срока траура, несмотря на печаль, быть может, еще гнездящуюся в ее сердце, и на нежелание вторичного брака, вдова во всяком возрасте может выезжать в свет, на балы, в театр и принимать у себя. Со своими посетителями на этих приемах она держится во всем как замужняя женщина.

Принужденная сама заниматься своими делами, она беспрестанно сносится с людьми различных профессий, нотариусами, адвокатами и т. п., которых она обязана посещать и принимать; но это чисто деловые отношения, и знакомство не идет дальше. Очень молодая вдова поступит благоразумно, если попросит сопутствовать себе при подобных посещениях пожилую родственницу или подругу.

Теперь предстоит решить важный вопрос: до какого возраста вдова и замужняя женщина может считаться молодою? До тех пор, пока она достаточно красива, чтобы нравиться – вот искренний ответ, но он неопределенен и весьма эластичен, так как все зависит от вкуса и взглядов тех, кому приходится судить об этом. Определим тридцать лет, как первую линию разграничения молодости и, следовательно, свободы женщины, и сорок лет, как последний предел их, напоминая при этом, что во всяком возрасте женщина должна соблюдать сдержанность и достоинство.

Одинокая женщина не обязана давать обеды в отплату за те, на которые она бывает приглашена. В то же время она не должна держаться слишком уединенно, и тем людям, с которыми она не очень близка, она должна оказывать гостеприимство, принимая их у себя в доме, если она сама намерена посещать их.

На свои обеды и вечера она может приглашать мужчин, которые затем отдадут ей визит в ее приемный день.

В трауре.

Ф. фон Амерлинг

Тем не менее в течение трех-четырех лет после смерти мужа вдова должна воздерживаться от светских выездов и приемов у себя. Для этого нет определенного срока; многое зависит от общественного положения, от окружающей среды и собственного расположения. Вдова, имеющая детей, которых нужно вывозить, жертвует для них своею склонностью к уединению. Вдова, постоянно носящая темную одежду, не танцующая и живущая скромно и тихо, непременно приобретет себе больше уважения, чем та, которая поступит наоборот.

Положение женщины, разошедшейся с мужем, совершенно различно. Мы предполагаем, конечно, что вина на стороне мужа. Прежде всего, мы позволим себе посоветовать женщине в таких обстоятельствах перенести все и употребить все средства, чтобы остаться под супружеской кровлей. Почти всегда наступает минута, когда муж сознает свои проступки и обращается к жене, происходит примирение и старость не грозит одиночеством; кроме того, таким образом женщина избавляет себя от существования, полного горечи и незаслуженного унижения. Но если это печальное событие уже совершилось и, как часто случается, семья мужа признает его виновность, для молодой женщины будет большим счастием, если она поселится в этой семье, потому что здесь ее не настигнет клевета. В противном же случае она возвращается в свою семью и совершенно не показывается в обществе, в публичных местах и не принимает у себя никаких мужчин. Она должна жить в совершенном уединении, так, чтобы обезоружить самые злые языки. Если у нее есть дети, она посвятит себя их воспитанию и никогда не будет показываться нигде без них. Только когда лета и время узаконят ее положение, она может дать себе немного более свободы, но никогда не может она ни выезжать, ни принимать, ни держать открытый дом; это повело бы лишь к оскорблениям и поставило бы ее в ложное положение.

Женщина, разошедшаяся с мужем, относительно общественных сношений подчинена тем же законам, как и замужняя, т. е. на Новый год она не может послать свою карточку мужчине и не может отдать визита; единственные любезности и визиты, разрешаемые ей, должны иметь своею причиною деловые надобности. Чтобы знать, до какой точки позволительно дойти в этом отношении, стоит только предположить следующее: муж болен, а между тем необходимо посоветоваться с адвокатом по весьма важному делу; естественно, что жена едет вместо него, между тем как она ни за что не поехала бы просто посетить холостого приятеля. Деловые люди поэтому могут принимать визиты женщин, не будучи обязаны отплачивать их, и вовсе не должны считать их любезностью; визиты эти относятся не к личности человека, а к его профессии. В этих словах заключается объяснение всего. Доказательством этого служит и то, что женщину в таких случаях принимают не в гостиной, а в рабочем кабинете или в конторе, различие весьма обязательное. Поэтому и женщина может иногда адресовать письмо или оставить свою карточку человеку, с которым она ведет дела. Нужно особенно заметить, что женщина менее всего может показываться в публичных увеселительных местах. Каково бы ни было ее положение, т. е. замужняя она, вдова или старая дева, но если ей еще не стукнуло 60 лет, она не смеет показываться одна ни в кафе, ни в ресторане, ни в театре, ни на скачках, ни в казино, ее непременно должна сопровождать пожилая женщина. Двум молодым женщинам также неприлично являться в подобных местах. Но она смело может бывать всюду с своими детьми, которые в этих случаях бывают ее лучшими покровителями.

Замужняя женщина и вдова могут ходить одни в церковь, по магазинам и делать визиты.

Женщина, имеющая мужа, не должна ездить без него на балы, в театр или на обеды; если он не любит выездов, она осуждена делить его уединение, конечно, если у нее нет дочери-невесты: в последнем случае мать обязана вывозить свою дочь. Случается, что вследствие своего расстроенного здоровья или болезни детей женщина едет на воды без своего мужа. Тогда ей неприлично появляться за табльдотом или в казино, или участвовать в экскурсиях в большом и веселом обществе.

Приличие требует, чтобы замужнюю женщину, посещающую свет или публичные места, сопровождал хоть посторонний мужчина, лишь бы она была не одна. Собственно говоря, и это не особенно прилично, но общество это допускает; можно лишь посоветовать женщинам, находящимся в подобных условиях, чтобы они выбирали себе кавалеров, достойных во всех отношениях.

Балы и обеды

Светские обычаи не одинаковы ни для всех возрастов, ни для обоих полов. Одинаково эти правила следует соблюдать неукоснительно. Девушки начинают выезжать в свет не раньше 18 лет. С этого возраста они начинают сопровождать матерей по визитам, помогают им принимать гостей дома и посещают балы. До 18 лет девушка появляется в салоне только на весьма короткое время.

К сожалению, салонная болтовня часто не соответствует вовсе невинности и неопытности раннего возраста, да и к тому же присутствие молодых людей иногда бывает стеснительно. Кроме того, до 18 лет девушки не окончили образования и не могут терять времени на выезды и приемы. При домашних приемах хозяйка, приветствуя гостей, указывает им их места; самые пожилые садятся напротив и около нее. Молодая девушка ни под каким видом не должна занимать эти места, каково бы ни было ее положение в обществе, она должна избирать себе стул в стороне. Если, случайно, она сядет на кресло или диван и после нее в комнату войдет пожилая дама, она немедленно обязана встать и уступить вошедшей место. Старшие, наоборот, сев на место, указанное хозяйкой дома, не встают ни для кого. Мужчина всегда уступает место первой вошедшей даме, несмотря на свой возраст и положение.

Молодые люди должны дождаться, чтобы старшие или высшие протянули им руку, но никогда не делают это первыми. Точно так же молодой девушке или девочке не следует первыми целовать пожилую даму, которая должна выразить на это пожелание. Приглашенный на вечер в дом, до того еще не посещаемый, должен оставить карточку или сделать визит до и после бала. Если это дамы, то они ожидают, чтобы визит был им возвращен; если молодой человек, то он снова появляется в доме только после повторного приглашения.

На балу приличие требует, чтобы хозяин дома и его сыновья протанцевали, по крайней мере раз, со всеми танцующими дамами.

Обязанность эту нельзя преступить; прежде всего приглашают наиболее значительных дам. Также существует непременное правило, чтобы приглашенный молодой человек протанцевал прежде всего с хозяйкой дома или ее дочерью; только после этого он может приглашать других дам, начиная теми, в чьих домах он принят. Танцующая девушка обязана принимать без выбора всех приглашающих ее; под предлогом усталости отказывая одному и принимая в то же время другого, она рискует навлечь на себя значительные неприятности. Точно так же неосторожно и рискованно по забывчивости перепутать кавалеров и, обещав одному, танцевать с другим; хотя это случается часто совершенно невольно, но может показаться оскорбительным для забытых, лучше по возможности избегать всяких недоразумений, производящих неприятное впечатление.

Молодой человек, пригласивший даму и забывший отыскать ее перед началом танцев, делает непростительную грубость и подвергает себя опасности быть оскорбленным отцом или спутником дамы. Хорошая память на балу необходима. Останавливаться для минутного отдыха во время вальса следует недалеко от места танцующей дамы.

Явившийся на бал молодой человек непременно должен уметь танцевать; ничего не может быть неприятней для себя и для окружающих, как перепутывать фигуры кадрили или лансье[11]. Для женщины мученье вальсировать с неумелым кавалером. Не танцующие лучше сделают, если вовсе откажутся от приглашения на бал, где, не участвуя в общем веселье, они только в тягость хозяевам дома. Танцуя, кавалер не должен обнимать свою даму, если она девушка, но рука его должна прикасаться ладонью к середине спины ее внизу талии. Танцуя с замужней женщиной, можно обвить рукой ее талию. Весьма вульгарно вальсировать, не держа свою даму за руку или держа ее руку, прижав к боку или на отлете. Платок или веер дама держит в руке, положенной на плечо кавалера. Пригласив заранее даму, кавалер подходит к ней при первых же тактах танца и кланяется; она встает и принимает его предложенную ей правую руку, чтобы дойти до того места, откуда они начнут танцевать. Кавалер берет свою даму всегда правой рукою, в кадрили она всегда стоит справа от него. По окончании танца кавалер предлагает даме правую руку и отводит ее на место, кланяется, она отвечает ему также поклоном, садится, а кавалер тотчас отходит.

Молодые люди не должны трогать ни веера, ни платка, ни букета своей дамы: это слишком фамильярно, неприлично и ставит девушку в неловкое положение. Если же мужчина нечаянно сломает веер женщины, все равно, молодой или старой, он должен, извинившись и испросив разрешение, положить его к себе в карман. А на другой день прислать новый, по возможности подобный сломанному, и даже лучше, но не слишком великолепный, для того чтобы не оскорбить женщину неуместной щедростью. Очень дорогой редкий веер, который невозможно заменить, следует отдать в починку искусному мастеру.

Девушки сидят на балу с матерями, или с сопровождающими их пожилыми дамами, и никогда не должны избирать себе место вдали от них, а тем более в другой комнате.

Также они не ходят в буфет одни с кавалерами, но всегда в сопровождении матери. Светские приличия требуют, чтобы в бальной зале не оставалось ни одного цветка с головного убора, ни лоскутка платья. Особы с умом и тактом уезжают с бала в таком же свежем костюме, как при входе в залу. Растерянные цветы, лопнувшие корсажи и пр. свидетельствуют о резких движениях, беспорядочных танцах, о видимом недостатке скромности и сдержанности.

Девушка, не приглашенная никем, не должна видимо сердиться на это, но стараться завести разговор с соседкой, чтобы не дать заметить своего смущения. Одна из обязанностей хозяйки дома состоит в том, чтобы доставлять кавалеров некрасивым и незаметным дамам. Обязанность эта требует такта и деликатности. Прежде всего в этом случае обращаются к близким друзьям. Также нужно, чтобы девушка не догадалась о таком насильственном приглашении и не почувствовала бы оскорбленным свое самолюбие.

Ни дамы, ни кавалеры не снимают на балу перчаток и никогда не танцуют без них. Шептаться и смеяться с кавалером, закрывшись веером, есть признак весьма дурного тона.

Больше трех раз в течение вечера не принято танцевать с одним и тем же лицом, если это не жених и невеста или если танцы происходят не в самом близком кругу. При входе на бал отец ведет под руку дочь, а сын ведет мать; отец с дочерью входят первыми. Ни в коем случае молодая девушка не должна входить под руку с молодым человеком, даже с женихом, брат ее и его приятель и вообще всякий молодой мужчина вводит мать, и за нею, если нет пожилого спутника, молодая девушка идет одна; если же сопровождают брат и его приятель, то она берет руку брата. Если дочерей двое, то отец входит под руку с матерью, а девушки следуют за ними.

Конечно, лучше, если хозяева представляют дамам еще не знакомых кавалеров, желающих с ними танцевать; но иногда это оказывается неудобным или невозможным, и в таких случаях было бы неуместной щепетильностью отказывать незнакомым. Через это также можно просидеть весь вечер, не танцуя. Однако на вечерах в казино, на водах или неофициальных балах девушки должны быть слишком строги в выборе кавалеров и не компрометировать себя, танцуя с первым встречным. Они только должны уметь облекать свой отказ в мягкую форму. Без представления танцуют только с офицерами, известными чиновниками и так далее, мундир которых свидетельствует об их положении в обществе. На подобных собраниях приличные молодые люди не решаются сами пригласить незнакомую им девушку и всегда стараются быть ей представленными через общего знакомого. Если такового не найдется, то желающий познакомиться сам представляется родителям девушки, подавая им свою визитную карточку; но такой поступок означает весьма сильное желание познакомиться.

Девушка должна разговаривать со своим кавалером во время перерывов танца, но без фамильярности и особого оживления; разговор обычно вертится около самых обыденных предметов ежедневной жизни, притом нужно весьма тщательно избегать малейшего злословия.

Девушкам и юношам неприлично играть в какие бы ни было игры, и лучше, если они даже не будут подходить к игорным столам. Представления требуют большого такта; они имеют множество почти неуловимых оттенков, соблюдение которых есть целая наука.

Женщина никогда не должна изъявлять желание познакомиться с мужчиной, а еще менее того – быть ему представленной, за исключением того случая, когда она намерена просить у него какой-нибудь услуги.

Прежде чем знакомить двух лиц, нужно спросить каждого отдельно, желает ли он этого. Молодую особу всегда представляют старшей, низшую по положению – высшей, мужчину представляют женщине, а никогда наоборот, исключая, если мужчина высокопоставленное или духовное лицо.

Обыкновенно (конечно, бывают исключения) дочь не представляет мужчин своим родителям, а жена – мужу; муж, напротив, представляет своих друзей жене, а сын – родителям. Высокопоставленным лицам не представляют никого, если они сами того не пожелают. Если известно, что две личности неприятны друг другу, их не следует представлять взаимно, даже если они говорят между собой в вашей гостиной, так как представление ведет к более близкому знакомству и обязывает представленных кланяться друг другу и обмениваться хоть несколькими словами всюду, где бы они ни встретились после.

На балы и обеды принято обращать очень много внимания, и мало заботятся о вечерах запросто, когда приглашают «на чашку чая», а они не менее интересны.

1890 г.

Часть II

На балу. Выдержки из девичьих дневников и альбомов

Анна Алексеевна Оленина

Дневник

Анна Алексеевна Андро, урожденная Оленина (1808–1888) – дочь президента Петербургской Академии художеств А. Н. Оленина. Возлюбленная Пушкина в 1828–1829 гг. Адресат его стихотворений «Ее глаза», «Пустое Вы сердечным ты…», «Не пой, красавица, при мне», многих строф «Онегина». Музыкантша и певица. Автор не изданных до сих пор дневников и мемуаров о Пушкине. Супруга президента Варшавы Ф. А. Андро. Покровительствовала молодым талантам Польши.

В юности живут в мире, созданном воображением. Мало-помалу лета и рассудок разрушают иллюзорные упования на поэтическое счастье и не оставляют после них ничего, кроме ощущения суровой действительности и убеждения в ничтожности бытия. Старость приносит иные воззрения и утешения: она торит дорогу к смерти и дарует надежду на бессмертие.

Приютино, 1828, 22 сентября

Я все грущу: но слез уж нет,

И скоро, скоро бури след

В душе моей совсем утихнет

«Е<вгений> О<негин>»

Как много ты в немного дней

Прожить, прочувствовать успела!

В мятежном пламени страстей

Как страшно ты перегорела!

Раба томительной мечты

В тоске душевной пустоты

Чего еще душою хочешь?

Как покаянье плачешь ты

И как безумие хохочешь[12].

<Среда> 20 июня 1828.

Вот настоящее положение сердца моего в конце бурной зимы 1828 года, но слава Богу, дружбе и рассудку, они взяли верх над расстроенным воображением моим, и холодность и спокойствие заменили место пылких страстей и веселых надежд. Все прошло с зимой холодной[13], и с жаром настал сердечный холод! И к счастью, а то бы проститься надобно с рассудком. Вообразите, каникульный жар в уме, в крови и… в воздухе. Это и мудреца могло бы свести с ума…

Да, смейтесь теперь, Анна Алексеевна, а кто вчера обрадовался и вместе испугался, увидев в Конюшенной улице коляску, в которой сидел мужчина с полковничьими эполетами и походивший на…[14] Но зачем называть его! зачем вспоминать то счастливое время, когда я жила в идеальном мире, когда думала, что можно быть счастливой или быть за ним, потому что то и другое смешивалось в моем воображении: счастье и Он… Но я хотела все забыть… Ах, зачем попалась мне коляска, она напомнила мне время… невозвратное.

Вчера была я для уроков в городе, видела моего Ангела Машу Elmpt[15] и обедала у верного друга Варвары Дмит<риевны> Пол<торацкой>[16]: как я ее люблю, она так добра, мила! Там был Пушкин и Миша Полт<орацкий>[17]: первой довольно скромен, и я даже с ним говорила и перестала бояться, чтоб не соврал чего в сантиментальном роде.

Портрет Анны Олениной.

О. А. Кипренский. 1828 г.

Анна Алексеевна Оленина (1808–1888 гг.) – дочь президента Петербургской Академии художеств А. Н. Оленина. Возлюбленная А. С. Пушкина в 1828–1829 гг.

Пустое вы сердечным ты

Она, обмолвясь, заменила

И все счастливые мечты

В душе влюбленной возбудила.

Пред ней задумчиво стою,

Свести очей с нее нет силы;

И говорю ей: как вы милы!

И мыслю: как тебя люблю!

(«Ты и вы». А. Пушкин)

<Суббота> 23 июня. <1828>

Папинька приехал из города вчера вечером очень поздно. Сего дня я встала и, позавтракавши, услышала голос брата Алексея, которой болен душевно и телесно и живет у нас с некоторых пор. Он звал меня, я пошла к нему; он вручил мне письмо, писанное им к Папиньке. Он хочет вступить в военную службу, он прав, я сама ему то советую… нет, не советую, а соглашаюсь на его доказательства и повторяю: ты прав. Но хотя честь есть для меня превыше всего в мире, я не знаю, что делается со мной, когда я подумаю, что, может быть, мое согласие погубит его, что, может быть, я лишусь брата, но нет, Бог милостив, Он не захочет погубить целое семейство. Ах, как тяжело решиться на такое дело, где не можно отвечать за последствия. Но все он прав, потому что жизнь пустая и без занятий также убьет его.

(С холма на холм вотще перевожу я взоры,

На полдень с севера, с заката на восход,

В свой окоем включив безмерные просторы,

Я мыслю: «Счастие меня нигде не ждет».

Какое дело мне до этих долов, хижин,

Дворцов, лесов, озер, до этих скал и рек?

Одно лишь существо ушло – и, неподвижен

В бездушной красоте, мир опустел навек!

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

Что, кроме пустоты, предстало б мне в эфире,

Когда б я мог лететь вослед его лучу?

Мне ничего уже не надо в этом мире,

Я ничего уже от жизни не хочу.

Но, может быть, ступив за грани нашей сферы,

Оставив истлевать в земле мой бренный прах,

Иное солнце – то, о ком я здесь без меры

Мечтаю, – я в иных узрел бы небесах.

Там чистых родников меня пьянила б влага,

Там вновь обрел бы я любви нетленной свет

И то высокое, единственное благо,

Которому средь нас именованья нет!

. . . . . . . . . . . . . . .

Когда увядший лист слетает на поляну,

Его подъемлет ветр и гонит под уклон;

Я тоже желтый лист, и я давно уж вяну:

Неси ж меня отсель, о бурный аквилон!

«Одиночество»

Ламартин[18]

<Пер. Бенедикта Лившица>

«Счастие меня нигде не ждет». Вот жизнь тех, кто слишком много перечувствовал в своей молодости, вот жизнь той, чья рука пишет эти строки! Ей не исполнилось и двадцати, а она уже перестала радоваться жизни. Не пережив ни единого истинного несчастья и чувствуя со всем жаром пылкой души все счастье прошлой жизни с обожаемыми существами, не испытав еще никаких превратностей судьбы, она подобна «увядшему листу», ибо рассудок отнял у нее варварской рукой все иллюзии! Без состояния, без красоты она привязывает на один день, на один месяц и никогда на всю жизнь. Молодость проходит, счастье исчезает, чтобы никогда не вернуться. Не приведи Господи увидеть состояние своих родителей расстроенным и всю семью на краю пропасти! Один из братьев предается страсти, не достойной его, другой покидает родину, чтобы искать счастья на войне и на полях сражений. Сама она отказывается от всего, чем дорожит ее сердце, даже от надежды. О, простите ей, когда она говорит: «Неси ж меня отсель, о бурный Аквилон!»)

<Суббота> 7 июля 1828

Тетушка уехала более недели, я с ней простилась и могу сказать, что мне было очень грустно. Она, обещая быть на моей свадьбе, с таким выразительным взглядом это сказала, что я очень, очень желаю знать, об чем она тогда думала. Ежели брат ее за меня посватается, вернувшись из Турции[19] [<Рукою А. Ф. Оом[20]:> Дай Бог, чтоб он вздумал это сделать! А. Оом.], что сделаю я? Думаю, что выйду за него. Буду ли счастлива, Бог весть. Но сомневаюсь. Перейдя пределы отцовского дома, я оставляю большую часть счастья за собой. Муж, будь он ангел, не заменит мне все, что я оставлю. Буду ли я любить своего мужа? Да, потому что пред престолом Божьим я поклянусь любить его и повиноваться ему. По страсти ли я выйду? Нет, потому что 29 марта я сердце схоронила и навеки. Никогда не будет во мне девственной любви, и ежели выйду замуж, то будет супружественная. И так как супружество есть вещь прозаическая без всякого идеализма, то и заменит рассудок и повиновение несносной власти ту пылкость воображения и то презрение, которыми плачу я теперь за всю гордость мужчин и за мнимое их преимущество над нами. Бедные твари, как вы ослеплены! Вы воображаете, что управляете нами, а мы… не говоря ни слова, водим вас по своей власти: наша ткань, которою вы следуете, тонка и для гордых глаз ваших неприметна, но она существует и окружает вас. Коль оборвете с одной стороны, что мешает окружить вас с другой. Презирая нас, вы презираете самих себя, потому что презираете которым повинуетесь. И как сравнить скромное наше управление вами с вашим гордым надменным уверением, что вы одни повелеваете нами. Ум женщины слаб, говорите вы? Пусть так, но рассудок ее сильнее. Да ежели на то и пошло, то, отложив повиновение в сторону, отчего не признаться, что ум женщины так же пространен, как и ваш, но что слабость телесного сложения не дозволяет ей выказывать его. Да что ж за слава быть сильным, ведь и медведь людей ломает, зато пчела мед дает.

Я уже писала к тетушке, и вот послание, которое сочинила ей.

Искавши в мире идеала

И не нашед его,

Анета счастия искала

В средине сердца своего.

Все в 20 лет ей надоело:

Веселье, балы и пиры.

Младое счастье улетело,

И Юности прекрасные дары,

Как призрак милый, исчезают

И скоро, скоро пропадают.

Еще 5 лет Анета прожила,

Настали годы и рассудка,

Почти и молодость прошла,

Ведь 25 – не шутка.

Уж образ милый, молодой

Все понемножку исчезает,

Супруг не идеальный, а простой

Его все понемногу заменяет.

Не Аполлон уж Бельведерский,

Не Феба дивный ученик.

А просто барин Новоржевский:

Супругу 40 лет, да с ними и парик.

И правда, Грации забыли

Его при колыбели посетить,

Умом и ловкостью забыли наделить,

Зато именьем наградили.

[нрзб] в мир глупцом

Представлен был своим отцом.

Но он ухаживал усердно,

Вздыхал, потел, кряхтел.

Душ 1000 считал наверно,

Чуть в мир поэзии не залетел,

Чтоб лучше нравиться любезной.

Что ж оставалось сделать бедной?

Она с рукой рассудок отдала.

А сердце? Бросила с досады

И ум хозяйством заняла,

Уехавши в его посады.

И так она принуждена забыть

То love, d’aimer, amar, любить,

Заняться просто садом,

Садить капусту «рядом»,

Расходы дома проходить

И птичий двор свой разводить.

* * *

Вы счастие в супружестве нашли,

Вы любите и обожаемы супругом,

Пять лет счастливо протекли,

Он заменил вам все, и другом

Вы называете его.

И так Вы посудите сами,

В сравнении счастья своего

Анета наравне ли с вами?

Другие, писанные вчера в минуту горести.

. . . . . . . . . . .

В утеху оставалось горе,

И часто, сидя у скалы,

Глядела пристально на море

И погружалася в мечты.

Любовь давно я позабыла,

И Дружба милая одна

Меня за слезы наградила

И заменила многое она.

Но тайны сердца забывать

Не пособила,

И горе весело переживать

Не научила.

С летами, знаю, все пройдет.

Пройдет и время наслажденья,

Остаток жизни протечет

В спокойствии и в покоенье,

Но молодость свое возьмет:

Любовь и горести земные.

А старость гробу принесет

Надежду, упования иные.

И камень хладной гробовой

Покроет прах несчастной,

И за могилой… неземной

Откроет век прекрасной.

<Вторник> 17 Июля <1828>

Я лениво пишу в Журнале, а, право, так много имею вещей сказать, что и стыдно пренебрегать ими: они касаются может быть до счастья жизни моей. Несчастный случай заставил нас поехать в город, а именно смерть Алек<сандра> Ива<новича> Ермолаева[21], он умер, прохворавши несколько времени. Отец в нем много потерял. Но что же делать, воля Божия видна во всем, надобно покориться ей без ропота, ежели можно.

В тот день, как возвращались мы из города, разговорилась я после обеда с Ив<аном> Анд<реевичем> Крыловым[22] об наших делах. Он вообразил себе, что Двор скружил мне голову и что я пренебрегала бы хорошими партиями, думая выйти за какого-нибудь генерала: в доказательство, что не простираю так далеко своих видов, назвала я ему двух людей, за которых бы вышла, хотя и не влюблена в них. Меендорфа[23] и Киселева. При имени последнего он изумился. «Да, – повторила я, – и думаю, что они не такие большие партии, и уверена, что вы не пожелаете, чтоб я вышла за Краевского или за Пушкина». – «Боже избави, – сказал он, – но я желал бы, чтоб вы вышли за Киселева, и, ежели хотите знать, то он сам того желал, но он и сестра говорили, что нечего ему соваться, когда Пушкин того ж желает». Я всегда думала, что Вар<вара> Д<митриевна> того же хотела, но не думала, чтоб они скрыли от меня эту тайну.

Жаль, очень жаль, что не знала я этого, а то бы поведение мое было иначе. Но хотя я и думала иногда, что Киселев любит меня, но не была довольно горда, чтоб то полагать наверное. Но, может быть, все к лучшему, Бог решит судьбу мою. Но я сама вижу, что мне пора замуж, я много стою родителям, да и немного надоела им: пора, пора мне со двора. Хотя и то будет ужасно. Оставя дом, где была счастлива столько времени, я вхожу в ужасное достоинство Жены! Кто может узнать судьбу свою, кто сказать, выходя замуж даже по страсти: я уверена, что буду счастлива. Обязанность жены так велика, она требует столько abnégation de lui-même (самоотречения), столько нежности, столько снисходительности и столько слез и горя. Как часто придется мне вздыхать об том, кто пред престолом Всевышнего получил мою клятву повиновения и любви… Как часто, увлекаем пылкими страстями молодости, будет он забывать свои обязанности! Как часто будет любить других, а не меня… Но я преступлю ль законы долга, буду ли пренебрегать мужем? НЕТ, никогда. Смерть есть благо, которое спасает от горя: жизнь не век, и хоть она будет несносна, я знаю, что после нее есть другой мир, мир блаженства. Для него и для долга моего перенесу все несчастья жизни, даже презрение мужа. Боже великой, спаси меня!

Я хотела, выходя замуж, жечь Журнал, но ежели то случится, то не сделаю того. Пусть все мысли мои в нем сохранятся; и ежели будут у меня дети, особливо дочери, отдам им его, пусть видят они, что страсти не ведут к счастью, а что путь истинного благополучия есть путь благоразумия. Но пусть и они пройдут пучину страстей, они узнают суетности мира, научатся полагаться на одного Бога, одного Его любить пылкой страстью. Возможно, Он один заменяет всю любовь земную, Он один дарит надежду и счастье не от мира сего, но от блаженства Небесного.

(<Вторник> 17 июля <1828>)

Собрание происшествий и событий

О память сердца, ты сильней

Рассудка памяти печальной.

Батюшков[24]

Чувство и невзгоды душевные превратили мой дневник из бытописания, чем он был сначала, в печальные и унылые раздумья о жизни и приносимых ею страданиях: я хочу хоть на миг отрешиться от печали, с которой мне так трудно справиться, особенно, когда я одна. Я попытаюсь подробно рассказать о происшествиях и событиях, которые столь сильно повлияли на меня в последние месяцы. Батюшков прав, говоря, что память сердца сильнее памяти рассудка: я едва ли смогу рассказать, что произошло со мной накануне, однако могу передать слово в слово разговоры, происходившие много месяцев назад. Пушкин и Киселев – вот два героя моего романа. Серж Голицын Фирс[25], Глинка, Грибоедов и особенно Вяземский – персонажи более или менее интересные. Что же до женщин, то их всего три: героиня – это я, на втором плане – моя тетушка Варвара Дмитриевна Полторацкая и мадам Василевская[26]. Надо сказать, что в романе много характеров, и есть даже ужасающие… Но начнем. Как назвать этот роман? Думаю… вот, нашла!

Непоследовательность, или Любовь достойна снисхожденья

(Я говорю от третьего лица. Я опускаю ранние годы и перехожу прямо к делу).

У Аннет Олениной была подруга, искренний друг, лишь она знала о страсти ее к Алексею[27] и старалась образумить ее. Мари не раз говорила: «Аннет, не доверяйтесь ему, он лжив, он пуст, он зол». Подруга обещала ей забыть его, но продолжала любить. На балах, в театре, на горах она встречала его постоянно, и мало-помалу потребность видеть его чаще стала неотвязной. Но она умела любить, не показывая, что увлечена кем-то, и ее веселый характер вводил в заблуждение свет.

На балу.

Б. Моризо.

Обязательным атрибутом на балу был веер. Его можно было оставить в бальной зале на своем месте, можно было во время танца держать в левой руке (которая лежит на плече партнера)

Однажды на балу у графини Тизенгаузен-Хитровой[28] Анета увидела самого интересного человека своего времени, отличавшегося на литературном поприще: это был знаменитый поэт Пушкин.

Бог, даровав ему Гений единственной, не наградил его привлекательною наружностью. Лице его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевала тот ум, которой виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапский профиль[29], заимствованный от поколения матери, не украшал лица его, да и прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти как когти, маленькой рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью, странность нрава природного и принужденного и неограниченное самолюбие – вот все достоинства телесные и душевные, которые свет придавал русскому поэту XIX столетия. Говорили еще, что он дурной сын, но в семейных делах невозможно знать; что он распутный человек, да, к похвале всей молодежи, они почти все таковы. Итак, все, что Анета могла сказать после короткого знакомства, есть то, что он умен, иногда любезен, очень ревнив, несносно самолюбив и неделикатен.

(Среди странностей поэта была особенная страсть к маленьким ножкам, о которых он в одной из своих поэм признавался, что они значат для него более, чем сама красота. Анета соединяла со сносной внешностью две вещи: у нее были глаза, которые порой бывали хороши, порой простоваты, но ее нога была действительно очень мала, и почти никто из молодых особ высшего света не мог надеть ее туфель.

Пушкин заметил это ее достоинство, и его жадные глаза следовали по блестящему паркету за ножкой молодой Олениной. Он только что вернулся из десятилетней ссылки: все – мужчины и женщины – спешили оказать ему знаки внимания, которыми отмечают гениев. Одни делали это, следуя моде, другие – чтобы заполучить прелестные стихи и благодаря этому придать себе весу, третьи, наконец, – из действительного уважения к гению, но большинство – из-за благоволения к нему имп<ератора> Николая, который был его цензором.

Анета знала его, когда была еще ребенком. С тех пор она пылко восхищалась его увлекательной поэзией.

Она собиралась выбрать его на один из танцев. Она тоже хотела отличить знаменитого поэта. Боязнь быть высмеянной им заставила ее опустить глаза и покраснеть, когда она подходила к нему. Небрежность, с которой он у нее спросил, где ее место, задела ее. Предположение, что Пушкин мог принять ее за простушку, оскорбляло ее, но она кратко ответила: «Да, мсье», – и за весь вечер не решилась ни разу выбрать его. Но настал его черед, он должен был делать фигуру, и она увидела, как он направился к ней. Она подала руку, отвернув голову и улыбаясь, ибо это была честь, которой все завидовали.

. . . . . . . . . . . . . . . .

Я хотела писать роман, но это мне наскучило, я лучше это оставлю и просто буду вести мой Журнал.

* * *

Я перечитала свое описание Пушкина и очень довольна тем, как я его обрисовала. Его можно узнать среди тысячи.

Но продолжим мой драгоценный Журнал.)

13 Août. <Понедельник> (13 августа) <1828>

В субботу были мои рожденья. Мне минуло 21 год! Боже, как я стара, но что же делать. У нас было много гостей, мы играли в барры[30], разбегались и после много пели. Пушкин или Red Rover[31], как я прозвала его, был по обыкновению у нас. Он влюблен в Закревскую[32] и все об ней толкует, чтоб заставить меня ревновать, но при том тихим голосом прибавляет мне нежности. Милый Глинка и премилый Serge Galitz Firce (Фирс) был у нас: первый играл чудесно и в среду придет дать мне первый мой урок пенья. Но Любезный Герой сего дня был милый Алексей Петрович Чечурин, или прелестный <Roland> Graeme[33], как прозвала я его: он из Сибири, с границ Китая, был в Чите, видел всех[34], имел ко мне большую доверенность и очень интересен. Он победил всех женщин, восхитил всех мужчин и посмеялся над многими. Он познакомился со мной у те<тушки> Сухаревой, приезжал гостить к нам и жил несколько дней, и приедет еще на несколько времени.

Он большого роста и удивительно как сложен, телесная красота и сила, плод свободной и немного дикой жизни, соединяются с выразительными чертами и придают неизъяснимую приятность молодому Graeme. Ему только 19 лет, и борода его еще покрыта только легким пухом. Он белокур, но не довольно, чтоб сделать лицо его женским; его взор быстр, выразителен, умен, чувствителен, улыбка приятна. Он красавец телом, а лицом приятный, ежели бы писать Амура северных стран, надобно писать с него. Душа его чиста, как неиспорченная душа юноши только может быть. Чувствительность и удивительное почтение к старшим отличают все его поступки, он обожает родину, без слез не говорит об умершей матери, без восхищения не называет имя отца своего, сестры и Амура, приверженного ему казака. Он удивительно ловок; стреляет из лука, ездит верхом, прелестно точит, кует, полирует, плетет корзинки, вяжет узелки и пр. Все делает с удовольствием и хотя не знает по-французски, но очень учен для того края, пишет, читает и переводит по-монгольски. Он не знает еще любви и с чистою душою, не понимая, чего хочет, сам ищет любви и потому – бед. С какою чувствительностью принял он совет мой беречься молодых модных людей, он почти заплакал, отошел от меня и сел в угол. Когда же на другой день я спросила его, что от сердца ли он меня оставил, то он сказал с пылкою выразительностью: «Вы не поняли меня, я слишком чувствовал, не находил слов. – И еще прибавив несколько выражений, вдруг остановился и сказал: – Дурак я, признался в том, в чем никогда не хотел признаваться».

<Среда> 19 Сентября. <1828>

Что Анета, что с тобою? Все один ответ,

Я грущу, но слез уж нет[35].

Но об чем? Об неизвестности. Будущее все меня невольно мучит. Быть может, быть замужем и – <быть> нещастной. О, Боже, Боже мой! Но все скажу из глубины души: да будет воля Твоя! Мы едем зимой в Москву к Вариньке[36], я и радуюсь и грущу, потому что последнее привычное чувство души моей – я как Рылеев говорю[37]:

Чего-то для души ищу

И погружаюсь в думы[38].

Но грустный оставлю разговор.

5 сентября Маминькины именины. Неделю перед тем мы ездили в Марьино[39]. Там провели мы 3 дня довольно весело. Мы ездили верхом, философствовали с Ольгой[40] и наконец воротились домой. Тут я задумала сыграть проверб. Милая Полина Галицына[41] согласилась, я выбрала проверб, разослала роли, но имела горе получить отказ от Сергея Галицына и накануне от Полины. Что делать. В пятницу 4-го приехал Слепцов с женой и Краевским. Он взялся играть роль Галицына. Мы отделали театр в зале весь в цветах, зеркалах, вазах, статуях. Но вдруг письмо от Полины: отказ и баста нашему провербу. Но гений мой внушил мне другое. Мы сказали Маминьке и Папиньке об неудаче сюрприза, вынесли все цветы, но оставили шнурки для зеркала и других украшений, все сделали неприметным. Я после ужина предложила Слепцову сыграть шараду в лицах и с разговорами. План одобрен, шарада выбрана la Mélomanie (Меломания). На другой день поутру назначена репетиция. Я встаю, поутру надобно ехать к обедне, но без меня не может быть репетиции. Я представляю, что у меня болят зубы, чудесно обманываю Маминьку и Папиньку, остаюсь дома и иду делать репетицию. Вот кто составлял нашу шараду. Слепцов, Краевской, милый Репнин[42], M-me Wasilevsky, несравненный Казак и я. Все устроено. Занавесь сшита, парики готовы, и к возвращению Маминьки все уже внизу, как ни в чем не бывало. Приезжают гости. Из Дам – Бакунина[43] и Хитровы[44], Васильчикова[45] и еще куча мужчин. За обедом приезжает Голицын, потом и Пушкин. Как скоро кончили обед, Маминьку уводят в гостиную и садятся играть в карты. А я и актеры идем все приготавливать, через два часа все-все готово. Занавесь поставлена, и начинается шарада прологом. Я одна сижу на сцене! Как бьется у меня сердце. Я сижу, читаю книгу, зову потом Елену Еф<имовну>, она входит, я спрашиваю об нашем провербе: никто еще из актеров не бывал: я их ожидаю с нетерпением. Входит мальчик и приносит письмо: это отказ – она не будет. Я в отчаянии наконец созываю всех наших актеров, сказываю им об нашем горе. Они не умеют пособить мне, наконец я предлагаю сыграть шарад в лицах: план одобрен, Елена Еф<имовна> и я идем одеваться, Слепцов говорит сочиненные им стихи. Занавесь опускается.

Мы накидываем сарафаны и пока все на сцене приготовляют, – Голицын, Е<лена> Е<фимовна> и я поем за занавесью трио Гейдена.

Первое действие. Me.

Театр представляет ярмарку. С одной стороны милый Казак в китайском платье раскладывает товары, возле него Дунька китайский ему помогает, подалее и ближе к сцене Репнин жидом сидит и перед ним фортунка. С другой стороны Слепцов – купцом сальных свеч, Краевский – мужик, торгующий квасом. Начинается ярмарка. Монголец начинает свою молитву, жид считает деньги, купец зазывает покупщиков. Входит Е<лена> Е<фимовна> и я в русских платьях, мы торгуемся, ничего не покупаем. Е<лена> Е<фимовна> уходит, и скоро слышен шум за дверьми, потом песни «Заплетися плетень». Услышав пение, я бегу со сцены, крича: «Хоровод, хоровод», <рисунок: рука> (ищи другую руку).

<Пятница> 21 Сентября <1828>

Вчера к обеду приехал к нам милый благородный Алексей Петрович Чечурин. Он приехал прощаться, и это слово одно заставило меня покраснеть. (Я не знаю, какое чувство он мне внушает, но это не любовь, нет, это чувство, которое к ней приближается, оно значительно сильнее, чем дружба, и я ни с чем другим не могу его сравнить, как с чувством, которое я испытываю к своим братьям. Да, это именно так. Я его люблю как брата. А он? Он любит меня… еще нежней…

Я непременно напишу его историю, она слишком интересна, чтобы не сделать это, и к тому же я должна писать, потому что становлюсь ленивой.)

Как я его люблю, он так благороден! Так мил! Вчера, сидя возле меня, сказал он: «Боже мой, как мне не хочется ехать!». Я стала над ним смеяться. «Но вы не знаете, как мне грустно расставаться с Приютиным. – Потом: – Вы удивительная женщина, в вашем нраве такие странности, столько пылкости и доброты. Что меня убивает, это то, что не могу сказать вам одной вещи, вы все мои секреты знаете, а этот я не могу вам сказать, а это меня убивает». Я же догадалась, что такое, но не сказала ему.

Он писал мне <на> браслет<е> по-монгольски, но сам не знал что, говоря, что не смеет мне то написать, что у него в голове, и написал то, что я не могла разобрать, хотя он <сказал, что> это был комплимент. У нас пошла переписка на маленьком кусочке бумажки. В последний раз, как он здесь был, он выпросил у меня стихи Пушкина на мои глаза[46]. Я ему их списала и имела неблагоразумие написать свою фамилию, также списала стихи Вяземского и Козлова, и Пушкина. Я написала ему на бумажке просьбу, чтоб он вытер имя мое, и, когда спросила, сделает ли он это, он сказал: «Неужели думаете, что не исполню Вашего малейшего желания». Я извинилась тем, что боюсь, чтоб они не попали в чужие руки: «Ах, Боже мой, я это очень понимаю и исполню». Он просил меня беречь его саблю, и я ему то обещала. Недавно подарила я ему своей работы кошелек, и он обещал носить его вечно. Наконец стало поздно, и Маминька стала просить его, чтоб он оставил ей сочинение Рылеева. Он на то не скоро согласился, но наконец отдал мне его; тогда я схватила эту счастливую минуту, когда растроган он был, и просила его, чтоб оставил он Батюшке под запечатанным пакетом все дела, касающиеся до[47]. Все – брат Алексей, приехавший в тот день из деревни, Маминька и мы все стали упрашивать его. Он представлял нам свои резоны, мы – свои, наконец он уверил нас в самом деле, что он прав и дал мне слово, что положит все в пакет, запечатает двумя печатями и, приехавши в армию, отдаст сам генералу Б. «Чтоб доказать вам, как благодарен я за ваши ко мне попечения, то признаюсь, что у меня есть стихи от них, и я сожгу их». – «Зачем, – сказала я, – положите их в пакет и отдайте отцу, он, право, сохранит их и возвратит, когда вы возворотитесь». Но он не хотел на то согласиться, но обещал разорвать их. Наконец пришла минута расставаться: у меня сжалось сердце. Я сидела возле него, мы все замолчали, встали, перекрестились. Он подошел к Маминьке прощаться, я отошла к столу, потому что была в замешательстве. Потом подошел ко мне и поцеловал у меня руку. В первый раз я поцеловала его щеку и, взяв его за руку, потрясла по-английски. Он простился с Алексеем и опять пришел ко мне, мы опять поцеловались, и я пошла к себе. Тут я нашла его саблю, завернула в платок и спрятала. Тут вспомнила я, что надобно написать Анне Ант<оновне>[48]. Он был у Алексея в нашем коридоре, я велела просить его подождать. Написала ей и ему маленькую записочку, в которой уверяла об сохранности сабли, просила прислать браслет и кончала сими словами: «Бог да сопутствует вам». Я стала молиться Богу, молилась за него и поплакала от души. Долго смотрела я в мглу ночную, слушала и, наконец, услышала шум его коляски; хотела знать, по какой дороге он ехал: по косой, по той, что я ему советовала. Шум утих, я перекрестилась и заснула. Несколько дней перед тем он был у нас и когда уехал, то я слышала, что по косой дороге. Когда же приехал он прощаться, я ему то сказала, он отвечал: «Вы ведь приказали мне по ней ездить, и я слушаюсь».

24 <сентября 1828> Понедельник

Вчера были у нас гости: Меендорф, Василевский и Лобановы[49], возвратившиеся из чужих краев. В Дрездене видели они Вариньку. Слава Богу, ей лучше, и она много заботится обо мне, все хочет знать, хороша ли я. Когда увидит, то будет désappointée (разочарована), потому что я подурнела и о том сама жалею. Но есть дни, в которые я еще порядочна. Вчера же получила я пакет от Алексея Петровича, в нем был один браслет, другого он не успел кончить. Письмецо было в сих словах: «Я дожидал проволоки до 4 часов. Видно, мне должно кончить их после войны. Слуга Ваш Груши моченые. 22 Сентября». (Груши моченые – имя, которое Елена Е<фимовна> дала Львову, и справедливо). В том же пакете были некоторые бумаги, писанные ему на память, и также кусок руды серебряной, на которой было написано «Юноше несравненному». Кусок сей завернут был в бумажке, испачканной иероглифами, но я разобрала их, потому что у меня был ключ, вот они: «Вам, несравненная Анна Алексеевна, поручаю вещь для меня драгоценную. Прощайте».

Портрет воспитанниц Смольного институтаЕ. Хрущевой и Е. Хованской в театральных костюмах.

Д. Левицкий. Из цикла «Смолянки». 1773 г.

Я взяла бумаги, положила в пакет и надписала: «Отдать по возвращении». Кусок руды положила в ящичек, выточенный нарочно, написала внутри: «Отдать Алексею Петровичу Чечурину». Завязала тесьмой и положила свою печать. И теперь спокойна. Я сделала то, что должно, сохраню его тайну, она не касается до меня.

Сегодня, нет, вчера вечером сказала мне Мама: «Ведь Казак в тебя влюбился». А я очень рада, что он уехал, я не любовь к нему имела, но то неизъяснимое чувство, которое имеешь ко всему прелестному и достойному. Он был мой идеал в существе. Он имел то чистое, непорочное чувство чести, которое непонятно для наших молодых людей, он не мог подумать без ужаса об распутстве, хотя имел пред собою, и с молодых лет, разврат пред глазами: но чистая душа его не понимала удовольствий жизни безнравственной. Благородность души, правила непорочные, ненависть к разврату и притеснению, чистая вера, пылкость чувств и любовь, которую только узнал при своем отъезде, – вот что привязало меня к нему.

25 <сентября 1828> вт<орник>

(Большая новость: Александрин Репнина[50] выходит замуж за Кушелева[51]. Я ей того желаю! Но о женитьбе еще не объявлено.)

<Изображение руки>

Мы потом все входим после и пляшем, Слепцов входит в наш хоровод и танцует, потом мы все уходим со сцены.

Дейст<вие> 2. Лотерея.

Приходит брать билет Краевский Лотерейщик. Входит на сцену Слепцов, одетый молодым негодяем, рассказывает, что проиграв всю фортуну в карты, он рисковал последними деньгами и купил лотерейный билет. Что, видя везде неудачи, посватался за богатую старуху и что, быв еще женихом и получив от нее 50 тысяч для заведения дома, он половиною заплатил долг, а другую опять проиграл, и даже билет лотерейный отдал Фиакру[52], которой вез его и которому нечем было заплатить. Проклиная Фортуну, он уходит со сцены; в то время как он рассказывает свою историю, я вхожу, беру билет и слушаю рассказ его. По выходе его входит Фиакр Репнин, мой жених, я расспрашиваю его, что он делал с тех пор, что мы не видались, он рассказывает свою историю с Картежником и билет лотерейный. Я браню его, зачем он его взял, и в эту минуту Лотерея начинается, Basil[53] выигрывает 500… не знаю чего. Приходит Слепцов с старой своей супругой Е<ленной> Е<фимовной>, узнает об счастии Базиля, которой хочет возвратить ему билет, он от него отказывается и желает нам счастья (и тихо говорит мне на ухо: «Скажите что-нибудь»), я же замешалась и сказала громко: «Я не знаю, что». Все засмеялись, и занавесь опустилась.

Дей<ствие> 3. Mani.

С одной стороны у комелька сидит Химик Слепцов. По комнате ходит с луком и стрелами Казак и горюет об забытой своей охоте. Он подходит к Химику и расспрашивает его про его занятия. Слеп<цов> доказывает ему, чтоб хорошо стрелять, то надобно знать химию. Смешной разговор между ними. Я вбегаю и ко всем пристаю с моим провербом, никто меня не слушает. Реп<нин> в то время ездит на неизъяснимой части и делает разные штуки. Входит поэт с стихами, все от него бегут, и Слепц<ов> говорит: «Уходи: я все терпел, но поэт – это невозможно».

Дей<ствие> 4 и последнее.

С одной стороны клавикорды, за ними сидит Слеп<цов> в колпаке и халате. С другой – Краев<ский> пишет ноты. Слеп<цов> берет аккорд и встает в восхищении. Потом представляет голосом и руками весь оркестр и увертюру своей новой оперы «Семирамида». В самом пылу его рассказа подходит к нему Краев<ский> и спрашивает, в каком тоне писать арию. Mélomane прогоняет его с гневом, вдруг входит молодой человек, Реп<нин>, и подносит ему рекомендательное письмо, он его не читает, а схватывает за руку и расспрашивает, на каком он инструменте играет. Тот признается, что ни на каком, он, однако, просит сделать репетицию. Сцена происходит между Семирамидой, Аспиком, и <слышен> колокол, которой в то время звонит: он дает ему колокольчик в руки и заставляет свистать и звонить. Я (дочь его) и кухарка Е<лена> Е<фимовна> вбегаем в комнату, думая, что дом горит. Тут узнаю я в молодом человеке своего любезного. Меломан, поймав кухарку, заставляет ее петь Perche (окунь), она выговаривает это слово истинной француженкой. Он с гневом хочет прогнать, его все успокаивают, говоря, что Madelaine знает со мной дуо. Я сажусь за пиано, и мы поем Napolitana. После этого Mélomane вспоминает, что он должен ехать на репетицию и убегает со сцены. Тут подходит ко мне Basil и спрашивает, есть ли надежда, чтоб мой отец позволил ему на мне жениться, я говорю ему, что не думаю, потому что он не музыкант. В ту минуту он стучит в дверь, Ba схватывает музыку «Семирамиды» и клянется, что он сожжет ее, ежели он не согласится на нашу свадьбу; он на все соглашается от страху, и мы его впускаем, и он соединяет наши руки, и пьеса кончена. Serge Galitz подходит к спектатерам и поет куплет своего сочинения.

Вечером мы играли в разные игры, все дамы уехали. Потом молодежь делали разные тур de passe-passe (фокусы) и очень поздно разъехались. (Прощаясь, Пушкин сказал мне, что он должен уехать в свои имения[54], если только ему достанет решимости – добавил он с чувством. В то время как в зале шли приготовления, я напомнила Сержу Гол<ицыну> его обещание рассказать мне о некоторых вещах. Поломавшись, он сказал мне, что это касается поэта. Он умолял меня не менять своего поведения, укорял маменьку за суровость, с которой она обращалась с ним, сказав, что таким средством его не образумить. Когда я ему рассказала о дерзости, с которой Штерич[55] разговаривал со мной у графини Кутайсовой[56] о любви Пушкина, он объявил, что тоже отчитал его, сказав, что это не его дело, и что я очень хорошо ему ответила. А когда я выразила ему свое возмущение высказываниями Пушкина на мой счет, он мне возразил: «По-вашему, он говорил: „Мне бы только с родными сладить, а с девчонкой уж я слажу“, – не так ли? Но ведь это при мне было, и не так сказано, но ведь я знаю, кто вам сказал и зачем. Вам сказала Вар<вара> Д<митриевна>». И тут я подумала, что у него такие же веские доводы, как и у меня, и умолкла. Потом мы говорили о Киселеве и о его ухаживании за мадам Василевской, он мне сказал, что он его крепко за это выбранил. В общем, это была очень интересная беседа.)

Сегодня пушки ужасно палили, не взяли ли Варну[57]. Дай Боже. Теперь бы поскорее взяли Шумлу да Силистрию[58], да и за мир при<няться>[59]. Николай Дми<триевич> Киселев пойдет в люди, его брат в большом фаворе, да и он сам умен: жаль только, что не довольно честных правил насчет женщин. Что-то будет со мною эту зиму, не знаю, а дорого бы дала знать, чем моя девственная карьера кончится. УВИДИМ.

Роман моего сочинения

Его история

Иртыш кипел в крутых брегах,

Вздымалися седые волны,

И рассыпались с ревом в прах,

Бия о брег, казачьи челны[60].

(Романс, положенный мной на музыку)

Он родился в краю далеком. Там, где олень, закинув рога на спину, быстро летит от охотника, где легкая дикая коза забирается на высоты скал и с них смотрит спокойным взглядом на пропасти и неизмеримые степи. Где разъяренный медведь нападает на охотника и получает смерть от неустрашимого казака. Где дикий вепрь не избегает винтовки ловкого. Край дикий, но свободный, где сама природа прекрасна, хотя не украшена трудами человека. Где везде видна Рука Всевышнего, где сама дикая природа величественна! Где реки текут меж скал, где тигр и овца оба находят пищу. Где дурной человек и сын природы одинаково обитают.

Что делал он в юных годах, что делал в детстве? Гонялся за зверьми, любил свободу, пылал желанием вступить в службу. У него был отец, я мало его знаю. Мать его умерла два года тому назад, сестру выдали замуж поневоле за недостойного человека и в 14 лет, она еще молода, но уже давно знает горе. Брат его – распутный человек и недостойный носить имя его.

Кто ж изо всей семьи воспитал милого юношу? Добрая мать, это совершенство природы, с доброй матерью ничто не может сравниться! Как он это знает и чувствует. Еще воспитал его дядя, брат матери его, он старался внушить ему вкус к великому и возвышенному, к учению и познанию людей, он дал ему правила и более ничего не мог сделать, но в одном слове сем заключена вся жизнь, все счастье человека. Сперва дядя его строго держал. В 14 лет сделан он был офицером и послан в первой раз в Иркутск. На дорогу дали ему 300 рублей.

Приехав туда в первой раз, вздумал он купить себе книг, не от желания образования, но только от того, что у дяди было их много. К счастью, попался ему в книжной лавке друг его, молодой человек, несколько годами старее его: он выбрал ему книг, как то: всего Карамзина, Жуковского, Ролленеву историю[61] и др. Вернувшись, дядя, удивляясь тяжести его чемодана, раскрыл его и увидел книги! А герой мой страшился только для одного сочинения – это был Жуковский и прельстил его по красоте переплета. С тех пор стал он читать: целой год читал, ничего не понимая, наконец, понял и вдался в чтение, и ум от природы понятной и великой скоро с жадностью схватил первые впечатления наук. Но умный дядя перестал обходиться с ним как с ребенком, сделался его другом и ментором, дал ему правила истинные и обратил пылкость нрава к доброму.

Его молодость

Любил он по лесам скитаться,

День целой за зверьми гоняться,

Широкой Днепр переплывать.

Любил опасностью играть,

Над жизнью дерзостно смеяться[62].

Козлов

Я уверена, что Бог создал его к чему-нибудь необыкновенному. С малолетства Рука Его ведет прекрасного юношу. Или умрет он на поле брани во цвете лет, или сделается знаменит. Но сердце говорит, что Великий не допустит умереть так рано всем прелестным дарованиям. Он пройдет много испытаний, но возвратится из них победителем. Три года еще после поездки в Иркутск вел он жизнь беззаботную, жизнь счастья и свободы. Но скоро готовил рок ему ужасное испытание. Мать, Ангел-хранитель его, занемогла. Его потребовали по должности в Иркутск. Он подошел к постели ее… Она вздохнула, поцеловала его, сняла кольцо обручальное и отдала ему! Он уехал и, вернувшись из путешествия, увидел себя сиротою… Бедный юноша! Да хранит тебя Бог на пути превратном Мира. Но горе не вечно. Опять охота и дружба заняли его. Но невидимая Рука не допускала его вести жизнь простую. Бури непогоды бушевали над главой его, и пока занимался он охотой, жил весело с казаками и с другом своим Амуром, монгольцем, увозил жен для молодых казаков, он вызван был в пограничные крепости и получил в 18 лет поручение делать объезды и ловить контрабанду. С честью отправив эту должность, он приехал в Иркутск и с губернатором поехал путешествовать по городам. В один несчастный день самое важнейшее дело жизни его совершилось. Потом посвятил он себя добру и чести. Но все неизъяснимое желание, чувство, которое не мог растолковать себе, поощряло его к желанию видеть свет. Услышав о войне, он поспешил отправиться сюда, думая, что желание драться и отличиться было то неизъяснимое чувство, которое он чувствовал. Но нет, то была одна любовь, которую он искал, и с нею вместе и горе.

Наше знакомство

Не судите по внешнему виду.

Из романса

Случайно нас судьба свела.

Из «Чернеца» Козлова

Я приехала к тетушке на дачу. Было много гостей. Я взошла, и юноша, сидевший у окна, встал и поклонился мне. Я отвечала наклонением головы довольно гордо и холодно. Я немного была не в духе. Общество было не для меня, скучное и низкое. Я села возле двоюродной сестры и рассматривала варшавские башмаки, но все невольно взглядывала на незнакомца и спрашивала, кто такой, молчаливый этот гость. Никто не мог сказать, кто он. А я? Я поглядывала: он строен, велик ростом, но куда проста его физиономия, думала я. Мы пошли обедать, я забыла о незнакомце, он обедал в другой комнате. Потом, наскучив обществом, взяла я руку Софьи Б. и пошли с ней гулять по одной существующей аллее сада. Поворотив назад по ней, увидела я идущего к нам навстречу молодого казака. Мундир не казаков донских привлек к себе с первого взгляда мое внимание, потом и ловкий стан юноши, странное молчаливое обхождение, сопряженное с ужасною учтивостью к старикам и дамам – все заставляло меня невольно желать знать, кто он. Он поравнялся с нами и снял казацкий кивер; еще странность: молодые люди редко это делают. Он прошел, и я сказала Софье, засмеявшись: «Вот какой философ, ходит один». «Не смейся над ним, он очень интересен». Я поняла. «Ах, ради Бога, позовите его». Он сей час воротился. Мы стали говорить, чувство горя заставило меня заплакать. Как странно посмотрел он на меня! Мне стало стыдно, я покраснела. Но пылкость его рассказа, чувства благородные, изъявляемые во всех его мнениях, – все заставило меня забыть, что я вижу его в первый раз. Я сама пылкого нрава, и желание спасти его заставило меня давать ему советы. Он смотрел пристально и выразительно; как тогда переменилось его лицо, как умны сделались глаза его, вся прелестная душа его была видна в них! Он слушал меня с некоторым удивлением. Я опомнилась и боялась показаться странною и глупою, но он лучше умел понять меня, нежели я разобрать его тогдашние мысли. «Не рассказывайте это никому, – сказала я умоляющим голосом, – вам может быть худо». – «Так что же, у меня душа чиста, я ничего не сделал недостойного». – «У вас есть родные», – был пылкий мой ответ. – «Да, отец». – «Так ежели не для себя, то для него поберегите себя». Он казался тронутым. В то время подошла к нам m-lle Г. Я сейчас переменила разговор. «Пойдемте, – сказала я ему, – я покажу вам лошадь, на которой езжу; она горской породы, и вы, верно, скажете мне, хороша она или нет». Отделавшись так от несносной Г., я подошла к Алексею и шепнула ему секрет наш, он подошел, я представила его моему герою. После подвела к матушке и отцу; они позвали его к нам, и он принял наше приглашение и обещал быть у Алексея. Через несколько дней он и приехал к нам на дачу. Остался на несколько дней, подружился и с этой минуты сделался почти сыном дома и моим другом. <изображение руки>

<Воскресенье> 3 °Сентября. <1828>

Боже мой, какая радость! Вчера приехали Папинька и брат, и вот их хорошие и худые новости: 1) что с них сняли цепи[63], и потому, приехавши в город, я исполнила желание сердца моего и иду служить неведомо никому благодарный молебен; 2) что Муравьев, Александр Николаевич, сделан начальником в Иркутске. Все чувства радости проснулись в душе моей! Они свободны хоть телом, думала я, и эта мысль услаждала горе знать их далеко и в заточении. Но, увы, жалея об них, горюя об ужасной участи, не могу не признаться, что рука Всевышнего карает их за многие дурные намерения. Освободить родину прекрасно, но проливать реками родную кровь есть первейшее из преступлений. Быть честным человеком, служить бескорыстно, облегчать несчастья, пожертвовать всем для пользы общей, сделать счастливыми тех, кто под властью твоей, и понемногу приучать народ необразованный и пылкий к мысли свободы, но свободы благоразумной, а не безграничной, – вот истинный гражданин, вот сын отечества, достойный носить имя славное, имя русского. Но тот, кто, увлекаясь пылкостью воображения, желает дать свободу людям, не понимающим силы слова сего, а воображающим, что она состоит в неограниченном удовлетворении страстей и корыстолюбия; тот, наконец, который для собственного величия и ослепляя себя мнимым желанием добра решается предать родину междоусобиям, грабежу, неистовству и всем ужасам бунта и под именем блага будущих поколений хочет возвыситься на развалинах собственного края, тот не должен носить священного имени, и одно только сострадание к его заблуждениям – вот все, что может он желать и получить от общества граждан.

Портрет А. С. Пушкина.

О. А. Кипренского. 1827 г.

Свобода народа есть желание сильнейшее души моей, но вот в чем оно заключается. Сначала запрети однажды навсегда явную и тайную продажу людей, позволяй мужикам откупаться на волю за условленную цену. Тогда тот, кто понимает силу слова сего, сам откупится. Я не прошу дать вдруг свободу всей России, они не могут понимать, что она состоит только в свободном пропуске из одного края в другой и что кроме собственной своей души и семейства и принадлежащих им домашних вещей они ничего не имеют и что все земли должны остаться за владельцами. Еще дай честное и бескорыстное управление внутренней части государства, ограничь лихоимство, позволь последнему нищему жаловаться на богатого вельможу, суди их публично и отдавай справедливость по установленным однажды и навсегда законам. Чтоб указ один не противоречил другому, чтоб, подписанный однажды, он навсегда сохранил свою силу и точность. Вот в чем состоит счастье России, и вот что всякая душа желать должна, а не той неограниченной и пустой детской конституции (имя которой, не говоря об самом уложении, едва ли третья часть людей понимает), которую хотели нам дать 14 числа.

(Плохие новости пришли из армии. И первая страшна, но вторая просто ужасна. Бедный генерал Дурнов был убит[64], когда поднимал свои войска в атаку. Несчастные его добрые родители! Мы с ними встречались, они были так добры ко мне. Я, право, не знаю, как бедная его маменька сможет перенести этот ужасный удар. Дай Бог ей сил вынести это! Другая новость еще страшнее, ибо это весть о гибели не одного, а множества людей. Она хуже, чем сама смерть. <Л.-гв.> Егерский полк бежал под натиском турок. Их генерал, два полковника и 10 офицеров убиты, и весь полк был бы истреблен, если б не армейская пехота, которая своей доблестью заставила турок отступить. О боже! Какой стыд! Гвардейский полк, бегущий от врага!

Это страшно, но мысль о том, что клеймо трусливых беглецов останется за ними на всю жизнь, – просто невыносима. Варну еще не взяли. Мы несем потери, кампания была плохо продумана по милости дражайшего Дибича[65], черт побери этих немцев. Меншиков (знаменитый)[66], которому после взятия Анапы было поручено руководить осадой Варны, при самом ее начале получил рану, которая, слава Богу, не смертельна. Все его действия во время кампании были действиями гениального человека. Армия рискует потерять в его лице очень дельного военачальника. К счастью, можно надеяться, что он вернется в строй. Его заместил граф Воронцов[67].

Что до Паскевича[68] – то он творит чудеса в азиатской Турции. Он занял Карс, войдя в город на плечах неприятеля, который, совершив вылазку, бежал к городу, преследуемый нашими победоносными батальонами. Он только что взял штурмом Ахалцых. Чтобы подбодрить своих солдат, он приказал песельникам всех полков петь; он занял еще много других мест.

Что касается основных сил, то их дела ухудшаются. Бог знает, чем это закончится. Мы с нетерпением ждем взятия Варны, так как с наступлением зимы условия становятся неблагоприятными для ведения войны, и после ее взятия армия расселится по зимним квартирам.)

<Изображение руки>

Первые впечатленья

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

Он часто был у нас, гостил, и все мы и весь дом полюбили пылкого доброго юношу. Он ходил с нами в лес, учил меня стрелять из лука; и наконец понемногу рассказал всю свою жизнь и вверился мне вполне. Тогда спросила я его рассказать мне первое впечатление, которое сделала я на него, и вот ответ его. «Вы взошли в комнату и удивили меня вашим станом. В нем не видел я того несносного жеманства, той ужасной затянутой тонины, которая так не нравилась мне в других. Мне же сказали, когда я спросил про вас, что вы Оленина и фрейлина! Я этому не хотел верить, потому что там еще сказали мне, что все фрейлины стары и дурны. Наконец вы пошли гулять. Скучая быть с людьми, с которыми я не любил сообщество, и помышляя о любезном крае, я пошел по одной существующей дорожке. Прошед мимо вас, я скоро услыхал, что зовет меня Софья и вместе милый голосочек ваш произнес: „Ах, пожалуйста, подите сюда“. Я удивился и подошел: вы стали со мной говорить и так пылко, искренно, так чувствительно, так умно, что я подумал: „Так молода, а как разумна: какая доверенность! какая искренность, она не знает меня и вверяет тайну[69], боится, чтоб для нее незнакомый совсем человек не подвергся опасности, и напоминает ему священное имя отца, чтоб дать силу своим просьбам и советам, не зная меня, остерегает против дурных людей“. Все это удивило и восхитило меня, я узнал, что в вас есть душа чувствительная и что лицо не обмануло меня. Я не могу описать, что чувствовал, смотря на вас, вы так меня удивили и восхитили».

А мое какое было первое впечатление. Когда он подошел к нам в саду и стал говорить с таким чувством, с такою душою, я сей час поняла, что он пылкий и добрейший из людей. Глаза его блистали, все изъясняемые им чувства и мнения показывали ум чистый, рассудительный, душу непорочную и благородную. Казалось, что с первой минуты нашего разговора мы поняли друг друга. Лице его, перед тем грустное, сделалось живым, глаза, до того незначащие, заблистали умом и чувствительностью. Когда встречались наши глаза, то казалось, что мы оба удивлялись друг другу. Мы забыли про Софью и только занялись тем разговором, который так интересовал нас обоих. Мы стали играть в кольца, два молодые пажа предложили мне свои услуги: один держал шаль мою, другой подымал роняемые мною кольца. Казак стоял и смотрел. А я, я была <в> восхищении от нашего разговора и чуть не прыгала на месте. Мы стали собираться ехать. Я гордо поблагодарила услужливых пажей. Подошла к нему и сказала, что надеюсь, что он будет к нам. Светской молодой человек верно бы повернул в свою пользу настоятельность, с которою я звала его к нам; особливо если б имел его стан, ловкость и приятную физиономию. Но милый этот сын природы умел лучше понимать меня и не увидел в моем поведении ничего предосудительного: он видел в нем чувство простое, не любопытства и не глупого кокетства, а просто желание сердца успокоиться. Мы поехали: всю дорогу думала я об молодом моем герое, все дрожала от нетерпения, чтоб он не нашел странным нашего приглашения, чтоб побоялся ввериться негодяям незнакомым. Прошло два дня. Приехал батюшка и сказал, что у него был Казак и что он очень интересен, что приедет с Алексеем. Как часто в этот день поглядывала я на дорогу и как забилось сердце мое, когда увидела я коляску Алексея и в ней высокого мужчину в казацкой шапке. Кто бы прочитал эти строки, подумал, что любовь действовала во мне тогда. Тот ошибется, и я пожалею от души об том, которой не может различить между благородным чувством желать знать об участи несчастных и <чувством> той пустой любви, которую называют англичане to be in Love.

Пребывание его в деревне

Мы подружились! Наступили мои рожденья. Приехало много гостей. Накануне ездили мы за грибами. Маминька в одной колясочке, William и Helene на одной стороне линейки, милая добрая Магу[70] на другой, также и я, а он посреди нас. Я была этот день нездорова, мои обыкновенные нервы разыгрались, мне дергало всю половину лица. Чета на другой стороне занималась для них приятным разговором. Наш трио молчал. Магу жалела обо мне, он смотрел на меня с сожалением и участием, а я закрывала рукою половину лица, чтоб не так приметно было, что его дергает. Наконец приехали мы в лес и вышли. Я стала просить его, чтоб он сделал мне из корки дерева чашечку, чтоб пить воду: мне было так дурно, что с помощью Магу добралась я до реки, и он скоро принес мне чашечку и оставил нас, потому что однажды, когда со мной сделался в лесу спазматический кашель, его не пустили и поэтому думал он, что ему и этот раз быть невозможно; я тому рада была и отдохнула на траве. Выпила воды, и мне стало легче. Мы разговорились потом об свете, об молодежи нашей, которую я бранила; я рассказывала ему, смеючись, как «делают куры» и как весело обходиться холодно и приказывать народу, которой ловит малейшее ваше желание. «Мне кажется, что свет вас немного избаловал и что вы любите всю эту пустую услужливость ваших молодых людей; она испортит вас». – «Не бойтесь, я уже привыкла к этому, и не свернуть так скоро мне голову, завтра посмотрите, как обращаюсь я с ними».

Рожденья

И вот багряную рукою

Заря от утренних долин

Выводит с солнцем за собою

Веселый праздник именин.

Настал желанный день. Мне минуло, увы, 21 год. Еще когда я одевалась, я получила несколько подарков, а именно герой прислал мне китайское зеленое вышитое шелком одеяло. Я сошла вниз. Все поздравляли меня, я благодарила. Смеялась, шутила и была очень весела. Поехали к обедне и, вернувшись, сей час пошли одеваться. Накануне еще он говорил мне, что ему неприятна мысль быть в таком большом обществе, и просил, чтоб я его не примечала во весь тот день и не вызывала на поприще. Хотел даже уехать, но я ему объявила, что рассержусь. Возвращаясь из церкви, лишь только что показались мы на мосту, как увидела я его бегущего к нам, он дожидался нас, сидя на маленькой крепости, и поспешил вынуть меня из коляски. «Я совсем соскучился без вас, как долго вы там были». – «Право? А я думала, что вам не может быть скучно в таком милом обществе», – сказала я, смеясь хитро и посмотрев на Магу, которая тут была и про красоту коей он мне часто говорил. Ответ его был взгляд, которой, казалось, обвинил меня. Сошедши вниз и одевшись со вкусом, я нашла его одного. Он, смеючись, посмотрел на мое одеяние и сказал, что я очень расфрантилась (его термин), я спросила, где тетушки мои[71]. «Они в саду». – «И так я пойду искать их». – «Я могу следовать за вами». Я замешкала с ответом. «Но вспомните, что я весь день не буду говорить с вами». Я согласилась, и мы пошли. «Я буду наблюдать за вами», – сказал он. «Да, я вам это позволяю, и я то же буду делать и заставлять вас входить во все игры и весельи». – «Анна Алексеевна! – был умоляющий ответ. – Да хоть как ни просите, но оно так будет, и я вас прошу не форсить, я этого не люблю». Он обещался быть послушным и милым. В конце сада нашла я тетушек: мы возвратились домой, и понемногу стали приезжать гости. Мы сели за стол. Пушкин, Сергей Галицын, Глинка, Зубовы[72] и прочие приехали. Меня за обедом все поздравляли, я краснела, благодарила и была в замешательстве. Наконец стали играть в барры. Хорунжий[73] в первый раз играл в них. Его отрядили наши неприятели, в партии коих он находился, чтоб он освободил пленных – сделанных нами. Он зашел за клумбу и, не примечен никем, подошел к пленному дураку Наумову[74] (влюбленному в Зубову) и освободил его. Увидя это, я то же решилась сделать. Прошла через дом, подошла на цыпочках и тронула Урусова, все закричали «victoire» («победа»). Наконец мы переменили игру. Потом стали петь. Часто поглядывал он на меня, и тогда я подошла к нему и сказала: «Ну, что – каково?». Он отвечал: «Чудесно». Наконец все разъехались дамы, остались одни мужчины: мы сели ужинать за особливой стол, и тут пошла возня: всякой пел свою песню или представлял какого-нибудь животного, потом заняла нас игра жидовской школы, и наконец всякий занялся своим соседом. Гали<цын> Рябчик сидел возле меня и сказал мне: «Я в восхищении от Казака». Да, сегодня он всем вскружил голову. «Но какая прелестная искренность (я стала пристальнее слушать), видно в нем сына природы! Вообразите, как подарил он меня, он мне сказал: „Не знаю, почему, но я к вам имею доверенность“». Он проговорился, подумала я и покраснела от страха и досады. Сердце все время не было у меня спокойно, пока были тут гости: они уехали поздно, он пошел провожать их, а мне как ни хотелось спать, но я дождалась его прихода и, подошед к нему, сказала: «Боже мой, не проговорились ли вы, вот что сказал мне Рябчик». – «Уверяю вас, что я ничего не говорил ему». – «И так я спокойна, пожалуйста, берегитесь, я никому из них не доверяю и все боюсь за вас». Он быстро посмотрел на меня и отошел в сторону, сел и закрыл лицо руками. Я подошла к нему. «Вы сердиты?» – спросила я. Он поднял голову, слезы блистали в его глазах, он с усилием вымолвил: «Нет». – «Ежели обидела вас, то прошу извинения, но это от одного участия». – «Ах Боже, вы не понимаете меня». И через несколько минут мы простились. На другой день, когда несносный фразер Львов пошел со мной с Магу гулять, Хорунжий подошел ко мне. Львов подошел к Маминьке, чтобы сказать ей какой-то сантиментальной вздор об сажаемых ею цветах. «Не стыдно ли вам было сердиться на меня вчера». – «Ах, А<нна> А<лексеевна)>, вы тогда меня не поняли, я сердился на вас? Боже мой, я слишком чувствовал, не мог найти слов изъяснить мысли мои, ваши слова дошли до глубины сердца!..» Но вдруг, остановившись, вскричал: «Дурак, сказал это всем, никогда не хотел признаться». Я покраснела, не продолжая разговора, пошла домой.

Ссора

Давно ль они часы досуга

Трапезу, мысли и дела

Делили дружно? Ныне злобно,

Врагам наследственным подобно,

. . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . .

Не засмеяться ль им, пока[75]…

Долго жили мы в ладу; но и самые вернейшие друзья иногда ссорятся. Между нами не кошка проскочила, а целые две лошади. Я должна признаться, что люблю спорить. А почему? Вопрос сделала совесть, а ей нельзя не отвечать. Итак, Душа, будь снисходительна и прости вольное мое прегрешение. Журнал – исповедь, итак, Отче Совесть, слушай. Я люблю спорить, потому что знаю, что спорю умно-разумно, что доказательства мои не суть доказательства пустые, и даже не от уверенности собственной, но чтение книг и потом рассуждение об них с чтением, а не слегка, что часто сама отвергаю мысли сочинителей, спрашиваю мнение у Отца, сообщаю ему свои суждения и получаю одобрение так часто, что оно заставляет меня думать, что я сужу здраво и разумно. Вот почему я люблю спорить серьезно. Шутя же я принимаюсь за другое дело, за софизмы. Доказываю, что белое – черное, и часто так оно удается, что я почти уверю, а через час после того стану доказывать то же совсем в противоположном смысле. Весело так спорить, когда видишь, что твой соперник горячится и что сама чувствуешь, что говоришь против себя же. Весело заставить его согласиться, чтоб потом довести его, чтоб он опять переменил свое мнение. Еще у меня достоинство: я умею невинно бесить, и от этого-то произошла наша ссора.

Все жить в ладу скучно: мир есть образ постоянства, а я это только прощаю в дружбе и иногда в любви. И так единообразность обыкновенно доводит нас к скуке, скука к зевоте, зевота к расстроенным нервам, нервы к слабости, слабость ко сну, сон к смерти, смерть к Вечности. А до последней я не хочу так скоро добраться, а потому стараюсь усыпать путь мой не маковыми цветами, которые клонят ко сну, но розами и даже с шипами, потому что последние, кольнув, разбудят иногда тебя посреди Рая воображения, но зато и не доведут к единообразию, к чему примыкает даже и путь счастья. Вот почему я поссорилась с Хорунжим, а именно за степных двух лошадей его (которых, между нами, никогда не видала, да и не знаю, на что они похожи).

Портрет А. А. Олениной.

П. Соколов. 1825 г.

Сидели мы у круглого стола. Мы, т<о> е<сть> Marу, цветок после мороза, Львов, Хорунжий и Аз. Все было спокойно. Marу шила и, подымая голову, darted a meaning glance at me and Quentin Durward[76]. Ленивый, но сантиментальный Львов гробовым голосом, и переплетя ногами, собирался читать стихи Батюшкова, я, перья ощипывая, завременно зевала, а Хорунжий собирался плести корзинку. «Который-то час?» – спросила я небрежно и тем расстроила позицию Львова, который, сидя против меня, собирался было обрисовать глазами всю пылкость и нежность поэзии недостойной своей кузине: но, услышав вопрос мой, как верный рыцарь, побежал смотреть на солнечные часы.

Ответ его был, что скоро час. «Боже! – воскликнула я, – Mary, come and I will teach you to send an arrow, it will serve you in good time»[77]. Я вскочила и, как стрела сама, полетела к цели, которая стояла на лугу. Все встрепенулись. «Дайте мне лук и стрелы», – было мое повеление, и оба юноши принесли мне их. Я поблагодарила их и стала стрелять не в мету, а в высоту. Стрелы падали в кусты (еще порядочный стих), Львов, мешая, подбирал. «Не пускайте стрел в кусты», – сказал Хорунжий. «А почему?» – был мой вопрос. «Потому что неловко поднимать». – «Какой вздор, я хочу». – «Но я не пойду за ними». – «А пойдете». – «Нет». – «Да». – «Нет». – «Да…» И стрела полетела в кусты. «Пожалуйста, принесите мне ее». – «Я сказал, что нет». – «Вы не принесете?» Он покачал головою. «И так я с вами не буду говорить». Позвонили к столу. Мы сели кушать. Он заговорил со мной, я улыбнулась, но молчала. Он заглядывал, заигрывал, заговаривал, а я… молчала. Прошел тот день, я все молчу. Другой настал. Заря прекрасная встала, день был хорош; я сошла вниз. «Ах, здравствуйте, А<нна> А<лексеевна>, – было мне приветствие. – Но что же, все еще сердиты?» Я все молчала. Пришел полдень. Глаза его меня умоляли простить его, но не хотел он сказать: «Простите?». А я, я улыбалась и молчала. Mary взялась мирить нас и написала на бумаге: «Помиритесь, попросите прошения». «Благодарю», – был короткий ответ.

<Воскресенье> 14 Октября. <1828>

Сей час из церкви: рожденья Марьи Феод<оровны>, был молебен и тут же услыхали мы о приезде государя. Проживши в Приютине до ужасного вихря и снега, я в прошедшее воскресенье приехала с Папинькой в град Петров. Накануне еще прострадала я нервической болью в щеке и целых пять дней сидела дома, была больная и принимала гостей – милую Barette[78] и чудесную Алину[79]. Я теперь здорова, но все еще болит щека. Три дня тому назад получили известие, что Варна взята или по усильному сопротивлению сдалась, но не прежде, как несколько рот нашей гвардии, вошед в пролом, прогулялись по городу и возвратились только по усильному повелению Государя. Кто же привез веселую эту новость? Человек, которой с штыком в руках взошел в Варну и за то получил чин генерала и крест Георгия. Но кто же это? ОН[80], и вновь знакомые мечты в душе уснувшей пробудила.

(<Среда> 17 октября. <1828>. Памятный день.

Я снова увидела… сегодня утром в английском магазине![81] Я увидела его вновь после войны уже генералом с заслуженным знаком отличия за храбрость – орденом Св. Георгия. Мы побеседовали, у меня достало смелости не смущаться и казаться веселой. Он был любезен, очень любезен. Весь день я была грустна. Меня одолевали воспоминания о прошлом, которого нельзя вернуть, мысли об утраченных надеждах мысли о настоящем, но, увы, тоже наполненном воспоминаниями, и мысли о будущем без иллюзий, без желаний. Я могу быть несч… но нет, к чему думать об этом? Я могу быть равнодушной ко всему, кроме дружбы. Я не задумываю больше желаний, все они, как прекрасные весенние цветы, сорваны и увяли, так же как и моя весна, они исчезли, чтобы никогда не возродиться. Я любила одного, уважала другого, первый стоит выше меня, другой ниже[82]. К счастью, жизнь, как и страдания, имеет предел! Первая по меньшей мере имеет утешение, которого не имеют вторые: мы надеемся на лучший мир, страдания же не имеют будущего!

<Среда> 5 декабря <1828>

Как давно я не писала в своем Журнале. Сколько великих и ужасных событий произошло в мире, сколько серьезных испытаний выпало на мою долю.

Вскоре после того, как я написала эту грустную тираду, у меня начались ревматические головные боли, и я слегла на 3 недели. Тем временем вся Россия надела траур, то был траур сердца по Ангелу-хранителю всех Несчастных – Императрице Марии. Взятие Варны вызвало в ней такую радость, что она заболела. Поначалу болезнь не казалась опасной, но впоследствии она вызвала осложнение. Государь приехал из армии 14 ноября, накануне дня рождения Государыни, а десять дней спустя матери его не стало. Вся Россия оплакивает в ее лице Императрицу, Мать, Ангела-утешителя.

Эта страшная новость меня снова подкосила. Однако я поправлялась понемногу, но имела неосторожность отстоять дежурство у тела покойной – за эту неосмотрительность я заплатила новым приступом ревматизма. Господи Боже, какие мучения! От одних лишь воспоминаний о них у меня волосы на голове встают дыбом. Ночи напролет я не могла лечь ни на один, ни на другой бок. Мне удалили 2 зуба и, наконец, чтобы я смогла хоть ненадолго заснуть, мне вынуждены были дать опиум. В конце концов, благодаря заботам доктора Вольского[83], я выздоровела.

Но перейдем к самому важному: дело в том, что меня просватали, и теперь я не знаю, как мне быть[84].

Пока я мучилась, приехала Варвара Полторацкая-Киселева. Днем ранее приехал ее брат. Я с ним не виделась, потому что очень страдала, но, узнав о его приезде, покраснела.

Прошла еще неделя. Я чувствовала себя лучше, но была еще слишком слаба, чтобы выходить в гостиную.

22 ноября – день рождения папеньки и день, с которого я могу отсчитывать начало моего выздоровления.)

Настали рождения Батюшки, и я решилась выйти в гостиную. «Он будет»[85], – думала я и <употребила> кокетство, которое заставляет женщину приодеться, чтоб не потерять в глазах человека не совсем ей неприятного: и так чепчик был надет к лицу, голубая шаль драпирована со вкусом, темный капот с пуговками, и хотя уверяю, что сидела без всякого жеманства на диване, но чувствовала, что я была очень недурна. Приехали гости, друзья, родные, приехали милые Репнины, все окружили мой диван, все искренно меня поздравляли, все говорили, как рады видеть меня. Как приятны эти доказательства дружбы и intérêt (внимания), они меня очень тронули. Добрый Basil сидел у ног моих и напевал мне нежный вздор. Вдруг дверь отворила<сь>, и взошел Киселев. Как он покраснел, и я так же. Он подошел, поздравил меня с замешательством с выздоровлением и с рождением Папинь<ки>, я отвечала, также немного смутившись…

(<Среда> 20 марта <1829>

Сколько месяцев пролетело, сколько радостных и горестных событий произошло за то время, что я не раскрывала этих страниц! Я ездила в Москву, вновь повидала сестру, и вот я снова у своего очага. Но, боже, какая перемена свершилась во мне! Я больше не смеюсь, не шучу, и мне самой уже непонятно, как могла я в прошлом году оживлять целое общество, а в Москве поддерживать то игривый, то серьезный разговор. Мой характер страшно изменился. Я этому сама дивлюсь. Один единственный предмет, одна единственная мысль занимает меня. Но скорблю я не о себе, а о милой моей Алине[86] и об Ольге[87], чье поведение было невообразимо. Что же касается первой, то, влекомая роком, она допустила безрассудный поступок, разрушивший все иллюзии, которые я питала относительно совершенства ее натуры.

Увы! Боже милосердный, от чего зависит добрая репутация и доля женская!)

Оставя Петерб<ург>, я уверена была, что Киселев меня любит, и все еще думаю, что он, как Онегин: «Я верно б, кроме вас одной, Невесты не искал иной». Но, к счастью, не тот резон он бы мне дал, а тот, что имение его не позволяет в расстроенном его положении помышлять об супружестве, но все равно я в него не влюблена и, по счастью, ни в кого, и потому люблю просто его общество и перестала прочить его в женихи себе. Итак, баста. Приезд мой в Москву и пребывание там было только приятно, потому что я видела сестру, счастливую как нельзя более: Grégoire – ангел[88]. Таких людей найти невозможно, я все время почти жила с нею и приезжала домой ночевать, иногда выезжала по балам, но веселья мало находила, познакомилась с Баратынским и восхитила его и Гурко[89] своею любезностью. Ого, ого, ого.

Наконец Варинька родила дочь Ольгу, и все прошло благополучно. Мы поутру ничего не знали, они нас обманули, прислав сказать с утра, что едут обедать к Сонцову[90] (немалая скотина), но когда мы туда вечером в 5 часов приехали, то узнали что Вар<инька> родила. Маминька туда поехала, а мне от радости сделалось дурно, потом и я туда приехала и в тот же вечер видела ее – трудно описать мою радость. Поживши с нею еще 5 недель, я простилась! Ах, как грустно! И, не оглядываясь, оставили скучный город Москву. Приехавши сюда, услышала я все истории, случившиеся без меня. И вот причина моей грусти. Может быть, и собственное мое состояние вмешивается во все это, и что неизвестность и пустота сердечная прибавляют многое к настоящей грусти моей, но повторю опять во всем: да будет воля ТВОЯ.

Апрель, великий четверг <11 апреля 1829>

Две недели была больна, скоро праздник, часто видела того, кто ко мне неравнодушен. А я? Я люблю его общество; до сих пор еще не видела проченного мне жениха Дурнова[91].

<Пятница> 19 Апреля. <1829>

В середу был бал у графини Лаваль[92], но прежде чем быть у ней, мы заехали к Дурновой. Я была в белом бальном платье с тремя розными букетами на бие[93], на голове тоже, и украшения с бирюзой. Я взошла! Как билось и смущалось сердце мое, но лицо ничего не выражало из происходившего в душе моей. И признаюсь, ужасно быть впервой раз в доме, где не знаешь того, которого все желают, чтоб ты узнала поближе. Не знаю, не знаю, что за впечатление я сделала на него; но знаю только, что он все сидел против меня, разговаривал, и мне все думалось, что он говорит про себя, посмотрим, что за созданье (лучше, за зверь), которое Маминька мне так расхваляет. Ах, как тогда я часто дышала, но все казалась так unconscious of his gaze[94], что Маминька подумала, что в самом деле я была спокойна. Говори что хочешь, а ужасно быть с этой мыслию, что будто на показ в каком-либо месте. Мать, представя мне его, рекомендовала ему за хорошую приятельницу, с минуту она держала меня перед ним, я не смела посмотреть на него, мы оба молчали.

У Laval была несчастная Алина[95]. Сердце раздирается, говоря про нее. Там был черт Коссаковский[96]. Вот их история. Алину прочили за всех; за Лопухина[97], он ей сам отказал, хотя, по своему обыкновению, успел свернуть ей голову. Долго не могла она опомниться от этого удара, но потом отец ее почти просто навязывал ее Ванишь Воронцов[98] (Дурак), прошлую зиму предлагали ее Панину[99], тоже неудачно. Несколько лет тому назад была она в Италии и там познакомилась с поляком Коссаковским: он посватался за нее. Сумасбродная Софья Григорьевна[100] хотела выдать ее за него. Отец не позволил, и дело кончено. Эту зиму после помолвки Александрины Репниной за Кушелева-Безбородко vert-oeil (зеленый глаз) стали ладить свадьбу ее с другим братом, Grégoire[101]. Дело шло как нельзя лучше. В него вмешалась Сантиментальная Корова Багреева[102], которой Алина вверилась совершенно (один я знаю порок у Алины – желание выйти замуж), мне не нравилась эта связь с Сантиментальной, потому что я знала, что она влюблена в Кушелева: наконец уехали мы в Москву, и вот это случилось без нас. Кушелева вдруг отправили внутрь России; он уехал, не открывшись в любви. В то время как Алина получила этот удар, приехал Коссаковский. Он велел сказать К<нязю> Петру, что отказывается от всех претензий на руку Алины, хотя все ее обожает, и потому просит его не поступать с ним так сухо. Тот сказывает это Алине, которая уже прежде видела его у Зинаиды[103] и очень смутилась. После разговора с отцом они уговорились, ежели он позовет ее танцевать, то пойти с ним, и вот где начались истории. Он позвал ее танцевать: она вдруг начала благодарить его и говорить, (как трогательно, что он сохранил свое чувство)… Слово за слово, вышла декларация. Все это подслушала Багреева, чертовка.

Апрель <1829>

Неужели действует во мне воспоминание, неужели я еще могу лю… но нет, один ты, друг мой, один-один Журнал, узнаешь, что за чувство во мне, когда я слышу его голос[104]. (Это слеза воспоминания… быть может, сожаления. Я сожалею о прошлом. Воспоминания о нем всегда во мне). Знаю все, знаю все недостатки ЕГО, умею скрыть чувства, смеюсь, играю, весела, но, увы, не веселюсь. Опять слезы, опять горе, опять, о! Боже… Любовь, и любовь страстная к прошедшему былому. Один раз только я искренно полюбила, судьба не исполнила моего желания, Провидение Всеведущее, может быть, спасло меня. Я повинуюсь, не ропщу. Рассудок заменил место любви, но уничтожил воображение, надежду и желания: я пробудилась от счастливейшего сна, чтобы видеть настоящее: завеса отдернута…

Елизавета Михайловна Сперанская (в замужестве Фролова-Багреева; 1799–1857 гг.) – русская писательница, единственная дочь реформатора Михаила Сперанского и англичанки Елизаветы Стивенс. 1850-е гг.

Теперь уже не обманусь призраками. Как грустно мне на бале! Теперь мне все равно, я ко всему равнодушна. Сегодня весела, игрива, но не от души: в ней все пусто, все спокойно, но как все холодно. Мне кажется, что с прошедшей зимы я прожила век, целый век, и стара душою я, и думаю, что стара летами. Совестно сказать, что 21 год, а что эти лета в сравнении с целой жизнью.

Вчера глупейший бал и театр у нового посла Дюка Mortemare[105]. Играли провербы и l’ours et le Pacha («Медведь и Паша»), преглупо все. M-me Ste Aldegonde, sa belle soeur (его невестка) и жена человека, которой бежал в Америку, был приз de corps (арестантом) и теперь, как обыкновенно, входит в нашу службу, угощала или, лучше сказать, приседала входящим и плясала для своего удовольствия. Я малое время была, но вот что узнала. ОН[106] подошел ко мне и сказал мне почти на ухо, что брат бесподобной Алины Паниной прощен, то есть как Чернышев[107] – солдатом с выслугой. Мы говорили об Паниных, он стоял, облокотись на моем стуле. Эту минуту или время было можно назвать счастьем. Бибиков тоже увивался, но это все равно. Сегодня именины Государыни, я была дежурной, одета чудесно в желтом платье с рисованными гирляндами сирени, все сходят от него с ума: видела Варинькиного друга и желаемого ею мне жениха Матвея Велиурского[108]. Как он постарел. Познакомилась с Урусовой[109] и очень ее полюбила: обедала у Александрии Кушелевой[110] и буду там вечером. Новые свадьбы: Лиза Вяземская за Алек<сандра> Хитрово[111], К<няжна> Хованская за Кокошкина[112], Алек<сандрина> Лаваль за Коссаковскаго – мой черт.

Влюбившись в Кушелева, она никак не хотела, чтоб это сделалось. Она сдружилась с Косса<ковским>, дала ему рандеву у себя. Тут он увидел дуру сестру Кушелева, Лобанову[113], которой он стал говорить про свою любовь к Алине. Та пошла и ей все пересказала. Алина призналась ей же, что его любит. Багреева <нрзб>, он хитрил, Алина объявила, что выйдет за него одного, долго в том упорствовала, и что же теперь вышло. Коса<ковский>, видев, что дело не идет на лад, предложил руку свою Сиверсовой, которая ему отказала, говоря, что она знает, что он ищет Алину. Он велел ей сказать, что не он, а она за ним бегает. Потом посватался за Алек<сандрину> Лаваль, и говорят, что сегодня их помолвили.

<Пятница> 26 Апреля <1829>

В середу 24 была свадьба William’a и <нрзб> Forrester, все было очень хорошо, вечером я была у Андерсона, и мы немного танцевали. В тот же день я была у Алины, которая уехала с Государыней прежде в Варшаву [на] коронование, а там на месяц в Берлин. Сказали мне Репнины, что есть еще надежда для Алины. Дай Боже. Сегодня уехала Варвара Дми<триевна>, и я накануне, и как мне жаль ее.

(<Среда> 8 Мая <1829>

Первого мая – блестящая прогулка, но без всякого интереса, потому что он лишь один, и я не смею в том признаться. Он в Москве, его мать умерла[114], к тому же ему предстоит утешить там несчастных Паниных, которые потеряли Адель, свою сестру. Как я сочувствую прелестной Вере. Как страшно пережить подобную утрату! Второго мая – маменькины именины: у нас был вечер, довольно гостей и знаменитый Гумбольдт[115], но о нем позже. Замечательнее всего то, что бедный Сергей Голицын, который только вчера уехал на войну, из-за кокетства M-lle Ярцевой[116], был на вечере так же, как и последняя. Он безумно в нее влюблен, а она своими ужасными словами только что отправила его на войну. Он желал поступить на службу; влюбившись, передумал. Чтобы убедиться в ее чувствах, он однажды сказал ей: «Что подумают в обществе о том, что я не иду на войну?» – «Что думаю я, – был жестокий ответ, – так это то, что вы трусите». После этих слов он подал прошение, поступил в артиллерию и вскоре уехал. Бог знает, чем все это кончится.

Что касается собственной моей персоны, то за мной ухаживал молодой Титов[117], и граф Комаровский[118] ко мне тоже неравнодушен. Что до его сестры, так она в последний раз была смешна со своими знаками внимания. Самое интересное сейчас – это то, что в прошлое воскресенье к нам впервые приехал граф Матвей Виельгорский. Это очаровательный человек. И я думаю, что если бы мечты Варвары могли исполниться, я была бы первой, кого это обрадовало. Его нельзя назвать красивым, но внешность его так приятна, и к тому же весь свет говорит о том, какой это редкостный человек. Он не очень молод, но от этого он будет лишь лучшим мужем. Лишь бы только Господь пожелал выполнить мое благоразумное намерение, возникшее впервые за столь долгий срок! Да будет на то его воля!

<Пятница> 17 мая. <1829>

Вот уже неделя, как маменька болеет. Ее болезнь началась с чего-то похожего на апоплексический удар, что вызвало у нас сильное беспокойство, но в действительности удара не было. Она еще хворает, а поскольку она так мнительна, то уверена, что у нее был удар. Это и вправду было на него похоже, но он был так слаб, что я уверена, что это было просто нервное расстройство. Одним словом, я спокойна на ее счет, хотя она теперь боится малейшего пустяка.

Однако я не могу не описать тех размышлений, на которые меня навел этот несчастный случай. Она цепляется теперь за все, чтобы поговорить о своей смерти, которая, уповаю на Господа, еще далека. Ни с чем не могу лучше сравнить чувства, которые я испытала и еще испытываю, как с камнем, брошенным откуда-то сверху и падающим к моим ногам, но мое сердце все еще леденеет при мысли, что некоторое время мне грозила опасность оказаться в самом страшном, самом беспросветном одиночестве, в котором только можно оказаться. Теперь, однако, мне кажется, что моя судьба не может более измениться.)

Я обречена, мне кажется, быть одной и проводить жизнь, не занимая собою никого. Без цели, без желаний, без надежд. Кажется, даже не пройти жизнь мою: все планы, что я делала, все рушились до сих пор без успеха. Надежды, как легкий пар, исчезли, от любви остались одни воспоминания, от дружбы – одни regrets (сожаления). Теперь «За днем проходит день, следов не оставляет», былое все в голове, будущее покрыто тьмою. Я перестаю желать, я перестала делать планы. Беды не минуешь, пусть сердце приучается все забывать, пусть, как камень холодный, не чувствует радостей земных, чтоб горе не имело также над ним влияния. Кто подумал бы, прочитав эти строки, что та, которая их пишет, почти всегда весела в гостиной; что улыбка на лице, когда горе в сердце, и что душу теснит и слезы на глазах, когда говорю я вздор и весела как соловей. Mais n’en jugez pas par l’apparence (Но не судите по внешнему виду). Вот что значит свет, вот как должно жить в нем. Кто мог бы сказать, что беспокоит меня мое состояние непристроенное, uncertain (неопределенное), что я бы желала знать судьбу мою. Но что же делать? Не роптать и повиноваться промыслу Божьему, и предузнавая несчастья, и не горюя об будущем. Ах, Анета, Анета, ты не чувствуешь всего своего благополучия.

(На днях Василий Репнин уехал в Берлин. Мне было очень грустно с ним прощаться. Это такой прекрасный человек, каких теперь очень мало. До этого мы с Репниными и графиней Зубовой совершили конную прогулку в Екатерингоф, и нам было очень весело. Еще мы ездили на один день к этим тупицам Кушелевым[119] – несносным, горделивым, глупым, скупым и лишенным всякого чувства. С нами была Варетт[120], это сокровище, и M-lle Козлова[121]. Прогулка была очень приятной, хотя меня и одолевала жесточайшая хандра.

В прошлое воскресенье у нас были гости, среди молодых людей – Киселев и Титов. Оба весьма любезны. Мадам Василевская в ярости, и уже давно, так как первый, после несколько странного ухаживания за нею ни разу за весь вечер к ней не подошел и явно слишком долго разговаривал со мной.

Во вторник я провела приятный вечер дома. Премилый граф Виельгорский пришел после восьми и остался далеко за полночь. Он очень любезен, очень; а это обаяние, эти манеры «gentlemanlike»[122] снискали ему обожание всех его друзей и в обществе делают его одним из очаровательнейших собеседников. Если бы я смела высказать свою тайную мысль, но… я дала слово не строить ни предположений, ни планов.

<Среда> 22 мая. <1829>

Маменька все еще нездорова. В прошлое воскресенье у нас не было дам, но вечер, на котором присутствовали лишь мужчины, был весьма приятен. Был Краевский, который безумно рад тому, что его приняли в Коллегию иностранных дел. Я называю его первым, потому что кроме него и Штоля, художника-флориста, я не знаю никого, кто наводил бы на меня такую скуку. Если К<раевский> предполагает, что белые пуговицы помогут ему добиться моего расположения, то он ошибается, ибо ни белые, ни желтые, ни зеленые, ни серые, ни красные пуговицы не заставят меня переменить мнение.

Киселев пришел немного позднее Мейендорфов, Титова, Фишера и Виельгорского. Он уселся возле меня, но, поскольку я заговорила с графом Виельгорским, последний сел возле него. После недолгого разговора я сказала Кисе<леву> смеясь: «Вы не на своем месте сидите», так как г-жа Василевская была слева от меня. Не дослушав конца моей фразы, кровь приливает к лицу его высокоблагородия, он вспыхивает как бенгальский огонь и усаживается напротив. Я охотно посмеялась бы над его обидчивостью, но граф воспользовался ею, сел возле меня и не покидал меня ни на минуту. К<иселев> мог подумать, что я сказала это намеренно, с тем, чтобы он уступил свое место графу, и уж менее всего я заинтересована в том, чтобы у него сложилось такое впечатление, ибо мне это и в голову не приходило.

Затем почти все ушли. Оставались лишь Мейендорф, Титов и граф, и до 12 мы проговорили о литературе.

<Воскресенье> 2 июня <1829> Петербург.

Мы все еще в городе, и причина тому грустна – бедняжка Анна Антоновна очень больна, и Бог знает, поправится ли она, но я все же надеюсь на лучшее. Алексей недавно уехал в наше поместье. Петр с герцогом. Мы ожидаем приезда Варвары с мужем и очаровательной малышкой, она не может жить у нас, потому что у нас болели корью и все еще болеют коклюшем. Какая прекрасная погода! И один Бог знает, когда мы поедем в Приютино. Как великолепна река, какое чудесное небо, ни одного облачка! Нева, как гордая красавица, спокойна, тиха, но хороша, очень хороша… Из окна я вижу крепость, ее стены, мост через Неву… Я слышу доносящийся издалека шум экипажей – какая прекрасная картина, как она меланхолична, какие навевает грезы, сколько дум о жизни, и особенно о будущем пробуждает она! Меня спрашивают, что я пишу, они хотели бы прочесть мой журнал! Они никогда его не увидят! Да и зачем, он лишь опечалил бы их. Алексей, уезжая, просил меня приготовить к его возвращению сюрприз. Он часто говорил о… Мне очень бы хотелось как можно скорее получить от него письмо. И почему ж это? – спрашивает мой внутренний голос. Да потому, что оно, как я предполагаю, должно удовлетворить мой интерес.

Интерес

Лицо приятное, мягкое, но задумчивое, взгляд острый, живой, волосы совершенно седые, рост средний, он худощав. Одет весьма изысканно, без претензий, свойственных выскочкам. Манера поведения непринужденная, мягкая, приятная и предупредительная. Вот облик этого обаятельного человека. Увидев его впервые, я сама себе тут же сказала: «Вот настоящий джентльмен», – и я не ошиблась. Я всегда думала и продолжаю думать, что внешность редко обманывает, особенно глаза. Эта личность с первого взгляда вызывает к себе интерес, и этот интерес сохраняется навсегда. Никогда и ни к кому не была я так расположена, как к этому человеку, он внушал мне доверие и уважение, которые лежат в основе всех самых глубоких чувств. Находясь в его обществе, мне казалось, что я в обществе такого совершенного существа, такого человека, которому охотно и безбоязненно доверила бы свою жизнь. Я не испытывала к нему идеальной любви, это было скорее поклонение, уважение, восхищение.

Его возраст – думаю, лет сорок – нисколько меня не пугал. Да, на него я могла положиться, ибо его столь твердые правила были верным залогом счастья. Его безупречная репутация, обожание, которое он внушает всем без исключения, убеждали меня, что видеть его и любить – одно и то же. Счастлива та женщина, которая его полюбит; он, кажется, создан для того, чтобы нести в мир счастье.

Во вторник мы заезжали к Фишерам. Какое прекрасное заведение! Как я радовалась тому, что Интерес был там тоже. Там были папенька, маменька, Мейендорф, граф Виельгорский, моя кузина Марфа и мадам Адам, урожденная Полторацкая, другая моя кузина – прелестная женщина. Я подтрунивала над графом Виельгорским по поводу его учености в области ботаники. Он был, по обыкновению, очарователен и просил позволения провести вечер у нас. Вечером у нас были Глинка и Иванов, придворный певчий. Боже, какой прекрасный тенор! Граф приехал поздно, но тоже пел и оставался долго, очень долго… Вот и все, вот и все, вот и все!

<Суббота> 8 июня <1829>

Бедная Анна Антоновна умерла. Она не смогла перенести болезнь. Да простит Всевышний все ее вольные и невольные прегрешения! Через месяц исполнился бы уже год, как не стало г-на Ермолаева; она не смогла жить без него. Хотя при жизни любовь их и была беззаконной и смешной, но она была возможна благодаря ее постоянству. А ее смерть освятила их любовь, сделав ее достойной восхищения. Приехала Варвара, моя милая Варвара. Ее малышка прелестна. Все свое время я провожу у нее. Утром в день смерти бедной немки Виельгорский приехал к ней, так как она живет в доме моей тетушки Волконской <нрзб>. Граф уезжает на месяц в свое поместье, а потом вернется сюда, и тогда, надеюсь, мы будем видеть его часто. Но нет, он будет опасаться приходить, чтобы не возбудить толков о себе. Он будет все так же галантен со мной: он не может меня полюбить. Его сердце слишком устало от любви, чтобы он мог помышлять о женитьбе на мне, и к тому же во мне теперь слишком мало очарования, я чувствую сама, что я уже не та, кем была в 18, 19 лет. Тогда я еще могла внушать страсть многим, сейчас… Никогда! Но так ли уж нужна страсть, чтобы создать благополучную семью и быть счастливой? Нет, но нужна хоть капля любви с одной стороны, а я не могу ее более внушать. Annette перечитала страницу 90 своего Журнала. Вот она, будущая жизнь!)

Дума. Жизнь моя

Перед отъездом в Приютино, на другой день приезда Вариньки, ушла я на балкон и там засмотрелась на Неву. Как чистое зеркало, отражала она все предметы на берегах своих <…>

Приютино

Тра-ла-ла-ла, тра-ла-ла-ла, тра-ла-ла-ла, я презираю всех и вся. Ах, Боже мой, как весело на даче! Что за время, что за покой. Хоть весь день пой. Бог мой, какой… ты что… ах, не скажу… я пережила все, и теперь в сердечной или с сердечной пустоты пою, шалю, свищю, и все на ю с одним исключением – только люблю нет, я к сему слову прилагаю отрицательную частичку не, и выходит все прекрасно. Не люблю. Прекрасно, прекрасно… Чу, едет кто-то, не к нам ли? Нет, к нам некому быть, любимцы и любители все разъехались по местам, по морям, по буграм, по долам, по горам, по лесам, по садам, ай люли, люли, ай лелешеньки мои… смотрю и ничего не вижу, слушаю и ничего не слышу.

Портрет княжны Волконской.

Л. Фишер. 1858 г.

Княжна Варвара Николаевна Репнина-Волконская (1808–1891 гг.) – русская писательница и мемуаристка из рода Волконских, знакомая Н. В. Гоголя и «добрый ангел» украинского поэта Т. Г. Шевченко (ходатайствовала о его освобождении из ссылки)

Ах, браво, только чухонец не может быть, подойдем к балкону: ай да чухландия, хоть бы и барину так бойко проехать. Но он, может быть, едет к любезной! Ах как чувствительно! Больные глаза от грязи и полупьяное лицо очень хорошо рисуются в воображении с бессмертным богом любви. Да и то сказать, не один чухонский Амур бывает с куриной слепотою, и южный италианский Бог, любовник красоты и Психеи, бывает иногда не так-то здоров.

<Вторник> 25 июня <1829>

Как справедлив тот, кто сказал, что la vie d’une femme est toujours un roman (жизнь женщины всегда роман)! Прочитав прежние строки, кажется, что любовь, замужество, решение судьбы – все, все было далеко от меня, а теперь… Ничего не может быть ближе, и кто же об этом думает, я никогда не могла бы себе то вообразить. Жеорж Меендорф[123]. В первое воскресенье он был у нас, и Варинька заставила меня то заметить. Александр М<ейендорф>, приехавший из чужих краев, и старинный мой друг, был с ним и сочинил в честь Прию<тина> и мне стихи. Потом в прошедшую субботу George приехал один, и тут я сама заметила, что он был очень нежен и absent (рассеян). В воскресенье же (нет, в субботу вечером) приехал Александр. George был все два дня грустен, беспокоен, préoccupé (озабочен). Я всякую минуту боялась декларации. Но что меня и Вариньку изумило, это фраза, которую он ей сказал вечером, сидя и учась у ней играть в «Романс». В это время, как я пела и восхищала Алек<сандра> и даже Папиньку, George сказал Варе: «Signorina Sara Contessa» (Синьорина будет графиней). Barbe, как будто не понимая, отвечала: «Non e possibile, io sono maritata» (Это невозможно, я замужем). «А comment dire, – отвечал он, – vous verrez?» (A как сказать «увидите» по-итальянски?) «Ah, vederette», – отвечала она. «Eh bien, vederette, sara contessa» (Вот увидите, будет графиней). Barbe, все как будто бы не понимая, что говорит он не про нее, сказала: «Tanto meglio per me» (Так для меня лучше). И разговор кончился. Но он все был задумчив. Что хотел он сказать этим Sara contessa (будет графиней). Неужели он что-нибудь узнал об графе. Ах, ежели бы его устами да мед пить! Но нет, я не рождена для продолжительного счастья. При том же граф после свидания у Вариньки ведет себя очень странно, не думает ли он, что мы хотим поймать его. Ошибается, je suis moi-même trop ftère pour cela (я слишком горда для этого). Но я теперь говорю: Sara quel che sara (будь что будет). Да будет воля Твоя. Я пью воды и езжу верхом с Григорием[124]. Чем более знаю его, тем более люблю. Наши все разговоры так сериозны и для меня приятны, он истинно любит меня и желает мне счастья.

Не много время протекло, с собою радость унесло. Ольга занемогла 24 июня. Прежде еще она немного хворала, был у ней насморк. Но в этот день, вернувшись с катанья с Варинькой, нашли мы, что Маминька сидит у ней и беспокоится, что она все плачет и сучит ногами. Хотя не было видно никакого признака сериозной болезни, Варинька решилась в тот же вечер поехать в город. На другой день мы все туда же отправились. Приехали – почти не было надежды. До 1-го или 2-го сидела я в спальной, бедняжка была за перегородкой. На другой день ей было лучше. Она всегда любила меня более всех, даже матери и кормилицы: я взяла ее на руки, чтоб качать, пока уснула. М-me Андерсон, ее няня, она была спокойна, но уже нет Ольги, у которой я могла просиживать целые дни! Ей ставили пиявицы, делали все, что могли! Ничего не помогло!.. У кормилицы пропало ночью молоко, Ольга страдала и кричала; рано поутру пришла я к ней, она лежала на материнской постели, смерть сидела у ней в головах. Тронула ее руку, она была холодна и синя, глаза потускнели, дыхание тяжело. Что было со мной тогда! О Боже, Боже, с какою радостью отдала бы жизнь свою, чтоб спасти им этого ребенка! Дальность жизни моей так темна, как громовая туча, для них она была так светла! Так утешительна!.. Григорий приготавливал ей лекарство, и слезы текли на него. Я тронула ноги Ангела, они были холодны, я дала ей пить, она насилу могла проглотить. И когда сказала я ему: «Si vous donnez, donnez vite!» (Даете, так давайте быстро), он понял меня, но упрашивал оставить комнату: я видела, что нет спасения, вышла – через полчаса Ольга была в небесах… Я слишком взяла на себя и расплатилась горько с природою, опять был ужасной припадок нервической. Григорий, это совершенство людей, и тут успел помочь мне. Пришедши в верх, пошла я к Вариньке – ужасный день! Мы все сидели втроем. На другой <день> Г<ригорий> уехал хоронить Ольгу, а мне поручил В<ареньку>. Вставши под предлогом пойти куда нужно, она вышла в мраморную комнату, дверь была открыта в спальную, она скоро пошла туда и бросилась на кровать, где скончалась Ольга. Я оставила ее несколько времени, но, увидя, что она уж очень плачет, стала ее уговаривать; она не слушалась, я подняла ее с Машей и, вытолкав обеих в гостиную, заперла дверь на ключ. Обойдя кругом, я нашла Маминьку, которая рыдала над нею и ломала себе руки. «Боже мой, что мне делать!..» – говорила она. «Подите и успокойтесь, вы только вред ей делаете». Я подала В<ареньке> каплей, она выпила, я стала говорить ей об ее муже, и мало-помалу она успокоилась. Прошел и этот день. Мы переехали в Приютино. Опять спокойствие и веселость нашли гости: мы горюем все поодиночке, а веселимся вместе, но я плачу дань природе и слабею. Может быть, Смерть далеко от меня, может быть, сидит передо мною. Но я смотрю на нее с удовольствием, она то благо, которое Бог по бесконечной милости своей послал людям. Она – Ангел-утешитель, она – благо, которое все мы достигнуть стараться должны: она присоединяет нас к Всевышнему и там дает нам вкушать блаженство вечное. Одна разлука с милыми сердцу может заставить нас страшиться ее. Но что же разлука нескольких лет в сравнении Вечности. Как слеза горя посреди моря счастья! Как прекрасно можно представить ее! Как мирный гений, ведущий человека к истинному блаженству. Как избавитель рода человеческого. Ах, если б не было Смерти, а наша жизнь в этом мире была бы вечной, я думала бы, что нет Творца вселенной. Смерть есть печать его благости, его любви к людям. К нам в субботу вечером приехали братья Меендорфы; иногда я думаю, как и все, что George имеет виды: и сержусь на себя. Я его почитаю, даже, может быть… люблю. Да, люблю, но это чувство во мне соединено с такой боязнью! Алекс<андр> М<ейендорф> очень откровенен, все хочет знать, <не> имею ли я к кому-нибудь привязанности; что за вопрос, кто ж ему это скажет, ежели бы я и имела.

В воскресенье были у нас 3 черкеса и офицер армейский, тоже черкес. Они были очень милы, и двое из них делали разные штуки на лошадях. Они магометане.

(Я думаю, что ожидание у врат ада не может быть более невыносимым, чем жизнь, которую мы ведем в Приютине. Боже мой! Какая скука! Целыми днями ворчат, говорят глупости и обиняки, которые делают жизнь еще более тяжелой, но я надеюсь, что всему есть предел.)

25 Juillet (<Четверг> 25 июля <1829>)

Как ужасна неизвестность. Что бы я дала, чтоб проспать целые два месяца.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

31 Juиllet (<Среда> 31 июля <1829>)

Алексей приехал сегодня! Как я ему рада! Но, увы, он тоже думает, что все наши надежды тщетны! Что как горько сказать! Виельгорский и не думает обо мне… Боже, твоя святая воля неисповедима! Meendorf был здесь почти всякое воскресенье и приезжал по субботам. Невозможно было не заметить его исканий! Но, увы, как они страшны. Мысль ужасная быть за ним! Я его так боюсь, о Боже, Боже! Есть ли пред тобою молитва моя… Отец всевышний, у ног престола твоего прошу, умоляю, но об чем. Того просить не смею. Ты властен в сердцах. О Боже, об чем, об ком молиться, прошу, сама чего не знаю, боюсь, о как боюсь другого. Боже, великий всемогущий Отец мой, о Боже, вокруг меня мертвое молчание, луна светит в окно… но тучи над нею, передо мной летает образ грозный, все тихо, один ветер шевелит листьями. Я в отчаянии, неужели судьба моя должна скоро решиться и без него! А он – он далеко и не думает обо мне. Страшно прочитать! Надо, надо молиться. Луна, кажется, дрожит на небе! Как грустно думать об будущем, потеряв всю надежду земную. Но она там… Бог всемогущий не оставит меня!.. Я вся дрожу.

<Среда> 21 Августа <1829>.

Перемена за переменой, и все выходит, что мы переливаем из пустого в порожное. Виельгорский приехал 13-го, а на другой же день был у Папиньки и очень-очень мил. Варинька была в городе с Gregoir’oм: он долго сидел и вдруг спросил сердитым голосом: «Что же ваш длинный немец? Как зовут его? Да, Меендорф». Он сказал это и так сам смутился. Но все это ничего не значит. Сюда приехал Хозрев-мирза, сын Аббас-мирзы, было 10-го большое представление. Он молод и довольно хорош[125]. Потоцкий дал бал 17-го, мы поехали в пятницу в город, чтобы быть у него. Мое платье было чудесное: белое, дымковое, рисованные цветы, а на голове натуральная зелень и деланные цветы; я очень к лицу была одета. Поехала, там познакомилась с гр<афиней> Фикельмон, урожденной Хитровой[126], как она мила! Виельгорский там был; сперва мы оба делали <вид>, что не видали друг друга; но переходя из одной комнаты в другую, он подошел ко мне. Стал говорить и так покраснел, что я удивилась. Потом мы танцевали полонез, он был очень мил. За ужином я познакомилась с Мирза-Сале[127] из свиты принца, премилый персиянин.

Мы были, видали, уезжали. Как холодно я пишу. Но память сердца сильней рассудка, как чисто я все помню. Сегодня поехал Gregoire, он едет в свою деревню улаживать дела, как грустно с ним расставаться, он искренно меня любит, такой чудесный человек.

(Ольга Строганова закончила свою карьеру. После того, как она проделала с графом Ферзеном (самым большим в своем роде негодяем) все, что только можно вообразить, после того, как она вступила с ним в тайную переписку и имела такие же тайные встречи, она приняла решение и дала себя похитить 1 июля. Она была готова совершить этот немыслимый шаг еще несколько месяцев тому назад. Каждый раз, как она ездила со своими сестрами верхом и пускала лошадь галопом, она бросала наземь записочку, которую поднимал ее молодчик. Наконец, отъезд в Городню решен. Она пишет ему записку, в которой говорит: замужество или смерть. Вскоре все готово. Вечером она представляется, что у нее болит голова: у нее возбужденный вид, она просит разрешения удалиться, выходит в сад, там ее поджидает Б<реверн>[128], один из заговорщиков, который отвозит ее к Черной речке, там они пересекают озеро, и, поскольку они очень спешат, Б<реверн> вталкивает ее в экипаж, где находится Ферзен. Они отъезжают и отправляются в Тайцы[129]. Там их ожидают свидетели. Но священник соглашается их обвенчать лишь при условии, что ему заплатят 5 тысяч руб. и гарантируют тысячу руб. в год. В 5 утра они обвенчаны, и Ольга едет ночевать с ним в Тайцы, где ее ждет модистка, чтобы ей прислуживать. Свидетели были Бреверн, Соломирский-старший[130] и Ланской[131]. Горничная Ольги, поджидая ее, уснула. Наконец она просыпается и слышит, что все вокруг нее спит. Она входит в комнату и не находит ее. Вот так ее «побег» был обнаружен. На следующий день принуждены были об этом сказать графине. Бедная мать ее тут же простила, но вернулись они только под вечер. Утром Ольга успела еще сходить с ним на маневры. Ай да баба.

Приехал император. Думали, что он простит виновных. Он же, напротив, велел его судить. Ферзена отправили в какой-то гарнизон, свидетели же за то, что подписали подложные бумаги, были отправлены в армию. Ольга последовала за мужем. Она не чувствует никакого раскаяния, так как потеряла всякий стыд, благородные чувства, понятие о чести. Боже, какой <нрзб>.)

Какие суждения, какие решения, какие предположения делать мне об будущей жизни? Никаких, говорит грозный рассудок, не ищи, не найдешь; но кто же, кто же жил без надежды!!!

<Воскресенье> 25 <августа 1829>

Титов приехал вчера (суббота) с Алексеем. Коминг сегодня уже здесь. Мы ожидаем гостей! Но, увы, неожиданных не жду! Сердце грустит, и даже не смеет надеяться. Кажется все кончено… Ужасной приговор! Но воля Великого неисповедима! Невольно гляжу в окно! Слушаю, все напрасно. Не хочется идти вниз, там надобно любезничать. А что идет на ум, когда душа тоскует. Надежда, надежда, ты подпора чувству. L’espérance est l’Entêtement du coeur (Надежда – это упрямство сердца). Надобно идти. Увы, когда пройдет все это. Ветрено, холодно, сердце замирает. Прости, души моей утешитель, Журнал!

Приютино 1829 <понедельник> 9 сентября.

(5-е число прошло весело. У нас было много народу. Вот их список: Виельгорский, Брусилов, Мейендорф, Каминг, Титов, Лонгинов, Дурнов, Крылов, Василевский, Тон, Галберг, Шиллинг, Будберг, Красовский, Языков, Краевский, Волконский, Штейнбок, Сухарев, Аткинсон, Полторацкий, Стасов, Свиньин, Лисенко, Жиафар, Шармуа, Гамплен, Львов, Фишер, Сухарева, Василевская, Оленины, Аткинсонова, Батюшков после обеда, – Симонетти-Камподонио и мадам Канкрина.

Я заранее знала, что Мейендорф, недавно приехавший из деревни, непременно явится к нам, как и тот, чье появление вряд ли его обрадует, а именно – граф Виельгорский. Поэтому я приготовилась к встрече с обоими, я была готова… Но можно ли быть готовой, когда боишься, когда надеешься, когда надежда вновь сменяется страхом!

Накануне рано утром приехал наш милый чудесный Фишер. Мы поехали в Рябово, и эта прогулка очень удалась. Фишер честнейший человек, какого я когда-либо знала. Он сердечно к нам привязан, и хотя мое замужество, вероятно, заставит его с грустью вздохнуть, он многое отдал бы, чтобы видеть меня устроенной и счастливой. Наступает утро, я спускаюсь.

Маменька еще не вернулась из церкви. Мы пошли немного прогуляться. Постепенно стал съезжаться народ. Входит Мейендорф с Камингом. Первый идет с торжествующим видом, с жаром и удовольствием беседуя с маменькой. После разговора с ней он набрался храбрости, подошел ко мне и обратился с какими-то словами, но я не намерена была подавать ему надежды. Я отвечала смеясь, но должна сказать правду – с некоторым сарказмом. Экипажи подъезжали один за другим, но поджидаемый нами не появлялся. У Варвары от досады и беспокойства за меня разболелась голова, мое бедное сердце билось, но внешне я была unconcerned[132].

Мейендорф меня избегал, потому что разговор со мной его раздосадовал. Теряя всякую надежду, разозлившаяся Варвара взяла под руку И. А. Крылова и стала рассказывать ему о том, что мы предполагали, и о том, чем мы располагаем. На крыльце было много народу, я стояла там тоже и грустно смотрела на дорогу. Ко мне подошел Красовский и начал говорить об Ольге Ферзен. Я проклинала ту скуку, которую он на меня наводил, отвлекая меня от моих мыслей, но я была вознаграждена за свое терпение, ибо увидела коляску с двумя мужчинами и несравненную серую шляпу. О, мое сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди от радости: это был он, тот, кого я ждала с таким страхом и с такой надеждой. Он был с Брусиловым, другом Петра. Он подошел ко мне, я слегка покраснела, и, немного поговорив с ним, предложила пойти вместе к маменьке.

Мы пошли прогуляться. Едва мы вышли из дому, как Мейендорф оказался возле меня и завел разговор. Брусилов шел с другой стороны. Я не хотела делать никаких авансов Мейендорфу. Он видел шедшего впереди нас графа, беседовавшего с маменькой. Он так хотел доказать ему, что мы с ним в очень теплых отношениях. Но, по счастью, и у меня голова, которую редко проведешь: я подумала: ты хочешь меня завести, но подожди, брат, я сама штука.)

Портрет графини Е. Ф. Тизенгаузен и Д. Ф. Фикельмон.

А. П. Брюллов. 1825 г.

Дарья (Долли) Федоровна Фикельмон (урожд. Тизенгаузен; 1804–1863 гг.) – внучка фельдмаршала Кутузова, дочь Е. М. Хитрово, жена австрийского дипломата и политического деятеля К. Л. Фикельмона. Известна как хозяйка петербургского салона и автор обстоятельного «светского дневника» с подробным отчетом о дуэли и смерти А. С. Пушкина

Полынь – отсутствие, горе.

Акант – неразрывные узы.

Акация – тайна.

Летучка – желание понравиться.

Миндальное дерево – неосторожность.

Амарант (бархатник) – безразличие.

Амариллис – кокетливая женщина.

Анемона (ветреница) – постоянство.

Дикая анемона – болезнь.

Боярышник – осторожность, приятные надежды.

Василек белый – деликатность.

Василек голубой – верность.

Бальзам – добродетель.

Денная красавица (трехцветный вьюнок) – кокетство.

Мирабилис (ночецвет), флокс – страшиться любви.

Василек синий – чистота чувств.

Букет из зеленых листьев – надежда.

Белладонна (серебряный бутон <?>) – искренность.

Калужница, едкий лютик – доброжелательность.

Вереск – одиночество.

Самшит – одиночество.

Подмаренник – терпение.

Колокольчик – элегантность.

Настурция – насмешка.

Кедр – величие.

Гриб – быстрая удача.

Чистотел – первый вздох любви.

Дуб – любовь к родине.

Жимолость – любовные узы.

Мелисса – шутка.

Лимонное дерево – переписка.

Колокольчик – луг.

Вьюнок – непостоянство.

Мак-самосейка – отдых.

Рябчик императорский – гордость.

Зорька халцедонская – скорбь, путешествия.

Кипарис – смерть или траур, сожаление, отчаяние.

Кандык, собачий зуб (волчий зуб <?>) – вы даром теряете время.

Шиповник – несчастная любовь.

Терновник – стрела Амура.

Барбарис – угрызения совести.

Лавровый лист – надежное счастье.

Цветок вишневого дерева – не забывайте обо мне.

Цветок льна – простота.

Цветок лавра – пылкое желание.

Флердоранж – великодушие.

Пассифлора синяя – сердечная тревога.

Яблоневый цветок – раскаяние.

Ясень – повиновение.

Дрок – слабая надежда.

Можжевельник – неблагодарность.

Герань – уважение.

Чабрец – чем чаще я вас вижу, тем больше я вас люблю.

Красный левкой – тоска.

Желтый левкой (желтофиоль) – роскошь.

Злаки – вознаграждение за храбрость.

Цветок граната – крепкая дружба.

Фрукт граната – союз.

Гелиотроп – любить больше, чем самого себя.

Гортензия – стойкая женщина.

Гиацинт – любовь, причиняющая страдание, вы меня любите и причиняете мне <нрзб>

Бессмертник – вечная любовь.

Ирис – весть.

Аптечный жасмин (белый жасмин) – чистосердечие.

Жасмин крупноцветковый (испанский жасмин) – чувственность.

Текома укореняющаяся – дальняя страна.

Желтый жасмин – первое любовное томление.

Ситник – мореплавание.

Жонкиль – желание, наслаждение.

Лавр белый – душевная чистота.

Иван-чай – триумф.

Олеандр – красота.

Плющ – взаимная нежность.

Сирень – первое любовное волнение.

Белая сирень – чистота.

Желтая сирень – беспокойство.

Ромашка – терпение, грусть.

Белая ромашка – буду думать.

Майоран – обман.

Мята – теплота.

Незабудка – вспоминайте обо мне.

Мирта – любовь.

Нарцисс – самолюбие.

Гвоздика – чувство.

Белая гвоздика – девушка.

Китайская гвоздика – отвращение.

Гвоздика пестрая – отказ от любви.

Гвоздика розовая – верность при всех испытаниях.

Апельсин – нежность.

Медвежье ушко – вас пытаются соблазнить.

Вяз – твердость.

Мак – сон.

Анютины глазки – я разделяю ваши чувства.

Подснежник – надежда.

Барвинок – дружба на всю жизнь.

Тополь – молодость.

Дельфиниум – легкомыслие.

Сосна – свет.

Платан – тень.

Душистый горошек – утонченное удовольствие.

Примула – первые надежды, расцвет молодости.

Пирамидальный (тополь) – постоянство.

Лютик – нетерпение.

Резеда – кратковременное счастье.

Розмарин – правдивость.

Колючий кустарник – заботы, ревность.

Роза с шипами – брак.

Белая роза – невинность.

Садовая роза – проходящая красота.

Бутон розы – сердце, неискушенное в любви.

Желтая роза – неверность.

Мускатная роза – каприз.

Роза без шипов – искренний друг.

Плакучая ива – горькая обида.

Ель – удача.

Скабиоза – чувствительная и несчастная женщина.

Обыкновенная купена – секрет.

Мимоза – тайная и глубокая чувствительность.

Жасмин (чубушник) – воображаемая страсть.

Тимьян – легкомыслие.

Подсолнечник – гордость.

Ноготки – страдания.

Ноготки на голове – черная печаль.

Ноготки на груди – ревность.

Смоковница – надежда и заботы.

Подсолнечник – мои глаза видят лишь вас.

Тубероза – чувство.

Тюльпан – честность.

Фиалка махровая – взаимная дружба.

Фиалка, обрамленная листьями – тайная любовь.

Фиалка двухцветковая – совершенная красота.

Фиалка обыкновенная – скромность, целомудрие[133].

(Вечер накануне моих именин.

<Воскресенье, 2 февраля> 1830 год.

Сильное впечатление

Дни проходили за днями, мне было все равно; сердце, имевшее большие горести, привыкает к малейшим испытаниям. Пустота, скука заменила все другие чувства души; любить, я почти уверена, что не могу более, но это все равно, да, теперь мне все все равно. Но недавно эта холодная грусть поселилась во мне. Последний это был, может быть – что не удар, нет, но сердечное горе. Я его пережила, но мне оно стоило, ах, стоило, да, признаюсь, и стоит. Я только что воротилась с гулянья; меня позвала Маминька: «Посмотри-ка, кто приехал». Я взошла и увидела… кого же? Моего милого и доброго B.; я запрыгала от радости, поцеловала его от всей души, а он, он смеялся. «Когда вы приехали?» – «Только что, 3 часа: в 9 дней из Берлина». – «Вы похудели». – «Очень?» – «Но как я рада вас видеть, вы мне расскажете, все-все». – «Да, все, Анета»[134].

Петербург 1831 <суббота> 28 февраля

(Мой журнал был прерван, быть может, в более удобное время я продолжу описание некоторых эпизодов моей жизни. Но сейчас я расскажу о другом.

Развитие цивилизации (если можно так выразиться) породило в мире волну революций, которая едва ли уляжется в последующие века. После смерти Людовика XVIII на трон взошел его брат Карл X. Безвольный, поддающийся влиянию иезуитов, этот слабый король был несчастьем для своей страны, для себя самого и для всей семьи. За четыре года его глупость и непоследовательность – то излишняя суровость, то слабость – возбудили беспокойные и не совсем остывшие после Реставрации головы. Те, кто мог выиграть все и не мог проиграть ничего, завладевают тайно умами и восстанавливают их против бессильного и беспомощного правительства. Они возмущались министрами, требовали их отставки, а король, подчинявшийся им по своему нерешительному характеру, ничего не мог с ними поделать. Наконец в июле месяце 1830 года он издал свои знаменитые указы, которые решали судьбу Франции. Народ восстал и, руководимый опытными заговорщиками, давно готовившими бунт и готовыми к нему, штурмовал Лувр и Тюильри. Король со своей семьей был в <…> вместо того, чтобы принять серьезные решения, он выжидал, а потом послал семитысячный отряд, чтобы остановить обезумевший народ. Предсказать последствия нетрудно: войска были перебиты, большая часть дезертировала, а король скрылся в Рамбуйе. Атакующих отличал талант, обороняющихся – вялость и измена. Народ избрал главою королевства герцога Орлеанского, тайного вдохновителя заговора и врага скорбного и несчастного дома Бурбонов. Король отменил свои ордонансы, но было слишком поздно, он отрекся от престола ради его сохранения и ради Дофина, герцога Ангулемского, передав корону своему внуку, герцогу Бордосскому, сыну герцога Беррийского, убитого при выходе из Оперы. Было слишком поздно. Его отречение ничему не послужило, народ уже его низверг и не признал герцога Бордосского. Несчастная семья Бурбонов в третий раз покинула прекрасную землю Франции и королевское наследство своих отцов: она поехала искать убежища у своей вечной соперницы во времена своего процветания и отзывчивой защитницы в несчастьи: Англии. Она укрылась в замке Холи Руд, юдоли печальных воспоминаний и событий, и долгие месяцы ведет там жалкое существование обездоленной семьи.

Среди тех, кто остался верен своей присяге и последовал за низвергнутыми королевскими особами в эмиграцию, оказались два человека, очень дорогих нашему семейству: два брата Дама. Барон, во время первой революции отосланный десятилетним мальчиком учиться в Россию и отличившийся впоследствии в нашей победоносной армии в 14-м и 15-м годах, после Реставрации оставил нашу службу и уехал на родину, где женился на богатой наследнице, очень богатой, но очень некрасивой. После ранения Петр должен был поехать во Францию, чтобы пройти курс лечения в Марселе; он останавливался у барона Дама. Впоследствии, когда тот был уже министром иностранных дел, Алексей, будучи во Франции, также жил у него. Словом, Дама был для нас почти родственником. С Альфредом, графом де Дама, братом барона, мы познакомились в 25 году перед коронацией. Он был очень мил, и мы его часто видели в Петер<бурге> и особенно в Москве на коронации. Он посещал нас почти каждый день, и очень меня развлекал. Он приехал с новым посольством, прибывшим на коронацию Импер<атора> Николая. А когда мы отправлялись в Петербург, он поехал в Нижний, чтобы потом вернуться во Францию. Перед его отъездом я сделала ему два подарка: один – черкесское серебряное кольцо с чернью, другой (шутливый) – сережки, которые носят русские крестьянки. Я попросила его сохранить этот сувенир и подарить его своей избраннице, когда он женится. Мы расстались, и в памяти моей Альфред сохранился лишь благодаря тому приятному впечатлению, которое произвел на меня его нрав – открытый и веселый.

Вдруг в этом году, в феврале месяце, в мою комнату входит маменька и сообщает мне, что приехал наш давний знакомый, а ныне бедный эмигрант Альфред и что он должен зайти к нам. Я была этим очень обрадована, однако, в течение трех дней не видела его, ибо оправлялась от болезни и не выходила из комнаты. Наконец мы увиделись, и вскоре наше знакомство переросло в дружбу. Натуру Альфреда можно выразить одним-единственным словом, но это слово скажет о нем – о человеке, о характере – все, и это слово – благородство. Альфред благороден в своих чувствах, в своих поступках, в своем облике.

Теперь я смотрела на него, я изучала его уже не как 19-летняя ветреница, избалованная вниманием света, которая видела бы в нем, быть может, лишь очередного воздыхателя. Нет, теперь я смотрела на него глазами здравомыслящей 23-летней девушки, я поняла его в его несчастье и, думаю, стала ему другом на всю жизнь – я в этом уверена. Встретив его вновь, я сказала своему сердцу: «Вооружись мужеством! Альфред опасен для тебя». Да, это было правдой, но мое сердце, привыкшее к победам над собой, сумело воздвигнуть между ним и мною преграду из долга, и я стала для Альфреда тем, кем был для меня он – другом.

Эти три недели не были поэтическим сном. Это было бы, увы, слишком романтично, ведь дружба предписывает более спокойный, более строгий стиль; эти три недели промчались, увы (о, да простит меня мое здравомыслие), очень быстро, и срок его отъезда был назначен на масленице, на пятницу, в ночь. Сам он не рассчитывал отбыть так скоро, он надеялся пожить у нас подольше, и слезы наворачивались у него на глазах при мысли об отъезде. Но этот день в конце концов наступил. Брат Петр и его жена устраивали вечер. Они жили в том же доме, что и мы, в доме Гагарина, и устраивали его на Миллионной. Прежде чем перейти двор, чтобы попасть к себе, Альфред познакомил меня со знаменитым Ларош Жакленом[135], этим неистовым безумцем. В тот самый вечер он получил от своего брата письмо, содержание которого его несколько ободрило. Перед отъездом, выйдя из комнаты, Альфред шел за мной. Я обернулась и сказала ему: «Когда вы будете отправляться, г-н Альфред, я вас благословлю, потому что все, кого я благословляю, остаются целыми и невредимыми на войне и повсюду». «Тогда, – сказал он, становясь на одно колено, – благословение следует принять так». – «О, нет, нет, – сказала я, краснея, – к чему такое уничижение».

Вечер у моей свояченицы был очень приятным, мы разыгрывали шараду на слово «mariage» (женитьба). Альфред изображал новобрачную, а Крылов – молодого супруга. Первый поднял воротник своей рубашки, на нем было платье и шаль, драпирующая фигуру, на голове венок из флердоранжа, который странным образом контрастировал с большими бакенбардами и с неким подобием бороды. Мы чуть не умерли со смеху от его напускной кротости, но что нас поразило, так это его белые, как у женщины, руки. Вернувшись за полночь домой, мы сели ужинать, но казалось, что, переходя через двор, мы растеряли наше веселье. Альфред и мы все были печальны, но мы скрывали нашу печаль за искусственно поддерживаемым серьезным разговором. Я предложила по-русски выпить заздравную. Приказали принести вина, и когда все бокалы были наполнены, мы все встали, и Алексей произнес громко: «Дорогой граф Альфред! За здоровье герцога Бордосского и герцогини Беррийской». Он был так взволнован, что из глаз его полились слезы; он стал всем нам жать руки, говоря: «Благодарю, благодарю за столь любезное внимание». Затем Алексей встал один и выпил за здоровье его матушки, брата, сестры. Мы сделали то же, он больше не говорил ничего, кроме «благодарю», и все пожимал нам руки. Последний тост был за его здоровье и за благополучное его путешествие. У всех были слезы на глазах. Он схватил маменькину руку и мою и их поцеловал по очереди. Разговор, хотя и угасающий, продолжался до двух часов. Никто из нас не решался встать, опасаясь момента прощания. Наконец, в минуту краткого молчания часы пробили два. «Однако надо уже решиться», – сказал папенька. Все встали; Альфред простился со всеми. Когда он подошел ко мне, я перекрестила его. «Благодарю, тысячу раз благодарю», – сказал он, целуя мою руку. Я поцеловала его в щеку, слезы едва позволили мне пожелать ему счастливого пути. Все плакали горючими слезами. Это была ужасная минута. Я проводила его до лестницы и вернулась в свою комнату, чтобы дать волю слезам и видеть его отъезд, потому что его коляска на полозьях стояла во дворе. Вскоре я увидела, как он вышел в сопровождении моего брата и слуг со свечами. Коляска едва могла сдвинуться с места. Мороз был очень сильный, и она вмерзла в снег. Наконец после больших усилий она тронулась. Я провожала ее глазами до тех пор, пока она не выехала на улицу. Я встала на колени и стала молить бога хранить его в пути.

Потом я стала ждать его писем. И вот вчера пришло письмо из Берлина. В нем он больше всего пишет обо мне. Я прочитала его второпях, затем еще раз перечитала. Сейчас я расскажу, что пишет мне мой Брат Альфред – это имя он присвоил себе сам. Вот отрывок из его письма. Он рассказывает о происшествиях, которые с ним приключились, и добавляет, что только благодаря благословению Маменьки и Mlle Аннет он не был убит. Потом он продолжает: «Я уехал, и сердце мое щемит; Вы обращались со мной как с сыном и братом, и я казню себя за то, что не сумел выразить Вам свою признательность, но я так был взволнован, когда уезжал от Вас, что не мог произнести ни слова. Примите же слова моей искренней любви и благодарности. Скажите Mlle Аннет, сколь дорога мне ее дружба и сколь велико мое желание, чтобы она сохранила ко мне эти чувства. Прощайте, Madame, или нет, до свидания, что намного лучше, хотя я и не знаю, когда Вы позволите мне как сыну и брату снова вас обнять, вас, Madame Оленина, и ваших детей. А. Д.» Вот его письмо, и в нем он весь. Ни одной лишней фразы, но чувство таково, каково есть на самом деле. Бог знает, свидимся ли мы снова; но если когда-нибудь, по воле судьбы или новых переворотов, которые потрясают всю Европу, а может быть, просто по собственной прихоти я попала бы в его страну и оказалась бы под сенью его пенатов, я твердо уверена, что могла бы довериться ему: Альфред – я это знаю – никогда не истолковал бы в дурную сторону то, что я говорила, он видел в моих речах лишь выражение чувств, которые меня переполняли, и в моих шутках (к чему скрывать это, особенно здесь, если сам он добродушно говорил мне об этом) лишь игру живого ума. Однажды, смеясь, я ему сказала: «Я очень жалею, г-н Альфред, что я не ваш герцог Бордосский. Вы увидели бы тогда, как должно действовать». – «Я сожалею об этом куда больше вашего, я ведь знаю, как вы умны». Уезжая, Альфред сделал мне два подарка на память. Один из них никогда меня не покидает, это кольцо, изготовленное в Венеции. Другой – гондола, оттуда же. Странно, но на коронации при его отъезде я ему подарила серебряное черненое кольцо, привезенное с Кавказа. Это странное обстоятельство побудило меня говорить иногда, что я обручена. Кроме того, я подарила ему в шутку серьги – украшение, какое носят русские крестьянки, и по странной случайности они оказались среди вещей, которые ему удалось спасти, покидая Париж, и он привез их мне сюда. В свою очередь я подарила ему при его отъезде отсюда золоченую ложку, такую, какие заводят наши крестьяне. Я выгравировала на ней из предосторожности, опасаясь, чтобы она не попала в чужие руки, следующие слова: «Графу Альфреду де Дама. Санкт-Петербург 1831». Потом я подарила ему кошелек в форме русской кучерской шляпы с <нрзб> и медаль в честь коронации. Бог знает, когда я его увижу, он не знает, как искренно я желаю ему счастья!

Портрет Людовика XVIII.

Ф. П. С. Жерар.

Людовик XVIII (Луи-Станислас-Ксавье; 1755–1824 гг.) – король Франции в 1814–1824 гг. (с перерывом в 1815 г.), брат Людовика XVI. Занял престол в результате Реставрации Бурбонов, последовавшей за свержением Наполеона I

Петер<бург> 1831 май

Как странна женская доля! Достаточно простой неосторожности или всего лишь непоследовательности, и надежды на счастье разрушены! Мучает ли меня моя совесть? Да, но она корит меня не за неосторожность или непоследовательность, она упрекает меня лишь за создание видимости этих недостатков. И за что же мне приписывают их? Увы, за мою боязнь обнаружить свои подлинные чувства.

Мой брат Алексей хотел жениться на Софи Васильчиковой. Но ничего не удалось. Со своей стороны мы принялись за дело (как всегда) неуклюже, они отвечали неискренностью и даже кокетством со стороны барышни. Но в конце концов пока еще все было неопределенно, нас оттеснили, как говорят англичане, в общество иных-прочих. Они и Голицыны (Бабет)[136] устроили карусель[137]. Я участвовала в ней. Мое искусство верховой езды привлекло взгляды всех присутствующих, но, смею сказать, это мне не льстит; я так уверена в своем мастерстве, что даже удивлена, что этому удивляются. В этой карусели участвовали следующие пары: Василий Репнин и M-me Дивова[138], Смирнов и Софи Вас<ильчикова>, Мари, моя свояченица и Ревентлов (идиот) из посольства Дании, княгиня Зинаида Голиц<ына> и Зиновьев, княгиня Трубецкая и Озеров, Софи Карамзина и Моргенштерн (из посольства Швеции), Екатерина Вас<ильчикова> и Головин (дурак), я и князь Лобкович (из посольства Австрии). Мой кавалер был очень любезен. Более того – он был очарователен. Но он должен был уехать курьером в Австрию в связи с событиями в Польше, и потому мой партнер был заменен. И вот несчастье, это был граф Александр Алопеус, который в 16-летнем возрасте был в меня немножко влюблен. А к первой любви всегда возвращаются! Среди молодых людей на карусели был некто, выделявшийся изяществом во всех отношениях – и во внешности, и в манерах. Это был г-н Зиновьев. Он стал слегка ухаживать за мной, чуть более, чем требует обыкновенная учтивость, но столь осторожно, что, думаю, лишь я и моя свояченица это заметили. Но, увы, последний бал после карусели все расстроил. Он приехал на него поздно, он был на дежурстве. Я танцевала и была приглашена на все контрдансы, проклятый князь Куракин пригласил меня на мазурку за несколько минут до его прихода, и я вынуждена была ему отказать. Алопеус не отходил от меня, он протанцевал со мной французский танец, а потом уселся возле моего места, когда я танцевала. И все бы еще ничего, но поскольку Алопеус не танцевал мазурку, он водворился рядом с моим местом. Зиновьев более не танцевал, но сел возле мадам Балабиной и, казалось, беседовал с нею. Увы, я думаю, он скорее наблюдал. Я разговаривала, я смеялась с Алопеусом и думала, что это поможет мне скрыть мое разочарование, но З<иновьев>, по-видимому, был раздосадован этим; он не понял меня и стал ухаживать за Софи Вас<ильчиковой>. И если он сделал это, чтобы возбудить мою ревность, то вполне в этом преуспел. После мазурки он уехал. Граф Алопеус остался и продолжал свои ухаживания, но они мне удовольствия больше не доставляли. А злые замечания Софи Карамзиной сделали их просто несносными. З<иновьев> не сдержал обещания посетить нас, которое он дал брату. Я понимаю, что сама виновата. В свете распустили слух, что Алопеус мне нравится. С тех пор я видела Зиновьева лишь однажды на прогулке. Мы уезжали за город. Все мечты улетучились. И вот я более печальная и одинокая, чем когда-либо…)

(Прием при дворе на журфиксе в Эрмитаже 1 января 1833)

Прошло целых два года, и мой Журнал не подвинулся вперед. Дружба моя с милыми Блудовыми[139] занимает все минуты, остающиеся от шумной пустой светской жизни. Наша переписка – настоящий журнал: не худо вкратце описать теперешнюю мою жизнь. Два слова ее ясно представят: я беззаботно спокойна.

Познакомившись с Antoinette и Lidye, мы скоро сделались неразлучны: да и не могло иначе быть, кто коротко их узнает, тот верно полюбит: мы поняли друг друга, мы жили душою: наш мир – не светский мир, он – мир души, он – мир воображения. Усталая от холодности светской, от пустого занятия всегда в нем думать об себе, ne pas se compromettre (о том, чтобы не скомпрометировать себя), презирая расчеты молодых девушек, не понимающих самоотвержения, я схватилась с жадностию <за> протянутую руку, я прицепилась к ним, они оживили меня, как Пигмалион свою статую, я снова начала жить, чувствовать, любить! О, как сладостно истинное чувство дружбы, и как они его умели постигнуть! Примите же, друзья, мою благодарность; оживленная вами, я снова стала жить, пылать, чувствовать, понимать все великое, и вы вынули из сердца тернь, которую там оставили обманы света.

Pet. 1835 2 Février (Пет<ербург>, 1835, <суббота> 2 февраля)

Анна Федоровна Тютчева

Из дневников и воспоминаний

(фрагменты)

Анна Федоровна Тютчева (1829–1889) – дочь поэта Ф. И. Тютчева, фрейлина Высочайшего двора, жена И. С. Аксакова, мемуаристка; разделяла взгляды славянофилов.

Старшая дочь Ф. И. Тютчева от первой жены Элеоноры Федоровны Петерсон (1800–1838) родилась в Германии, получила образование в Мюнхенском королевском институте. В Россию приехала восемнадцатилетней девушкой.

До 23 лет проживала в поместье Овстуг Орловской губернии. Из-за стесненного материального положения семьи поэт ходатайствовал о назначении одной из своих дочерей фрейлиной двора.

В 1853 году Анна была назначена фрейлиной цесаревны Марии Александровны. Жена наследника престола предпочла некрасивую, серьезную девушку. Умная, наблюдательная и независимо мыслящая девушка, по-европейски образованная и в то же время русская патриотка, Тютчева становится любимой фрейлиной цесаревны и воспитательницей ее младших детей. Неожиданный поворот судьбы определил дальнейший путь Анны Федоровны – она стала общественным деятелем.

При дворе многие не терпели ее за прямолинейность, с которой Анна отстаивала свои взгляды, за близость ее к славянофилам, находили, что у нее «скверный характер». Как писал граф С. Д. Шереметев:

«Она играла роль, изрекала, критиковала, направляла и всего больше надоела всем и каждому. Мало-помалу она теряла свое значение по мере усиления ее соперницы А. Н. Мальцовой. Двор ей стал невыносим, и она вышла замуж».

В 1866 году Анна Тютчева стала женой И. С. Аксакова и на протяжении всей совместной жизни была его верным соратником и помощником.

С 1853-го по 1882 годы она вела дневник, еще в 1858 году Аксаков посоветовал ей писать воспоминания. Обладая несомненным литературным талантом, давая меткие и острые характеристики, Тютчева создала интересный портрет российских верхов в момент смены двух эпох.

Мне было 23 года, когда я была назначена фрейлиной двора великой княгини цесаревны, супруги наследника русского престола. Это было в 1853 году. Я в то время жила в деревне, в Орловской губернии[140]. Цесаревна никогда меня не видела и согласилась приблизить к себе лишь по просьбе великой княгини Марии Николаевны, которая была очень расположена к моему отцу. Наша семья находилась в то время в обстоятельствах довольно стесненных. Сестры мои[141] только что вышли из Смольного. Нас было дома три взрослых барышни, кроме того, мачеха[142] имела еще девочку[143] и двух маленьких сыновей[144]. Семья наша, таким образом, была большая, состояние же незначительное, и моей мачехе, иностранке по происхождению, с трудом удавалось при наших ограниченных средствах удовлетворять требованиям петербургской жизни в той среде, к которой мы принадлежали по связям моего отца, но отнюдь не по положению, не по состоянию.

Мой отец всю свою молодость провел в Германии, на дипломатической службе. Он там женился первым браком на моей матери[145], вдове господина Петерсона, после которого у нее осталось четыре сына. Отец мой имел от нее трех дочерей и потерял ее после двенадцати лет брака. Вторично он женился также на вдове, баронессе Дернберг, и вскоре после этого второго брака вернулся в Россию, где и обосновался.

Я получила воспитание отчасти у сестры моей матери[146], отчасти в Мюнхенском институте, где провела три года вместе с моими сестрами, которые были несколькими годами моложе меня. Когда мне минуло шестнадцать лет, отец выписал нас в Россию. Сестры были помещены в Смольный для продолжения образования, я же возвратилась в родительский дом. Мой отъезд из Германии навсегда оставил во мне грустное воспоминание. Меня так внезапно, как бы с корнем, вырвали из того мира, в котором протекло все мое детство, с которым меня связывали все мои привязанности, все впечатления, все привычки, – для того, чтобы вернуть меня в семью, совершенно мне чуждую, и на родину, также чуждую мне по языку, по нравам, даже по верованиям; правда, я принадлежала к этой религии, но никто меня ей не обучал.

С каким-то странным сжиманием сердца высадилась я в одно холодное и туманное сентябрьское утро на Английской набережной в Петербурге и впервые увидела эти тяжеловесные каменные громады, всегда окутанные туманной мглой и сыростью, и это низкое небо, серое и грязное, лениво нависающее в течение всего почти года над северной Пальмирой. Впечатление, вынесенное мною тогда, не изменилось и впоследствии; никогда мне не удалось полюбить эту великолепную и мрачную столицу, в которой усилия человека, деньги, промышленность и искусство ведут тщетную борьбу с отвратительным климатом и с болотистой почвой и холодные красоты которой, лишенные прелести и поэзии, являются как бы символом деспотической силы. Эти первые впечатления не стали отрадней, когда тяжелая наемная карета привезла нас в отель «Демут», где жили мои родители и где мы провели всю зиму в неуютной обстановке русской гостиницы того времени. Мы занимали помещение очень безобразное, грязное и вонючее, с окнами на не менее грязный двор, которое, однако, обходилось нам очень дорого. Эта обстановка представляла печальный контраст с просторными и светлыми залами моего института в Германии, окруженного свежею зеленью сада с его липами и кустами роз.

Мои сестры были вскоре помещены в Смольный, одна пенсионеркой цесаревны, другая пенсионеркой великой княгини Марии Николаевны. Я постоянно их навещала, и эти посещения были моей единственной радостью и единственным развлечением, а вскоре сделались для меня обязанностью и даже целью жизни. Несмотря на свою молодость, я скоро была поражена недостатками того воспитания, которое давалось детям в этом учебном заведении. Образование, получаемое там, было вообще очень слабо, но особенно плохо было поставлено нравственное воспитание. Религиозное воспитание заключалось исключительно в соблюдении чисто внешней обрядности, и довольно длинные службы, на которых ученицы обязаны были присутствовать в воскресные и праздничные дни, представлялись им только утомительными и совершенно пустыми обрядами.

О религии как об основе нравственной жизни и нравственного долга не было и речи. Весь дух, царивший в заведении, развивал в детях прежде всего тщеславие и светскость. Хорошенькие ученицы, те, которые лучше других умели танцевать и грациозно кланяться, умели причесываться со вкусом и искусно оттенять клюквенным соком бледность лица, всегда могли рассчитывать на расположение со стороны начальницы, г-жи Леонтьевой, а следовательно, и со стороны директрисы и классных дам. Дети богатых и сановных родителей составляли особую аристократию в классах. Для них почти не существовало правил институтской дисциплины. Они могли безнаказанно пропускать уроки, по утрам долго спать, не обращая внимания на звон колокола, пренебрегать обедом, подаваемым в общей столовой (кстати сказать, отвратительным), и питаться лакомствами из соседней лавочки. Как с нравственной, так и с физической стороны весь режим был отвратительный.

Мои сестры благодаря своим хорошеньким личикам и положению родителей, а главным образом благодаря протекции великих княгинь, пенсионерками которых они состояли, сразу попали в категорию аристократок, т. е. детей, обреченных на порчу. Благодаря Мюнхенскому институту они имели достаточно познаний, чтобы легко занять первое место в классе среди своих сверстниц, но я скоро поняла, как плохо их воспитывают, и старалась противодействовать злу, проводя с ними как можно больше времени; не давала им читать плохих романов, которые ученицы добывали себе с большой легкостью, поощряла их к серьезным занятиям и говорила с ними о религии, поскольку сама была в этом сведуща. В Мюнхенском королевском институте, где я окончила свое образование, я находилась под влиянием католических священников; они старались, поскольку это доступно нашему возрасту, привить нам благочестие, правда, несколько узкое и фанатическое, очень ригористическое, очень мелочное и в достаточной степени иезуитское, тем не менее это религиозное воспитание внушило нам душеспасительный страх перед тщеславием, легкомыслием, светскими удовольствиями, спектаклями, нарядами, чтением дурных книг, так что я относилась с ужасом ко всему тому, что превозносилось и ценилось в Смольном; в течение всей своей молодости я никогда не стремилась ни к развлечениям, ни к нарядам, и, несмотря на полную свободу в чтении и на любопытство, которое живо возбуждали во мне нарядные книжки романов, я никогда не находила удовольствия в французской литературе, в то время имевшей большой успех и оказавшей такое развращающее влияние на мысли многих молодых девушек.

Нет сомнения, что суровое воспитание дает характеру известную выдержку, которой всегда недостает людям, получившим слишком мягкое воспитание. Касаясь здесь вопроса о воспитании в женских учебных заведениях России, я совсем не имею в виду входить в подробности, которые завели бы меня слишком далеко, я хочу лишь сказать, что в этом отношении я узнала жизнь нашей родины с одной из ее самых характерных и самых тяжелых сторон: это поверхностное и легкомысленное воспитание является одним из многих результатов чисто внешней и показной цивилизации, лоск которой русское правительство, начиная с Петра Великого, старается привить нашему обществу, совершенно не заботясь о том, чтобы оно прониклось подлинными и серьезными элементами культуры. Отсутствие воспитания нравственного и религиозного широко раскрыло двери пропаганде нигилистических доктрин, которые в настоящее время нигде так не распространены, как в казенных учебных заведениях.

Ко времени моего приезда в Россию благодаря полученному мною воспитанию и природным склонностям религиозный интерес был во мне преобладающим. В Мюнхенском институте католические патеры, само собою разумеется, пустили в ход все возможные средства, чтобы привлечь меня к католицизму. Но та несколько искусственная экзальтация, которую они сумели мне внушить, не имела характера глубокого и сознательного убеждения и не могла не рассеяться под влиянием умственного развития. Вначале, не понимая по-русски, я не могла следить за нашей службой, которая мне казалась длинной и утомительной. Но потребность в молитве постоянно приводила меня в церковь, и я постепенно стала понимать наши молитвы и проникаться красотой православных обрядов. Два или три года спустя одна брошюра в несколько страниц – небольшой религиозный полемический трактат о нашей церкви, очень краткий, но яркий и вдохновенный, – произвела целый переворот в моем нравственном сознании. Это краткое изложение догматов нашей церкви принадлежало перу москвича Ал. С. Хомякова.

За первой брошюрой последовали еще две, также религиозно-полемического характера, дополнявшие первую. Эти брошюры, запрещенные в России и напечатанные за границей, первое издание которых было немедленно уничтожено иезуитами, были написаны на французском языке, затем переведены на английский и немецкий и, наконец, уже на русский. Этим немногим вдохновенным страницам, еще теперь слишком малоизвестным, предстоит огромное будущее; они явятся тем невидимым звеном, благодаря которому западная религиозная мысль, измученная отрицанием и сомнением, сольется с великой идеей церкви – церкви истинной православной, церкви идеальной, основанной Христом, а не церкви, понимаемой как организация государственная или общественная. Я никогда не забуду, какой лучезарной радостью исполнилось мое сердце при чтении этих страниц, которые с тех пор я так часто перечитывала и которые всегда производили на меня то же впечатление глубокой содержательности.

Анна Федоровна Аксакова (урожденная Тютчева; 1829–1889 гг.) – дочь поэта Ф. И. Тютчева, фрейлина Высочайшего двора, жена славянофила И. С. Аксакова, мемуаристка.

Фотограф А. Деньер. 1865 г.

Хомяков, однако, не был богословом по специальности; это был просто человек умный, писатель, поэт, ученый и прежде всего душа, глубоко проникнутая богосознанием. Он жил в Москве и стоял во главе той небольшой группы умных людей, которых наше глупое общество иронически прозвало славянофилами ввиду их националистических тенденций, но которые, по существу, были первыми мыслящими людьми, дерзнувшими поднять свой протестующий голос во имя самобытности России, и первые поняли, что Россия не есть лишь бесформенная и инертная масса, пригодная исключительно к тому, чтобы быть вылитой в любую форму европейской цивилизации и покрытой, по желанию, лоском английским, немецким или французским; они верили и они доказали, что Россия есть живой организм, что она таит в глубине своего существа свой собственный нравственный закон, свой собственный умственный и духовный уклад и что основная задача русского духа состоит в том, чтобы выявить эту идею, этот идеал русской жизни, придавленный и не понятый всеми нашими реформаторами и реорганизаторами на западный образец. В своих воспоминаниях я часто буду возвращаться к этой группе лиц; большинству из них благодаря преждевременной смерти и вследствие неблагоприятных обстоятельств не удалось выполнить той интеллектуальной работы, к которой они, казалось, были призваны, но они бросили семена плодотворной и оригинальной мысли, и в свое время эти семена принесут свои плоды.

Таким образом, моя душа и мое сердце сроднились с Россией благодаря брошюрам Хомякова. Я окончательно привязалась к своей новой родине после летнего пребывания в деревне отца в Орловской губернии. Вскоре я страстно полюбила русскую природу. Широкие горизонты, обширные степи, необозримые поля, почти девственные леса нашего Брянского уезда создавали самую поэтическую обстановку для моих юных мечтаний. Поэтому, когда отец написал мачехе о моем назначении в фрейлины к цесаревне и о том, что он приедет за мной в деревню, чтобы везти меня ко двору, я ни одной минуты не испытала чувства радости перед новой и сравнительно блестящей карьерой, открывавшейся передо мной.

Был конец декабря, и я помню, какие горькие слезы я проливала перед окном своей маленькой комнаты, откуда взору открывалось необозримое пространство, окутанное снежной пеленой. Я надеялась, что ко двору будет назначена одна из моих сестер. Дарье, старшей, было семнадцать лет, Китти, младшей, – шестнадцать, они обе были очень миловидны, на виду в Смольном и жаждали попасть ко двору и в свет, между тем как мне и то и другое внушало инстинктивный ужас. Но выбор цесаревны остановился именно на мне, потому что ей сказали, что мне двадцать три года, что я некрасива и что я воспитывалась за границей. Великая княгиня больше не хотела иметь около себя молодых девушек, получивших воспитание в петербургских учебных заведениях, так как благодаря одной из таких неудачных воспитанниц она только что пережила испытание, причинившее ей большое горе. Брат цесаревны, принц Александр Гессенский, старше ее всего на один год и неразлучный товарищ ее детства, сопровождал свою сестру в Россию, когда она вышла замуж за цесаревича, чрезвычайно полюбившего своего шурина. Действительно, принц был очень привлекателен; обладал прелестной наружностью и элегантной военной осанкой, при умении носить мундир; умом живым, веселым, склонным к шутке – на устах у него всегда были остроумные анекдоты и выпады, одним словом, он представлял из себя личность тем более незаменимую при дворе, что резко выделялся на общем фоне господствующих там банальности и скуки. Цесаревна обожала своего брата. Император Николай относился к нему благосклонно, и все, казалось, предвещало молодому принцу легкую карьеру и блестящее будущее.

К несчастью, при цесаревне в то время состояла фрейлиной некая Юлия Гауке, воспитанница Екатерининского института, дочь генерала, убитого в Варшаве на стороне русских в 1829 году[147], и благодаря этому получившая воспитание под специальным покровительством императорской семьи, а затем назначенная ко двору цесаревны. Эта девица в то время, т. е. в 52-м году, уже не первой молодости, никогда не была красива, но нравилась благодаря присущим полькам изяществу и пикантности. Скандальная хроника рассказывает, что принц был погружен в глубокую меланхолию вследствие неудачного романа с очень красивой дочерью графа Петра Шувалова, гофмейстера высочайшего двора, так как император Николай положил категорический запрет на его намерение жениться на молодой девушке. М-llе Гауке решила тогда утешить и развлечь влюбленного принца и исполнила это с таким успехом, что ей пришлось броситься к ногам цесаревны и объявить ей о необходимости покинуть свое место. Принц Александр, как человек чести, объявил, что женится на ней, но император Николай, не допускавший шуток, когда дело шло о добрых нравах императорской фамилии и императорского двора, пришел в величайший гнев и объявил, что виновники немедленно должны выехать из пределов России с воспрещением когда-либо вернуться; он даже отнял у принца его жалованье в 12 000 р., а у m-lle Гауке пенсию в 2500 руб., которую она получала за службу отца.

То был тяжелый удар для цесаревны: ее разлучали с нежно любимым братом, терявшим всякую надежду на какую-либо карьеру и вместе с тем все свои средства к существованию благодаря игре кокетки, увлекшей этого молодого человека без настоящей страсти ни с той, ни с другой стороны. Говорят, что она долго и неутешно плакала и что впоследствии к ней уже никогда не возвращались веселость и оживление, которыми она отличалась в то время, как брат принимал участие в ее повседневной жизни. И другие фрейлины императрицы, вышедшие из петербургских учебных заведений, давали повод для сплетни скандального характера. Некая Юлия Боде была удалена от двора за ее любовные интриги с красивым итальянским певцом Марио и за другие истории. Все эти события и послужили причиной моего назначения ко двору; меня выбрали как девушку благоразумную, серьезную и не особенно красивую; правда, великая княгиня знала меня исключительно по моим письмам к Карамзиным, которые ей прочли, чтобы познакомить ее с моим литературным развитием.

Отец мой приехал в Овстуг (название деревни, где мы жили) накануне нового 1853 года, с тем чтобы увезти меня с собой в Петербург. Но с ним сделался припадок подагры, или, лучше сказать, его обуял ужас при мысли о необходимости исполнять роль шаперона[148] при дочери, которую нужно было представить ко двору. Поэтому, к моему величайшему отчаянию, было решено, что я поеду в Петербург одна, под покровительством нашего управляющего Василия Кузьмича, и что по приезде в Петербург я прибегну на первых порах к гостеприимству наших друзей Карамзиных и попрошу их позаботиться о моем первом представлении ко двору.

4 января вечером я вместе со своей девушкой поместилась в большом возке, запряженном почтовыми лошадьми, за которым следовала кибитка с знаменитым Василием Кузьмичом, и покинула снежные равнины родительской вотчины, чтобы вступить в новую для меня жизнь. Я хорошо помню, что, несмотря на все красноречие моего отца, старавшегося изобразить в самых привлекательных красках эту новую жизнь, я уезжала с чувством ужасной тоски, в глубоком убеждении, что ожидавшее меня положение в конце концов не представляет из себя ничего иного, как неволю, правда, красивую и позолоченную, но все же неволю, которую по своему характеру я тысячу раз охотно променяла бы на независимость, хотя бы в самых скромных условиях, даже в бедности. Поэтому я без всякой радости шла навстречу будущему и с тяжелым сердцем порывала с прошлым моей первой молодости, не потому, чтобы в этом прошлом было для меня много светлого и теплого, но потому, что я привязалась к нему с той силой привязанности, которой мы обладаем только в юности и к которой уже не способны в последующих жизненных обстоятельствах и отношениях.

Долго и обильно текли мои слезы во мраке этой январской ночи, но наконец молодость взяла свое, меня стало занимать то, что я одна и совершенно самостоятельна; меня забавляло слышать, как на всякой подставе Василий Кузьмич кричал своим самым важным тоном: «Скорей лошадей для ее превосходительства, генеральши фрейлины Тютчевой!». Мне доставляло удовольствие давать большие начаи ямщикам, чтобы они гнали лошадей во весь дух, и я достигла того, что в ночь перед нашим приездом в Москву, около Подольска, я очутилась вместе с своим опрокинутым возком в глубоком овраге, с контуженной головой. Василий Кузьмич в полном отчаянии подобрал меня и уложил и кибитку, в которой я и доехала до Москвы. Здесь я, совсем разбитая, причалила к своей тетушке, сестре отца, г-же Сушковой[149]. Вид у меня, очевидно, был очень плачевный, ибо добрая тетушка расстроилась и немедленно велела поставить мне к голове пиявки, которые оказались очень кстати. Сколько я ни протестовала, я сделалась предметом самых тщательных забот, но я чувствовала, что в моем лице ухаживали не за мной лично и нежили не Анну Федоровну, а «казенное имущество». Через два дня я уже настолько оправилась, что меня могли отправить по железной дороге в Петербург под опекой семьи Самсоновых, одновременно отправлявшейся туда. В Петербурге меня встретили с ласковым и сердечным гостеприимством барышни Карамзины и их замужняя сестра княгиня Екатерина Николаевна Мещерская, с которой они жили после смерти матери Екатерины Андреевны Карамзиной, скончавшейся за год перед тем временем, о котором идет речь.

Имя Карамзиных воскрешает в моей памяти одно из самых дорогих и светлых воспоминаний юности. Салон Е. А. Карамзиной в течение двадцати и более лет был одним из самых привлекательных центров петербургской общественной жизни, истинным оазисом литературных и умственных интересов среди блестящего и пышного, но мало одухотворенного петербургского света. Историк Карамзин не принадлежал ни по своему происхождению, ни по состоянию к тому кругу, который принято называть высшим петербургским светом, ни к той аристократии, правда, более или менее случайной, которая тем не менее имеет претензию составлять обособленную касту. Однако, благодаря своему таланту и своим работам, Карамзин рано привлек к себе расположение императора Александра I; он был принят при дворе и стал близким человеком при императрицах Марии Федоровне[150] и Елисавете Алексеевне[151]; великая княгиня Екатерина Павловна питала к нему самые дружественные чувства. Он был связан тесной дружбой с Жуковским, которому впоследствии было поручено воспитание наследника, и с Вяземским, на внебрачной сестре которого он был женат. Вся литературно образованная и культурная молодежь моего времени принадлежала к высшим слоям русского общества, и Карамзин незаметным образом, как-то само собой, сделался руководителем и центром того литературного кружка, который в то время являлся и наиболее аристократическим кружком. После смерти Карамзина весь этот литературный мир продолжал группироваться вокруг его вдовы; так случилось, что в скромном салоне Е. А. Карамзиной в течение более двадцати лет собиралась самая культурная и образованная часть русского общества.

Я познакомилась с этим салоном лишь в самые последние годы жизни Екатерины Андреевны, уже в то время, когда самые выдающиеся писатели, входившие в него, как Пушкин, Дашков, Баратынский, Лермонтов, сошли со сцены. Но традиции остроумной беседы и умственных интересов сохранялись по-прежнему, и в этой скромной гостиной, с патриархальной обстановкой, с мебелью, обитой красным шерстяным штофом, сильно выцветшим от времени, можно было видеть самых хорошеньких и самых нарядных петербургских женщин в элегантных бальных туалетах прямо с придворного бала или пышного празднества расположившимися на красной оттоманке за затянувшейся иногда до четырех часов утра беседой. Вельможи, дипломаты, писатели, светские львы, художники – все дружески встречались на этой общей почве: здесь всегда можно было узнать самые последние политические новости, услышать интересное обсуждение вопроса дня или только что появившейся книги; отсюда люди уходили освеженные, отдохнувшие и оживленные. Трудно объяснить, откуда исходило то обаяние, благодаря которому, как только вы переступали порог салона Карамзиных, вы чувствовали себя свободнее и оживленнее, мысли становились смелей, разговор живей и остроумней. Серьезный и радушный прием Екатерины Андреевны, неизменно разливавшей чай за большим самоваром, создавал ту атмосферу доброжелательства и гостеприимства, которой мы все дышали в большой красной гостиной.

Но умной и вдохновенной руководительницей и душой этого гостеприимного салона была, несомненно, София Николаевна, дочь Карамзина от его первого брака с Елизаветой Ивановной Протасовой, скончавшейся при рождении этой дочери. Перед началом вечера Софи, как опытный генерал на поле сражения и как ученый стратег, располагала большие красные кресла, а между ними легкие соломенные стулья, создавая уютные группы для собеседников; она умела устроить так, что каждый из гостей совершенно естественно и как бы случайно оказывался в той группе или рядом с тем соседом или соседкой, которые лучше всего к нему подходили. У нее в этом отношении был совершенно организаторский гений. Бедная и дорогая Софи, я как сейчас вижу, как она, подобно усердной пчелке, порхает от одной группы гостей к другой, соединяя одних, разъединяя других, подхватывая остроумное слово, анекдот, отмечая хорошенький туалет, организуя партию в карты для стариков, jeux d’esprit для молодежи, вступая в разговор с какой-нибудь одинокой мамашей, поощряя застенчивую и скромную дебютантку, одним словом, доводя умение обходиться в обществе до степени искусства и почти добродетели.

В Софии Николаевне общительность была страстью, но страстью совершенно невинной, потому что в этой общительности не было тени погони за личным успехом, к которому более или менее стремится всякая женщина. Софи была очень некрасива, и ей было уже сорок лет, когда я с ней познакомилась. Она никогда не была хорошенькой: крупные и грубые черты, глаза, окаймленные страшными черными бровями, мужской рост делали ее несколько похожей на переодетого женщиной Пьеро. И тем не менее под этой некрасивой оболочкой скрывалась какая-то обаятельность, какая-то женственная грация или, лучше сказать, грация мотылька; грация мотылька чувствовалась и в ее уме, который так любил перелетать от одного предмета разговора на другой и порхать по цветущим верхам мысли, но всего больше грации мотылька было в ее счастливом детском характере, умевшем горячо и глубоко наслаждаться маленькими ежедневными радостями жизни и любившем видеть, как наслаждаются ими другие. И, как бедный мотылек, она была унесена и уничтожена в вихре той бури, которая несколько лет спустя грозно разразилась над Россией и разрушила наш общественный покой и наше политическое величие.

У мачехи Софии Николаевны, второй жены Карамзина, было две дочери и три сына. Старшая дочь Екатерина, вышедшая замуж за князя Мещерского, жила в одном доме с матерью, в верхнем этаже. Болезненная и в то же время очень своеобразная и капризная в выборе своих друзей, она никогда не появлялась в салоне матери. Гости, интересовавшиеся политикой, поднимались к ней наверх, и там разгорались жестокие и страстные споры. Ум княгини Екатерины Николаевны был необычайно язвительный, характер цельный и страстный, столь же абсолютный в своих симпатиях, как и в антипатиях, в утверждениях, как и в отрицаниях. Для нее не существовало переходных оттенков между любовью и ненавистью, на ее палитре были только эти две определенные краски. Ее младшая сестра Лиза была незамужней. В тридцать лет она была еще очень красивой девушкой, тоже очень страстной в своих религиозных и политических убеждениях, еще более страстной в своих привязанностях к семье, культ которой у нее доходил до идолопоклонства. С особой страстной преданностью она относилась к матери. Екатерина Андреевна страдала болезнью сердца, припадки которой требовали немедленных кровопусканий, и Лиза научилась обращаться с ланцетом, чтобы приходить матери на помощь летом, когда семья жила в деревне, где не было поблизости врача. Это не помешало тому, что ей пришлось потерять эту горячо любимую мать, скончавшуюся внезапно – именно так, как она за нее больше всего опасалась. Все три сына Екатерины Андреевны были красивые молодые люди, пользовавшиеся большим успехом в петербургском свете. Один из них, Александр, наименее блестящий, но наиболее серьезный из трех братьев, женился на маленькой княжне Оболенской, очень хорошенькой девушке, и поселился с ней в деревне в Нижегородской губернии, где еще до наступления эпохи освобождения с энергией посвятил себя улучшению положения крестьян. Андрей и Владимир блистали в свете, и их успехи долгое время питали романическую хронику Петербурга. Наконец, оба они женились: Андрей на богатой и красивой вдове Авроре Демидовой, которая была старше его, Владимир – на богатой m-lle Дука, принесшей ему в приданое великолепное имение в Курской губернии. Сыновья Карамзина всегда пользовались репутацией очень умных людей, но эта репутация так и не вышла за пределы салонов.

Портрет Софьи Карамзиной.

П. Н. Орлов. 1840-е гг.

Софья Николаевна Карамзина (1802–1856 гг.) – дочь писателя и историка Н. М. Карамзина от первого брака с Е. И. Протасовой, фрейлина двора, хозяйка популярного в 1840-е гг. петербургского литературного салона

Интересно было бы разрешить вопрос, почему самые талантливые натуры в нашей русской жизни не дают того, что они наверное бы дали во всякой другой стране в Европе. Вероятно, причина заключается в низком уровне общего интеллектуального развития; успех слишком легок, нет достаточно стимулов, достаточно точек опоры, нет пищи для сравнения, нет ничего, что бы поощряло развитие умов и характеров; вот почему самые одаренные натуры долго остаются детьми, подающими блестящие надежды, чтоб затем сразу, без перехода, стать стариками, ворчливыми и выжившими из ума. Но в эпоху салона Екатерины Андреевны Карамзиной мы все еще были детьми, подававшими блестящие надежды, и это создавало очень приятное маленькое общество. Гости собирались каждый вечер. В будни бывало человек восемь, десять, пятнадцать. По воскресеньям собрания бывали гораздо многолюднее: собиралось человек до шестидесяти. Обстановка приема была очень скромная и неизменно одна и та же. Гостиная освещалась яркой лампой, стоявшей на столе, и двумя стенными кэнкетами на противоположных концах комнаты; угощение состояло из очень крепкого чая с очень густыми сливками и хлеба с очень свежим маслом, из которых София Николаевна умела делать необычайно тонкие тартинки, и все гости находили, что ничего не могло быть вкуснее чая, сливок и тартинок карамзинского салона.

Когда я приехала в Петербург для поступления ко двору, этот салон уже не существовал. Екатерина Андреевна умерла за год перед тем[152]. Софи и Лиза переселились к сестре, Екатерине Николаевне Мещерской, которая продолжала принимать некоторых друзей и близких людей, но прежнего широкого гостеприимства и оживления уже не было. С потерей матери Лиза все потеряла. Софья Николаевна также была глубоко потрясена смертью мачехи, может быть, не столько горем ее потери, сколько впечатлением близости смерти; эта неумолимая страшная действительность, которую она никогда до тех пор не хотела признавать, так внезапно ворвалась в ее жизнь, дотоле веселую и беспечную, и навсегда нарушила ее покой. Все ее оживление, весь ее веселый оптимизм исчезли. Мрачная и печальная, сидела она в углу гостиной, с раздражением прислушиваясь к политическим спорам, которые вела сестра и которые вскоре приобрели животрепещущий интерес вследствие создавшихся на Востоке осложнений. Ее меланхолия все усиливалась и наконец она совершенно потеряла рассудок. Но я не хочу опережать события, о которых в дальнейшем буду говорить подробней. В начале 1853 года восточный вопрос еще не возникал.

Итак, по приезде моем в Петербург меня приютили Софи и Лиза Карамзины, и я временно поместилась у княгини Мещерской в ожидании своего окончательного устройства во дворце. Княгиня Екатерина Николаевна выказала мне при этом самое сердечное участие. Она с большой заботливостью отнеслась к заказу моего платья для представления ко двору, вникая в мельчайшие подробности туалета, который вследствие наложенного в то время на двор траура должен был быть совершенно белый. Она заставляла меня принимать множество освежающих напитков, чтобы восстановить цвет лица, пострадавший от пятидневного путешествия в суровые январские морозы. Софи написала m-lle Воейковой, фрейлине великой княгини Марии Николаевны, которая своей рекомендацией более всего содействовала моему назначению ко двору цесаревны и должна была представить меня. Через Воейкову я получила приказание явиться в Зимний дворец 9 января в 11 часов утра. Белое платье было готово вовремя, белая шляпа была изящна, так что при отъезде во дворец я хоть и была взволнована, но сознавала, что приблизительно удовлетворяю требованиям моей будущей повелительницы, которая желала иметь при себе фрейлину приличной наружности, хотя и не отличающуюся красотой.

Сердце мое усиленно билось, когда я поднималась по лестнице дворца и входила в золотую гостиную, служившую местом ожидания для лиц, которые представлялись цесаревне в личной аудиенции. Появившийся четверть часа спустя камердинер сообщил, что цесаревна меня ждет, и ввел меня в ее кабинет.

Я раньше никогда не была представлена ко двору и никогда не видела близко никого из членов императорской фамилии, за исключением именно цесаревны, которую мне пришлось как-то раз очень внимательно рассмотреть, не подозревая, кто она такая. Вот как это случилось. Дело происходило за год или за два до моего назначения ко двору.

Я была на балу у графини Орловой-Давыдовой; не принадлежа к числу барышень, имеющих успех, к тому же застенчивая и робкая, я танцевала мало и старалась скрываться в укромных уголках, любуясь оттуда блеском и движением бального зала, – препровождение времени, в котором я часто находила удовольствие, несмотря на малый успех в свете. Так я однажды сидела на одном из диванчиков бального зала, скромная и одинокая, когда молодая дама села на другой конец диванчика. На ней был прелестный туалет из голубого крепа с кружевами, который выделял необычайную белизну ее лица и ее изящество. Я долго и с удовольствием любовалась ею. В ней было что-то исключительно молодое и воздушное, то обаяние, которое больше всего меня привлекает в женской красоте. Я не знаю, заметила ли она, как я ее рассматривала. Это могло бы ей показаться невежливым. Когда она удалилась, я спросила у одной своей знакомой: «Скажите, кто эта очаровательная особа в голубом, которая здесь сидела?». Она ответила мне презрительно: «Откуда вы, моя милая? Ведь это цесаревна». Я очень смутилась, так как не встала при ее приближении и разглядывала ее с таким вниманием, которое могло показаться ей чрезвычайно нескромным; ведь она не могла угадать, что это внимание было вызвано причинами скорее для нее лестными. Я искренно восхищалась ею, не зная, кто она. Впрочем, она, вероятно, и не обратила на меня внимания, так что моя неловкость прошла для нее незамеченной.

После стольких лет, протекших с тех пор, я живо припомнила эту минуту и все впечатления, мною пережитые, когда я в первый раз увидела ту, которая должна была иметь такое большое влияние на мою жизнь и быть предметом моей величайшей привязанности в течение многих лет.

Мне хотелось бы воспроизвести свежесть этих первых впечатлений, тех впечатлений, которые принято называть иллюзиями молодости, но которые часто, быть может, более справедливы и более верны, чем мрачные оценки, внушаемые нам впоследствии возрастом и печальным жизненным опытом. Молодость верит в идеал, она ищет его и старается найти в том мире, который ее окружает, и эта вера в идеал помогает ей видеть хорошие и благородные черты в людях и событиях. По мере того как жизненные разочарования накладывают свою печать на душу, она утрачивает ту отзывчивость, которая служила ей ключом для проникновения в чужую душу, она сжимается, замыкается в себе и вновь теряет, но в противоположном смысле, способность верной оценки людей и событий. Я могу засвидетельствовать относительно самой себя, что, если я не всегда была достаточно дальновидна и проницательна в своих впечатлениях или оценках, я всегда была искренна и чистосердечна. Иногда я оделяла лиц, с которыми мне приходилось соприкасаться, красками, созданными моим воображением, но никогда никому я не льстила. Я часто обманывалась, но никогда сознательно не вводила в обман других.

Великой княгине, когда я впервые увидела ее, было двадцать восемь лет. Она вышла замуж шестнадцати лет, и у нее уже было пятеро детей: дочь Александра, умершая в семилетнем возрасте, и четыре сына: Николай, Александр, Владимир и Алексей; последнему в то время было три года. Цесаревна была принцессой Дармштадтской, младшим ребенком и единственной дочерью правящего герцога[153]. Потеряв в девятилетнем возрасте мать, принадлежавшую к княжескому дому Бадена[154], она была воспитана m-lle де-Грансе, эльзаской по происхождению. Почти все детство она провела в небольшом загородном замке в окрестностях Дармштадта, живописно расположенном на Бергштрассе. Брат ее Александр воспитывался вместе с ней. Когда наследник русского престола путешествовал по Германии для выбора невесты, она не была даже включена в список имевшихся для него в виду принцесс, так как в то время ей было всего четырнадцать лет. Наследник совершенно случайно остановился в Дармштадте на один день и вечером поехал в театр. Он был так тронут скромной прелестью молодой принцессы, почти ребенка, скрывавшейся в глубине ложи, что, вернувшись домой, объявил своему наставнику Жуковскому, Кавелину и графу Орлову, сопровождавшим его, что он нашел жену, которая ему нужна, и что дальше он никуда не поедет. Орлов написал об этом императору Николаю, который не возражал против выбора сына. Год спустя молодая принцесса была привезена в Россию, где, будучи наставлена в вероучении нашей церкви, приняла православие и венчалась 14 апреля 1839 года, в тот самый день, когда наследнику исполнилось 21–22 года. Ей в то время еще не было 17 лет.

Она мне рассказывала, что, скромная и в высшей степени сдержанная, она вначале испытывала только ужас перед той блестящей судьбой, которая столь неожиданно открывалась перед ней. Выросшая в уединении и даже в некотором небрежении в маленьком замке Югендгейм, где ей даже редко приходилось видеть отца, она была более испугана, чем ослеплена, когда внезапно была перенесена ко двору, самому пышному, самому блестящему и самому светскому из всех европейских дворов, и в семью, все члены которой старались наперерыв друг перед другом оказать самый горячий прием молодой иностранке, предназначенной занять среди них такое высокое положение. Она мне говорила, что много раз после долгих усилий преодолеть застенчивость и смущение она ночью в уединении своей спальни предавалась слезам и долго сдерживаемым рыданиям. Затем, чтобы устранить следы своих слез, она открывала форточку и выставляла свои покрасневшие глаза на холодный воздух зимней ночи. Вследствие такой неосторожности у нее на лице появилась сыпь, от которой чуть не навсегда пострадала изумительная белизна ее цвета лица. Эта болезнь, затянувшаяся довольно долго, заставила ее безвыходно просидеть в своей комнате в течение нескольких недель и дала ей возможность постепенно освоиться с членами своей новой семьи и особенно привязаться к своему царственному жениху, который не только не отдалился от молодой невесты вследствие болезни, одно время угрожавшей ей потерей красоты, но, наоборот, удвоил свои заботы и проявления нежной внимательности и этим привязал к себе ее сердце, еще слишком юное, чтобы испытывать более страстные чувства.

Я сказала, что, когда я впервые увидела великую княгиню, ей было уже 28 лет. Тем не менее она выглядела еще очень молодой. Она всю жизнь сохранила эту молодую наружность, так что в 40 лет ее можно было принять за женщину лет тридцати. Несмотря на высокий рост и стройность, она была такая худенькая и хрупкая, что не производила на первый взгляд впечатление belle femme[155]; но она была необычайно изящна, тем совершенно особым изяществом, какое можно найти на старых немецких картинах, в мадоннах Альбрехта Дюрера, соединяющих некоторую строгость и сухость форм со своеобразной грацией в движении и позе, благодаря чему во всем их существе чувствуется неуловимая прелесть и как бы проблеск души сквозь оболочку тела. Ни в ком никогда не наблюдала я в большей мере, чем в цесаревне, это одухотворенное и целомудренное изящество идеальной отвлеченности. Черты ее не были правильны. Прекрасны были ее чудные волосы, ее нежный цвет лица, ее большие голубые, немного навыкат, глаза, смотревшие кротко и проникновенно. Профиль ее не был красив, так как нос не отличался правильностью, а подбородок несколько отступал назад. Рот был тонкий, со сжатыми губами, свидетельствовавший о сдержанности, без малейших признаков способности к воодушевлению или порывам, а едва заметная ироническая улыбка представляла странный контраст к выражению ее глаз. Я настаиваю на всех этих подробностях потому, что я редко видала человека, лицо и наружность которого лучше выражали оттенки и контрасты его внутреннего чрезвычайно сложного «я».

Мне бы хотелось суметь изобразить эту натуру, как я ее понимаю, со всеми теми качествами и недостатками, которые составляли ее прелесть и в то же время делали ее слабость. Это прежде всего была душа чрезвычайно искренняя и глубоко религиозная, но эта душа, как и ее телесная оболочка, казалось, вышла из рамки средневековой картины. Религия различно отражается на душе человека: для одних она – борьба, активность, милосердие, отзывчивость, для других – безмолвие, созерцание, сосредоточенность, самоистязание. Первым – место на поприще жизни, вторым – в монастыре. Душа великой княгини была из тех, которые принадлежат монастырю. Ее хорошо можно было себе представить под монашеским покрывалом, коленопреклоненной под сенью высоких готических сводов, объятую безмолвием, изнуренную постом, долгими созерцательными бдениями и продолжительными церковными службами, пышною торжественностью которых она бы с любовью руководила. Вот подходящая обстановка для этой души, чистой, сосредоточенной, неизменно устремленной ко всему божественному и священному, но не умевшей проявить себя с той горячей и живой отзывчивостью, которая сама и дает и получает радость от соприкосновения с людьми.

В своем окружении матери, жены, государыни она казалась как бы чужой и не освоившейся. Она была нежно привязана к мужу и к детям и добросовестно исполняла обязанности, которые налагали на нее семья и ее высокий сан; она, по крайней мере, всеми силами старалась их исполнять, но в самом этом усилии чувствовалось отсутствие непосредственности в этих отношениях; она искала и находила власяницу там, где характер более открытый нашел бы удовлетворение интимных стремлений и применение природных способностей. Какая тайна вообще в судьбе человеческой – тайна неиспользованных способностей! Сколько людей призвано с трудом выполнять дело, к которому они совершенно неспособны, тогда как рядом с ними другие с таким же трудом выполняют дело, которое вызвало бы проявление всех лучших способностей первых! Итак, цесаревна, вскоре после того сделавшаяся императрицей, не была призвана по своей натуре, совершенно лишенной темперамента, к тому положению, которое ей предназначила судьба. Все в ней было одно методическое усилие, все для нее было предлогом для самоистязания, и такое постоянное нравственное напряжение привело ее в конце концов к тому, что в этой робкой пассивной натуре иссяк последний источник энергии. Ее много судили и много осуждали, часто не без основания, за отсутствие инициативы, интереса и активности во всех областях, куда она могла бы внести жизнь и движение; и те, кто ее близко знал и любил, не могут ее защищать, но они знают, что ее неспособность к выполнению тяжелой задачи, к которой призвала ее судьба, зависела скорей от ее природы, чем от воли. И, несмотря на все это, во всем ее существе была какая-то интимная прелесть, тем более обаятельная, что она не обладала даром широко расточаться, – прелесть, благодаря которой к ней можно было глубоко и серьезно привязаться. Жизнь, обстоятельства и различие характеров нас давно разъединили, и все-таки я понимаю, почему я ее так сильно любила. Ум цесаревны был подобен ее душе: тонкий, изящный, проницательный, очень иронический, но лишенный горячности, широты и инициативы. Многие обвиняли ее в слабости характера, а между тем она не была лишена силы воли, но весь запас этой воли был направлен внутрь, против нее самой, против всякого непосредственного импульса. Она так научилась остерегаться первого своего движения, что создала себе в конце концов как бы вторую, совершенно условную натуру. Она была осторожна до крайности, и эта осторожность делала ее слабой в жизни, которая так сложна, что всегда выходит за пределы наших расчетов и требует порыва, решительности, непосредственности, инстинкта от тех, кто хочет ею овладеть и над нею властвовать. Из этой осторожности вытекала большая нерешительность, которая делала в конце концов отношения с ней утомительными и тягостными.

Понятно, что характер ее выяснился для меня таким, как я его здесь описываю, далеко не сразу, а лишь через много лет. Очень долго я находилась исключительно под впечатлением того, что было чарующего и интимного в этой натуре, самая сдержанность которой меня привлекала своей таинственностью. Ее кротость, доброжелательность и ровность настроения, ее слегка насмешливый ум таили в себе тысячу чар. В эпоху, когда я ее узнала, жестокие жизненные испытания еще не коснулись ее. Она жила исключительно своей семейной жизнью; счастливая жена, счастливая мать, боготворимая своим свекром, императором Николаем, питавшим своего рода культ к своей невестке, она была окружена как золотым ореолом великим престижем императорской власти, который был так высоко поднят личностью императора Николая, но должен был скоро поблекнуть среди катастрофы конца его царствования. Она знала тогда только радости и величие своего положения, но не вкусила еще ни горечи его, ни тяготы.

Я была очень взволнована и очень смущена, когда камердинер Грюнберг ввел меня к великой княгине. Она заметила это и с большой приветливостью старалась приободрить меня, усадила около себя и стала расспрашивать с таким участием и так ласково, что я была тронута до глубины души. Я не могу хорошо припомнить, о чем мы говорили, но живо помню впечатление, вынесенное мною из этого первого свидания, помню, как великая княгиня меня очаровала, и я сразу подпала под ее обаяние. Она обладала в исключительной степени престижем государыни и обаянием женщины и умела владеть этими средствами с большим умом и искусством. При продолжительном общении хотелось найти в ней больше простоты непосредственности, но в ее прелести, хотя и несколько условной, было много достоинства и очарования.

Я помню, что у меня от волнения руки дрожали, как листья, но, несмотря на это волнение, как только она обратилась ко мне с несколькими словами, я почувствовала себя настолько с ней свободной, что отвечала ей без неловкости. Мои ответы ей понравились, как мне потом передали лица, которым она это говорила.

Побеседовав немного со мной, цесаревна вышла из комнаты и вскоре вернулась со своим мужем, наследником цесаревичем[156], которому она меня представила. Я же видела великого князя на одном балу, где танцевала кадриль vis-à-vis с ним, и он мне тогда очень не понравился, – впечатление, очевидно, обоюдное, так как уже в то время шла речь о том, чтобы назначить меня фрейлиной к цесаревне, но во время этой кадрили внешность моя не понравилась великому князю, и дело на том остановилось.

Портрет Елизаветы Алексеевны.

М. Э. Л. Виже-Лебрен. 1795 г.

Елизавета Алексеевна (урожденная Луиза Мария Августа Баденская; 1779–1826 гг.) – российская императрица, супруга императора Александра I

Цесаревичу в то время было 35 лет. Он был красивый мужчина, но страдал некоторой полнотой, которую впоследствии потерял. Черты лица его были правильны, но вялы и недостаточно четки; глаза большие, голубые, но взгляд мало одухотворенный – словом, его лицо было мало выразительно, и в нем было даже что-то неприятное в тех случаях, когда он при публике считал себя обязанным принимать торжественный и величественный вид. Это выражение он перенял от отца, у которого оно было природное, но на его лице оно производило впечатление неудачной маски. Наоборот, когда великий князь находился в семье или в кругу близких лиц и когда он позволял себе быть самим собой, все лицо его освещалось добротой, приветливой и нежной улыбкой, которая делала его на самом деле симпатичным. В ту пору, когда он был еще наследником, это последнее выражение было у него преобладающим; позднее, как император, он считал себя обязанным почти всегда принимать суровый и внушительный вид, который в нем был только плохой копией. Это не давало ему того обаяния, каким в свое время обладал император Николай, и лишало его того, которое было ему дано природой и которым он так легко мог бы привлекать к себе сердца.

Это двоякое выражение его лица отражало до известной степени двойственность его натуры и его судьбы. Чужие качества, которые он старался себе присвоить, парализовали в нем его подлинные качества, полученные им от природы. Его основной дар было сердце, доброе, горячее, человеколюбивое сердце, которое естественно влекло его ко всему щедрому и великодушному и одно побуждало его ко всему, что его царствование создало великого. Умом, который страдал недостатком широты и кругозора и к тому же был мало просвещен, он не был способен охватить ценность и важность последовательно проведенных им реформ, которые сделают его царствование одним из наиболее славных и прекрасных эпизодов в истории нашей страны. Его сердце обладало инстинктом прогресса, которого его мысль боялась. Его сердце страдало за крепостных, и он даровал свободу 18 миллионам людей, предоставив им участки земли, которые должны были навеки обеспечить их от пролетаризации. Его сердце возмущалось неправосудием и взяточничеством, и он даровал России новые судебные учреждения. Потом, когда этот поток новой жизни прорвался сквозь разрушенную им самим плотину, поднимая при первом разливе немного пены и тины и увлекая в своем течении остатки исчезнувшего прошлого, тогда смелый реформатор, недоумевающий и огорченный, испугавшись собственного великого дела, стал отказываться от него и пытался встать на защиту порядка, основы которого он сам подорвал. В результате этого странного противоречия между велениями сердца и данными ума этот государь, более чем какой-либо другой широко и глубоко демократичный, наивно и совершенно искренно претендовал на имя первого дворянина своей империи и на роль представителя аристократического принципа. Он был тем, чем не хотел быть, и хотел быть тем, чем не был, но, во всяком случае, в его душе было что-то такое, что сделало его для России избранным орудием божьего благословения, а имя его – не только навеки прославленным, но и возлюбленным даже теми, кто видел вблизи его слабости и недостатки.

Великая княгиня назначила день моего окончательного переезда во дворец на 13-е число.

От нее я отправилась к великой княгине Марии Николаевне, которой была обязана своим назначением ко двору. Я застала ее в роскошном зимнем саду, окруженной экзотическими растениями, фонтанами, водопадами и птицами, настоящим миражем весны среди январских морозов. Дворец великой княгини Марии Николаевны был поистине волшебным замком благодаря щедрости императора Николая к своей любимой дочери и вкусу самой великой княгини, сумевшей подчинить богатство и роскошь, которыми она была окружена, разнообразию своего художественного воображения. Это была, несомненно, богатая и щедро одаренная натура, соединявшая с поразительной красотой тонкий ум, приветливый характер и превосходное сердце, но ей недоставало возвышенных идеалов, духовных и умственных интересов. К несчастью, она была выдана замуж в возрасте 17 лет за принца Лейхтенбергского[157], сына Евгения Богарне, красивого малого, кутилу и игрока, который, чтобы пользоваться большей свободой в собственном разврате, постарался деморализовать свою молодую жену. В общественной среде петербургского высшего света, где господствуют и законодательствуют исключительно тщеславие, легкомыслие и стремление к удовольствиям, деморализация – нетрудное дело. В этом мире, столь наивно развращенном, что его нельзя даже назвать порочным, среди жизни на поверхности, жизни для внешности, нравственное чувство притупляется, понятия добра и зла стираются, и вы встречаетесь в этих сферах со своеобразным явлением людей, которые, при всех внешних признаках самой утонченной цивилизации, в отношении кодекса морали имеют самые примитивные представления дикарей. К числу таковых принадлежала и великая княгиня.

Не без неприятного изумления можно было открыть в ней наряду с блестящим умом и чрезвычайно художественными вкусами глупый и вульгарный цинизм. Мне кажется, однако, что, несмотря на сплетни, которые она вызывала, цинизм ее проявлялся скорее в словах и манерах, чем в поведении. Доказательством служит настойчивость, с которой она стремилась урегулировать браком свои отношения к гр. Строганову, с которым она тайно повенчалась тотчас после смерти герцога Лейхтенбергского, хотя этот брак подвергал ее настоящей опасности, если бы он стал известен ее отцу. Император Николай имел достаточно высокое представление о своем самодержавии, чтобы в подобном случае насильственно расторгнуть брак, послать гр. Строганова на верную смерть на Кавказ и заточить свою дочь в монастырь. К счастью, он никогда не подозревал о событии, которое навсегда оттолкнуло бы его не только от любимой дочери, но также и от наследника и наследницы, которые содействовали этому браку. Говорят, что бракосочетание состоялось в домовой церкви г-жи Потемкиной.

Ум великой княгини был живой и веселый, она умела вести беседу и явно старалась напускной простотой и фамильярностью заставить своих собеседников чувствовать себя свободно. Но на меня, по крайней мере, эта непринужденность по заказу никогда не действовала благоприятно. Наоборот, фамильярность великой княгини стесняла меня больше, чем несколько холодная и полная достоинства сдержанность цесаревны. Хорошо, когда великие мира сего забывают на время свое величие, если они могут искренно это сделать, но они никогда не должны притворяться, что забывают его; иначе это создает фальшь, которая тотчас же отражается на окружающих. Вот мысли, внушенные мне обращением великой княгини Марии Николаевны, с которой я никогда не могла разговаривать непринужденно, несмотря на все ее усилия поднять меня на уровень с собой.

Цесаревна приказала мне переселиться во дворец во вторник 13 января, чтобы мне не пришлось приступить к своим обязанностям в понедельник, который считается тяжелым днем. В то время фрейлинский коридор был очень населен. При императрице Александре Федоровне состояло двенадцать фрейлин, что значительно превышало штатное число их. Некоторых из них выбрала сама императрица, других по своей доброте она позволила навязать себе, так что фрейлинский коридор походил на благотворительное учреждение для нуждающихся бедных и благородных девиц, родители которых переложили свое попечение о дочерях на императорский двор. Во дворце тогда жили София и Мария Фредерикс, мать которых[158], пруссачка по происхождению, но замужем за русским, была подругой детства и другом императрицы. Умирая, она поручила ей своих дочерей, которые с тех пор жили во дворце, и императрица относилась к ним с материнской заботливостью.

Две сестры Бартеневы – Полина и Надежда, также исполнявшие обязанности фрейлин, имели странную судьбу. Их мать жила в Москве; будучи в стесненных обстоятельствах и почти не имея никаких доходов, она существовала за счет широкого гостеприимства, в то время господствовавшего в аристократических домах старой столицы. С утра она усаживалась вместе со своим многочисленным потомством в огромную карету, которая перевозила всю семью в различные концы города, из дома какой-нибудь родственницы в дом добрых знакомых или богатого и гостеприимного покровителя. Чай пили у одних, обедали у других, ужинали у третьих. В домах близких друзей детвора допускалась к семейному пиршеству. Там, где отношения были более далекие, мать являлась одна, но не забывала посылать со стола, к которому была приглашена, что-нибудь поесть голодному выводку в карете. После нескольких лет такого кочевого образа жизни почтенная дама в один прекрасный день скончалась, и императрице доложили, что на московской мостовой в карете осталось шесть хорошеньких девочек и три мальчика.

Императрица приняла дело к сердцу, велела разместить всех детей по различным учебным заведениям, за исключением старшей дочери Полины, которая по возрасту уже переросла школьную скамью. Ей было восемнадцать лет, она была недурна собою и говорила на том странном языке, представлявшем смесь русского с французским, который в то время был принят в московском обществе. Взятая во дворец, она впоследствии получила шифр[159] и заменяла своим сестрам мать в заботах об их воспитании. Одна из них, Надежда, тоже сделалась фрейлиной императрицы, другая, Мария, вышла замуж за некоего г-на Нарышкина; третья, Вера, была назначена фрейлиной к принцессе Ольденбургской, а последняя – Наталия – к великой княгине Александре Иосифовне. Полина была очень добрая девушка, чрезвычайно толстая и с прелестным голосом; мой отец про нее говорил, что это соловей, заключенный в перину. Другая сестра, Надежда, представляла из себя тип, очень характерный, как результат прививки нашего утонченного институтского воспитания к первобытной стихии провинциальных нравов. Маленькая, пухленькая и довольно хорошенькая, она прелестно танцевала, очень мило одевалась, как никто, умела смастерить бант и при всем том была вульгарна до крайности. Всегда влюбленная направо и налево, пускавшая в ход кокетство самого пошлого пошиба, она говорила о своих нежных чувствах и о своих ощущениях с цинизмом, равным лишь ее простосердечию. Притом добрейшее существо, всегда готовая оказать услугу, сплетница по темпераменту, но сплетница доброжелательная, она рассказывала о вас какие-нибудь крупные гадости без капли желчи в душе и в церкви молилась так смиренно и так горячо, что я часто думала, что, несмотря на все, она попадет в рай прежде всех нас.

Положение при дворе двух сестер Гудович, также фрейлин, было несколько фальшиво. Это были протеже церемониймейстера г-на де Рибопьера. Благодаря его протекции и целому ряду ловких шагов им удалось утвердиться при дворе почти против желания императрицы. Их держали на расстоянии, и, несмотря на их миловидность, кокетливость и вкрадчивость, несмотря также на то, что одна из них открыто афишировала такую безумную страсть к императору, что падала в обморок при его появлении, им не удалось войти в круг близких к императрице лиц. Их редко допускали в интимные собрания, им даже редко предоставляли случай по обязанностям службы приблизиться к императрице. Одна из них вышла замуж за старого графа Гендрикова, вдовца со взрослыми детьми, другая несколько лет спустя – за князя Голицына и была, говорят, прекрасной женой. Маленькая княжна Трубецкая, хорошенькая и скромная девушка, служила очень недолго и вышла замуж за князя Голицына.

М-llе Пилар была назначена одновременно со мной по просьбе ее тетки, графини Тизенгаузен, которая состояла камер-фрейлиной при императрице, пробыв при ней фрейлиной в течение нескольких лет, что обеспечивало за ней положение лица, приближенного к ее августейшей повелительнице. Говорили, что в молодости она была очень красива и что ее любил король прусский en tout bien tout honneur[160]. При внешности grande dame[161] это было доброе существо с легкими и невинными претензиями на роль умной женщины и на политическое влияние. Но главной ее заботой было охранять доступ в приемную государыни, удалять из нее всех незаконно и законно стремящихся туда проникнуть и победоносно отстаивать свое первенствующее положение. Преобладающей страстью в ней было желание знать новости и тайны двора раньше всех прочих.

Будь она злой по природе, эта властность характера могла бы сделать ее неприятной или даже опасной. Но она была так безобидна, что все ее усилия и мелкие интриги делали ее скорей комичной, чем опасной. Доброй Александре Федоровне, любившей ее по привычке и терпевшей ее по слабости, иногда надоедали ее вторжения и полицейские меры, которыми она ее окружала, и тогда она отстраняла ее настолько резко, насколько позволяла ей ее мягкая натура. Свое первенствующее положение гр. Тизенгаузен разделяла с гр. Барановой, бывшей воспитательницей дочерей императрицы, в настоящее время гофмейстериной.

Но любимой фрейлиной императрицы была Элиза Раух, пруссачка по происхождению и настоящая немка по характеру. Это была девушка лет более тридцати, несколько сухая и угловатая как физически, так и нравственно, но с остатками красоты и с умом колким и властным (одним из признаков расы соотечественников графа Бисмарка). Как бы то ни было, она сумела стать угодной и необходимой императрице и была предметом скрытой зависти всех своих товарок, менее ее любимых. Она была центром небольшого полунемецкого кружка, который с успехом добивался милостей императрицы. Рассказывали, что в ранней молодости она была предметом глубокой страсти со стороны брата императрицы, принца Карла-Фридриха, но что из уважения к прусскому королевскому дому она отклонила сделанное ей принцем предложение на ней жениться.

Другим влиятельным лицом при дворе была m-lle Нелидова, которая ко времени моего поступления во дворец уже пятнадцать лет как состояла фрейлиной. Ее красота, несколько зрелая, тем не менее еще была в полном своем расцвете. Ей, вероятно, в то время было около 38 лет. Известно, какое положение приписывала ей общественная молва, чему, однако, казалось, противоречила ее манера держать себя, скромная и почти суровая по сравнению с другими придворными. Она тщательно скрывала милость, которую обыкновенно выставляют напоказ женщины, пользующиеся положением, подобным ее[162]. Причиной ее падения не было ни тщеславие, ни корыстолюбие, ни честолюбие, она была увлечена чувством искренним, хотя и греховным, и никто даже из тех, кто осуждал ее, не мог отказать ей в уважении, когда на другой день после смерти императора Николая она отослала в инвалидный капитал[163] те 200 000 р., которые он ей оставил по завещанию, и окончательно удалилась от света, так что ее можно было встретить только во дворцовой церкви, где она ежедневно бывала у обедни. Вскоре ее и там не стало видно, и я думаю, что немногие из тех, кто теснился вокруг нее при дворе, могут сказать теперь, жива она или нет[164].

Кроме дам, о которых я говорила, в мансардах Зимнего дворца проживало еще два существа – обломки двора императрицы Елисаветы Алексеевны: m-lle Шишкина, автор двух или трех исторических романов, пользовавшихся известным успехом в свое время, и княжна Волконская, бедная сморщенная старушка, по целым дням сидевшая у себя в салоне в перчатках, разубранная как икона. Каждое утро можно было видеть, как она мелкими шажками семенила по фрейлинскому коридору, направляясь в церковь, где ежедневно на хорах присутствовала у обедни и усердно молилась. Разбитая параличом несколько лет спустя, с парализованными ногами и почти впавшая в детство, она чуть не до последнего дня своей жизни настаивала, чтобы ее в кресле возили на церковные хоры к обедне. Я часто навещала эту бедную старушку, очень одинокую в старости. Она рассказывала мне, что во время нашествия французов в 12-м году, когда русское дворянство со всех сторон приносило огромные жертвы для обороны страны, она, не имея никаких средств, кроме своего жалованья фрейлины, в то время очень скромного, и лишенная, таким образом, возможности принести денежную жертву, дала обет ежедневно до конца своей жизни ходить к обедне, если Россия выйдет победительницей из борьбы. Этот обет она добросовестно продолжала выполнять по истечении сорока лет со времени французского нашествия, будучи уже 80 лет, и выполняла его до первого дня Рождества 1860 года.

В этот день и в тот самый час, когда в дворцовой церкви с большой торжественностью служили благодарственный молебен, ежегодно справляемый после обедни в воспоминание избавления державы Российской от нашествия галлов, в ту минуту, когда звонили колокола и победные песнопения молебна раздавались под сводами больших зал, наполненных гвардейскими войсками, княжна Волконская тихо и одиноко отдала богу свою немудреную душу, душу, однако, таившую в себе такую прекрасную искру патриотизма, что бог почел ее достойной предстать пред ним среди чудных благодарственных песнопений нашей церкви.

Портрет Екатерины Тизенгаузен.

К. М. Шрейнцер. 1848 г.

Екатерина Федоровна Тизенгаузен (1803–1888 гг.) – внучка фельдмаршала Кутузова, дочь Е. М. Хитрово, фрейлина, камер-фрейлина при трех императрицах: Александре Федоровне, Марии Александровне, Марии Федоровне

Графиня Тизенгаузен и ее племянница, графиня Баранова, две сестры Бартеневы, Элиза Раух и Нелидова жили в нижнем этаже дворца, другие фрейлины, о которых я говорила, помещались в комнатах, выходивших в фрейлинский коридор, обращенный на Александровскую площадь, к которому вела лестница в 80 ступеней. Мы занимали на этой большой высоте очень скромное помещение: большая комната, разделенная на две части деревянной перегородкой, окрашенной в серый цвет, служила нам гостиной и спальней, в другой комнате, поменьше, рядом с первой, помещались с одной стороны наши горничные, а с другой – наш мужик, неизменный Меркурий всех фрейлин и довольно комическая принадлежность этих девических хозяйств, похожих на хозяйства старых холостяков. Он топил печку, ходил за водой, приносил обед и по десяти раз в день бегал заказывать карету, ибо истинное местопребывание фрейлины, ее палатка, ее ковчег спасения – это карета. В дни дежурства эта карета была запряжена с утра, чтобы быть готовой на тот случай, если фрейлине придется сопровождать великую княгиню: случалось ездить с ней к кому-нибудь из великих княгинь или в Летний сад, и, если великий князь позднее присоединялся к ней, фрейлина освобождалась и возвращалась во дворец в собственной карете.

Но еще больше эта карета была в ходу в дни недежурные, когда фрейлина могла располагать собой. С какой поспешностью бедные фрейлины бежали из своих одиноких комнат, которые никогда не могли быть для них home’ом[165] и создать им ни уюта домашнего очага, ни уединения келий. Среди шумной и роскошной жизни, их окружавшей, они находили в этих комнатах лишь одиночество и тяжелое чувство заброшенности. Не знаю, разделяли ли все мои товарки мои грустные впечатления в этом отношении; может быть, для некоторых из них развлечения придворной жизни, туалеты, театр, иногда царская милость вознаграждали за утрату более глубоких радостей жизни, которых они были лишены. Однако я видела, что многие из них теряли здоровье, веселость и страдали от нервных болезней, вызванных гораздо более душевным настроением, чем физическим состоянием. Те из них, которые выходили замуж, становились прекрасными матерями и женами и тем усерднее посвящали себя семье, чем сильнее они раньше предавались светской жизни; я знала и таких, которые после всей роскоши жизни при дворе с радостью соглашались променять ее на положение более чем скромное, даже сравнительно стесненное.

Я нашла в своей комнате диван стиля empire[166], покрытый старым желтым штофом, и несколько мягких кресел, обитых ярко-зеленым ситцем, что составляло далеко не гармоничное целое. На окнах ни намека на занавески. Я останавливаюсь на этих деталях, малоинтересных самих по себе, потому что они свидетельствуют при сравнении с тем, что мы теперь видим при дворе, об огромном возрастании роскоши за промежуток времени менее четверти века. Дворцовая прислуга теперь живет более просторно и лучше обставлена, чем в наше время жили статс-дамы, а между тем наш образ жизни казался роскошным тем, кто помнил нравы эпохи Александра I и Марии Федоровны.

В день моего переезда во дворец цесаревна познакомила меня с княжной Александрой Долгорукой, которая уже шесть месяцев исполняла при ней обязанности фрейлины. Это была совсем молоденькая семнадцатилетняя девушка, один из самых сложных и самых непонятных характеров, какие мне пришлось встретить в течение всей моей жизни. На первый взгляд эта девушка, высокого роста, худая, развинченная, несколько сутуловатая, с свинцово-бледным лицом, бесцветными и стеклянными глазами, смотревшими из-под тяжелых век, производила впечатление отталкивающего безобразия. Но как только она оживлялась под влиянием разговора, танцев или игры, во всем ее существе происходило полнейшее превращение. Гибкий стан выпрямлялся, движения округлялись и приобретали великолепную чисто кошачью грацию молодого тигра, лицо вспыхивало нежным румянцем, взгляд и улыбка приобретали тысячу нежных чар, лукавых и вкрадчивых. Все ее существо проникалось неуловимым и поистине таинственным обаянием, которое подчиняло себе не только мужчин, но и женщин, как ни мало чувствительны они, вообще говоря, к красоте лиц своего пола; но в Александре Долгорукой в ее хорошие минуты было какое-то совершенно неотразимое обаяние, которое очаровывало всех, кто к ней приближался.

Ее нравственное существо представляло те же контрасты, как и физическое. Высокомерная, молчаливая и мрачная, пренебрегавшая всеми житейскими отношениями, надменная, капризная и своевольная, она умела там, где хотела нравиться, с неотразимым воодушевлением пускать в ход всю вкрадчивость своей гибкой натуры, всю игру самого тонкого, самого смелого ума, полного колкости и иронии. Это был фейерверк остроумных слов, смешных замечаний. Она была изумительно одарена, совершенно бегло, с редким совершенством, говорила на пяти или шести языках, много читала, была очень образованна и умела пользоваться всею тонкостью своего ума без малейшей тени педантизма или надуманности, жонглируя мыслями и особенно парадоксами с легкой грацией фокусника. Я никогда не слышала, чтобы она о ком-либо дурно отзывалась, но черт от этого ничего не терял: в изумительной степени владела она искусством коварства, и величайшим для нее наслаждением было уязвлять собеседника жалом своих сарказмов, не давая ему возможности защищать себя из страха попасть в смешное положение. Понятно, что ее не любили. Но в известные минуты невозможно было не подпасть под ее обаяние, как невозможно было затем не сердиться на себя за это. Во всяком случае, и по своим качествам, и по своим недостаткам это была натура далеко не заурядная; в гордой и вкрадчивой пленительности ее, по существу, жестокой и властной натуры было что-то хищное, напоминавшее не кошку с ее мелким коварством, а скорее тигра, горделивого и царственного в своей развращенности. Вот то лицо, с которым судьба заставила меня провести много лет в вынужденной близости, в таком положении, которое делало из нас невольных соперниц и в котором почти невозможно было избежать трений, даже и в том случае, если бы с обеих сторон в отношения вносилась честность и прямота. Прошло много времени, пока я дала себе полный отчет в характере Александры Долгорукой. В моем возрасте меня легко было увлечь и подчинить, и Александра вначале употребила много усилий к тому, чтобы пленить меня. Однако я вскоре инстинктивно почувствовала во всем ее существе какую-то замкнутость, заставившую и меня быть сдержанной. Она испытывала или, по крайней мере, выказывала страстную привязанность к цесаревне; и не было оснований подозревать ее в неискренности. Великая княгиня взяла ее к себе, чтобы вырвать из той тяжелой обстановки, в которой она находилась в семье. Рассказывали, что она всегда была предметом ненависти со стороны своей матери[167], которая так ее била и подвергала таким лишениям, что развила в ней болезнь, похожую на падучую. Она впадала в состояние столбняка, продолжавшееся иногда целые часы. Великая княгиня, охваченная жалостью к ней и в то же время, вероятно, плененная тем обаянием, которым Александра так умела пользоваться, когда этого хотела, проявляла по отношению к своей молодой фрейлине совершенно материнскую заботливость и очень ее к себе приближала. Проведя одна около цесаревны целых шесть месяцев, Александра была очень огорчена, когда в моем лице получила товарища по службе. Она, говорят, много плакала, но тем не менее приняла меня приветливо.

Все фрейлины, которых я назвала, состояли при императрице; только княжна Долгорукая и я состояли исключительно при цесаревне, хотя мы жили в том же коридоре, как и фрейлины императрицы. Наследник занимал в Зимнем дворце помещение, непосредственно примыкавшее к покоям императрицы, с которыми оно соединялось галереей. Окна императрицы выходили на Неву, окна наследника – на Адмиралтейскую площадь; покои императора Николая находились этажом выше. Позднее, чтобы не ходить по лестнице, он устроил себе маленькое помещение из двух очень скромных комнат в нижнем этаже. Члены императорской фамилии жили, таким образом, в большой близости, что создавало интимную семейную жизнь, по крайней мере насколько дело касалось привычек ежедневной жизни.

Во время утреннего кофе, между девятью и десятью часами, вокруг императрицы собирались все – и дети, и внучата, которые регулярно приходили к ней здороваться. Это не всегда было удобно, особенно для маленьких детей, которые уже учились и занятия которых прерывались потому, что они должны были идти приветствовать бабушку. Еще в Зимнем дворце приходилось только переходить через множество коридоров, зал и лестниц, но в Царском и в Петергофе императрица любила пить утренний кофе в одном из отдельных павильонов в парке, приходилось следовать туда за ней, и добрая часть утра проходила в таких прогулках, не говоря уже о развлечении, которое мешало затем детям заниматься. В частной жизни, живя в одном и том же доме, естественно детям приходить к родителям здороваться; при дворе, однако, благодаря размерам дворца и садов, благодаря торжественному церемониалу, которым сопровождаются все передвижения членов императорского дома, эти семейные собрания принимали характер событий исключительной важности. В Царском и в Петергофе по утрам можно было видеть большой запряженный фургон, нагруженный кипящим самоваром и корзинами с посудой и с булками. По данному сигналу фургон мчался во весь опор к павильону, назначенному для встречи. Ездовые с развевающимися по ветру черными плюмажами скакали на ферму, в Знаменское, в Сергиевку предупредить великих князей и великих княгинь, что императрица будет кушать кофе в Ореанде, на «мельнице», в «избе», в Монплезире, в «хижине», в «шале», на ферме, в Островском, на Озерках, на Бабьем Гоне, на Стрелке, – словом, в одном из тысячи причудливых павильонов, созданных для развлечения и отдохновения императрицы баловством ее супруга, который до конца жизни не переставал относиться к ней как к избалованному ребенку. Через несколько минут можно было наблюдать, как великие князья в форме, великие княгини в туалетах, дети в нарядных платьицах, дамы и кавалеры свиты поспешно направлялись к намеченной цели. При виде всего этого церемониала по поводу простого питья кофе я часто вспоминала анекдот про пастуха, который на вопрос, что бы он стал делать, если бы был королем, отвечал: «Я бы стал пасти своих овец верхом».

Великие мира сего все более или менее выполняют программу пастуха, они пасут свои стада верхом, и если они редко совершают великие дела, зато превращают житейские мелочи в очень важные дела. Громадное значение и грандиозные размеры, которые принимают для них самые простые события в жизни, как обеды, прогулки или семейные встречи, требуют столько времени, столько внимания и сил, что их уже не хватает на более серьезные предметы. Жизнь государей, наших по крайней мере, так строго распределена, они до такой степени ограничены рамками не только своих официальных обязанностей, но и условных развлечений и забот о здоровье, они до такой степени являются рабами своих привычек, что неизбежно должны потерять всякую непосредственность. Все непредусмотренное, а следовательно, и всякое живое и животворящее впечатление навсегда вычеркнуто из их жизни. Никогда не имеют они возможности с увлечением погрузиться в чтение, беседу или размышление. Часы бьют – им надо быть на параде, в совете, на прогулке, в театре, на приеме и завести кукольную пружину данного часа, не считаясь с тем, что у них на уме или на сердце. Они, как в футляре, замкнуты в собственном существовании, созданном их ролью колес в огромной машине. Чтобы сопротивляться ходу этой машины, нужна инициатива гения. Ум, даже хорошо одаренный, характер, но без энергии Петра Великого или Екатерины II, никогда не справится с создавшимся положением. Отсюда происходит то, что как государи они более посредственны, чем были бы в качестве простых смертных. Они не родятся посредственностями, они становятся посредственностями силою вещей. Если это не оправдывает их, это по крайней мере объясняет их несостоятельность. Они редко делают то добро, которое, казалось, было бы им так доступно, и редко устраняют зло, которое им так легко было бы уврачевать, не вследствие неспособности, а вследствие недостатка кругозора. Масса мелких интересов до такой степени заслоняет их взор, что совершенно закрывает от них широкие горизонты.

Тем не менее надо признать, что в ту эпоху русский двор имел чрезвычайно блестящую внешность. Он еще сохранял весь свой престиж, и этим престижем он был всецело обязан личности императора Николая. Никто лучше, как он, не был создан для роли самодержца. Он обладал для того и наружностью, и необходимыми нравственными свойствами. Его внушительная и величественная красота, величавая осанка, строгая правильность олимпийского профиля, властный взгляд – все, кончая его улыбкой снисходящего Юпитера, все дышало в нем земным божеством, всемогущим повелителем, все отражало его незыблемое убеждение в своем призвании. Никогда этот человек не испытал тени сомнения в своей власти или в законности ее. Он верил в нее со слепой верою фанатика, а ту безусловную пассивную покорность, которой требовал он от своего народа, он первый сам проявлял по отношению к идеалу, который считал себя призванным воплотить в своей личности, идеалу избранника божьей власти, носителем которой он себя считал на земле. Его самодержавие милостию божией было для него догматом и предметом поклонения, и он с глубоким убеждением и верою совмещал в своем лице роль кумира и великого жреца этой религии – сохранить этот догмат во всей чистоте на святой Руси, а вне ее защищать его от посягательств рационализма и либеральных стремлений века – такова была священная миссия, к которой он считал себя призванным самим богом и ради которой он был готов ежечасно принести себя в жертву.

Как у всякого фанатика, умственный кругозор его был поразительно ограничен его нравственными убеждениями. Он не хотел и даже не мог допустить ничего, что стояло бы вне особого строя понятий, из которых он создал себе культ. Повсюду вокруг него в Европе под веянием новых идей зарождался новый мир, но этот мир индивидуальной свободы и свободного индивидуализма представлялся ему во всех своих проявлениях лишь преступной и чудовищной ересью, которую он был призван побороть, подавить, искоренить во что бы то ни стало, и он преследовал ее не только без угрызения совести, но со спокойным и пламенным сознанием исполнения долга. Глубоко искренний в своих убеждениях, часто героический и великий в своей преданности тому делу, в котором он видел миссию, возложенную на него провидением, можно сказать, что Николай I был Дон-Кихотом самодержавия, Дон-Кихотом страшным и зловредным, потому что обладал всемогуществом, позволявшим ему подчинять все своей фантастической и устарелой теории и попирать ногами самые законные стремления и права своего века.

Вот почему этот человек, соединявший с душою великодушной и рыцарской характер редкого благородства и честности, сердце горячее и нежное и ум возвышенный и просвещенный, хотя и лишенный широты, вот почему этот человек мог быть для России в течение своего 30-летнего царствования тираном и деспотом, систематически душившим в управляемой им стране всякое проявление инициативы и жизни. Угнетение, которое он оказывал, не было угнетением произвола, каприза, страсти; это был самый худший вид угнетения – угнетение систематическое, обдуманное, самодовлеющее, убежденное в том, что оно может и должно распространяться не только на внешние формы управления страной, но и на частную жизнь народа, на его мысль, его совесть, и что оно имеет право из великой нации сделать автомат, механизм которого находился бы в руках владыки. Отсюда в исходе его царствования всеобщее оцепенение умов, глубокая деморализация всех разрядов чиновничества, безвыходная инертность народа в целом.

Вот что сделал этот человек, который был глубоко и религиозно убежден в том, что всю свою жизнь он посвящает благу родины, который проводил за работой восемнадцать часов в сутки из двадцати четырех, трудился до поздней ночи, вставал на заре, спал на твердом ложе, ел с величайшим воздержанием, ничем не жертвовал ради удовольствия и всем ради долга и принимал на себя больше труда и забот, чем последний поденщик из его подданных. Он чистосердечно и искренно верил, что в состоянии все видеть своими глазами, все слышать своими ушами, все регламентировать по своему разумению, все преобразовать своею волею. В результате он лишь нагромоздил вокруг своей бесконтрольной власти груду колоссальных злоупотреблений, тем более пагубных, что извне они прикрывались официальной законностью и что ни общественное мнение, ни частная инициатива не имели ни права на них указывать, ни возможности с ними бороться.

И вот, когда наступил час испытания, вся блестящая фантасмагория этого величественного царствования рассеялась как дым. В самом начале Восточной войны армия – эта армия, столь хорошо дисциплинированная с внешней стороны, – оказалась без хорошего вооружения, без амуниции, разграбленная лихоимством и взяточничеством начальников, возглавляемая генералами без инициативы и без знаний; оставалось только мужество и преданность ее солдат, которые сумели умирать, не отступая там, где не могли победить вследствие недостатка средств обороны и наступления. Финансы оказались истощенными, пути сообщения через огромную империю – непроездными, и при проведении каждого нового мероприятия власть наталкивалась на трудности, создаваемые злоупотреблениями и хищениями. В короткий срок полутора лет несчастный император увидел, как под ним рушились подмостки того иллюзорного величия, на которые он воображал, что поднял Россию. И тем не менее именно среди кризиса последней катастрофы блестяще выявилось истинное величие этого человека. Он ошибался, но ошибался честно, и, когда был вынужден признать свою ошибку и пагубные последствия ее для России, которую он любил выше всего, его сердце разбилось, и он умер. Он умер не потому, что не хотел пережить унижения собственного честолюбия, а потому, что не мог пережить унижения России. Он пал первой и самой выдающейся жертвой осады Севастополя, пораженный в сердце, как невидимой пулей, величайшей скорбью при виде всей этой крови, так мужественно, так свято и так бесполезно пролитой. Его смерть была поистине искупительной жертвой. Тот, кто присутствовал при захватывающей драме его быстрого умирания, кто видел вблизи его полную тоски молитву и последние дни его жизни, кто подходил к его смертному одру, тот, конечно, сохранит к его памяти только чувство самого глубокого и скорбного уважения.

Портрет императора Николая I.

Ф. Крюгер. 1852 г.

«Ваша воля исполнена: я – император, но какою ценою, Боже мой! Ценою крови моих подданных!» (Из письма Николая I к брату Константину)

Мне вспоминается, что однажды, когда двор находился на маневрах в Красном, я нашла убежище от жары в тенистом уголку парка, чтобы почитать там в прохладе. Книга, которая меня занимала, была «История царствования императора Николая», сочинение де Бомон-Васси. Вдруг, в ту минуту, когда я менее всего этого ожидала, передо мной предстала высокая фигура самодержца, вид которого всегда внушал мне невольный трепет. Смущенная, покрасневшая, я встала, чтобы поклониться. Одним из тех жестов изысканной учтивости, тайной которой он обладал, он пригласил меня сесть и спросил, что я читаю. «Историю вашего царствования, Ваше величество», – робко отвечала я, прерывающимся голосом. «Она вся перед вами, сударыня, к вашим услугам», – сказал он с полупоклоном. В этой шутливой фразе, обращенной к оробевшей девушке, он бессознательно высказался весь целиком. История его царствования, история его родины и его народа – это был он, и исключительно он.

Я очень хорошо помню тот очень торжественный для меня момент, когда я была представлена императору Николаю. Это было двадцать пятого января, двенадцать дней после моего поступления во дворец, в маленькой церкви, где обыкновенно по воскресеньям служили обедню.

В дни больших праздников и особых торжеств богослужение отправлялось в большой церкви Зимнего дворца: в таких случаях мужчины были в парадной форме, при орденах, а дамы в придворных костюмах, т. е. в повойниках и сарафанах с треном, расшитым золотом, производивших очень величественное впечатление. Такое торжество носило название большого выхода. В обычные воскресные дни и второстепенные праздники имел место малый выход, то есть кавалеры свиты в обыкновенной форме, а придворные дамы в городских платьях, все же очень нарядных, собирались к обедне в маленькую церковь. Обедня начиналась в 11 часов, и после службы император и императрица, цесаревна и цесаревич принимали лиц, желавших им представиться, в прилегавшей к церкви зале, называемой ротондой.

Я помню, как в первое время мне было трудно приходить к обедне разряженной в голубой или розовый цвет и держаться в церкви, как в зрительном зале, не смея ни становиться, как я привыкла, на колени, ни класть земных поклонов, так как этикет не допускал подобных проявлений благочестия. Все стояли прямо и вытянувшись, молодые фрейлины в самой церкви, старые дамы и кавалеры свиты в ротонде, где они проводили время в разговорах «sotto voce»[168] на предметы менее всего религиозного содержания. Воскресение, мне казалось, чтилось, таким образом, весьма плохо. Члены императорского дома, однако, держали себя в церкви примерно и, казалось, молились с истинным благочестием. Император Николай стоял один впереди, рядом с хором певчих и подпевал им своим красивым голосом. Лицо цесаревны выражало полную сосредоточенность. Ее сопровождали все дети, даже самый маленький[169], которому не было еще трех лет и который стоял молча и неподвижно, как и остальные, в продолжение всей длинной службы. Я никогда не понимала, как удавалось внушить этим совсем маленьким детям чувство приличия, которого никогда нельзя было бы добиться от ребенка нашего круга; однако не приходилось прибегать ни к каким мерам принуждения, чтобы приучить их к такому умению себя держать, оно воспринималось ими с воздухом, которым они дышали. Императрица, которая была болезненна и с трудом переносила какое бы то ни было утомление, приходила всегда после первой половины службы. Император Николай был чрезвычайно точен и аккуратен. Он входил в церковь с боем часов, ударявших одиннадцать, и тотчас же начиналась служба. Тогда можно было видеть, как дамы, слишком задержавшиеся дома за своими туалетами, а иногда и великие князья появлялись с выражением отчаяния на лицах и старались незаметно проскользнуть на свои места.

Помню, как однажды я спустилась в ротонду к одиннадцати часам. Я была там еще совершенно одна, когда двери внутренних покоев широко распахнулись, появился император Николай и сказал мне: «По-видимому, сударыня, мы с вами единственные аккуратные люди в этом дворце!». На другой день чиновник министерства двора явился к дамам и кавалерам свиты с официальной бумагой, содержавшей высочайший выговор за неаккуратность, под которой виновные должны были расписаться в виде «mea culpa»[170].

После смерти императора Николая весь этот этикет был очень скоро нарушен. Каждый мог запаздывать, пропускать службу по желанию, не будучи обязан никому отдавать отчета. Я не могу, однако, сказать, чтобы от этой распущенности жизнь во дворце стала легче или приятней. Придворная жизнь, по существу, жизнь условная, и этикет необходим для того, чтобы поддержать ее престиж. Это не только преграда, отделяющая государя от его подданных, это в то же время защита подданных от произвола государя. Этикет создает атмосферу всеобщего уважения, когда каждый ценой свободы и удобств сохраняет свое достоинство. Там, где царит этикет, придворные – вельможи и дамы света, там же, где этикет отсутствует, они спускаются на уровень лакеев и горничных, ибо интимность без близости и без равенства всегда унизительна, равно для тех, кто ее навязывает, как и для тех, кому ее навязывают. Дидро очень остроумно сказал о герцоге Орлеанском[171]: «Этот вельможа хочет стать со мной на одну ногу, но я отстраняю его почтительностью».

Я была представлена цесаревной императору Николаю в самой церкви после обедни. Он обратился ко мне с двумя-тремя вопросами, а затем вечером в театре, где я находилась в качестве дежурной при цесаревне, в маленькой императорской ложе, он в несколько приемов и довольно долго разговаривал со мной. Я была крайне удивлена, что этот самодержец, одно имя которого вызывало трепет, беседует с молоденькой девушкой, только что приехавшей из деревни, так ласково, что я чувствовала себя почти свободно. Разговаривая с женщинами, он имел тот тон утонченной вежливости и учтивости, который был традиционным в хорошем обществе старой Франции и которому старалось подражать русское общество, тон, совершенно исчезнувший в наши дни, не будучи, однако, заменен ничем более приятным или более серьезным.

Император Николай имел дар языков; он говорил не только по-русски, но и по-французски и по-немецки с очень чистым акцентом и изящным произношением; тембр его голоса был также чрезвычайно приятен. Я должна поэтому сознаться, что сердце мое было им пленено, хотя по своим убеждениям я оставалась решительно враждебной ему. Я не могу отказать себе задним числом в маленьком удовлетворении самолюбия и не привести здесь мнения, высказанного императором по поводу меня: он сказал великой княгине Марии Николаевне, которая поспешила мне это передать как большую и очень лестную для меня новость, что я ему очень понравилась и что оживленное выражение моего лица делало меня лучше, чем красивой. Достаточно было этих одобрительных слов с уст владыки, чтобы с самого начала прочно поставить меня в новой окружавшей меня среде. Никто после этого не посмел бы усомниться в том, что я хороша собой и умна.

Мне остается еще сказать несколько слов об императрице Александре Федоровне. О ней не раз высказывались очень строгие суждения, и ее часто обвиняли в том, что она была главной виновницей деморализации русского общества, благодаря той безграничной роскоши и легкомыслию, которым она способствовала своим примером. Тем, кто видел вблизи эту нежную детскую душу, не хотелось бы возлагать столь тяжелую ответственность на эту изящную и воздушную тень. Дочь прусского короля, она была воспитана в то время, когда вся немецкая молодежь зачитывалась поэзией Шиллера и его последователей. Под влиянием этой поэзии все тогдашнее поколение было проникнуто мистической чувствительностью, мечтательной и идеалистической, которая для нежных натур и слегка ограниченных умов вполне заменяла религию, добродетель и принципы. Александра Федоровна принадлежала к числу таковых; ее моральный кодекс и ее катехизис – это была лира поэта. Добрейший Жуковский, который преподавал ей русский язык по прибытии ее в Петербург и был впоследствии воспитателем ее старшего сына, – Жуковский, вдохновенный и милый переводчик немецких поэтов, поддерживал в ней те же умственные и нравственные вкусы.

Император Николай питал к своей жене, этому хрупкому, безответственному и изящному созданию, страстное и деспотическое обожание сильной натуры к существу слабому, единственным властителем и законодателем которого он себя чувствует. Для него это была прелестная птичка, которую он держал взаперти в золотой и украшенной драгоценными каменьями клетке, которую он кормил нектаром и амброзией, убаюкивал мелодиями и ароматами, но крылья которой он без сожаления обрезал бы, если бы она захотела вырваться из золоченых решеток своей клетки. Но в своей волшебной темнице птичка не вспоминала даже о своих крылышках. Для императрицы фантастический мир, которым окружало ее поклонение ее всемогущего супруга, мир великолепных дворцов, роскошных садов, веселых вилл, мир зрелищ и фееричных балов заполнял весь горизонт, и она не подозревала, что за этим горизонтом, за фантасмагорией бриллиантов и жемчугов, драгоценностей, цветов, шелка, кружев и блестящих безделушек существует реальный мир, существует нищая, невежественная, наполовину варварская Россия, которая требовала бы от своей государыни сердца, активности и суровой энергии сестры милосердия, готовой прийти на помощь ее многочисленным нуждам.

Александра Федоровна была добра, у нее всегда была улыбка и доброе слово для всех, кто к ней подходил, но эта улыбка и это доброе слово никогда не выходили за пределы небольшого круга тех, кого судьба к ней приблизила. Александра Федоровна не имела ни для кого ни сурового взгляда, ни недоброжелательного жеста, ни сурового осуждения. Если она слышала о несчастии, она охотно отдавала свое золото, если только что-нибудь оставалось у ее секретаря после расплаты по громадным счетам модных магазинов, но она принадлежала к числу тех принцесс, которые способны были бы наивно спросить, почему народ не ест пирогов, если у него нет хлеба. Александра Федоровна постоянно посещала воспитательные заведения для молодых девиц, она любила детей, советовала им быть умными и прилежными, посылала им к празднику пакеты с конфетами, но она ласкала всегда самых красивых из них, улыбалась тем, которые танцевали с особенной грацией, а улыбка императрицы была законом, и целые поколения будущих жен и матерей ее подданных воспитывались в культе тряпок, жеманства и танца «с шалью». Александра Федоровна любила, чтобы вокруг нее все были веселы и счастливы, любила окружать себя всем, что было молодо, оживленно и блестяще, она хотела, чтобы все женщины были красивы и нарядны, как она сама; чтобы на всех было золото, жемчуга, бриллианты, бархат и кружева. Она останавливала свой взгляд с удивлением и с наивным восхищением на красивом новом туалете и отвращала огорченные взоры от менее свежего, уже ношенного платья. А взгляд императрицы был законом, и женщины рядились, и мужчины разорялись, а иной раз крали, чтобы наряжать своих жен, а дети росли мало или плохо воспитанные, потому что родителям не хватало ни времени, ни денег на их воспитание. Так золотой сон доброй и милостивой императрицы превращался в действительность, горькую для бедной России. Культ, которым император Николай, а по его примеру и вся царская семья окружали ее, создал вокруг нее настоящий престиж. Кроткая и скромная по натуре, она все-таки была императрицей, и казалось законным окружать ее преданностью, почестями и вниманием, которые император первый спешил ей оказывать.

В эпоху моего вступления в Зимний дворец там еще в полной силе господствовала особая атмосфера двора, которая в наши дни почти совершенно исчезла отовсюду и, вероятно, никогда не возродится. В воздухе как бы ощущался запах фимиама, нечто торжественное и благоговейное: люди говорили вполголоса, ходили на цыпочках, у всех вид был напряженный, сосредоточенный и стесненный, но удовлетворенный этим чувством стесненности; каждый торопился, становился в сторонку, старался быть незаметным и ждал. Воздух, которым мы дышали, был насыщен всеприсутствием владыки. Этот своего рода культ имел своих фанатиков, вполне искренних, но даже вольнодумцы и скептики не были вполне ограждены от силы этого престижа. Можно было прекрасно отдавать себе отчет в том, что за этой грандиозной театральной постановкой, за всей этой помпезной обрядностью скрывается величайшая пустота, глубокая скука, полнейшее отсутствие серьезных интересов и умственной жизни, и все-таки нельзя было не испытывать чувство некоторого благоговения. Не имея веры в идола, ему возжигали фимиам.

1853 год

13 января.

С утра я переехала в Зимний дворец и могу сказать, как в песенке:

Je loge, au quatrieme ectage,

C’est la que finit l’escalier[172].

Впрочем, я разделяю эту участь со всеми обитательницами фрейлинского коридора. Утро я провела за устройством своего хозяйства. Добрейшая Лиза Карамзина привезла мне красивый чайный сервиз и самовар, который будет товарищем моих одиноких чаепитий. Не могу скрыть, что в первый раз, когда я пила чай в своем новом помещении, мне стало так грустно и так одиноко, что я горько заплакала. Вечером я в первый раз была призвана к исполнению своих обязанностей при цесаревне и должна была сопровождать ее в театр. Это происходило совершенно иначе, чем я себе представляла. Я думала, что царская семья всегда торжественно восседает в большой императорской ложе, и была очень удивлена, когда меня ввели в маленькую литерную ложу у самой сцены, в одном ряду с ложами бенуара. Здесь кроме цесаревича и цесаревны находились еще трое молодых великих князей: Константин, Николай и Михаил. Меня представили им, и я была лишний раз приятно изумлена, когда великий князь Константин обратился ко мне очень вежливо на хорошем французском языке. В обществе он слывет свирепым славянином, говорящим только по-русски и намеренно пренебрегающим всеми формами европейской цивилизации. Цесаревна выказывала мне необычайную доброту, преисполнившую мое сердце благодарностью. Она выразила желание, чтобы я не ездила в свет, иначе как сопровождая ее, в остальное же время держалась бы только своих близких знакомых.

15 января.

14-го цесаревна сама представила меня императрице и герцогине Мекленбургской[173], сестре императрицы. Я была поражена контрастом между лицом императрицы – лицом совсем старой женщины и ее фигурой, сохранившей все изящество и всю стройность молодости. Она говорила со мной о моих сестрах с большим участием.

18 января.

Сегодня мое первое воскресенье во дворце; чувствуя себя не совсем здоровой, я не могла быть у обедни, ни сопровождать цесаревну в Аничков дворец, где давали представление обезьяны. В течение этой недели моя служба заключалась в том, что я сопровождала цесаревну в театр, куда она ездит почти ежедневно. Во время балета я была представлена великой княгине Александре Иосифовне, молодой жене великого князя Константина. Она очень красива и напоминает портреты Марии Стюарт. Портит ее голос, гортанный и хриплый, кроме того, она плохо говорит по-французски, и манеры ее недостаточно изысканны для того положения, которое она занимает.

21 января.

Вот уже 10 дней, как я состою при дворе и нахожусь при исполнении своих новых обязанностей. Когда прошел первый момент возбуждения, я почувствовала себя очень грустной и одинокой. Я живу как во сне, среди нового для меня мира и незнакомых мне людей, живу только внешней и поверхностной стороной своего существа, и где мое настоящее «я» – я не знаю. Цесаревна мне очень нравится, она держит себя с большим достоинством, очень замкнута, очень величественна; проникнута сознанием своего положения и в то же время очень добра и приветлива; минутами у нее бывают такие интонации и она говорит такие вещи, которые сразу вам проникают в сердце. Она совершенно на своем месте, что очень редко встречается на этом свете. Она умеет внушить уважение не в ущерб привязанности и привязанность не в ущерб уважению. Остальные, особенно молодые великие князья, очень приветливы и добры, даже слишком просты и недостаточно выдерживают свою роль полубогов. Великий князь Константин самый величественный из них, но он, как и прочие, очень прост в обращении; тем не менее, несмотря на его невысокий рост, в его взгляде, в его осанке чувствуется владыка. Впрочем, я обо всем этом сужу только поверхностно, сквозь призму своей робости и своего смущения, так как я совершенно еще ошеломлена всем этим великосветским блеском. Императора[174] я еще не видела; у меня такое возвышенное о нем представление, что я смертельно его боюсь.

Вдовствующая императрица Александра Федоровна.

Ф. К. Винтерхальтер. 1856 г.

25 января.

Сегодня я в первый раз была в маленькой дворцовой церкви, где собирается весь двор. Я видела там императора. Цесаревна представила меня ему; он сказал мне несколько слов по-французски. По виду он очень добрый и совсем не такой страшный, как я себе представляла. Вероятно, потому что я женщина, я всегда находила мужчин гораздо менее внушительными и страшными, чем женщин, – они более доброжелательны. Императрица, которая считается такой, цесаревна, великие княгини вызывают во мне в тысячу раз более робости, чем император и великие князья. По отношению к женщинам я чувствую разницу положения, по отношению к мужчинам только разницу пола, и с императором я чувствую себя почти так же свободно, как с любым мужчиной из общества.

Обедня навела на меня грусть. Это так великолепно, так пышно, так торжественно. На колени становиться нельзя, это было бы нарушением этикета, и здесь перед богом стоишь в полном параде. Я чувствовала себя как ребенок, которому приказали сделать реверанс перед матерью вместо того, чтобы обнять ее. Но чтобы вознаградить себя, я завтра пойду к обедне скромненько помолиться в уголке.

Цесаревна уже три дня не вызывала меня и не разговаривала со мной сегодня утром. Неужели я уже успела навлечь на себя немилость? Это было бы забавно; во всяком случае я не успела еще стать честолюбивой, и меня еще мало беспокоит милость или немилость моей государыни. Честолюбие – это струна, которая не имеет до сих пор отклика в моей душе. Насколько я ревниво отношусь к привязанностям, настолько равнодушна к почестям…

14 февраля.

Меня интересует, во что выльются мои отношения к цесаревне. По-моему, у нее очень много обаяния; во всем ее существе есть то высшее изящество, которое гораздо лучше красоты. Но в ней есть то, что еще глубже проникает мне в сердце, это ее голос, ее манера говорить. Когда я ее не вижу или когда я убеждаю себя, что это цесаревна, – она мне чужда, далека и я робею перед ней. Но когда я ее вижу, слышу, как она говорит, – я чувствую к ней непреодолимое влечение; я испытываю такое чувство, как будто я ее знала раньше, и она вызывает во мне какие-то далекие воспоминания детства. Я думаю, что ее голос и ее немецкий акцент похожи на голос и акцент моей матери. Все это очень смутно, тем не менее производит на меня сильное впечатление. Но, в сущности, совершенно неуместно испытывать непреодолимое влечение к одной из великих княгинь, которых принято любить по расчету и по соображениям рассудка. Поэтому я всячески буду сдерживаться, чтобы любить ее только ровно столько, сколько подобает. Но все-таки она очень мила.

15 марта.

Вчера у императрицы был музыкальный вечер. Пели m-me Виардо и ее кузина m-me Леонард. Цесаревна не появлялась в концертном зале. По окончании концерта Александра Долгорукая и я подошли к двери в соседнюю комнату, чтобы посмотреть, не там ли наша великая княгиня. Великий князь Михаил сказал нам, что она почувствовала себя утомленной и только что ушла; я спросила, не чувствует ли она себя нездоровой, он отвечал: «Нисколько»…

12 июля[175].

Я поистине удивляюсь, что были люди, которые когда-либо писали воспоминания о дворе. Вероятно, я одарена очень слабой долей наблюдательности, но вот шесть месяцев как я при дворе, и ничего выдающегося я не заметила. Наряды, наряды и еще наряды. Это предмет, правда, очень богатый и разнообразный, но книга, посвященная подобной теме, вышла бы, по правде сказать, очень скучной. Мне хотелось бы самой себе отдать отчет в своих впечатлениях, я тщетно роюсь в своем мозгу, но ни одного впечатления не нахожу. Вот, например, вчерашний день был чрезвычайно суетлив: справлялись именины великой княгини Ольги Николаевны. С утра нас предупредили, что во дворце обедни не будет, но что нас приглашают присутствовать на молебне в церкви в Александрии: туалет. Кстати сказать, я была скверно одета. После молебна, на котором присутствовала вся августейшая семья, отправились завтракать в коттедж. Были чудные цветы и очень хорошие фрукты. Кушали вкусно, но почти ничего не говорили, по крайней мере ничего интересного. Александра Долгорукая и я пошли к цесаревне; мы не пропускаем случая повидать ее; можно сказать, что мы придерживаемся самой утонченной вежливости. Я так люблю видеть ее. Правда, не будь она великой княгиней, я бы любила ее по-настоящему, теперь же я стараюсь поддерживать в себе почтительное безразличие. Вот в чем фальшь нашего положения. Мы живем в неестественной близости с лицами, стоящими неизмеримо выше нас, мы их видим постоянно, видим исключительно их и совершенно невольно отождествляем себя с ними, тогда как они могут интересоваться нами, только поскольку мы соприкасаемся с ними, и остаются и должны оставаться по отношению к нам равнодушными и более или менее чуждыми. Это и делает придворную жизнь такой пустой для тех, кто не погружен исключительно в суетность; ищешь интереса сердечного или умственного и не находишь ничего, что бы удовлетворяло.

16 июля.

Со вчерашнего вечера мы опять в Красном. Я так люблю это место. Здесь мне кажется, что я дома в деревне, живу совсем запросто. Сад здесь огромный, с маленькими аллеями, извивающимися среди лужаек, засаженных плодовыми деревьями и кустами. Это напоминает мне сады, в которых я играла в детстве, сад в Овстуге, и уносит меня в далекое прошлое, дает мне покой и сосредоточенность. Покой и сосредоточенность – вот что мне нужно в моей жизни, пустой и беспокойной. Мне кажется, что неделя полного уединения, с возможностью совершенно уйти в себя, принесла бы мне огромную пользу…

2 августа.

Вчера имел место обряд водоосвящения. Обставлено чрезвычайно торжественно. По этому случаю, как по всем вообще выдающимся и парадным случаям, мы выставляем напоказ наши плечи, более или менее желтые и более или менее худые. Нет ничего безобразней и печальней женщины в бальном платье при дневном свете: это истина, вышедшая со дна колодца. И нас смеют обвинять в кокетстве, когда мы так откровенно обнаруживаем на виду у всех свои несовершенства. Ну, не права ли я, когда говорю, что все мои придворные впечатления сводятся к слову «туалет»? И действительно, как только я попадаю в это море движущихся лиц, цветов, драгоценных камней, газа, кисеи и кружев, я сама превращаюсь в тряпку, становлюсь куклой, наряженной в платье и прическу. Мною овладевает чувство совершеннейшей пустоты. По возвращении мне кажется, что я проснулась после случайного сна.

Вчерашняя церемония отличалась большой торжественностью. Духовенство, за которым следовала вся императорская семья и весь двор, спустилось в сад, наполненный военными. В момент освящения воды раздались пушечные залпы; святой водой окропили знамена. Вслед за водоосвящением состоялся парад, затем завтрак. Мы наряжаемся для господа бога, устраиваем парады для господа бога, кушаем для господа бога, а в остальном обращаемся с ним как с хозяевами дома, которые дают бал. К ним приезжают, но о них не думают, и даже считается признаком хорошего тона не замечать их и не здороваться с ними. Я обедала за маршальским столом и вечер провела у великой княгини с Александрой Долгорукой. Я делала большие усилия, чтобы разговаривать, ибо иногда во время этих вечеров нами овладевает дух безмолвия, и тогда положение становится тяжким. Но эти разговоры по заказу тоже тяжелы и глупы. Как странно мы все устроены! Великая княгиня – женщина очаровательная, добрая, симпатичная, простая, рассудительная, полная ума и здравого смысла, я люблю ее от всей души, и, если бы мне пришлось с ней встретиться на равной ноге, я бы разговаривала с ней совершенно естественно и просто и, вероятно, понравилась бы ей. А теперь совсем не то: мне всегда приходится делать усилие, чтобы говорить при ней, и в том, что я говорю, нет никакой непосредственности. Я совершенно не могу раскрыться ей. От этого у меня такое чувство, что ей со мной смертельно скучно, и от этого я еще больше падаю духом. Мы рано вернулись домой. Я села у окна. Ночь была темная, небо сверкало звездами, ветер шумел в листьях соседних деревьев. Передо мной был тот же двор, тот же деревянный забор, те же дома, тот же прозаический вид, что и днем, но теперь он совершенно преобразился и ночь придавала ему поэтическую и таинственную прелесть. Ночь то же, что смерть: она все идеализирует. «Ничто так не красит, как смерть». Как материальный мир раскрывается перед светом, так мир духовный раскрывается перед ночью. Сколько мыслей, сколько чувств, сколько вдохновений, а прежде всего сколько воспоминаний ждут только безмолвия и уединения ночи, чтобы проснуться! О! Как понятно становится в эти минуты, что душа во всей своей интенсивности будет жить только тогда, когда для нее исчезнет весь чувственный мир.

29 сентября.

Со времени возвращения двора в Царское все здесь очень заняты вертящимися и пишущими столами. С ними производится множество опытов даже на вечерах у императрицы. Адъютант Кушелев очень увлечен этим занятием, он видит в нем новое откровение святого духа. Факт тот, что столы вертятся и что они пишут; утверждают даже, что они отвечают на мысленно поставленные им вопросы. Не подлежит, однако, сомнению, что получаемые ответы неопределенны и банальны: как будто духи, прибегающие к этому странному способу общения с людьми, боятся скомпрометировать себя, сказав что-нибудь такое, что вышло бы за пределы самого банального общего места. Столы, предназначенные к тому, чтобы служить средством общения с духом, имеют доски величиной не больше дна тарелки, сердцевидной формы и стоят на трех ножках, из которых одна снабжена карандашом. Эта игрушка неизбежно поддается малейшему нажиму со стороны руки, якобы магнетизирующей стол, и легко проводит знаки на бумаге, которая принимает сообщения духов. Отсюда один шаг до невинного обмана, который невольно создается в уме увлеченного магнетизера, и эту черту очень трудно не переступить тому, кто убежден, что находится под влиянием духов. Человека странным образом тянет ко всему сверхъестественному, и он необычайно легко обманывает себя самым честным образом, – вот чем объясняется широкое влияние Калиостро всех времен, и это же создает огромный успех пишущих столов. Конечно, существуют явления необъяснимые и чудесные, но вокруг этих очень редких явлений группируются тысячи опытов, основанных не столько на обмане, сколько на самообмане. Тем не менее я твердо верю в сверхъестественное, но именно поэтому я не могу допустить, чтобы сверхчувственный мир стал в зависимость от нашего воображения и нашей воли, чтобы люди делали из него салонную забаву, какую-то игру в прятки. Когда этот сверхчувственный мир вступает в общение с душой человека, инициатива этого общения исходит от силы, стоящей вне души и выше ее, сама же душа остается пассивной при этом общении, ключа к пониманию которого у нее нет. Это твердое мое убеждение. Поэтому весь вздор вертящихся столов занимает меня как игра, но я не могу к нему относиться серьезно, как Кушелев и некоторые другие лица, приглашаемые на вечера к императрице…

4 октября.

Судя по последним известиям из Константинополя, война неминуемо должна разразиться. 14 (26) сентября (день Воздвижения креста, празднуемый нашей церковью) состоялось заседание Дивана, по настоянию которого султан обязался отклонить Венскую ноту и объявить, что если княжества не будут очищены русскими войсками в течение семи дней, то будет объявлена война. Знамя Магомета было водружено в мечети, что сразу разожгло фанатизм всего магометанского населения. Итак, предстоит война, несмотря на все человеческие усилия предотвратить ее, несмотря на официозное вмешательство западных держав в наши дела, несмотря, наконец, на умеренность имп. Николая, – война в осуществление того предсказания, которое предвещает на 54-й год освобождение Константинополя и восстановление храма Св. Софии. Возгорится страшная борьба, гигантские и противоречивые силы вступят между собой в столкновение: Восток и Запад, мир Славянский и мир Латинский, православная церковь в борьбе не только с исламом, но и с прочими христианскими исповеданиями, которые, становясь на сторону религии Магомета, тем самым изменяют собственному жизненному принципу. Ум, пораженный ужасом, с тоской спрашивает себя, каков будет исход этой борьбы между двумя мирами. Сомнения нет, мы, Россия, на стороне правды и идеала: Россия сражается не за материальные выгоды и человеческие интересы, а за вечные идеи. Потому невозможно, чтобы она была побеждена, она должна в конце концов восторжествовать. Как справится она тогда с тем великим наследием, которое ей выпадет на долю, окажется ли она на высоте своей великой исторической судьбы или отступит перед разрешением задачи, равной которой еще не было в истории? При одной мысли об этом кружится голова. Неужели, как постоянно и в прозе и в стихах повторяет мой отец, неужели правда, что Россия призвана воплотить великую идею всемирной христианской монархии, о которой мечтали Карл Великий, Карл Пятый, Наполеон, но которая всегда рассеивалась как дым перед волей отдельных личностей? Неужели России, такой могущественной в своем христианском смирении, суждено осуществить эту великую задачу?

N. B. Мне было 24 года, когда я писала эти строки, и я была дочерью поэта, вдохновленного историческими судьбами России.

5 октября.

Родилась маленькая великая княжна. Княгиня Салтыкова зашла ко мне около 3 часов очень взволнованная и объявила, что у цесаревны родилась дочь. Эта маленькая девочка – большая радость в императорской семье, ее очень ждали и желали, так как после великой княжны Лины[176], которая не дожила до семи лет, у цесаревны были только сыновья. Этой новой пришелице предназначили имя Веры, но старая кн. Горчакова написала императрице, что она видела сон, будто у цесаревны родится дочь, если она обещает назвать ее Марией. Итак, назовут ее Марией…

6 октября.

Вечер у императрицы. Опять вертящиеся столы. Сестра моя написала про свой стол довольно забавное трехстишие.

Table ne daigne,

Esprit ne puis,

Mensonge je suis[177].

Это все, что можно о них сказать при некотором остроумии, но по поводу этих столов люди обнаруживают глупейшее легковерие и еще более глупую склонность к мелкому обману, которые приводят к самым печальным размышлениям о природе человеческой.

22 октября.

Большой парад гвардии в Петербурге. Войскам будет прочитан манифест по поводу объявления войны. Итак, война, несмотря на все усилия предотвратить ее! Император Николай имеет вид очень озабоченный, а наследник чрезвычайно грустен. По-видимому, мы не уверены в себе, опасаемся неудач, не чувствуем себя достаточно подготовленными. Но неудачи пробудят национальный энтузиазм, который еще дремлет, а когда вся Россия поднимется, она в конце концов восторжествует, как всегда. Молодежь с восторгом идет на бой. Великие князья Михаил и Николай в совершенном восторге. Молодой князь Орлов, которого я очень много видела эти дни на вечерах у императрицы, в полном одушевлении. С оживленным и одухотворенным лицом, с блестящими и выразительными глазами он выглядит настоящим «héros en herbe»[178]. У меня с ним завязался одно время маленький флирт, придававший известную прелесть этим придворным вечерам, всегда таким скучным.

Портрет великой княгини Марии Николаевны.

Ф. К. Винтерхальтер. 1857 г.

Мария Николаевна (1819–1876 гг.) – дочь российского императора Николая I и сестра Александра II, первая хозяйка Мариинского дворца в Санкт-Петербурге. Президент Императорской Академии художеств в 1852–1876 гг.

25 октября.

Сегодня состоялось крещение великой княжны Марии Александровны. Все было обставлено с величайшей помпой и торжественностью. На императрице был трен, осыпанный бриллиантами и драгоценными каменьями. Августейшего младенца, покрытого императорской мантией из сукна, отороченного горностаем, держала на руках княгиня Салтыкова. Восприемниками были император Николай и великая княгиня Мария Николаевна. Служба была чудная. Великолепный хор пел sotto voce для того, чтобы сильные голоса не испугали ребенка. Пение тихое и заглушенное, как отдаленная мелодия, наполняло душу умилением грустным и торжественным. В этих наполовину светских, наполовину религиозных придворных торжествах есть какая-то странная смесь божественного и мирского. Совершаются самые священные церковные таинства, и нужно сказать, что члены царской семьи всегда присутствуют на них с видом глубочайшего благоговения, многие из них молятся с искренним благочестием, и все строго соблюдают приличие, внушаемое святостью места. Нельзя того же сказать о придворных: из них каждый, по-видимому, чувствует себя скорее в театре, нежели в церкви, и многие прекрасные люди, которые наедине усердно молятся богу, в дворцовой церкви считают себя совершенно свободными от всяких обязательств по отношению к нему. Для всех их церковь является как бы местом светских собраний; считается совершенно ненужным ни молиться, ни даже держать себя прилично. Болтают, шепчутся, смеются. Иногда, когда разговор становится слишком громким, император Николай поворачивает голову и обводит взором Юпитера-громовержца эту стрекочущую толпу. Мгновенно наступает тишина, но ненадолго, и очень скоро разговоры возобновляются. Церемония продолжалась очень долго, так как обедне предшествовал еще молебен, сопровождаемый залпами из пушек. Когда я пошла поздравить цесаревну, она показала мне великолепные украшения из драгоценных камней, которые ей подарили государь, государыня и наследник цесаревич: диадему из рубиновых звезд с расходящимися бриллиантовыми лучами и такую же парюру на корсаж. Цесаревна подарила мне красивую брошку из жемчугов с бриллиантами.

28 октября.

В дворцовой церкви служили молебен по случаю начала войны. При выходе из церкви государь обратился с речью к офицерам, присутствовавшим на церковной службе. Он сказал им, что гвардия пока не вступит в дело, но что, если обстоятельства этого потребуют, он сам поведет ее и уверен, что она покажет себя достойной этой чести. Наследник подошел к государю и произнес сакраментальное: «Рады стараться», которое офицеры повторили хором. Государь обнял его. В этой маленькой сцене не чувствовалось ни малейшего одушевления или увлечения. Восточный вопрос – вопрос совершенно отвлеченный для ума петербургского, и особенно для ума гвардейского. Этот бедный ум, крылья которого постоянно обрезались, перед ним никогда не открывалось других горизонтов, кроме Марсова поля и Красносельского лагеря, не вырисовывалось других идеалов, кроме парадов и фойе оперы или французского театра. Как может ум, воспитанный на такой тощей пище, возвыситься до понимания крупных социальных и политических замыслов или воодушевиться идеей освобождения славянских народов и торжества православия? Нужно основательно растрясти наше общество, перевернуть его вверх дном, прежде чем идеи такого порядка смогут проникнуть в тупые мозги петербургских гвардейцев. Двор завтра переезжает в Гатчино. У императрицы вчера был вечер, бесцветный и скучный, как всегда. Сегодня вечером возобновляются наши вечера в маленьком составе у цесаревны с чтением «Дон Кихота», который нас так забавляет. Я в прекрасном настроении духа.

14 ноября.

Отец провел у меня вчерашний день. Он с головой увлечен столами, не только вертящимися, но и пророчествующими. Его медиум находится в общении с душой Константина Черкасского, которая поселилась в столе после того, как, проведя жизнь далеко не правоверно и благочестиво, ушла из этой жизни не совсем законным образом (утверждают, что он отравился). Теперь эта душа, став православной и патриотичной, проповедует крестовый поход и предвещает торжество славянской идеи. Странно то, что дух этого стола как две капли воды похож на дух моего отца; та же политическая точка зрения, та же игра воображения, тот же слог. Этот стол очень остроумный, очень вдохновенный, но его правдивость и искренность возбуждают во мне некоторые сомнения. Мы часами говорили об этом столе, отец страшно рассердился на меня за мой скептицизм, и хотя я отстояла независимость своего мнения, однако душа моя была очень смущена, и я поспешила отправиться к великой княгине, чтобы восстановить нравственное равновесие своих чувств и мыслей. Какая разница между натурой моего отца, его умом, таким пламенным, таким блестящим, таким острым, парящим так смело в сферах мысли и особенно воображения, но беспокойным, нетвердым в области религиозных убеждений и нравственных принципов, и натурой великой княгини, с умом совершенно другого рода, глубоко коренящимся в «единственном на потребу»! Какой душевный мир я испытываю, когда после этих столкновений с отцом я нахожусь опять с ней, какое успокоение нахожу при соприкосновении с этой душой, чистой и прямой, с этим умом, рассудительным и трезвым! Для нее религия не есть игра воображения, это сосредоточенная к серьезная работа всего ее внутреннего существа.

15 ноября.

Наследник цесаревич говорил сегодня на вечере у цесаревны, что утром получена из Вены телеграмма с известием, что турки соглашаются вступить в переговоры. Он имел вид озабоченный и добавил: «Вести переговоры, но на каких началах? Все равно все придется начинать сызнова». «Надо бы предложить туркам переехать», – заметила я. «Вот это хорошо, – сказал, смеясь, великий князь, – этим я был бы очень доволен». Во время чая наследнику цесаревичу подали телеграмму от государя. Он прочел ее, и лицо его прояснилось. «Английские и французские флоты вошли в Черное море, – сказал он, – тем лучше, это делает войну неизбежной»[179]. Эти слова в его устах знаменательны. Великий князь слишком привык к сдержанности, чтобы позволить себе высказать подобное мнение, если бы его не разделял государь. Весь вечер разговор шел о политике. Я спросила великого князя, почему мы не обращаемся с призывом к христианскому населению, находящемуся под игом магометан и ожидающему только одного слова России, чтобы восстать против своих угнетателей. Он мне ответил, что этого еще нельзя сделать, что до тех пор, пока наши войска не перешли через Дунай, невозможно организовать движение и что оно ни к чему не приведет. Этот ответ успокоителен, так как в публике существует уверенность, что император Николай не хочет пользоваться помощью христианского населения Турции против султана, чтобы не поколебать принципа подчинения законной власти, которого он сам является первым защитником…

От великой княгини я поехала к графине Блудовой; она передала мне записку Александра Попова и записку Погодина все по тому же вопросу о войне, в смысле совершенной необходимости действовать открыто и смело, не рассчитывая на помощь Запада и не добиваясь ее. Мне поручено передать эти записки цесаревне.

16 ноября.

Я видела Рашель в драме «Полиевкт», немедленно после которой она декламировала языческую оду «Гораций и Лидия», чтобы показать все разнообразие своего таланта. Из театра я поехала к Софье Мещерской и застала у нее писателя И. С. Тургенева. Его разговор, блестящий и остроумный, недостаточно содержателен. Это набросок, отлично схватывающий контуры вещей, но не передающий ни красок, ни форм.

1854 год

1 января.

Наступил Новый год. Я встретила его с стесненным сердцем, ибо, как всегда, в нем кроется неведомое. Вечер под Новый год я провела у императрицы, где говорили о войне и щипали корпию для армии. В одиннадцать часов подали шампанское, поздравили друг друга, и императрица отпустила нас: так принято в царской семье, чтобы к двенадцати часам каждый удалялся к себе. М-lle де Грансе, Александра Долгорукая и я подождали цесаревну, когда она проходила, чтобы пожелать ей счастливого Нового года…

2 января.

Мы спустились к чаю к цесаревне. Великая княгиня Ольга (Николаевна)[180] дала ей знать, что она проводит вечер одна, и просила ее зайти к ней вместе с нами. У меня не было перчаток, цесаревна дала мне пару своих. У великой княгини Ольги были только ее фрейлина Эвелина Массенбах и Анолита Виельгорская[181]. Мы занялись гаданиями, давали петуху клевать овес, топили олово.

1 марта.

У императрицы читается курс русской истории неким профессором Арсеньевым. На лекциях присутствует цесаревна вместе со мной и Александрой Долгорукой. Это очень скучно и совершенно неинтересно благодаря бесцветной и тяжелой манере читать старого профессора. По окончании императрица удалилась на четверть часа в свой кабинет, и, когда она вышла оттуда, я слышала, как она сказала цесаревне, что хорошие известия из Пруссии подтверждаются и что Пруссия сохранит нейтралитет. Так мы еще должны быть благодарны за то, что эта Пруссия, которая обязана России самым своим существованием, не пользуется положением, в котором мы находимся, затравленные Европой, как медведь в берлоге, и не нападает нам в спину! Мы должны быть благодарны, что наши так называемые друзья не проявляют по отношению к нам величайшего предательства! Австрия прислала через Мейендорфа новый проект соглашения с Турцией все в том же духе и такой же неприемлемый. А затем они нам скажут: «Мы сделали все, что от нас зависело, чтобы устроить ваши дела. Вы не захотели»… И нападут на нас.

У Антонины Блудовой были живые картины, в которых турки фигурировали во всех видах. Среди зрителей были два свирепого вида черногорца, которые завтра отправляются резать головы туркам, что, судя по их выражению, им более по нраву, чем живые картины Антонины Блудовой.

7 марта.

Во французской прессе появилась глупая и дерзкая статья некоего Ле-Дюк, бывшего гувернером в Петербурге, в которой он подробно расписывает, что император Николай сошел с ума, что он потерял рассудок, потому что Сенат не поднес ему титула «Великого» в день 25-летия его царствования, как он того ожидал. Все это утверждается самым серьезным и уверенным тоном. Вот к чему ведет свобода печати в странах, стоящих во главе европейской цивилизации! Что касается нас, мы задыхаемся от противоположного зла, мы немы, мы молчим и безнаказанно позволяем себя оскорблять даже в том случае, когда на нашей стороне правда и здравый смысл…

21 марта.

Вчера адъютант Мирбах приехал с Дуная и привез известие, что наши войска перешли через реку в трех местах: в Тульче, Мачине и Галаце и что потери не особенно велики. Сегодня утром во дворцовой церкви состоялся молебен по поводу этого первого успеха наших войск.

6 (18) апреля.

Ходит слух, что 9 апреля нового стиля Австрия и Пруссия подписали протокол, в котором они гарантируют неприкосновенность Турецкой империи и проектируют союз четырех западных держав с целью заставить Россию вывести войска из княжеств. Австрия понемногу раскрывает свою двойную игру мнимого приятеля, но что другое можно было от нее ожидать? Вадим Блудов приехал из Вены. Он говорит, что там свирепствует антирусское озлобление. Эрцгерцогиня София без всякого стеснения провозглашает в императорских салонах во всеуслышание, что Россия ослаблена, что она напугана, что стоит только немного надавить и она пойдет на все уступки. Вот какова эта Австрия, ради спасения которой император Николай несколько лет тому назад бросился в непопулярную войну и которая при первом внутреннем осложнении может быть опять спасена только вмешательством России! Тем не менее слепая и роковая злоба, которую она к нам питает, сильнее в ней чувства самосохранения.

Мой отец находится в состоянии крайнего возбуждения, он весь погружен в предсказания своего стола, который по поводу восточного вопроса и возникающей войны делает множество откровений, как две капли воды похожих на собственные мысли моего отца. Стол говорит, что восточный вопрос будет тянуться 43 года, что он разрешится только в 1897 г., когда потомок теперешнего императора вступит на константинопольский престол под именем Михаила I. Он говорит, что русские дойдут до Константинополя и там глупейшим образом остановятся. Австрия развалится и, как повешенный на дереве, будет задушена своей собственной политикой. Политика Англии изменится в конце восточного кризиса, и она вступит в союз с Россией. Наполеон III погибнет; после его смерти во Франции вспыхнет анархия, и красные на время возьмут верх, но скоро будут раздавлены. Я предоставляю моим племянникам проверить эти предсказания, которые, думаю, гораздо больше выражают политическую программу моего отца, чем предвидение стола…

18 апреля.

Получено известие о бомбардировке Одессы англичанами. Чтобы открыть огонь по городу, они выбрали страстную пятницу и тот самый час, когда народ был в церкви. Бомбардировка продолжалась 12 часов; большинство наших батарей не могли действовать, так как английские суда, вооруженные гораздо более дальнобойными орудиями, держались настолько далеко от берега, что оставались вне сферы нашего огня. Единственная из наших батарей, огонь которой производил действие, под командой некоего Щеголева, повредила три английских судна, которые и были уведены на буксире. Английская граната разорвалась около собора в то самое время, когда шел крестный ход с плащаницей во главе с преосв. Иннокентием. Епископ без малейшего волнения обратился в сторону неприятельского флота и провозгласил анафему тем, которые не побоялись кощунственно нарушить священный обряд. Народ был наэлектризован, никто не бежал и не пытался лечь на землю, все с полным спокойствием и благоговением достояли до конца службы. Город вообще держался геройски…

6 мая

Получено известие, что английское судно «Тигр» захвачено нашими сухопутными войсками. Производя разведку вдоль наших берегов и подвигаясь среди сильного тумана, оно село на мель у самого берега. Немедленно было послано туда несколько полков из нашего военного поселения Люстдорфа, другие войска были вызваны из Одессы. «Тигр» был подвергнут обстрелу; его борта были пробиты несколькими удачными орудийными выстрелами, и он принужден был сдаться. Явившийся для переговоров с начальником войск парламентер от ярости до крови искусал себе кулак. Командиру «Тигра» оторвало ногу. 25 офицеров и 300 солдат должны были сдаться, и мы взяли 16 пушек большого калибра. Что касается корабля, то пришлось его взорвать, так как английские суда шли ему на выручку. Остался один его остов. Этот военный подвиг не столь славен, сколько забавен: британское судно попалось на удочку, как карп.

26 мая (Петергоф).

Мачеха уехала и увезла с собой Дарью, и теперь я одна в моей скверненькой квартирке в Петергофском готическом домике. Погода холодная, серая и сырая, как обычно здесь бывает. Я ненавижу пребывание в Петергофе. Сквозь великолепную декорацию, создавшую здесь ценой огромных расходов совершенно искусственную природу, чувствуется болото, которое всюду выдает себя тоскливым туманом и сыростью, пронизывающей вас до костей. Здешний образ жизни полон беспокойства, но лишен настоящего оживления. Императрица проводит все свои дни и вечера в перекочевках из греческого павильона на итальянскую веранду, из швейцарского шале в русскую избу, с голландской мельницы в китайский киоск; вся царская семья и весь двор вечно в движении и носятся за ней по этим увеселительным местам. Никогда мы не знаем, где будем обедать или где будем пить чай; вечно нужно быть начеку, в полном туалете, не вынося из этих вынужденных прогулок ничего, кроме крайнего утомления и отупения. Я особенно жалею о наших тихих вечерах и чтениях у великой княгини. Здесь нам почти никогда не удается ее видеть, так как и ей приходится следовать установленному порядку жизни.

По приезде сюда сегодня я поспешила к великой княгине. Четыре дня я ее не видела[182], и они показались мне целой вечностью. Она провела вечер в Островском у императрицы. М-lle Грансе и Александра Долгорукая тоже были там, а я оставалась одна среди своей готики.

3 июня, Петергоф.

Я провела очень печальные дни. 1 июня пришло известие, что Андрей Карамзин убит. Ему было поручено произвести разведку, и он неосторожно продвинулся за реку в болотистую местность; с ним было 1800 человек и 4 пушки. Неожиданно его окружил отряд в 3000 башибузуков под командой какого-то поляка. Несчастный Андрей защищался отчаянно, он и несколько офицеров были изрублены саблями у своих пушек, доставшихся затем врагам. Много людей погибло, остальные должны были искать спасения в бегстве. Тело Андрея не было найдено. Все ужасно в этой смерти, которая даже не искупается славой. Андрея Карамзина обвиняют в неосторожности, и пушки, попавшие в руки врагов, первые потерянные нами во время этой войны. К тому же очень много народа убито в этом деле, которое не принесло никакой пользы. Было страшно тяжело сообщить об этой смерти семье. Особенно Авроре (Карловне), жене Андрея, страстно любившей своего мужа; однако приходилось спешить, чтобы семья не узнала о его смерти из бюллетеня, который должен был появиться в газетах на другое утро. Вел. княгиня Мария Николаевна послала Александру Толстую в город, чтобы сообщить семье об ужасном несчастии, постигшем ее. Когда она приехала, никого не было дома. Они стали возвращаться около десяти часов вечера одна за другой, веселые, без малейшего беспокойства, и бедная Александра должна была им нанести этот неожиданный удар. Отчаяние вдовы раздирает душу; Лиза Карамзина много плачет, но она страдает больше от горя Авроры (Карловны), чем от собственного. Что касается несчастной Софи, то она с самого отъезда Андрея охвачена мрачной и молчаливой меланхолией, которую приписали нервному расстройству, вызванному непрерывными занятиями с вертящимися столами; известие о смерти Андрея она приняла, не проронив ни одной слезы, но состояние ее умственной прострации еще ухудшилось. Она непрерывно повторяет: «Я это знала, это было предсказано, и мы все погибнем». Она ходит большими шагами по комнате, не садится ни для еды, ни для отдыха, не спит, и по ее взгляду, движениям и по тем редким словам, которые она произносит, можно судить, что безумие понемногу овладевает ее бедной головой. 2-го утром я поехала к сестрам Карамзиным, провела с ними день и ночь, но мне не удалось успокоить Софи. Заезжала также великая княгиня Мария Николаевна с изъявлением самого горячего участия к этой семье, столь тяжело потрясенной горем. Видя, в каком состоянии Софи, она решила увезти ее к себе в Сергиевку в надежде, что деревенская тишина, хороший воздух, перемена места, удаление от окружающих ее сцен отчаяния подействуют на нее успокоительно. Но ей стоило неимоверных трудов убедить Софи уехать, а после ночи, проведенной в Сергиевке, где великая княгиня окружила ее лаской и заботой, нервное ее возбуждение приняло такие размеры, она с такими криками требовала возвращения в город, что невозможно было ее удерживать, и пришлось отвезти ее обратно в Петербург. Я совершенно потрясена, растеряна, вся дрожу от этих сцен отчаяния, при которых пришлось присутствовать за эти два долгие дня. Ах, сколько нужно иметь силы духа и великодушия, чтобы не падать духом перед лицом большого горя, чтобы не бежать от него и уметь в нем поддержать, утешить! Я восхищалась в этом отношении великой княгиней Марией Николаевной, которая с такой горячностью и такой сердечностью утешала бедных Карамзиных, плакала вместе с ними и разделяла их горе. Если можно упрекнуть ее в легкомыслии, то как искупает она эту вину отзывчивостью и горячностью своего сердца!

Портрет Андрея Карамзина.

Л. Вагнер.

Андрей Николаевич Карамзин (1814–1854 гг.) – один из сыновей историка Н. М. Карамзина, гусарский полковник, управлявший рядом уральских предприятий. Погиб в крымскую войну

8 июня.

Цесаревич и цесаревна ездили в Кронштадт для осмотра фортов, которые укрепляются ввиду приближения английского и французского флотов. Маленькие великие князья сопровождали своих родителей; великая княгиня Мария Николаевна тоже присоединилась к ним. День был чудный. И небо, и море были проникнуты теплым голубым светом в противоположность серой и туманной мгле, которой они обыкновенно окутаны в нашем печальном и суровом климате. Кронштадтский рейд имел праздничный вид; красивые линейные суда покачивались на якоре, но в порту не было ни одного торгового судна: англичане всех распугали. Мы спустились в Павловский равелин, самый передний со стороны моря, прошли по всем укреплениям, спустились в казематы. Один из них служит церковью: с удивлением видишь престол, иконы, евангелие между двумя пушками – символы мира, любви и молитвы среди орудий разрушения и смерти. Рядом находятся казематы, предназначенные для размещения раненых. Сердце сжимается при виде убогих кроватей, скученных в тесном пространстве, где не хватает ни света, ни воздуха, при мысли, что в этих мрачных подземельях, в которых человек живой и здоровый и то чувствует себя совершенно угнетенным, многим несчастным мученикам предстоит в страшных мучениях пройти через последнюю борьбу. Эти впечатления плохо примиряют с войной, и тем не менее минуту спустя, когда мы поднялись на бруствер крепости, когда забили тревогу и солдаты с большим воодушевлением бросились в ложную атаку, я поняла, что в момент боя возможно воодушевление и полное забвение опасности и страданий. После этих военных развлечений мы вернулись на яхту. Цесаревич со своим прекрасным и добрым лицом и рядом с ним цесаревна, такая элегантная, изящная, грациозная, окруженная своими красивыми детьми, составляли прелестную группу. У подножия форта солдаты в грубых серых шинелях, загорелые и худые, составляли другую группу, совершенно иного рода. Когда цесаревич простился с ними, они провожали его продолжительными криками «Ура!». Никогда я еще не видала в таком близком сопоставлении крайности, созданные различием общественных положений, как в этой семейной группе, окруженной всем обаянием, какое могут дать положение, власть, богатство и дары природы, и в толпе этих солдат, вся жизнь которых лишь безвестный труд и которые завтра, может быть, умрут такой же безвестной смертью без единой жалобы, даже без сожаления о жизни…

10 июня.

Погода чудная. Мы часто по вечерам катаемся на лодке в заливе с цесаревичем и цесаревной. Вел. кн. Мария Николаевна обыкновенно участвует в этих прогулках. Говорят, что английский флот совсем близко, но наша жизнь от этого совершенно не изменилась. Все те же маленькие удовольствия, те же мелкие заботы, мелкие кокетства и мелкие сплетни, без малейшей мысли о надвигающихся впереди великих событиях.

14 июня.

Сегодня неприятельский флот появился перед Кронштадтом: сначала 18, потом 20 судов. В шесть часов вечера цесаревна вызвала нас на ферму для прогулки в коляске. Хотели поехать посмотреть на врагов. Цесаревич и цесаревна сели в английский шарабан со своими четырьмя сыновьями. Даже маленький Алексей, которому всего четыре года, был тут же, очень возбужденный в ожидании англичан. Нас было несколько приглашенных: m-lle де Грансе, Александра Долгорукая, граф Александр Адлерберг, адъютант Слепцов, командир конной гвардии Карл Ламберт, а когда мы проезжали через Сергиевку, к нам присоединилась вел. кн. Мария Николаевна со своими фрейлинами. Первая остановка была в Ораниенбауме, где на балконе дворца вел. кн. Елены Павловны была установлена целая батарея телескопов и подзорных труб, чтобы разглядывать неприятеля. Но солнце блистало ослепительно, а горизонт был окутан светящимся туманом, который не позволял ничего различить. Иногда после больших усилий казалось, что глаз видит мачты, паруса, нос корабля, как бы выделяющиеся среди тумана. Тогда мы говорили себе, что нечто смутно обрисовывающееся вдали, в конце подзорной трубы, это и есть враг, что это и есть англичанин, и завтра, может быть, мы проснемся от звуков его пушечной пальбы.

В этом ощущении было что-то волнующее, все были охвачены возбуждением и нервной веселостью и поздравляли друг друга с англичанами. Подали чай. Императрица с молодыми великими князьями и дамами свиты в свою очередь приехали посмотреть на англичан. После чая было решено продолжить разведку до Бронной Горы[183], откуда открывается вид на открытое море. Вел. кн. Мария Николаевна посадила меня к себе на тильбюри. На некотором расстоянии от Ораниенбаума, там, где прекращается шоссе и где начинается настоящая русская деревня с проселочными дорогами, мы покинули свои изящные английские экипажи и пересели на телеги колонистов.

В первый раз с тех пор, как я при дворе, вырвалась я из ограды парков с их искусственной природой и увидела настоящую деревню, ту русскую деревню, которая так мне дорога в своем величественном однообразии. Мы спускались по пологому склону, и перед нами раскрывался необозримый простор полей и лугов, окаймленных черной линией лесов, а за ними опять поля и луга, и над всей этой широтой бесконечное небесное пространство. Здесь, на берегу Балтийского моря, развертывались совершенно те же виды, как в Орловской губернии, на берегу Десны, в поместье моего отца. Как и там, что-то необъятное, неопределенное, смутное и бесконечное, тихое и величественное, печальное и спокойное, что составляет неизъяснимую прелесть русской деревни.

Я смотрела, и сердце мое наполнялось воспоминаниями, сожалениями, надеждами и стремлениями, но англичане были ни при чем в моих ощущениях, я даже совершенно забыла про них и вспомнила об их существовании, только когда заметила, что на протяжении всего пути нам то и дело встречались кучки любопытных, которые все направлялись к морю посмотреть морское чудовище, поднявшееся из волн. Некоторые шли шумными группами, другие расположились веселыми компаниями на траве вокруг кипящего самовара. Вся эта публика имела вид очень веселый и не боялась, по-видимому, совсем неприятеля. С Бронной Горы мы увидели открытое море, на зеркальной поверхности которого можно было простым глазом очень отчетливо различить в лучах заходящего солнца неприятельские суда, покачивающиеся на якорях. Цесаревна села на большой камень и долго оставалась в созерцании моря и деревенского пейзажа, раскрывавшегося перед нашими глазами. Потом она неожиданно спросила меня: «Вы довольны?». Очевидно, это не относилось к англичанам, но она тоже в эту минуту наслаждалась возможностью дышать вольным воздухом деревни и созерцать эту природу, столь отличную в своей первобытной красоте от парков, в которых мы всегда заключены, как в изящной тюрьме. Она почувствовала, что в эту минуту наши чувства встретились, что впечатления наши были одинаковы, и она спросила меня, довольна ли я, потому что сама была довольна, невзирая ни на каких англичан, надменно парадировавших перед Кронштадтским рейдом.

Мы вернулись в Петергоф только в полночь, очень довольные нашим днем. Я, право, благодарна господам англичанам за то, что они доставили нам такую прелестную прогулку. Если они не причинят нам другого зла, можно будет с ними вполне примириться.

20 июня.

Получено известие о победе, одержанной Андрониковым над турками. Дело довольно крупное: захвачено 13 пушек и 35 знамен. Это, несомненно, победа, но она ничего не кладет на чашу весов в нашу пользу, до такой степени плохи наши дела на Дунае. Пришлось снять осаду с Силистрии, Шильдер умер от ран, очаровательный граф Орлов-младший потерял глаз; наши войска отступают к Пруту. Вот результаты рыцарской и сентиментальной политики, исключавшей ясное и точное понимание отношений между державами. Бедный отец в отчаянии, ему выпала роль Кассандры этой войны. Своим ясным и тонким умом он предвидит все бедствия, которые являются последствием нашей глупости, и имеет огорчение видеть, как его предвидения сбываются.

24 июня.

Завтра день рождения государя. Никаких празднеств не будет. Государь проводит вечер в кругу семьи. Я провела вечер в Сергиевке у Александры Воейковой с ее сестрой Марией, фрейлиной вел. кн. Александры Иосифовны. Она рассказала нам про прекрасный поступок великого князя Константина. Правительство не соглашалось отпустить сумму в 200 000 руб., нужную для постройки канонерских лодок, ссылаясь на недостаток денег. Великий князь дал эти 200 000 руб., сказав, что все, что он имеет, по праву принадлежит России. Он хранит этот поступок в полной тайне. О великом князе Константине рассказывают очень много хорошего, говорят, что он очень образован, энергичен и исполнен патриотизма. Мария рассказала мне, что в Венеции в свое время славяне и греки оказали ему восторженный прием. Он мог бы, может быть, осуществить в своем лице мечты Екатерины II относительно его дяди, но в наше время взгляды на внешнюю политику в высших сферах очень изменились, и сам государь говорит, что по отношению к Константинополю он подобен тому господину, который, примеряя слишком узкие панталоны, сказал: «Если я и влезу в них, то в них не останусь…».

8 июля.

С некоторых пор я, как принято говорить при дворе, в милости. Во время прогулок императрица и великие княжны часто делают мне честь разговаривать со мной; у меня составилась репутация говорить смешные и забавные вещи, и решено, что я занимательна. До сих пор я жила, как философ, в полной безвестности, без всяких честолюбивых замыслов. Но, увы, я чувствую, что внимание, которое мне оказывают, приятно щекочет мое тщеславие и что мне приятно играть маленькую роль, хотя я прекрасно сознаю, что для пустой болтовни, создающей мне успех, не нужно ни ума, ни истинной нравственной высоты. То, что во мне действительно есть хорошего или что могло бы быть хорошо, то никому здесь не нужно и никто меня об этом не спросит.

16 июля.

Великий князь прочел нам сегодня донесение, полученное с Белого моря, о бомбардировке Соловецкого монастыря английскими судами; бомбардировка продолжалась девять часов, не причинив монастырю ни малейшего вреда: ни один монах не был ранен, и даже гнезда ласточек, приютившиеся под зубцами наружной ограды, не были повреждены. Неприятель был вынужден удалиться, не добившись никакого успеха. Неизвестно, была ли атака с тех пор возобновлена[184].

17 июля.

С великим князем Константином сегодня произошло ужасное несчастье. Он поехал в Кронштадт на испытание новой лодки американской конструкции, плоскодонной и с очень небольшим водоизмещением. Он поместился в ней с несколькими из своих адъютантов, но как только лодка вышла в открытое море, она начала тонуть и в одно мгновение исчезла под водой. Великий князь Константин, хороший пловец, с большим присутствием духа пустился вплавь, не торопясь, по всем правилам искусства, и без труда достиг спасательного судна, следовавшего за потонувшей лодкой на расстоянии около 20 саженей. Он один выпутался из беды без посторонней помощи. Остальные лица, сопровождавшие его, спаслись с помощью матросов. Лишь молодой князь Голицын, по-видимому, совершенно потерял голову. Он с громкими криками исчез под водой, и больше его уже не видели. До сих пор нашли только его фуражку. Его смерть тем более печальна, что он был единственный сын своих родителей. С большой похвалой отзываются о поведении великого князя во время этого несчастного случая, о его мужестве и хладнокровии.

Говорят, что Австрия хочет занять Княжества. Она заманивала Россию предложениями переговоров, чтобы тайком закончить свои военные приготовления, а теперь раскрывает свою игру. Удивляться нечему. Австрия всегда действовала коварно по отношению к России. Между ней и нами антагонизм, какой существует между собачьей и кошачьей природой. Мы глупы, когда даем себя обмануть лживыми уверениями дружбы. Французские войска высадились на Аландских островах[185].

22 июля.

Сегодня именины цесаревны. Вчера вечером мы ездили на ферму принести ей свои поздравления, так как при дворе принято поздравлять накануне самого дня. Цесаревна показала нам чудные подарки, полученные ею, и между прочим икону Божьей Матери со Спасителем, написанную Неффом, которая привела меня в восхищение. Выражение обоих лиц до идеальности божественно и прекрасно. Маленькие великие князья Николай и Александр поднесли своей матери виды фермы, нарисованные ими самими, а хорошенький Владимир, который еще не умеет рисовать, принес ей корзину яиц, снесенных собственными его курами. Царская семья вся собралась в Сергиевке к чаю у великой княгини Марии Николаевны, которая тоже именинница. Вечер был чудесный, и дворец в Сергиевке со своими террасами, украшенными экзотическими растениями, статуями и вазами самого изящного вкуса, имел совершенно волшебный вид. Впрочем, я со своей стороны мало наслаждаюсь такого рода видами. Мой дух слишком демократичен, чтобы я могла чувствовать себя хорошо в этих собраниях полубогов, где постоянно боишься повернуться некстати спиной к кому-нибудь из великих мира сего или пропустить случай сделать реверанс тем, кому подобает. Это совершенно лишает меня свободы мыслей и создает мне такое дурное настроение, что даже трельяж из роз производит на меня впечатление тюремной решетки, сидя за которой, я могу только вздыхать о своей свободе.

Сегодня утром опять имели место поздравления, затем обедня в маленькой готической церкви. Туда пришел государь. Стоя очень близко от него в церкви, я была поражена происшедшей в нем за последнее время огромной переменой. Вид у него подавленный; страдание избороздило морщинами его лицо. Но никогда он не был так красив: надменное и жесткое выражение смягчилось; крайняя бледность, особенно выделяющая изумительную правильность черт его лица, придает ему вид античной мраморной статуи. При виде того, с каким страдальческим и сосредоточенным видом он молится, нельзя не испытывать почтительного и скорбного сочувствия к этой высоте величия и могущества, униженной и поверженной ниц перед богом.

Император во многом виноват, он заблуждался, увлеченный гордым сознанием того огромного престижа, который внушал. Но в самых его ошибках были честные побуждения, были порывы благородные и великодушные, которых нельзя не признавать и которые оправдают его в глазах истории.

Вечером царская семья собралась к чаю в собственном маленьком дворце в стиле рококо, драгоценной безделушке роскоши и изящества. Позднее Александру Долгорукую и меня позвали на ферму, чтобы окончить вечер у цесаревны…

24 сентября.

Моя душа полна отчаяния. Севастополь захвачен врасплох! Севастополь в опасности! Укрепления совершенно негодны, наши солдаты не имеют ни вооружения, ни боевых припасов; продовольствия не хватает. Какие бы чудеса храбрости ни оказывали наши несчастные войска, они будут раздавлены простым превосходством материальных средств наших врагов. Вот 30 лет, как Россия играет в солдатики, проводит время в военных упражнениях и в парадах, забавляется смотрами, восхищается маневрами. А в минуту опасности она оказывается захваченной врасплох и беззащитной. В головах этих генералов, столь элегантных на парадах, не оказалось ни военных познаний, ни способности к соображению. Солдаты, несмотря на свою храбрость и самоотверженность, не могут защищаться за неимением оружия и часто за неимением пищи.

В публике один общий крик негодования против правительства, ибо никто не ожидал того, что случилось. Все так привыкли беспрекословно верить в могущество, в силу, в непобедимость России. Говорили себе, что, если существующий строй несколько тягостен и удушлив дома, он по крайней мере обеспечивает за нами во внешних отношениях и по отношению к Европе престиж могущества и бесспорного политического и военного превосходства. Достаточно было дуновения событий, чтобы рушилась вся эта иллюзорная постройка. В политике наша дипломатия проявила лишь беспечность, слабость, нерешительность и неспособность и показала, что ею утрачена нить всех исторических традиций России; вместо того чтобы быть представительницей и защитницей собственной страны, она малодушно пошла на буксире мнимых интересов Европы. Но дело оказалось еще хуже, когда наступил момент испытания нашей военной мощи. Увидели тогда, что вахт-парады не создают солдат и что мелочи, на которые мы потеряли тридцать лет, привели только к тому, что умы оказались неспособными к разрешению серьезных стратегических вопросов…

С душой, переполненной всеми этими мыслями, которые теперь провозглашаются повсюду и всюду горячо и страстно обсуждаются, я явилась вчера вечером к цесаревне в маленький турецкий салон великого князя…

Аврора Карловна с сыном Павлом.

Аврора Карловна Карамзина (урожденная Шернваль; с 1836 по 1846 г. носила фамилию Демидова; 1808–1902 гг.) – фрейлина и статс-дама русского императорского двора, крупная благотворительница

Гатчино, 19 октября.

Я в первый раз в Гатчине и еще с трудом ориентируюсь в этом огромном дворце с его бесконечными лестницами и коридорами. Дворец состоит из двух огромных жилых корпусов, соединенных полукруглой постройкой. В левом корпусе в нижнем этаже расположены комнаты их величеств, цесаревича и цесаревны, а в верхних этажах комнаты великих князей, великих княжон и старейших статс-дам. В правом корпусе помещается свита и служащие; тут же останавливаются многочисленные, ежедневно сменяющиеся в Гатчине гости: министры и другие сановники, приезжающие для работы с государем. Здесь же находится церковь, а в нижнем этаже – кухни. Полукруг занят исключительно парадными залами, тут же находятся комнаты, в которых умер император Павел и где сохраняется кровать, на которой он был убит, с следами крови – мрачное историческое воспоминание. Я живу в правом корпусе, поэтому мне приходится по три или четыре раза в день проходить через залы полукруга для того, чтобы попасть в Арсенал, где собирается все общество к завтраку, обеду и чаю. Часто я прохожу в час ночи по этим залам, полуосвещенным мигающей лампой, мимо комнат императора Павла и мимо его трона, покрытого выцветшей от времени материей. Признаюсь, что сердце у меня бьется, я ускоряю шаги, и мне от страха все время чудится, что из темных углов выступит вдруг зловещая фигура Павла I, безобразные портреты которого мы видим здесь повсюду. Все коридоры превращены в галереи портретов, среди которых портреты Павла и его семьи преобладают.

В парке около озера видна пещера, закрытая железной решеткой; говорят, что здесь находится выход из тех подземных ходов, которые император Павел велел провести от своей комнаты, чтобы иметь возможность бежать от убийц. Тщетная предосторожность, не предохранившая его от смерти, которой он так боялся и заслуженность которой, может быть, сознавал. Все эти воспоминания делают пребывание в Гатчине очень мрачным и неприятным. Я не понимаю, почему двор выбирает Гатчино именно тогда, когда хочет веселиться. Образ жизни здесь совершенно особый, похожий на жизнь в деревне. Для обедов и завтраков собираются в Арсенале, там же проводят вечера за музыкой, днем играют в petits jeux[186] и в шарады, катаются с деревянных гор. Организуются прогулки в экипажах всякого рода: ландо, фаэтонах, шарабанах и кабриолетах с самой фантастической упряжкой, охоты, в которых принимают участие дамы. Парк большой; летом он, может быть, красив, но теперь оголенные деревья, осеняя своими почерневшими сухими ветвями болотистую и полузамерзшую почву, представляют унылую картину. Надо сказать, что в этом году, несмотря на все увеселения и на общительность по заказу, ни у кого не весело на сердце. У всех скорбная тревога написана на лице. Собравшись, говорят вполголоса о последних известиях, передают друг другу бюллетени, щиплют корпию. Даже молодежь не может веселиться. Но больше всего сжимается сердце, глядя на государя. Когда он проходит через Арсенал, в его поступи, прежде такой твердой, эластичной, чувствуется подавленность. Его высокая фигура начинает сгибаться. У него какой-то безжизненный взгляд, свинцовый цвет лица, чело, еще недавно надменное, каждый день покрывается новыми морщинами, свидетельствующими об убийственных заботах, тяготеющих над этой гордой головой, ни перед чем доселе не склонявшейся.

Сегодня утром мы все были в Арсенале после завтрака. Стюрлер и Голицын играли сонату Бетховена, как вдруг по зале раздался слух, что только что приехал курьер из Севастополя с важными известиями. Великая княгиня Александра Иосифовна побежала к государю, чтобы узнать подробности, и вскоре вернулась с радостными криками, сообщая нам, что мы взяли четыре неприятельских редута. Постепенно мы узнали подробности дела. Этими редутами, из которых три английских и один турецкий, овладел генерал Липранди со своими подкреплениями. Два из них были снесены, два заняты нашими войсками, которые, таким образом, господствуют над неприятельским лагерем. Мы захватили одиннадцать осадных орудий и тотчас же обратили их против неприятеля; с их помощью была сбита грозная французская батарея, направленная против наших фортов. Четыре из наших храбрых офицеров в сопровождении 30 добровольцев произвели ночную вылазку, захватили одну батарею и заклепали 19 пушек. Липранди занимает теперь с 20 000 человек сильную позицию, преграждая сообщение между Балаклавой и лагерем осаждающих и отрезывая, таким образом, лагерь от снаряжений и продовольствия. Чтобы выбить его из его позиции, необходимы значительные силы, которые пришлось бы взять из осаждающей армии.

После этих известий мы воспрянули духом. Государь, войдя к государыне, чтобы сообщить ей эту новость, прежде всего бросился на колени перед образами и разрыдался. Государыня и ее дочь Мария Николаевна, думая, что страшное волнение государя вызвано взятием Севастополя, бросились тоже на колени, но он успокоил их, передал радостную весть и тотчас же приказал отслужить благодарственный молебен, на котором мы все присутствовали.

Гильдебранд, привезший известие, получил аксельбанты адъютанта. Государь совершенно воспрянул духом. Говорили, что еще сегодня утром он плакал, узнав про измену Ганновера, обратившегося против нас. Вообще его нервы в самом плачевном состоянии. Видя, как жестоко он наказан, нельзя не жалеть его, а между тем приходится признать, что он пожинает то, что посеял. В течение стольких лет своего царствования он направлял всю внешнюю политику не столько в интересах своей родины, сколько в интересах якобы Европы, считая себя призванным защищать принцип порядка. Народы ненавидят его как представителя деспотизма, а государи, которых он защищал, заставляют его теперь дорого расплачиваться за самолюбие, уязвленное сознанием его превосходства.

27 октября.

Сегодня вечером великий князь прочел нам конфиденциальную корреспонденцию из Вены (вероятно, от Горчакова), представляющую очень умный обзор политического положения России в настоящее время и оканчивающуюся словами: «Нельзя понять современный кризис, если не отдавать себе отчета в том, что из него неизбежно должен вырасти новый мир».

«Это именно то, что я думаю, – добавил великий князь, – и что говорил с самого начала войны». Великий князь и великая княгиня продолжали разговор на ту же тему, выражая по всем вопросам дня такие мысли, каких бы сами они не допустили или, во всяком случае, не высказали полгода тому назад. Они говорили, что Россия никогда не будет у себя хозяйкой, пока не получит Дарданелл, что естественными союзниками России являются славянские народы, которые во что бы то ни стало нужно вырвать из-под ига Турции и образовать из них самостоятельные государства. Великая княгиня выразила сожаление, что в прошлом году, из опасения не иметь достаточно сил для их поддержки, был упущен самый благоприятный момент их вооружить, тогда как теперь, когда Россия имеет против себя всю Европу, этот благоприятный случай упущен и т. д. Оба с большой горечью высказывались по поводу политической системы, введенной Александром I на основах Священного союза, системы глубоко антинациональной, как показали последствия. Цесаревна прибавила, что ввиду невозможности для России чем-либо помочь славянам в настоящую минуту слишком поздно просить у них помощи, так как всякое восстание с их стороны будет немедленно подавлено Австрией, еще более страшной для этих народов, чем Турция.

Великий князь добавил: «Мы не проявили достаточного национального эгоизма, но обстоятельства толкнули нас на правильный путь и доказали, до какой степени ложна и опасна была наша политическая программа». Я была очень удивлена, услышав, что великий князь высказывается так определенно и откровенно в том смысле, в каком мыслят все просвещенные люди в стране, между тем как такого рода убеждения были очень чужды правительственным сферам еще год тому назад. Когда разговор касается политики во время наших вечерних собраний, я никогда не упускаю случая довести до сведения великого князя и великой княгини мнения, которые мне приходится слышать в обществе и которые не всегда доходят до них, так как те, кто их окружает, или не разделяют этих мнений, или же боятся надоесть или раздражить, передавая то, что похоже на критику или на упрек. У меня этого страха нет, так как я уверена, что великий князь и великая княгиня знают, до какой степени я к ним привязана и что я решаюсь передавать им даже то, что им тяжело слышать, из желания им блага и славы.

30 октября.

Сегодня в 4 часа утра из Севастополя приехал курьером молодой граф Левашов с дурными известиями. 23-го в Севастополь прибыли молодые великие князья Николай и Михаил, а 24-го Меншиков атаковал высоты, занятые неприятелем. Бой продолжался с 6 часов утра и до 4 часов дня. Наши сначала захватили неприятельские позиции и заклепали 26 неприятельских пушек, но у нас не хватило подкреплений, неприятель оправился, и мы были оттеснены с большим уроном. Потери определяются в 5000 человек, выбитых из строя, из них 1500 убитых. Вот печальное начало для наших молодых великих князей. Они остались невредимы, но рядом с ними адъютанты Альбединский, молодой Меншиков и Граббе были контужены, а генерал Соймонов убит. Это известие здесь всех крайне опечалило. Мне кажется, что мы накануне великих несчастий, предчувствие которых тяготеет над моей душой…

11 ноября.

Два дня тому назад, войдя к цесаревне, я застала там великого князя за чтением вслух какой-то бумаги. Придя уже к концу чтения, я не уловила целого, но поняла, что это была нота Горчакова и что дело касалось мирных предложений. Окончив чтение, великий князь сказал мне: «Очень вас прошу ничего не говорить о том, что вы слышали». Я ответила, что мне было бы трудно говорить, не зная, о чем шла речь; но сегодня маленькая великая княгиня Александра Иосифовна поверила мне под строжайшей тайной [187], что возобновились мирные переговоры на основе четырех пунктов, гордо нами отвергнутых несколько месяцев тому назад. «Свободное плавание по Черному морю для всех европейских судов, свободный выход из устьев Дуная, отказ России от протектората над княжествами, наконец, протекторат Европы над христианами в Турции…»

14 ноября.

Известия, привезенные сегодня утром курьером из Крыма, сообщают, что во время страшных бурь в Черном море погибло 30 неприятельских судов; огонь со стороны осаждающих затих, а в последние дни даже почти прекратился. Из неприятельского лагеря в Севастополь приходит много дезертиров; они жалуются на недостаток продовольствия. С другой стороны, союзники как будто укрепляются, чтобы расположиться на зимние квартиры.

Мы должны были уехать из Гатчины во вторник, но цесаревна нездорова, и отъезд отложен до субботы. Эта светская жизнь в деревне, когда возвращаешься к себе только для того, чтобы переодеться, в конце концов действует деморализующим и притупляющим образом. Никакой возможности нет ни читать, ни заниматься благодаря вынужденной близости с людьми, с которыми нет никаких общих интересов, ни умственных, ни душевных. Эта легкомысленная жизнь еще менее соответствует внутреннему настроению: важность событий должна была бы заставить самых поверхностных людей задуматься и сосредоточиться.

6 декабря.

…По вечерам у великой княгини мы теперь читаем мемуары об Александре I. Я часто чувствую, как при этом чтении кровь мне бросается в лицо. От царствования Александра I ведет свое начало эта странная и унизительная политика, приносящая в жертву интересы своей страны ради интересов Европы, отказывающаяся от всего нашего прошлого и нашего будущего ради того, чтобы успокоить мнительность Европы по отношению к нам. Мы бы хотели совсем не иметь тела, чтобы не смущать Европу даже тенью, от него падающей; к несчастью, у нас огромное тело, и, как мы ни стараемся казаться маленькими и в движениях и в словах, это огромное тело, как неимоверная бестактность, торчит перед носом Европы, которая, несмотря на всю рыцарскую учтивость Александра I и Николая I, не может примириться с вопиющей бестактностью самого факта нашего существования. Князь Алексей Орлов часто присутствует при этих чтениях у цесаревны. Он умеет говорить не стесняясь и хорошо рассказывает. На днях он говорил об отношениях императора Александра с Францией в ту эпоху, когда он заискивал у Наполеона. В то время французским послом при нашем дворе был Коленкур. Перед парадом император стоял у окна, ожидая появления Коленкура на набережной, и только тогда садился на лошадь. Дерзость Коленкура дошла до того, что он требовал от императора высылки из России французских эмигрантов, нашедших у нас убежище, и хотел навязать ему французских агентов для наблюдения в наших портах за недопущением в Россию английских товаров во время континентальной блокады, наложенной Наполеоном.

«Но скажите, ради бога, – воскликнула цесаревна, – как можно было терпеть такое унижение?»

«Э, ваше высочество, – отвечал Орлов, – разве четыре пункта меньшее унижение для нас?»

7 декабря.

Сегодня утром я была в Арсенале, когда прошел император. Он подошел ко мне и спросил, почему вид у меня больной. Я ответила, что у меня болит спина. «У меня тоже, – сказал он, – для лечения я растираю себе спину льдом и советую вам делать то же». Он еще некоторое время поговорил со мной с большим участием, что произвело сильное впечатление на зрителей. Я была очень тронута его вниманием и рассказала о своем успехе цесаревне. Она передала мне, что государь высказал обо мне очень лестное мнение; он говорил, что находит меня очень симпатичной и мое лицо таким выразительным, что он часто ловит себя на том, что находит меня даже красивой. Есть чем гордиться! Я тем более почувствовала себя виноватой, что в душе постоянно осуждаю государя за его политику и особенно негодую на него за четыре пункта. Император говорит, что он допустил ряд ошибок и соглашается на принятие четырех пунктов в виде искупления за эти ошибки. Но он забывает, что в его лице унижена Россия и что он не имеет никакого права унижать ее. Самодержавие, конечно, прекрасная вещь: утверждают, что это – воплощение на земле божественной власти; это могло бы быть правдой, если бы к всемогуществу самодержавие могло присоединить всеведение, но, так как в конце концов самодержец только человек, подверженный ошибкам и слабостям, власть в его руках становится опасной силой. Рассуждая так, я считаю себя в то же время очень неблагодарной: здесь все так добры ко мне…

11 декабря.

Сегодня из Севастополя вернулись оба молодых великих князя. Император хотел доставить их матери радость свидания с ними и просил Меншикова дать им отпуск в том случае, если не предстоит решительных дел и если внезапный их отъезд не произведет неприятного впечатления. Императрица, несмотря на радость увидеть сыновей, тем не менее была недовольна, что они покинули армию, и тотчас же сказала: «Очень радостно увидеться, это даст нам силы для новой разлуки». Великие князья очень выиграли от нескольких недель пребывания в Севастополе. В них чувствуется что-то более зрелое, более серьезное. Великий князь Михаил очень интересно рассказывает о том, что он видел. Он с большой горячностью и сердечностью относится к нашему солдату и очень скромен по отношению к себе; его брат Николай менее умен; в нем есть некоторое мальчишество, он немного вульгарен, но оба они добрые малые, полны сердечности и патриотизма. Это любимцы императрицы, которая оживает, глядя на них.

14 декабря.

Сегодня молебен в память злосчастного события 1825 года, о котором хорошо было бы позабыть.

Императрица так быстро поправляется после возвращения сыновей, что начинают говорить о переезде в город. Сегодня вечером я была у маленькой великой княжны. Она резвилась с своими братьями и с левреткой и была очень мила. Император пришел кормить ее супом, как он это делает почти каждый вечер…

1855 год

19 февраля.

17 февраля я, по своему обыкновению, к 9 часам утра спустилась к цесаревне, чтобы присутствовать на сеансе пассивной гимнастики, которой она ежедневно занималась с Derond. Я ее застала очень озабоченной – император неделю как болен гриппом, не представлявшим вначале никаких серьезных симптомов; но, чувствуя себя уже нездоровым, он вопреки совету доктора Мандта настоял на том, чтобы поехать в манеж произвести смотр полку, отъезжавшему на войну, и проститься с ним. Мандт сказал ему: «Ваше величество, мой долг предупредить вас, что вы очень сильно рискуете, подвергая себя холоду в том состоянии, в каком находятся ваши легкие». «Дорогой Мандт, – возразил государь, – вы исполнили ваш долг, предупредив меня, а я исполню свой и прощусь с этими доблестными солдатами, которые уезжают, чтобы защищать нас».

Портрет Александры Николаевны.

К. Робертсон.

Александра Николаевна (1825–1844 г.) – младшая дочь Николая I и его жены Александры Федоровны, названная в честь своей тетки по отцу Александры Павловны. Была любимицей отца, славилась своей красотой и легким характером

Он отправился в манеж и, вернувшись оттуда, слег. До сих пор болезнь государя держали в тайне. До 17-го даже петербургское общество ничего о ней не знало, а во дворце ею были мало обеспокоены, считая лишь легким нездоровьем. Поэтому беспокойство великой княгини удивило меня. Она мне сказала, что уже накануне Мандт объявил положение императора серьезным. В эту минуту вошел цесаревич и сказал великой княгине, что доктор Каррель сильно встревожен, Мандт же, наоборот, не допускает непосредственной опасности. «Тем не менее, – добавил великий князь, – нужно будет позаботиться об опубликовании бюллетеней, чтобы публика была осведомлена о положении…»

В ту минуту, когда я пишу эти строки, с тех пор прошло только два дня, но мне кажется, что за эти два дня рухнул мир, – столько важных и страшных событий произошло за этот короткий срок. 17-го, вернувшись с обеда у моих родителей, я пошла переодеться к вечеру у цесаревны; но пробило 10 часов, никто меня не позвал, и я спустилась в дежурную комнату, чтобы узнать, в чем дело. Камеристка сказала мне, что состояние здоровья императора, по-видимому, ухудшилось, что цесаревна, вернувшись от него, удалилась в свой кабинет и что великая княгиня Мария Николаевна, которая проводит ночь при отце, каждый час присылает бюллетени о здоровье императора.

Я отправилась к Александре Долгорукой. M-lles Фредерикс и Гудович, только что вернувшиеся от императрицы, сказали нам, что они издали слышали, как Мандт говорил о поднимающейся подагре, о воспалении в легком. Эти дамы были чрезвычайно встревожены и умоляли нас пойти к цесаревне, чтобы получить точные сведения. Никто ничего не знал, а может быть, никто не смел высказывать вслух своих мыслей или своих опасений по поводу происходящего. Видны были только смущенные и объятые ужасом лица. Александра и я вторично спустились в дежурную комнату, где нам сказали, что цесаревну только что вызвали к императору. Мы решили дождаться ее возвращения в спальне и в томительном ожидании провели целый час; эта большая комната, еле освещенная свечою (flambeau), стоявшей на камине, и лампадкой, теплившейся перед образами, имела мрачный вид. Нам пришли сказать, что цесаревна вернулась с великой княгиней Александрой Иосифовной, которая должна была провести ночь во дворце, чтобы быть поблизости на случай каких-либо событий. Вошел цесаревич со смертельно бледным и изменившимся лицом. Он пожал нам руку, сказал: «Дела плохи» – и быстро удалился. Убедившись, что ничего больше мы не узнаем, мы поднялись наверх. Мария Фредерикс получила более подробные сведения в дежурной комнате императрицы. Подагра поднималась, паралич легких был неминуем. Императрица робко предложила императору причаститься. Он ответил, что причастится, когда ему будет лучше и он в состоянии будет принять святые тайны стоя. Императрица не решилась настаивать, чтобы не встревожить его. Она стала читать возле него «Отче наш», и, когда она произнесла слова: «Да будет воля твоя», он горячо сказал: «Всегда, всегда».

Ночь уже была поздняя, но тревога не давала нам спать. С несколькими фрейлинами я пошла в дворцовую церковь, слабо освещенную немногими свечами, горевшими перед иконостасом. Но душа моя была объята ужасом, и сердце не могло молиться, хотя уста и произносили привычные слова…

Вернувшись к себе, я нашла записку от графини Антонины Блудовой, писавшей цесаревне от имени своего отца о необходимости немедленно распорядиться служить во всех церквах молебны, чтобы народ был оповещен об опасности, угрожающей жизни императора.

Я понесла эту записку цесаревне. Мне сказали, что она только что легла. Тогда я попросила передать записку цесаревичу, который находился при императоре. Поднявшись к себе, я, не раздеваясь, прилегла на кровать и слегка задремала, но сильный шум шагов по коридору вскоре разбудил меня. Вся дрожа, я вышла из комнаты и встретила Екатерину Тизенгаузен, которая куда-то бежала с другой фрейлиной императрицы. Они мне сказали, что к императору только что позвали Баженова (духовника императорской фамилии). С ними вместе я спустилась вниз.

Было часа два или три ночи, но во дворце никто уже не спал. В коридорах, на лестницах – всюду встречались лица испуганные, встревоженные, расстроенные, люди куда-то бежали, куда-то бросались, не зная, в сущности, куда и зачем. Шепотом передавали друг другу страшную весть, старались заглушить шум своих шагов, и эта безмолвная тревога в мрачной полутьме дворца, слабо освещенного немногими стенными лампами, еще усиливала впечатление испытываемого ужаса.

Умирающий император лежал в своем маленьком кабинете в нижнем этаже дворца. Большой вестибюль со сводами рядом с его комнатами был полон придворными: статс-дамы и фрейлины, высокие чины двора, министры, генералы, адъютанты ходили взад и вперед или стояли группами, безмолвные и убитые, словно тени, движущиеся в полумраке этого обширного помещения. Среди томительной тишины слышно было только завывание ветра, который порывами врывался в огромный дворцовый двор. Казалось, что сама природа присоединяется к чувствам ужаса и страха, вызываемым в наших душах страшной и великой тайной смерти, совершающейся над тем человеком, сильным и мощным, который в течение более четверти века был в глазах нашей великой страны олицетворением могущества и жизни. Неужели исчезнет эта величавая фигура, которая как в отвлеченном, так и в реальном смысле была самым полным, самым ярким воплощением самодержавной власти со всем ее обаянием и всеми ее недостатками. И дыхание смерти пронесется над ней столь же равнодушно, как над былинкой в поле, превратит ее в прах и смешает с землей! За всю мою жизнь мне не приходилось видеть смерти, и она впервые предстала предо мной внезапная, неожиданная, во всем своем неумолимом противоречии с полнотой жизни; это приводило меня в такой ужас, воспоминание о котором никогда не изгладится из моей души. Ежеминутно из комнаты умирающего нам сообщали новые подробности. Несколько лиц из самых близких к императрице, чаще всего Мария Фредерикс, ходили взад и вперед из вестибюля в дежурную комнату, где находились врачи и дежурные и через которую беспрестанно проходили члены императорской семьи. От них мы были осведомлены с часа на час о том, что происходило.

Император после исповеди громким и твердым голосом произнес молитву перед причастием: «Верую, господи, и исповедую» и т. д. и причастился с величайшим благоговением. По его желанию вся императорская семья собралась вокруг его кровати. Великие княгини всю ночь провели, не раздеваясь, в Зимнем дворце; они отдыхали в ту минуту, когда их позвали. Камеристка цесаревны говорила мне, что никогда еще она не видела ее такой взволнованной и потрясенной. Император благословил всех своих детей и внуков и говорил отдельно с каждым из них, несмотря на свою слабость. Благословляя цесаревну, он продолжительным взглядом, казалось, особенно поручил ей императрицу, как будто более всего он полагался на ее любовь и на ее заботу. Благословив всех, он сказал, обращаясь ко всем вместе: «Напоминаю вам о том, о чем я так часто просил вас в жизни: оставайтесь дружны».

Вся семья теснилась у его изголовья, но он сказал: «Теперь мне нужно остаться одному, чтобы подготовиться к последней минуте. Я вас позову, когда наступит время».

Семья удалилась в соседнюю комнату. При умирающем императоре остались только императрица, цесаревич и Мандт. Император настоятельно просил императрицу отдохнуть, хотя бы ненадолго. Она сказала ему:

– Оставь меня подле себя; я бы хотела уйти с тобою вместе. Как радостно было бы вместе умереть!

– Не греши, – ответил император, – ты должна сохранить себя ради детей, отныне ты будешь для них центром. Пойди, соберись с силами, я тебя позову, когда придет время.

Императрица прилегла на кушетке в соседней комнате. Часов в пять приехала великая княгиня Елена Павловна, которую вызвали из Михайловского дворца. Умирающий привычным движением провел рукой по ее лицу и сказал шутливым тоном, который с ней часто принимал: «Bonjour, madame Michel»[188].

Страдания усиливались, но ясность и сознание духа ни на минуту не покидали умирающего. Он позвал к своему изголовью князя Орлова, графа Адлерберга и князя Василия Долгорукова, чтобы проститься с ними, велел позвать несколько гренадеров и поручил им передать его прощальный привет их товарищам. Цесаревичу он поручил проститься за него с гвардией, со всей армией и особенно с геройскими защитниками Севастополя. «Скажи им, что я и там буду продолжать молиться за них, что я всегда старался работать на благо им. В тех случаях, где это мне не удалось, это случилось не от недостатка доброй воли, а от недостатка знания и умения. Я прошу их простить меня». В пять часов он сам продиктовал депешу в Москву, в которой сообщал, что умирает, и прощался со своей старой столицей. В стране не знали даже, что он болен. Он велел еще телеграфировать в Варшаву и послать депешу к прусскому королю, в которой он просил его всегда помнить завещание своего отца и никогда не изменять союзу с Россией. Несколько часов спустя после смерти императора Николая император Александр II получил от прусского короля депешу в следующих словах: «Я никогда не забуду завета твоего покойного отца». Эти подробности я имею от цесаревны. Император приказал собрать в залах дворца все гвардейские полки с тем, чтобы присяга могла быть принесена немедленно после его последнего вздоха. Он велел также позвать madame Рорбек, любимую камер-фрау императрицы, которая удивительно хорошо ухаживала за ней во время ее последней болезни в Гатчине. Император с горячностью благодарил ее за ее преданность императрице, просил ее продолжать заботиться о ней и прибавил: «Передайте еще мой привет моему милому Петергофу».

Длинная ночь уже приходила к концу, когда приехал курьер из Севастополя – Меншиков-сын. Об этом еще доложили императору, который сказал: «Эти вещи меня уже не касаются. Пусть он передаст депеши моему сыну». В то время как мы шаг за шагом следили за драмой этой ночи агонии, я вдруг увидела, что в вестибюле появилась несчастная Нелидова. Трудно передать выражение ужаса и глубокого отчаяния, отразившихся в ее растерянных глазах и в красивых чертах, застывших и белых, как мрамор. Проходя, она задела меня, схватила за руку и судорожно потрясла. «Une belle nuit m-lle Tutcheff, une belle nuit»[189], – сказала она хриплым голосом. Видно было, что она не сознает своих слов, что безумие отчаяния овладело ее бедной головой. Только теперь, при виде ее, я поняла смысл неопределенных слухов, ходивших во дворце по поводу отношений, существовавших между императором и этой красивой женщиной, – отношений, которые особенно для нас, молодых девушек, были прикрыты с внешней стороны самыми строгими приличиями и полной тайной. В глазах человеческой, если не божеской, морали эти отношения находили себе некоторое оправдание, с одной стороны, в состоянии здоровья императрицы, с другой – в глубоком, бескорыстном и искреннем чувстве Нелидовой к императору. Никогда она не пользовалась своим положением ради честолюбия или тщеславия, и скромностью своего поведения она умела затушевать милость, из которой другая создала бы себе печальную славу. Императрица с той ангельской добротой, которая является отличительной чертой ее характера, вспомнила в эту минуту про бедное женское сердце, страдавшее если не так законно, то не менее жестоко, чем она, и с той изумительной чуткостью, которой она отличается, сказала императору: «Некоторые из наших старых друзей хотели бы проститься с тобой: Юлия Баранова, Екатерина Тизенгаузен и Варенька Нелидова». Император понял и сказал: «Нет, дорогая, я не должен больше ее видеть, ты ей скажешь, что я прошу ее меня простить, что я за нее молился и прошу ее молиться за меня». Само собой разумеется, я все эти подробности узнала позднее, но из уст, гарантирующих их достоверность.

Ночь кончалась. Бледный свет петербургского зимнего утра понемногу проникал в вестибюль, в котором мы находились. Приток народа и волнение все возрастали около комнаты, где император в тяжелых страданиях, но в полной ясности ума боролся с надвигавшейся на него смертью. Наступил паралич легких, и, по мере того как он усиливался, дыхание становилось более стесненным и более хриплым. Император спросил Мандта: «Долго ли еще продлится эта отвратительная музыка?». Затем он прибавил: «Если это начало конца, это очень тяжело. Я не думал, что так трудно умирать». В 8 часов пришел Баженов и стал читать отходную. Император со вниманием слушал и все время крестился. Когда Баженов благословил его, осенив крестом, он сказал: «Мне кажется, я никогда не делал зла сознательно». Он сделал знак Баженову тем же крестом благословить императрицу и цесаревича. До самого последнего вздоха он был озабочен тем, чтобы выказать им свою нежность. После причастия он сказал: «Господи, прими меня с миром» – и, указывая на императрицу, сказал Баженову: «Поручаю ее вам», и ей самой: «Ты всегда была моим ангелом-хранителем с того мгновения, когда я увидел тебя в первый раз, и до этой последней минуты». Во время агонии он держал еще в своих руках руки супруги и сына и, уже не будучи в состоянии говорить, прощался с ними взглядом. Императрица держалась с изумительным спокойствием и стойкостью до той минуты, когда собственными руками закрыла ему глаза. В десять часов нам сказали, что император потерял способность речи. До тех пор он говорил голосом твердым и громким и с полной ясностью ума.

Я была в комнате графини Барановой, окна которой выходят на улицу. Утренний туман рассеялся. Под ослепительным солнцем сверкал снег и иней на деревьях Адмиралтейского бульвара. Проехали несколько мужиков, равнодушно лежа в своих розвальнях. Жизнь текла обычным порядком, беззаботно и бессознательно в двух шагах от комнаты, где умирал император! Контраст так поразил меня, что я поспешила уйти в церковь, где шла прежде освященная обедня, так как была пятница. В последний раз я слышала, как провозгласили имя императора среди живых. Еще молились о его здравии.

Что касается меня, я не знаю, было ли молитвой то, что во мне происходило. Всякое человеческое чувство было как бы уничтожено во мне перед лицом великой тайны смерти, совершавшейся на моих глазах в обстановке такой величавой и потрясающей. Мне бы казалось кощунством даже в глубине своей души молиться о выздоровлении императора или о продлении его дней. Рядом с этим смертным одром Бог, вечность представлялись мне единственной подлинной действительностью, смерть – переходом к этой великой реальности, а земная жизнь – сновидением или призраком, не достойным ни наших молитв, ни сожалений.

Император скончался, по-видимому, в ту минуту, когда завершалась обедня. Выйдя из церкви, я вернулась в вестибюль, где уже толпился народ. Генерал-адъютант Огарев вышел из комнат императора и сказал: «Все кончено». Наступила жуткая тишина, прерываемая глухими рыданиями. Двери из императорских покоев распахнулись, и нам сказали, что мы можем подойти к покойному и проститься с ним. Толпа бросилась в комнату умершего императора. Это был антресоль нижнего этажа, довольно низкий, очень просто обставленный, который император предпочитал занимать в последние годы своей жизни во избежание высоких лестниц, так как его парадные покои были на самом верху, над покоями императрицы. Император лежал поперек комнаты на очень простой железной кровати. Голова покоилась на зеленой кожаной подушке, а вместо одеяла на нем лежала солдатская шинель. Казалось, что смерть настигла его среди лишений военного лагеря, а не в роскоши пышного дворца. Все, что окружало его, дышало самой строгой простотой, начиная от обстановки и кончая дырявыми туфлями у подножия кровати. Руки были скрещены на груди, лицо обвязано белой повязкой. В эту минуту, когда смерть возвратила мягкость прекрасным чертам его лица, которые за последнее время так сильно изменились благодаря страданиям, подтачивавшим императора и преждевременно сокрушившим его, – в эту минуту его лицо было красоты поистине сверхъестественной. Черты казались высеченными из белого мрамора, тем не менее сохранился еще остаток жизни в очертаниях рта, глаз и лба, в том неземном выражении покоя и завершенности, которое, казалось, говорило: «я знаю, я вижу, я обладаю», в том выражении, которое бывает только у покойников и которое дает нам понять, что они уже далеки от нас и что им открылась полнота истины. Я видела смерть вблизи первый раз, но она не устрашила меня; наоборот, я почувствовала к ней тяготение. Я поцеловала руки императора, еще теплые и влажные, и не ушла, а встала около стены у изголовья и оставалась тут, пока проходила толпа, прощаясь с покойником. Я долго, долго смотрела на него, не сводя глаз, словно прикованная тайной, которую излучало это красивое и спокойное лицо, и с грустью оторвалась от этого созерцания.

Я добавлю здесь еще некоторые подробности о последних минутах императора, которые передала мне великая княгиня. Незадолго перед концом императору вернулась речь, которая, казалось, совершенно покинула его, и одна из его последних фраз, обращенных к наследнику, была: «Держи все – держи все». Эти слова сопровождались энергичным жестом руки, обозначавшим, что держать нужно крепко.

Император Николай I на смертном одре.

В. И. Гау.

«Я не доживу до осуществления своей мечты; твоим делом будет ее закончить…» (Николай I сыну Александру II)

Вся императорская семья стояла на коленях вокруг кровати. Император сделал цесаревичу знак поднять цесаревну, зная, что ей вредно стоять на коленях. Таким образом, даже в эти последние минуты его сердце было полно той нежной заботливости, которую он всегда проявлял по отношению к своим. Предсмертное хрипение становилось все сильнее, дыхание с минуту на минуту делалось все труднее и прерывистее. Наконец, по лицу пробежала судорога, голова откинулась назад. Думали, что это конец, и крик отчаяния вырвался у присутствующих. Но император открыл глаза, поднял их к небу, улыбнулся, и все было кончено! При виде этой смерти, стойкой, благоговейной, можно было думать, что император давно предвидел ее и к ней готовился. Отнюдь нет. До часа ночи того дня, когда он скончался, он не сознавал опасности и так же, как и все окружающие, смотрел на свою болезнь как на преходящее нездоровье. Вот еще некоторые подробности (имею их от графини Блудовой, которая сама слышала их от Мандта).

Вечером 17-го графиня пошла к Юлии Федоровне Барановой, чтобы от нее узнать о состоянии здоровья государя. В это время уже начинали говорить об опасности его положения и о том, что следовало бы ему причаститься. Графиня Блудова написала Мандту, напоминая ему, что он дал слово государю предупредить его и предложить причаститься, как только он заметит, что жизни его грозит опасность. Так было условлено между императором и его врачом уже много лет назад. Графиня Блудова это знала. В час ночи она сама отнесла записку к двери Мандта, который только что на минуту прилег отдохнуть, но в 2 часа должен был вернуться к августейшему больному. Он потом рассказал графине Блудовой, что, войдя к императору, он сказал:

– Ваше величество, я только что встретил своего старого друга, и он меня просил повергнуть к стопам вашего величества его почтительнейшую просьбу.

– Кто это? – спросил император.

– Баженов, – ответил врач.

– Ваш друг? – спросил государь. – С каких пор?

– Со смерти великой княжны Александры, – сказал Мандт, думая этими словами направить мысли государя к смерти. Но император молчал.

– Не желаете ли вы, ваше величество, чтобы Баженов пришел помолиться с вами?

Император не отвечал. Мандт приложил стетоскоп к его груди и стал выслушивать.

– Плохо, ваше величество, – сказал врач.

– В чем же дело, – спросил государь, – образовывается новая каверна?

– Хуже, ваше величество.

– Что же?

– Начинается паралич.

При этих словах государь вдруг выпрямился, уставил на Мандта взгляд властный и проницательный и сказал твердым голосом:

– Так это смерть?

Мандт рассказывает, что несколько мгновений он не мог произнести ни слова, потом сказал:

– Ваше величество, вы имеете перед собой только несколько часов.

Император откинул назад голову, повернулся к стене и, казалось, глубоко сосредоточился. После чего сказал:

– Пусть позовут Баженова.

Когда вошел наследник:

– Я велел позвать Баженова, – сказал он, – но, главное, не испугайте императрицу.

Некогда через несколько минут появилась императрица.

– А она все-таки пришла, – сказал государь.

Большинство этих подробностей я узнала от самой цесаревны, от цесаревны, которая с сегодняшнего утра уже императрица. Хотя она больна и очень удручена, она сегодня разрешила мне войти к ней. Из комнаты, в которой умер государь, я прямо прошла к маленькой великой княжне Марии, которой теперь полтора года. Она как будто понимает, что произошло что-то важное, и усиленной ласковостью хочет утешить тех, кто плачет кругом нее. Мать обещала поручить мне воспитание этого дорогого ребенка, и главным образом ради нее я записываю все подробности этой кончины, которые когда-нибудь будут для нее очень ценны…

Несмотря на крайнюю усталость после ночи, проведенной без сна, и после стольких потрясений, я не могла найти покоя. Я прошла в церковь, где без перерыва проходили войска, вызванные с утра еще распоряжением императора Николая, и приносили присягу новому императору.

Оттуда я отправилась к молодой императрице. Мне сказали, что она вернулась, но что у нее сильная мигрень, сопровождавшаяся рвотой, и что теперь она прилегла отдохнуть на кушетку. Камеристка сказала ей, что я здесь; она позвала меня, протянула мне руку и нежно обняла. Я была поражена выражением ее лица. Она была очень бледна, и в ее чертах было что-то такое сосредоточенное, такое глубокое, такое просветленное, что ее душа, казалось, принадлежала тоже потустороннему миру. Она мне сказала: «Сегодня ночью мне раскрылась тайна вечности, и я молю бога, чтобы он дал мне никогда этого не забыть». Потом она подробно говорила со мной о последних столь высоких минутах жизни императора Николая, его характере, его любви к своим, о его большой привязанности к ней и своем чувстве к нему. «Несомненно, – сказала она, – это тот человек, которого я больше всех любила после моего мужа и который больше всех других любил меня».

Я поехала обедать к своим родителям и застала их под очень сильным впечатлением. «Как будто вам объявили, что умер бог», – сказал отец со свойственной ему яркостью речи.

Вечером императрица прислала мне записку с просьбой подробно написать m-lle Грансе о происшедшем событии.

В 8 часов вечера была панихида у постели покойного. Семья присутствовала в самой комнате, свита – в соседней.

Поздно вечером я отнесла свое письмо к молодой императрице. Я застала ее за письмом все еще бледной и удрученной, но для меня было утешением поцеловать ее руку, прежде чем лечь спать.

У меня уже есть чувство, что я разделена с ней; ее новое положение создает как бы стену между мною и прошлым, когда я была так счастлива около моей дорогой цесаревны.

Того же числа.

Я присутствовала на первой обедне, на которой были провозглашены имена моего императора и моей императрицы, и горячо молилась за них…

Молебен по случаю восшествия на престол должен был состояться в час дня, а затем высочайший выход в залы со стороны Дворцовой площади. В Белом зале собрался официальный мир. Император и императрица вышли под руку в сопровождении великого князя Константина Николаевича и его супруги, великих княгинь Марии Николаевны и Елены Павловны и царских детей. На императрице и на великих княгинях были трены из белого крепа без всяких украшений. Император был очень бледен, но никогда я не видала его таким красивым. На его лице отпечатлелось горе, наполнявшее его сердце, и сознание великой ответственности, на него возложенной, и это придавало его чертам выражение твердое и проникновенное, которого вообще у него не хватает. Вид его и мысль о том, при каких тяжелых условиях он вступает на престол и какая трудная борьба ему предстоит, волновала сердце. Это чувство было общее у всех присутствующих, и в приветствиях, которыми была встречена молодая и красивая императорская чета, проходившая с таким грустным и сосредоточенным видом, звучала искренняя и глубоко прочувствованная нота.

В церкви был прочтен манифест о восшествии на престол. Великий князь Константин произнес присягу громким и энергичным голосом. Он после спрашивал одно лицо, которое это мне передало, хорошо ли его было слышно. «Я хочу, – сказал он, – чтобы знали, что я первый и самый верный из подданных императора». Он, очевидно, намекал этими словами на те разговоры, которые шли по поводу его нежелания будто бы подчиняться брату, что, как говорят, возбуждало неудовольствие покойного императора и беспокоило его. Во время молебна император стоял на коленях и молился с выражением глубокого благоговения. Он приложился к кресту и поцеловал членов семьи, но за этим не последовало ни церемонии целования руки, ни принесения поздравлений. Императрица запросто приняла в своих покоях лиц свиты. Меня при этом не было, так как я сошла к детям, и, когда я спросила, могу ли я ее видеть, она уже переоделась и лежала на кушетке бледная и усталая. Я выразила ей свои пожелания и просила ее принять от меня маленькую икону Св. Троицы, которая перешла ко мне от бабушки. Она очень сердечно приняла этот мой подарок и сказала мне, что это первая икона, которую она получает как императрица.

Вошел император. Я ему сказала: «Да благословит господь ваше величество». Он ответил мне: «Не называйте меня так: это мне слишком больно». При этом он был так грустен! Видно, что он испытывает только горе от потери отца и что корона не имеет для него никакой цены.

Вечером я пошла на панихиду. Тело государя лежит все еще на кровати, но уже одето в кавалергардский мундир. Черты застыли, лицо имеет свинцовый оттенок. Прекрасное и мягкое выражение первой минуты исчезло. Это поистине смерть со всем ужасом разрушения, смерть, неумолимо провозглашающая ничтожество и непрочность всего земного. Я уже не нахожу в себе никаких следов экзальтации первых минут, ощущаю только ужас и отчаяние. Как! Это величавое существование, занимавшее так много места в мире, казавшееся таким твердым, таким могущественным, разрушено в несколько часов! От него не остается ничего, кроме щепотки праха, вокруг которого еще немного пошумят, но вскоре и над этой могилой повеет тишиной и одиночеством. Возобновится жизнь, более оживленная, чем когда-либо; появятся другие люди с другими интересами, полные иллюзорного сознания своей силы, своего значения, своей прочности до той минуты, когда невидимое дыхание пронесется над ними и в свою очередь поглотит их…

20 февраля.

Сегодня была обедня в маленькой церкви и читались молитвы о даровании победы. В час состоялась панихида в комнате, где лежит покойный император. Тело уже набальзамировано, и лицо его страшно изменилось. Он сам сделал все распоряжения на случай своей смерти и пожелал, чтобы его бальзамировали по системе Ганоло, заключающейся в том, что делается простой надрез в артерии шеи и впускается туда электрический ток. Он пожелал также, чтобы тело его стояло в одной из зал нижнего этажа, чтобы не омрачать грустными воспоминаниями покоев императрицы. Он запретил затягивать черным залу, где он будет стоять, а также церковь в крепости и потребовал, чтобы тело его было выставлено для прощания в течение только трех недель, вместо шести, как это было принято раньше, чтобы дать возможность приехать из отдаленных мест поклониться праху покойного государя. Траур тоже должен быть ограничен шестью неделями.

В этом заключается ошибка. Престиж власти в значительной степени поддерживается окружающими ее этикетом и церемониалом, сильно действующими на воображение масс. Опасно лишать власть этого ореола. Было особое величие в том, что из Сибири, с берегов Каспийского моря приезжали люди отдать последний долг своему государю. Такое проявление чувств служит могучей связью между государем и его подданными. Теперь когда они приедут, то найдут уже закрытую могилу.

Сегодня тело покойного императора перенесли в Белую залу, в ту половину дворца, в которой дочери императора жили перед замужеством. Эта зала невелика, а толпа была огромная, и жара почти нестерпимая. Во время этой душераздирающей церемонии перенесения тела с бедной императрицей-матерью два раза сделалось дурно. Я вышла оттуда в ужасающем нервном состоянии и встретила добрейшего Олсуфьева. Мы вместе плакали, вспоминая доброе старое время, которое должно кончиться…

21 февраля.

Сегодня утром я присутствовала на панихиде совершенно больная. Пришлось закрыть лицо государю. Говорят, что оно сильно распухло. Бальзамирование произведено неудачно, и тело начинает разлагаться. Запах был очень ощутителен. Императрица-мать в залу не входила, она присутствовала на панихиде в соседней комнате. Вернувшись к себе, я застала там Лизу Карамзину, Ольгу Смирнову и Антонину Блудову. Эта последняя сказала мне, что необходимо уговорить государя немедленно опубликовать подробности смерти императора Николая, так как в народе уже ходит множество слухов, волнующих массы и могущих повести к беспорядкам. Все поражены внезапностью смерти, весть о которой разразилась как бомба, как удар молнии, тогда как не было помещено ни одного бюллетеня о болезни императора и об опасности, угрожавшей его жизни. Недовольны тем, что тело выставлено в такой маленькой зале, что публике нет к нему доступа. Уже распространяется слух, что тело портится и что пришлось его закрыть. Говорят об отравлении, уверяют, что партия, враждебная войне, хотела отделаться от императора, обвиняют Мандта, которому давно не доверяют, – одним словом, тысячи нелепых слухов, какие часто возникают в моменты неожиданных кризисов, – слухов, которым верят массы, всегда жадные до всего необычайного и страшного. Для них все представляется возможным, кроме того, что действительно есть.

Мы много говорили с этими дамами о причинах, вызвавших смерть императора, столь же неожиданную, сколько преждевременную. Нет никакого сомнения, что его убили последние политические события, и не столько война и ее неудачи, сколько озлобление и низость не только его врагов, но и тех, в ком он видел своих друзей и союзников, на кого он считал себя вправе рассчитывать и ради кого он часто, вопреки собственным патриотическим чувствам, приносил в жертву даже интересы своей родной страны. Все последние акты его царствования, отмеченные печатью нерешительности и противоречий, свидетельствуют о мучительной борьбе, происходившей в душе этого человека, правдивого и благородного даже в своих заблуждениях…

В 6 часов вечера императрица бывает одна у себя в туалетной и отдыхает час между обедом и семейным собранием в семь часов, когда к ней приходит император и собираются все дети – большие и малые. Между шестью и семью императрица отдыхает на кушетке и читает. Если я имею ей что-нибудь сообщить, то обыкновенно в этот час иду к ней, и большей частью она меня принимает. Сегодня я пошла, чтобы передать то, что слышала от гр. Блудовой о неудовольствии, выражаемом публикой по поводу таинственности, окружавшей смерть императора Николая. Императрица ответила мне: «Увы! Покойный император, конечно, не ожидал, что своими распоряжениями об упрощении траурного церемониала создаст затруднения своему сыну с первого же дня его восшествия на престол. Это должно послужить для нас хорошим уроком: вы видите, что мы не имеем права нарушать традицию, что долг наш как государей должен брать верх над нашими личными чувствами и, – грустно добавила она, – что, принадлежа другим в течение всей своей жизни, мы не имеем права принадлежать себе и после смерти; мы остаемся общественным достоянием до тех пор, пока земля не покроет нас».

Я говорила затем императрице о тех речах, которые ведутся в придворных кругах и раздаются у самого гроба.

Все единодушно повторяют, что, конечно, смерть императора Николая – большая потеря и большое несчастье, но что при данных обстоятельствах нужно видеть в этом событии действие божественного промысла, которое облегчит заключение мира; что императору Николаю трудно было бы согласиться на некоторые унизительные условия, но что молодой император, не будучи ответствен за прошлое, может без стыда подписать эти условия, которые принесут нам мир. Все эти люди, по-видимому, думают, что честь и интересы России – только вопрос личного самолюбия государя: так как в этом маленьком деле замешано было самолюбие императора Николая, ему неудобно отступать, но император Александр, как человек новый, может, по их мнению, отнестись к вопросу более легко. Что касается России, то совершенно забывают о том, что она может иметь собственные чувства или собственное мнение по поводу своей исторической судьбы. К счастью, молодой император не разделяет этой точки зрения. Он уже говорил в присутствии некоторых лиц, которые мне передали, что он скорей умрет, чем согласится на уступки, унизительные для России. В совете министров он говорил об этом так горячо, что удивил всех. Он воскликнул: «Господа, не унывать! Мы не отступим ни на шаг».

Императрица рассказала мне, что за последнее время цесаревичу случалось говорить: «Я не узнаю императора, у него нет больше прежней энергии – он слабеет, слабеет!». Молодой император был слишком хорошим сыном, он слишком любил своего отца, чтобы когда-либо открыто выступать против него, но в глубине души он не мог сочувствовать колебаниям, наблюдавшимся в конце царствования. Если судить по словам императрицы, можно надеяться, что во внешнюю политику будет внесено больше энергии и ясности. Молодые император и императрица, еще будучи наследником и наследницей, были более доступны голосам извне, чем император; правда легче и полнее доходила до них, они были больше осведомлены об общественном мнении, они знали, что Россия от них ожидает и чего она желает. Поэтому можно надеяться, что в своем образе действий они будут руководствоваться национальным сознанием страны и что в общении с народом они почерпнут необходимую им силу.

Пришлось расстаться с императрицей и идти на панихиду. Император и императрица, простившись с императрицей-матерью, удалились к себе, чтобы остаться вдвоем. Мы их по вечерам теперь больше совсем не видим. Я оставалась у себя с несколькими лицами, которые приехали повидать меня, и мы много говорили о молодом императоре, первые шаги царствования которого вызвали всеобщее сочувствие.

22 февраля.

Антонина Блудова прислала мне сегодня письмо Хомякова, московского поэта-славянофила, в котором он приветствует восшествие на престол молодого императора. Я отнесла это письмо императрице.

У гроба покойного императора ежедневно бывает две панихиды: в час дня и в восемь часов вечера. После службы мои знакомые и друзья заходят ко мне. Сегодня много говорили о разных предзнаменованиях, которые предшествовали смерти императора. Великая княгиня Александра Иосифовна клянется, что в последние дни пребывания в Гатчине, однажды, проходя с Барятинским через Арсенал, она видела, как перед ней предстал белый призрак; за несколько дней перед смертью императора это видение повторилось здесь. (Уж не берлинская ли это белая женщина, которая из политической любезности причислила русского императора к членам дома Гогенцоллернов?[190]) Но вот факт более поразительный и более достоверный: в последние дни жизни императора большая черная птица, встречающаяся только в Финляндии, где она считается предвестницей зла, каждое утро прилетала и садилась на телеграфный аппарат, находившийся на башенке над комнатой, где умер император. Послали, наконец, часового прогнать ее. Тогда она улетела по направлению к шпицу крепости и исчезла. В первое воскресенье поста, когда провозглашается многолетие императору с перечислением всех его титулов, диакон ошибся и провозгласил вместо многолетия императору «вечную память», это глубоко потрясло присутствующих. Один юродивый в Москве сказал графу Закревскому, что на пятой неделе будет «великое венчание», что на языке этих людей значит погребение. Я помню, что осенью, когда императрице было очень плохо в Гатчине, я пошла однажды помолиться в Гатчинский собор и была поражена, заставши там панихиду по Николаю.

Сегодня вечером на панихиде запах был нестерпим. Тело в полном разложении, а народ волнуется. Говорят, что некоторые стараются приподнять тяжелые покровы, герметически закрывающие тело, и что трудно их от этого удержать.

Николай I с цесаревичем Александром Николаевичем в мастерской художника в 1854 году.

Б. Виллеваде. 1884 г.

23-го.

Все удивлены твердостью и энергией, которые проявляет молодой император во всех своих действиях и словах с момента восшествия на престол. Александра Толстая говорила мне, что читала предсказание, согласно которому в 55-й час 55-й недели Константинополь вновь станет христианским после страшной борьбы, во время которой тот, кого называли сильным, будет взят с земли и что на его место явится тот, которому будет дан дар смирения, и ему будет принадлежать победа. Да будет так…

Императрица говорила мне сегодня о несчастии, случившемся в Москве в день восшествия на престол. Большой колокол Ивана Великого сорвался и упал, убив двоих людей. Это произвело на нее впечатление дурного предзнаменования. Погодин, напротив, писал Антонине, что народ видит в этом падении колокола знак нашей близкой победы над врагами, так как он однажды уже падал, а именно 9 октября 1812 года, в тот самый день, когда французы ушли из Москвы и началось отступление, их погубившее.

Сегодня опубликованы подробности смерти покойного императора. Это несколько успокоит волнение, которое, говорят, чувствуется в народных массах. Вообще уверяют, что народ неспокоен, носятся слухи, будто молодой император стоит за господ, которых покойный император не любил и которым он не покровительствовал. Дай бог, чтобы новый император каждому отдал должное, особенно же мыслящей и образованной части общества, которая была так придавлена и так мало пользовалась доверием в последнее царствование.

Сегодня вечером мне в первый раз удалось подойти к императрице-матери после смерти ее супруга и поцеловать у нее руку. Бедная хрупкая женщина пережила того сильного человека, на которого она всю жизнь всецело опиралась. Увы! Каким отчаянием одиночества должна быть исполнена ее бедная душа, и тем не менее в минуту самой смерти императора она сказала: «Я горячо молилась всю свою жизнь, чтобы мы могли умереть вместе, но, если один должен был пережить другого, лучше мне испытать это горе. Что бы сталось с ним без меня?». Император, говорят, написал в своем завещании, что Россия никогда не узнает, чем она обязана императрице вследствие того влияния, которое она имела на него…

24 февраля.

Антонина прислала проект адреса императору от московского дворянства, составленный Хомяковым, с тем чтобы я показала его императрице. Но я мало видаю императрицу: она принимает много народа, и у нас не хватало времени. Она, по-видимому, тоже не очень довольна своим новым ремеслом[191] императрицы. Она говорила мне, что жалеет о своем красивом титуле цесаревны, который для нее создал император Николай. Я была вечером у нее, когда принесли маленькую Марию Александровну, щебетавшую, как птичка. Вошел император, малютка протянула к нему ручки, он взял ее на руки с порывом нежности. Приятно их видеть добрыми и любящими, как обыкновенные добрые люди, созданные из того же теста, как и простые смертные…

В публике говорят только об одном: о речах, которые император произнес перед дипломатическим корпусом и депутациями от дворянства. Он благодарил представителей иностранных дворов, и особенно послов Пруссии и Австрии. Австрийский император, после того как он двойственностью своей политики влил последнюю каплю яда в переполненную чашу, которой Европа отравила последние дни царствования императора Николая, поспешил, как только он узнал о смерти, прислать телеграмму с выражением самого горячего сожаления о том, кто был его лучшим другом, его вторым отцом, кто спас Австрию от верной гибели и кого он терял в ту минуту, когда собирался доказать ему всю силу своей благодарности. Бедный император Николай! Он оценил, чего стоит эта благодарность, когда перевернул к стене портрет коварного австрийца и написал над ним слова: Du undankbare…[192]

1 марта.

…Вчера я читала в «Independence» статью об императрице Марии Александровне, в которой громко восхваляется ее большой ум и говорится, что Россия может надеяться найти в ней вторую Екатерину. Изображать ее в этом свете – значит оказать ей плохую услугу по отношению к императору, так как среди окружающих его лиц находится много таких, которые ставят себе целью внушить императору недоверие к императрице и подозрение, что она может воспользоваться своим умственным превосходством над ним, чтобы подчинить его и оказывать влияние на дела. Нужно очень мало знать императрицу, чтобы приписывать ей какое бы то ни было сходство с Екатериной II. Императрица, несомненно, очень умна; ум ее очень тонкий, очень чуткий, очень проницательный, но между ее умом и умом Екатерины II совершенно нет ничего общего. Екатерина II была не столько умной женщиной, сколько гениальным мужчиной; она была призвана к тому, чтобы влиять на людей, направлять их, управлять ими; чтобы всегда проявлять себя вовне и искать во внешней и чисто земной жизни удовлетворения своему огромному честолюбию. Императрица Мария не обладает ни одним из качеств и ни одним из недостатков Екатерины II. Она создана гораздо более для внутренней жизни, душевной и умственной, чем для активной деятельности и для внешних проявлений. Честолюбие свое она обращает не на искание власти или политического влияния, но на развитие своего внутреннего существа…

Панихиды все продолжаются по два раза в день. У меня расстроены нервы, и я по вечерам езжу кататься в коляске по набережной, чтобы подышать воздухом, прежде чем ложиться спать. Я тогда вижу большие толпы людей, которые безмолвно, как тени, во мраке ночи направляются в крепость, чтобы поклониться праху императора. Есть какая-то скорбная торжественность в этих ночных прощаниях умершего государя со своим народом.

2 марта.

Была обедня во дворце, а затем панихида в крепости. Императрица-мать приехала туда, и, когда ее два младших сына подошли, чтобы поклониться телу отца, она положила одну руку на императора, а другую на головы своих сыновей, как бы благословляя их за него; после этого она долго обнимала их; молодой император также обнял их. Императрица, которую я видела сегодня утром, рассказала мне, что молодые великие князья уехали из Севастополя тотчас же по получении известия об опасности, грозившей жизни их отца, и что они узнали о его смерти ночью в степи, где они встретили Паскевича, ехавшего к ним с этим известием.

Императрица говорила со мной также про предсказание, сделанное одним отшельником Михаилу Павловичу о смерти его дочери, о его собственной смерти и о смерти императора Николая. Великий князь Михаил никогда не хотел рассказать того, что было предсказано о детях императора Николая, говоря, что он откроет это только императрице, но он так и умер, не решившись ей этого сказать. По-видимому, это было что-то зловещее.

Сегодня император принимал Ермолова, призванного на службу после долгой немилости, и оказал ему очень милостивый прием. Императрица-мать также была чрезвычайно ласкова к нему и сказала ему, что покойный император к концу жизни совершенно отказался от предубеждений против него и часто в последнее время говаривал: «Мне бы очень нужны были теперь советы Кавказского мудреца». В городе ходит слух об отставке Бибикова, его заместителем называют Михаила Муравьева, который в последнее время был в оппозиции, но который, конечно, мог бы оказать большие услуги России, если бы сумели использовать его большие административные способности.

3 марта.

Сегодня утром я была у обедни в крепости и вынесла оттуда ужасное впечатление. Церковь была довольно пуста, так как на время обедни прекращается доступ публики, приходящей проститься с телом; этим временем пользуются для того, чтобы убрать церковь, в буквальном смысле устланную грязью, приносимой на ногах посетителей. Выметают, чистят и поднимают облака пыли, и производят адский шум без всякого уважения к службе и невзирая на покойника, который лежит тут же с короной на голове, накрашенный, нарумяненный, залитый тошнотворными ароматами, плохо скрывающими, однако, несмотря на все, запах разложения, исходящий из этого императорского гроба. В таком безмерном продлении похоронных церемоний я вижу скорее профанацию смерти, чем знак уважения к покойнику.

6 марта.

Все кончено. Свершилось. Императора Николая сегодня похоронили, и от этой величавой фигуры, которая тридцать лет витала над судьбами Европы, не осталось ничего, кроме надгробной плиты среди многих других плит и исторического имени, над которым потомство произнесет свой приговор…

Погода опять была чудесная. Император, великие князья и генеральный штаб отправились в крепость верхом, императрица, великие княжны и дамы свиты – в траурных каретах. Когда царская процессия достигла крепости, обедня уже кончилась, и немедленно началось отпевание. На подмостках около гроба благоговейно стояла вдовствующая императрица, сосредоточенная и убитая горем. В минуту последнего прощания она наклонилась над телом мужа и долго-долго обнимала его, затем села у его изголовья и, по мере того как ее дети подходили и прощались с отцом, они склонялись перед ней, и она благословляла их. С особенно глубоким благоговением принял император материнское благословение. Нельзя было не растрогаться до глубины души при этом зрелище.

Затем наступил момент, когда императорская мантия была снята с гроба и унесена в алтарь, император и его братья подняли на своих плечах гроб и понесли его к могиле, в которую он был опущен под гром пушечных залпов. Императорская семья удалилась, остальные присутствующие каждый по очереди бросили горсть земли на гроб, и над великим и могущественным государем закрылась могила.

Я вернулась домой совершенно подавленная пережитыми волнениями…

7 марта.

Сегодня утром была обедня, на которой императрица не присутствовала, она плохо себя чувствует вследствие переутомления. Я ходила справляться о ее здоровье и в приемной застала княгиню Салтыкову, которая была так радостно взволнована, узнав, что я совсем почти не видаю императрицу, что пригласила меня к себе обедать на завтра. Сегодня вечером я была у Антонины Блудовой, которая мне сказала, что граф Закревский делает неприятности и всячески придирается к Погодину и Хомякову за то, что они позволили себе подать от имени московского дворянства адрес в своем вкусе. Он опасается предоставления свободы литературе.

Сегодня в церквах читали обращение св. синода по поводу вооружения ополчения. Это ответ на известия, распространяемые иностранными газетами, будто бы дворянство втайне обратилось к новому императору, чтобы убедить его отменить приказ об ополчении, дабы избежать внутренних волнений…

Много говорят о молодой императрице, о ее уме и о той роли, которую она призвана сыграть. Мне рассказывали, что есть усердные люди, которые заботятся о том, чтобы эти разговоры дошли до императора, дабы предостеречь его от влияния, которое могла бы получить императрица…

Маленькие великие князья, Николай и Александр, меня очень позабавили. Маленький великий князь Николай говорил с важным видом: «Папа теперь так занят, что он совершенно болен от усталости. Когда дедушка был жив, папа ему помогал, а папе помогать некому: дядя Константин слишком занят в своем департаменте, а дяди Никс[193] и Миша[194] слишком молоды, а я слишком еще мал, чтобы помогать ему». На что его брат Александр с живостью ответил: «Дело совсем не в том, что ты слишком мал, ты просто слишком глуп». «Это неправда, что я глуп, – возразил наследник с сердцем, – я только слишком мал». – «Нет, нет, ты просто слишком глуп». Наследник престола, выведенный из терпения этим непочтительным утверждением, схватил подушку и бросил ее в спину своего брата. Великий князь Алексей[195] счел уместным принять сторону оппозиции и в свою очередь стал кричать во все горло: «Ты глуп и просто глуп». Возникла драка, и няням пришлось вмешаться, чтобы восстановить мир, и наследник удалился, сильно обиженный недостатком доверия со стороны братьев к его способностям к управлению…

9 марта.

Сегодня, в 20-й день смерти императора, была заупокойная обедня в крепости.

Вечером, после обеда, я имела небольшую аудиенцию у императрицы. Она лежала на кушетке, но имела хороший вид.

Я рассказала ей сценку, имевшую место между маленькими великими князьями; императрица с своей стороны рассказала мне слова наследника, которые произвели на нее тяжелое впечатление. Дети играли, и императрица услыхала, как великий князь Николай говорил своему брату Владимиру[196]: «Когда ты будешь императором…». Мать ему сказала: «Ты ведь хорошо знаешь, что Владимир никогда не будет императором». «Нет, будет, – отвечал ребенок, – его имя означает „владетель мира“». – «Но ты же знаешь, что не имя, а очередь рождения дает право на престол». «Да, – сказал мальчик, – но дедушка был третьим сыном, а он царствовал. Я умру – тогда царем будет Саша, но и Саша умрет, тогда им будет Владимир». Императрица сказала мне, что эти слова в устах ребенка, которому было тогда 5 лет, ее поразили прямо в сердце.

Я спросила императрицу, не переменила ли она намерение доверить мне воспитание своей дочери. Она, смеясь, ответила мне, что это зависит от меня, стану ли я достаточно рассудительной, чтобы исполнять роль гувернантки. Она произнесла это своим прежним ласковым и шутливым тоном, что немного утешило меня. Я сказала императрице, как трагично я переживаю прекращение наших вечеров, на что она мне ответила, что вечера возобновятся. Может быть, они и возобновятся, но уже никогда это не будет то, что прежде.

В десять часов действительно пришли к Лизе Толстой, где я находилась, сказать мне, что императрица меня зовет. Я вернулась во дворец, и вместе с Александрой мы стали ждать возвращения их величеств от императрицы-матери, где они проводят в семейном кругу ранние часы вечера. Я была очень счастлива и очень довольна вновь сидеть за чайным столом в кабинете императора совершенно так же, как три недели тому назад, когда и он, и императрица были до известной степени простыми смертными. Я всматривалась в них с некоторым недоверием, но у них был тот же добрый и ласковый вид, как и прежде. Императрица, смеясь, сказала: «Они притворяются, что боятся нас». Возобновились наши беседы, как в былое время; я приготовила суп для Мока, любимой левретки императора. Когда я брала сухарь, чтобы помочить его в молоке, император подал мне другое печенье, говоря: «Нет, вы всегда вот это брали для Мока; ради бога, не меняйте ничего в наших добрых привычках». Он имел вид такой ласковый и, казалось, был так доволен быть среди нас, что мое сердце, удрученное все время мыслью о разлуке с ними, совершенно расцвело.

Император, говоря о Людовике Бонапарте, сказал, что он делается любезным, идет нам навстречу, что и предложил безо всяких условий отдать нам русских пленных-калек. Император и императрица говорили о Петергофе, о наших летних воспоминаниях, которые кажутся так далеки, хотя в то же время так близки. Но между этим вчерашним прошлым и настоящим сегодняшнего дня стоит ужасная ночь 18 февраля, которая для меня, по крайней мере, навсегда разрушила чувство прочности в жизни. Эти несколько часов тоски и ужаса, когда на моих глазах вместе с жизнью одного человека рухнул целый порядок вещей, который я считала таким реальным и неизменным, когда я в первый раз поняла реальность смерти, – эти несколько часов изменили все мое внутреннее существо…

Таким образом, на этом вечере, хотя по видимости ничего не изменилось в наших добрых привычках, одного мне недоставало – и я знала, что это никогда ко мне не вернется, – это беспечности, житейской неопытности, навеки мной утраченных.

Портрет великого князя Николая Александровича.

С. К. Зарянко. 1860-е гг.

Николай Александрович (1843–1865 гг.) – старший сын императора Александра II, атаман всех казачьих войск, генерал-майор Свиты Его Величества, канцлер Гельсингфорсского университета

13 марта.

После обедни служили молебен о победе русского оружия над врагами. Я испытала некоторое удовлетворение при виде того, как иностранные принцы должны были стать на колени, прося у бога избавить нас от наших врагов, с которыми большинство находится в тайном союзе.

Сегодня, когда я пришла на вечер, императрица подала мне маленький футляр со своим шифром из бриллиантов, на который я имею право как фрейлина царствующей императрицы. Когда императрица передавала мне шифр, я сказала ей: «Это мне не доставляет никакого удовольствия, ваше величество; я предпочитала служить вам без шифра, я была так счастлива у вас, когда вы были цесаревной». «Я вполне верю этому», – сказала императрица с грустным видом. Во время вечера говорили о коронации, которая обыкновенно бывает шесть месяцев спустя после восшествия на престол, и император сказал: «На этот раз придется ее отложить на год или два, я не хочу короноваться, пока не будет окончена война». Значит, он не верит, что теперешние конференции могут привести к миру, который может быть достигнут лишь ценою унижения России, на что без зазрения совести согласились бы многие высокопоставленные лица. Но, судя по этим словам, император иначе смотрит на дело.

13 января я вступила на службу к цесаревне, и 13 марта я получила шифр императрицы. 13 несчастное число, но для меня оно не было таковым…

14 марта.

М-llе Шубина привезла мне из Дивеева[197] четки для императрицы. Я пошла, чтобы их передать ей, в обычное свое время – в шесть с половиной часов, когда она бывает одна после обеда. К моему величайшему огорчению, она мне объявила, что все фрейлины прежнего двора будут дежурить при ней и что Александра и я будем также по очереди дежурить при императрице-матери. На этот раз я почувствовала себя такой обездоленной, что расплакалась. «Не будьте ребенком, – сказала мне императрица, – это ничего не изменит в наших отношениях. Вы же знаете, что во время дежурств я никогда не пользовалась вашими услугами, я точно так же не буду пользоваться услугами этих дам. Ничто не помешает мне видеть вас в любой час, когда это мне будет удобно».

Видя, как трагично я к этому отнеслась, императрица стала смеяться надо мной. Когда я вечером пришла к чаю, она спросила меня, успокоилась ли я; тогда я обратилась к государю и сказала ему, что я гораздо больше рассчитывала на него, чем на императрицу, для защиты наших прав. Но он ответил со смехом, что, наоборот, это он устроил это нововведение. Александра в таких случаях молчит. Ее теперешняя роль быть до такой степени проникнутой благоговейным страхом, что это отнимает у нее способность болтать и шутить, как прежде. Это очень искусная инсценировка почтения и робости; она играет эту комедию с большим изяществом и тонкостью, и мне порой кажется, что ее церемонная манера держать себя гораздо более уместна, чем мои слезы и бессмысленные упреки, чем то удовольствие без дальних мыслей, которое я испытываю, когда бываю с ними, и которое позволяет мне совершенно забывать, что они такие высокие особы. Я их люблю, как будто они совсем не государи. Императрица утешила меня, сказав, что установление нового порядка было желанием императрицы-матери и что она не решилась воспротивиться, так как уже слишком часто ее подозревали в недоброжелательном отношении к фрейлинам старого двора.

15 марта.

Пришла депеша из Севастополя с известием, что 3 марта отражено нападение французов и что 5-го убит адмирал Истомин[198]. Ход переговоров на конференции держится в величайшей тайне. Мой отец волнуется, мучится и пребывает в очень мрачном настроении из-за оборота, который принимает наше политическое положение…

26 марта, пасхальная суббота.

В пасхальную ночь состоялся выход в большую дворцовую церковь. Императрица и великие княгини ввиду траура были в парадных платьях из белого крепа. Императрица была очаровательна в этом туалете. Белые легкие ткани, окутывавшие ее воздушный стан, придавали ей еще большую прозрачность и легкость. В ее походке есть особая грация, ее ноги как будто еле касаются земли – sie geht nicht, sie schwebt[199]. Когда она появляется среди публики, глаза ее обыкновенно опущены, и тогда на ее лице появляется неуловимое выражение, как будто она хочет скрыть свое внутреннее существо от глаз толпы, мимо которой она проходит. Всякий раз, когда я вижу императрицу среди публики, у меня впечатление, что она душой неизмеримо далеко, что у нее нет ничего общего с этой пестрой светской толпой, которая теснится вокруг нее. Ее невестки, великие княгини Мария Николаевна, Ольга Николаевна и Александра Иосифовна, производят совершенно иное впечатление. Они блистают красотой, черты лица у них более правильны, чем у императрицы, осанка, может быть, более царственна, но у императрицы гораздо больше прелести, прелести, исходящей от души, трудноопределимой, но заставляющей звучать сокровенные душевные струны.

После заутрени император в самой церкви принимал пасхальные поздравления. Это очень длинная и утомительная церемония. Император стоит около правого клироса в церкви, и все высшие сановники, чины двора и представители гвардейских полков подходят к нему и после глубокого поклона «христосуются» с ним, т. е. обмениваются троекратным поцелуем. Это повторяется, как меня уверяли, до 2000 раз. Императрица стоит рядом с императором, и после христосования с императором целуют у нее руку. Я с своего места с беспокойством следила за проходившими рядами, опасаясь большого утомления для бедной императрицы, которая так слаба и уже изнурена физически и нравственно последними испытаниями. Император своим видом совершенно не скрывал скуки и отвращения, но императрица старалась все время, пока продолжалась тяжелая повинность, сохранить любезную улыбку. После того как в течение двух часов император предоставлял таким образом свое лицо, а императрица свою руку своим верноподданным, они оба удалились в маленькую комнатку рядом с ризницей, чтоб вымыть – император свое лицо, а императрица свою руку, которые были совершенно черные. Затем началась обедня, окончившаяся только в 4,5 часа, а за ней разговенье в покоях императрицы. Тут возобновились лобызания. Император протянул мне свои несчастные щеки, уже достаточно помятые, с выражением явной неохоты, а я с такой же неохотой облобызала его, находясь в состоянии полного изнеможения от усталости после этих бесконечных церемоний. Что за ремесло, рассчитанное на полоумных и дураков, – ремесло придворных, где люди добровольно убивают себя ради какого-то кривлянья, не приносящего ни радости, ни пользы ни тому, кто его требует, ни тому, кто исполняет, и которое все-таки выполняется, как будто от этого зависит спасение души и благосостояние империи!

На другой день в два часа императрица позвала меня, чтобы подарить мне яйцо, и довольно долго задержала меня у себя. Я видела у нее императора, но в этот раз мы поздравили друг друга и похристосовались с увлечением… Я посмеялась над тем свирепым видом, который у него был сегодня ночью, и он сознался, что чувствовал себя очень не в духе, расточая так продолжительно братские христианские лобзания.

В пять часов была вечерня и снова христосование, на этот раз с дамами придворными и городскими. Я была страшно взволнована, представляясь императрице, и так смущена, как если бы я никогда в жизни ее не видела…

27 марта.

Вчера приехал принц Александр Дармштадтский. Более трех лет императрица не видела этого нежно любимого брата, и для нее большая радость быть опять с ним… В первый раз со времени своего изгнания из России принц приезжал повидаться с сестрой…[200]

Вторник, 28 марта.

Сегодня 40-й день смерти императора Николая; царская семья присутствовала на заупокойной службе в крепости, а для лиц свиты состоялась служба в дворцовой церкви, с пасхальными песнопениями, которые меня очень утешили…

Суббота, 1 апреля.

…Другое дело, о котором мне говорили с просьбой также не разглашать, – это тайный брак великой княгини Марии Николаевны с графом Григорием Строгановым. Бракосочетание состоялось год тому назад с ведома и с согласия теперешнего императора, в то время наследника. Великая княгиня имела связь с графом Строгановым еще при жизни своего мужа, герцога Лейхтенбергского. Несмотря на всю легкость нравов, в которой ее обвиняет общественное мнение, ее, по-видимому, очень тяготила фальшивость ее положения, и после смерти герцога она захотела освятить свои отношения браком, что представляло большие затруднения, так как император Николай никогда не дал бы своего согласия на союз дочери с одним из своих подданных, и, если бы он знал, как обстояло дело, он, вероятно, отправил бы Строганова на Кавказ, а дочь свою заключил бы в монастырь. Поэтому бракосочетание состоялось в величайшей тайне в домовой церкви Потемкиной; в дело были посвящены только цесаревич и цесаревна. Теперь, говорят, об этом узнала императрица-мать; огорчение ее по этому поводу было так велико, что она выразила его в следующих словах, очень резких для такой доброй женщины: «Я думала, что со смертью императора я испытала горе в его самой горькой форме; теперь я знаю, что может быть горе еще более жестокое – это быть обманутой своими детьми». Уверяют – и это не кажется невероятным, – что император и императрица охотно бы объявили официально этот брак, но что императрица-мать и сама великая княгиня Мария Николаевна этому противятся. Я не смею говорить с императрицей обо всех этих слухах, которыми я страшно озабочена. Она никогда не сделала ни малейшего намека на эти дела, а я по собственной инициативе не решусь поднять с ней этот вопрос.

Однако я не могу поверить, чтобы император и императрица так мало сознавали свое положение и свою ответственность, чтобы, оповещая об этом, решиться скомпрометировать достоинство и престиж императорской фамилии, являющиеся существенными гарантиями их могущества и неприкосновенности. Многие и без того очень недовольны появлением принца Александра и спрашивают, не появится ли в России m-lle Гауке в качестве невестки императрицы. Что же будет, когда Строганов будет открыто признан зятем императора?..

Я говорю себе, что я проявила бы больше смелости, честности и преданности, если бы преодолела по отношению к императрице свою щепетильность и откровенно говорила с ней о некоторых вопросах, не ожидая, чтобы она вызвала меня на эти разговоры или дала свое разрешение; но у меня не хватает на это духа; вблизи от нее я все-таки сильно робею. Это дает мне чувство, что я уже вступаю в категорию царедворцев, которые проводят всю жизнь в воскурении фимиама государям для того, чтобы пользоваться их милостью, и у которых не хватает смелости даже в интересах этих государей пойти на опасность произвести на них неблагоприятное впечатление. Например, я со всех сторон слышу осуждение и жалобы по поводу приказа, отданного государем в первые дни царствования, об изменении и обновлении формы мундиров гвардии и армии, что в настоящее время общего безденежья и стесненности в средствах для многих составляет настоящее бедствие. Повсюду на это жалуются и ропщут, но никто не решается сказать государю, что его преувеличенная забота о такой второстепенной вещи, как форма мундиров, в столь серьезный момент, как настоящий, очень вредит ему в глазах общества. В разговоре с императрицей у меня несколько раз это чуть-чуть не сорвалось с языка, но страх, как бы не показалось, что я вмешиваюсь не в свои дела, закрыл мне рот. Все это приводит к тому, что я чувствую себя несчастной при дворе. Первое условие истинной привязанности – честность и прямота в отношениях; там, где нет этих двух условий, самая глубокая привязанность вырождается в лесть и низкопоклонство…

8 апреля.

Началась бомбардировка Севастополя. По телеграфным известиям от 3 апреля, уже целую неделю огонь не прекращается ни днем ни ночью; впрочем, потеря людей и разрушение не так велики, как этого можно было бы опасаться[201]. Дух гарнизона таков, что в течение ночи все разрушения, произведенные днем, немедленно восстанавливаются. В публике ничего не известно о ходе конференции, тайны которой не проникают в периодическую печать. Но когда я спросила императрицу, как же согласовать эту беспощадную бомбардировку со стороны союзников с мирными намерениями их кабинетов, императрица ответила мне: «О, в настоящее время конференция распущена или вскоре будет распущена…».

15 мая.

…Я без труда получила желаемый отпуск, и мое маленькое путешествие было очень удачно.

Я застала Москву в самое лучшее ее время. Ее белые дома с их дворами и садами утопали в молодой зелени и цветущей сирени. Какой удивительный и непонятный контраст представляют эти две столицы одной и той же империи на расстоянии нескольких часов железнодорожной езды друг от друга, в которых все до такой степени различно, что, покидая Петербург и приезжая в Москву, можно подумать, что переносишься на другую планету! Улицы и здания, небо и климат, люди и нравы, – одним словом, все непохоже в этих двух столицах, созданных творческим духом одного народа. Это неразрешимая загадка. В Москве под ясным небом и среди веселой природы кажется, что инициатива человека во всех областях развивалась на полном просторе: улицы вьются неправильно и без всякой симметрии среди групп домов самого разнообразного стиля, скрытых в тени больших, широко раскинувшихся садов; живописные уклоны почвы, неровности которой никогда не были сглажены искусством человека, создают в самой середине города неожиданные кусочки пейзажей, возглавляемых церквами самых фантастических форм, которые одни в России сохраняют традиции и воспоминания прошлого. Насколько здесь душа чувствует себя свободней, чем в пышной Северной Пальмире, с ее низким свинцовым небом, с ровной болотистой почвой, которая всюду выдает себя и отовсюду выглядывает, несмотря на роскошь и великолепие ее замечательных построек и величественных зданий, ее хорошо вымощенных, правильно распланированных улиц, всего этого целого, дышащего порядком и неумолимой дисциплиной; здесь на каждом шагу чувствуется, что ничто не было предоставлено частной инициативе, отдельной личности, что все организовано, координировано и завершено самодержавной и деспотичной мыслью.

В этих двух столь различных театральных постановках столь же различны и люди, оживляющие сцену: в Петербурге все – либо военные, либо чиновники, а цвет общества – придворные военные и придворные чиновники, все носят мундир, все стеснены и все куда-то спешат, кому-то хотят услужить, кому-то подчинены. Москва, наоборот, город величайшей свободы, безалаберности; здесь не любят стесняться, любя свои удобства. Это проявляется во всем: в пестроте толпы, в костюмах самых разнообразных фасонов и цветов, в устарелых дамских модах, в причудливой и своеобразной упряжке экипажей, в уличном шуме и движении. Здесь видишь, как на каждом шагу соприкасаются, сталкиваются и уживаются между собой Европа и Азия, цивилизация и варварство, прошедшее и настоящее, и образуют неразрывное сочетание, главной связью которого служит беспечность и величайшее добродушие этого суетливого и праздного населения. Москва – город полнейшего досуга. Здесь каждый живет для себя, согласно своему удобству, здесь мысль не тянется к единственному центру – ко двору, как в Петербурге. Я была поражена, что из многочисленных лиц, которых я видела у тети[202] в течение нескольких дней своего пребывания там, со мной никто почти не говорил ни о дворе, ни об императорской семье; мимоходом выразили желание, чтобы император приехал показать себя Москве, не высказывая, однако, при этом ни особой настойчивости, ни горечи. Эта свобода мысли и нравственная непринужденность, господствующие в Москве, создают в ней атмосферу, гораздо более благоприятную для, расцвета мысли и ума. Здесь встречаешь целую плеяду людей, выдающихся своими литературными трудами: Хомяков, Киреевские, Юрий Самарин, Аксаковы, Погодин, а в другом роде Чаадаев и Вигель, которого я видела у тети, ученые, как старик Снегирев, который имел любезность сопровождать меня в качестве чичероне при посещении соборов, Оружейной палаты, Патриаршей ризницы и дворца и объяснять мне все интересные вещи, которые я там видела…

Кроме моих многочисленных поездок для обозрения исторических достопримечательностей Москвы я с тетей и сестрой[203] сделала прелестную прогулку в Кунцево, владение, принадлежащее Нарышкиным, потомкам матери Петра I. Изумляешься, видя в нескольких верстах от столицы, почти у ворот города, парк, роскошная растительность которого носит отпечаток почти девственного леса. На протяжении нескольких верст – это овраги, заросшие густой чащей лип и вековых дубов, старых берез и огромных сосен. Ландышей в это время года там изобилие. Между тем дом владельца, прелестно расположенный, носит отпечаток запустения, находясь в печальном контрасте с красотой местности…

Другой раз мы ездили на Воробьевы горы любоваться великолепной панорамой, открывающейся с этих высот на Москву с ее бесчисленными колокольнями.

Наконец после пятидневного очень интересного, но весьма утомительного осмотра достопримечательностей я вернулась в Петербург очень довольная, но порядочно утомленная.

Портрет Петра Чаадаева.

А. Козина. 1840-е гг.

Петр Яковлевич Чаадаев (1794–1856 гг.) – русский философ и публицист, объявленный правительством сумасшедшим за свои сочинения, в которых резко критиковал действительность русской жизни. Его труды были запрещены к публикации в имперской России

13 мая.

В Москве я оставила за собой весну и привезла оттуда императрице целый ящик ландышей и сирени. В Царском я застала почти зиму, ледяной воздух, дожди и снег…

14 мая.

Из Кронштадта видели 13 английских судов, государь ездил их смотреть, но они уже удалились.

15 мая.

Телеграфное известие о сражении между передовыми частями, в котором мы потеряли две тысячи пятьсот человек. Неприятель, впрочем, был отбит с потерями.

17 мая.

Получено известие о взятии Керчи неприятелем, что отрезывает наше войско от главной линии снабжения.

18 мая.

Панихида по истечении 3 месяцев со дня смерти императора Николая. Я сопровождала императрицу в город и в крепость. Ее брат, принц Александр, уехал сегодня за границу.

19 мая.

Сегодня шел сильный снег, и бедные свежераспустившиеся листья погибли. Служили молебен по случаю отъезда королевы Ольги[204], которая возвращается в Штутгарт. Я была удивлена по этому случаю большой чувствительностью наших фрейлин и даже некоторых адъютантов, которые плакали носом и вздыхали из глубины пяток, по меткому и справедливому выражению Сен-Симона, хотя никак нельзя было отдать себе отчета в том, как они могли мотивировать перед собственным рассудком это излишнее проявление чувствительности. Ведь, говоря поистине, присутствие великой княгини Ольги совершенно не влияло на приятность их жизни, и с ее отъездом они теряют только возможность видеть очень красивую принцессу, которая иногда, проходя мимо, милостиво кивала им головой или обращалась к ним с несколькими любезными, ничего не значащими словами. Мое сердце еще очень плохо дрессировано в смысле официальной чувствительности и не умеет еще отвечать созвучием всем августейшим радостям и горестям. Ремесло придворных вовсе не так легко, как это думают, и, чтобы его хорошо выполнять, нужен талант, которым не все обладают. Нужно уметь найти исходную точку опоры, чтобы с охотой, добровольно и с достоинством играть роль друга и холопа, чтобы легко и весело переходить из гостиной в лакейскую, всегда быть готовым выслушивать самые интимные поверенности владыки и носить за ним его пальто и калоши. К придворному применимы слова, обращенные Паскалем к человеку вообще: «Если ты возвысишься, я тебя унижу; если ты унизишься, я тебя возвышу. Я хочу, чтобы ты понял, что ты – непонятное чудовище». Государи вообще любят быть объектами любви, любят поклонение, с чрезмерной наивностью верят в тот культ, который они внушают. Поэтому их доверие легче приобрести лестью, притворной привязанностью, чем привязанностью подлинной, которая, исходя из искреннего чувства, отличается присущими этому чувству требовательностью и чувствительностью к невниманию. Искреннее чувство легко может показаться им неудобным; оно внушает им недоверие, тогда как чувства неискренние и официальные легко идут на всякого рода уступки и снисхождения. Вот размышления, к которым приводит меня окружающий меня мир, и я, кажется, никогда не сумею применить к нему свое нравственное существо. Мною часто бывают недовольны за мое дурное настроение, но если бы знали, сколько под этим я испытываю страданий и внутренней борьбы: все мое существо испытывает отвращение к среде, в которой я принуждена жить, и возмущается против нее.

Английские суда опять появились перед Кронштадтом. Государь ездил туда. Великий князь Константин ожидает десанта…

2 июня. Царское.

Государь объявил сегодня с явным удовлетворением, что английский флот отошел от Кронштадта. Из Севастополя приходят дурные вести. 26-го союзники захватили три наших траншеи[205]. Уверяют, что они потеряли при этом 4000 человек на 2500, которых потеряли мы. Но дело в том, что теперь они уже одной ногой в крепости, что Пелиссье – человек с головой и знает, чего он хочет и куда он идет, и что за 9 месяцев, как продолжается осада, несмотря на чудеса храбрости со стороны солдат, мы не видим в поступках начальников ничего, кроме колебаний и действий ощупью.

Я только что прочла статью Погодина о восточном вопросе. Вот человек, у которого есть определенный политический идеал и вера в этот идеал. Как жаль, что он не может передать его тем, кто стоит у нас во главе государственных дел.

Петергоф. 5 июня.

Двор сегодня переехал в Петергоф. Это место мне исключительно антипатично. Здесь играют в буржуазную и деревенскую жизнь. Император, императрица и другие члены семьи живут в различных фермах, коттеджах, шале, во всякого рода павильонах, разбросанных в парке Александрии, где все эти великие мира предаются иллюзии жить, как простые смертные. Когда идет дождь – что в Петергофе обычно, – у императрицы в спальне появляются лягушки, так как эта комната на одном уровне с болотистой почвой, прикрытой роскошными цветниками, разведенными здесь с огромными затратами. Сырость такова, что в ее комодах и шкафах растут грибы, а она целое лето страдает от воспалений и ревматизма. Если во время каникул наступает жара, то комнаты детей, очень низкие и находящиеся в верхнем этаже, непосредственно под железной крышей, выкрашенной наподобие соломенной крыши, напоминают чердаки венецианских «piombi»[206], и бедные дети задыхаются, а дворцы, прекрасно выстроенные и с массой воздуха, в которых можно было бы найти защиту от сырости и от зноя, пустуют в то самое время года, когда представляли бы более всего удобств. Что касается нас, лиц свиты, мы помещаемся в целом ряде картонных домиков, называемых Готическими и Кавалерскими домами, где нас то сжигает солнце, то разъедает сырость, но более всего – пыль от шоссе, проходящего под окнами этих домов, являющегося главной артерией, по которой идет непрерывное движение в густоте толп людей, съезжающихся в Петергоф во время пребывания там двора. Толчея взад и вперед ни на минуту не прекращается ни днем ни ночью, непрерывно мелькает бесконечный калейдоскоп фельдъегерей в телегах, ездовых верхом, служебных фургонов, адъютантов в пролетках, придворных в колясках, публики, катающейся в кабриолетах и шарабанах, во весь опор мчащихся взад и вперед, поднимающих облака пыли, которая врывается через все окна и вихрем крутится в сквозняках, беспрерывно дующих сквозь эти прямоугольные сквозные постройки с их бесчисленным количеством окон и дверей.

В такой малокомфортабельной обстановке мы проводим свои дни в постоянном состоянии начеку. Петергоф и все его окрестности усеяны увеселительными павильонами, голландскими мельницами, швейцарскими шале, китайскими киосками, русскими избами, итальянскими виллами, греческими храмами, замками в стиле рококо и т. д. и т. д., выстроенными императором Николаем для развлечения и ради забавы императрицы Александры Феодоровны, в которых она имеет обыкновение, когда она живет в Петергофе, проводить свои дни, бесконечно разнообразя свое пребывание. Например, утренний кофе подается в Ореанде, обед – в Озерках, вечерний чай – в Бабьем Гоне. Так как павильонов около тридцати, один прелестней другого, то нет недостатка в целях для бесконечно разнообразных прогулок. С утра видишь ездовых с развевающимися по ветру плюмажами, скачущими по всем направлениям, чтобы предупредить великих князей и великих княгинь и дежурных дам, что императрица будет пить кофе в таком-то и таком-то месте, куда вскоре и направляется фургон с «кафешенками» и кипящим самоваром, а за ним целый ряд нарядных экипажей с членами императорской фамилии; статс-дамы и фрейлины, разряженные с самой зари, с быстротою молнии устремляются к назначенному месту по шоссейным дорогам, которые между Ореандой и Бабьим Гоном составляют хорошо поддерживаемую сеть в 300 верст, единственные, увы, хорошие дороги во всей России. Так как никогда не известно, кто будет и кто не будет приглашен на эти собрания, ни то, на какое расстояние придется перенестись в кратчайший срок, так как большей частью запаздывающие ездовые передают вам приглашение за четверть часа до срока, приходится проводить целый день в известном напряжении: туалет приготовлен, экипаж заложен, вы сами с минуты на минуту готовы устремиться навстречу оказываемому вам почету.

Но часто случается, что вас нет среди избранных, приглашаетесь не вы, а ваша соседка по коридору, и ваши кружева и кисея подновлялись и извлекались на свет божий зря, а вечером те, кто не участвовал в этом катании императорской семьи в экипажах с английской упряжью, остаются одни по своим углам и не могут найти себе товарищей по несчастью среди разлетевшегося во все стороны общества; все это вас раздражает и омрачает ваше настроение. Идешь в одиночестве гулять по берегу моря, размышляя о суете земного величия, а я лично еще о невнимании ко мне императрицы, если случится, что в этой непрерывной толчее мне совершенно не удалось видеть ее в течение нескольких дней, и приходится убеждаться, что она даже не замечает моего скромного существования.

Даже природа здесь не дает никаких утешений поэтической душе человека, обиженного земными разочарованиями.

Несмотря на всю красоту струящихся фонтанов, тенистых аллей, цветущих лугов, болото, отвратительное болото всегда показывает кончик своего ушка. Если вы увлечетесь зеленым лугом и пойдете рвать полевые цветы или же углубитесь в чащу за ягодами или грибами, едва только ваша нога сошла с шоссейной дороги, весьма недвусмысленное бульканье предупреждает вас, что у вас под ногами болото, и вам приходится вернуться домой, чтобы переменить обувь; едва только солнце после знойного дня спускается к горизонту, как сплошной густой туман поднимается над землей и прозаическое ощущение охватывающей вас ледяной сырости отрывает вас от грез, навеянных прекрасным закатом солнца. Вы поспешно возвращаетесь домой, но тем не менее марабу и креп вашей шляпы, газ вашего платья уже превратились в какую-то тряпку, и вы начинаете высчитывать убытки и расходы, причиненные вам часом созерцания красот природы. Все это делает пребывание в Петергофе довольно неприятным для впечатлительной души.

Принадлежа к числу таковых, я там всегда мрачна, в дурном настроении духа, и это не делает меня слишком приятной в обществе; мне дают это чувствовать, оставляя меня в стороне. Я остаюсь одна, принимаю трагический вид и становлюсь смешной, что еще более усиливает мое недовольство Петергофом. Царское, может быть, не веселей, но там чувствуешь себя в исторической рамке империи, это дает какое-то нравственное оправдание вашего существования. В стенах дворца, еще полного присутствием Екатерины II, в торжественных аллеях великолепного парка, в котором она гуляла с Орловым, с Потемкиным, с Суворовым, вдохновляя эти великие умы и сильные характеры властным престижем своего гения и могущества и непреодолимым женским обаянием, в обстановке, на которой еще лежит ее отпечаток, сознаешь, что, будучи и мелкой фрейлиной, все же принадлежишь к какому-то великому порядку вещей, что высшая власть в России есть исторический факт, служение которому нужно считать для себя честью. Но совсем нехорошо, когда этот исторический факт принимает мещанские или институтские формы, как это имеет место здесь. Это аномалия, противоречащая правде вещей. Можно перенести много неприятностей от людей, которые воплощают в себе мировую историю, при условии, чтобы они оставались в своих нишах полубогов, но когда они выходят из них, живут в хижинах и катаются в кабриолетах, это в высшей степени действует на вас раздражающе…

11 июня.

Вчера, 10 июня, император, обе императрицы, великие княгини Мария Николаевна и Елена Павловна, великий князь Константин с женой, герцогиня Мекленбургская (сестра вдовствующей императрицы), дети царской семьи и все лица свиты совершили по морю поездку в Кронштадт, чтобы видеть английский флот, стоящий на якоре вблизи порта. День был чудесный, и воды залива отражали на своей ровной поверхности безоблачное небо. Императорская яхта прошла сквозь ряд канонерских лодок, совершенно новых.

Русский флот не имел еще ни одной в прошлом году, теперь он имеет их 60 благодаря заботам великого князя Константина, который, говорят, пожертвовал значительную часть своего состояния на постройку их. Я смотрела на него вчера, когда он ходил, сосредоточенный, по палубе с выражением жестким и малосимпатичным, но очень умным. Он невольно внушает интерес, но вместе с тем в нем есть что-то отталкивающее.

Высадившись в Кронштадте, мы воссели на ужаснейшие дрожки, которые сквозь густые облака пыли перенесли нас на батарею № 4, дальше всех продвинутую в море с северной стороны, откуда мы ясно видели девять неприятельских судов, качавшихся на якорях на расстоянии шести верст. Во время этой поездки я была с m-lle Раден, фрейлиной великой княгини Елены Павловны, которой я восхищаюсь не меньше, чем люблю ее. Это совершенно исключительная натура, которая кажется не на месте в банальной и пошлой придворной среде. С необычайно изящной манерой держать себя, с тоном и манерами в высшей степени благородными она соединяет исключительный ум, большое образование и, что важней всего остального, глубокое и искреннее религиозное и нравственное чувство. Чувствуется, что, несмотря на пустую и светскую среду, в которой она принуждена жить, все ее внутреннее существо принадлежит высшему идеальному миру и что ее слова и поступки исходят из этого высокого источника, не имеющего ничего общего с банальной действительностью ее внешней жизни. Она всегда производит на меня впечатление христианки первых веков, расцветшей, по недоразумению, в придворной среде. Я люблю быть с ней, хотя хорошо сознаю, до какой степени она выше меня, так что равных отношений между нами быть не может. Но она внушает мне желание стать лучше, и, проведя час в беседе с ней, я чувствую в себе больше мужества для борьбы с жизнью и с самой собой.

Великая княгиня Елена Павловна имеет избранный салон; там бывает много выдающихся по уму людей, и m-lle Раден имеет возможность вырабатывать свои мысли и суждения по многим вопросам, которые при большом дворе не обсуждаются, которых там даже не касаются. Вчера беседа с ней меня очень опечалила. М-llе Раден более, чем я, находится в соприкосновении с тем, что называется общественным мнением. Она мне сказала то, что, впрочем, я слышу с разных сторон, что в обществе недовольны ходом дел при новом царствовании; находят, что власть действует недостаточно энергично в интересах общественных и особенно в интересах защитников Севастополя. При вступлении на престол императора ожидали немедленной отставки Долгорукова и Клейнмихеля, неспособность которых в военном министерстве проявилась в таких плачевных для России результатах. Удивляются тому, что государь считает нужным так щадить людей, которые принесли столько зла России и вина которых была ему хорошо известна еще в то время, когда он был наследником и когда правда легче до него доходила.

Брак великой княгини Марии Николаевны с графом Строгановым, сделавшийся почти официальным, также вызывает много толков…

Вчера император и императрица предприняли поездку в Ораниенбаум и на Бронную гору, чтобы видеть английский флот. В этой поездке участвовала великая княгиня Мария Николаевна, граф Адлерберг, Олсуфьев, Александра Долгорукая, Александра Толстая и я. Это мне напомнило прошлогоднюю поездку, но тогда у нас не так тяжело было на сердце. На этот раз все были печальны и имели озабоченный вид. Все чувствуют, что надвигается большое несчастие…

2 июля.

Сегодня утром я была у императрицы. К ней вошли ее четыре сына, все крупные, красивые, хорошо сложенные мальчики, смотреть на которых доставляет удовольствие. Императрица спросила у них отчет о их уроках; младший сознался, что он плохо учился. Императрица очень строго посмотрела на него и сказала: «Это меня очень огорчает». Ребенок, которому только пять лет, опустил голову, и на глазах у него выступили слезы. В обращении императрицы с ее детьми есть что-то серьезное и проникновенное; один ее взгляд, кроткий и серьезный, заставляет их задуматься…

Портрет императрицы Марии Александровны.

Ф. К. Винтерхальтер. 1857 г.

Мария Александровна (1824–1880 гг.) – принцесса Гессенского дома, российская императрица, супруга императора Александра II и мать императора Александра III

27 июля.

Сегодня праздновали день рождения императрицы. Ей минул 31 год. Среди многочисленных и великолепных подарков, полученных ею от государя, есть, между прочим, браслет, в который вправлена большая жемчужина с портретом императора Николая, затем довольно удачный портрет масляными красками маленькой великой княжны, написанный Макаровым. Малютка выучила наизусть маленькое четверостишие по-английски и очень мило произнесла его. По-моему, злоупотребляют впечатлительностью этого ребенка: ей только год и восемь месяцев, а ее превращают в предмет забавы для отца, который в ней души не чает.

Обедню служили в большой домовой церкви Петергофского дворца, а затем состоялся парадный выход и принесение поздравлений. Я была шокирована тем, как в этом случае держали себя фрейлины. Надин Бартенева сидела на столике, смеялась и шутила с группою мужчин, ее окружавших, остальные дамы в непринужденных позах сидели в одном конце залы, тогда как в другом конце императрица стоя принимала поздравления. По-видимому, государь также обратил на это внимание. Он подошел к дамам и строго сказал им: «Mesdames, когда ее величество императрица стоит, самое меньшее, что вы с своей стороны можете сделать, это тоже стоять». Они встали весьма сконфуженные. К несчастью, этот дурной тон распущенности и излишней непринужденности все больше и больше распространяется со времени смерти императора Николая, строгий взгляд которого внушал уважение к дисциплине и выдержке дамам и кавалерам свиты не менее, чем солдатам его полков. Наше общество очень нуждается во внешней сдержке, так как оно утратило инстинктивное чувство декорума, которым отличаются примитивные расы, и не достигло еще той степени культуры, при которой вежливость и хороший тон вытекают из утонченной душевной жизни как из естественного источника. Эти мысли пришли мне в голову в то время, как я наблюдала величественную внешность кн. Чавчавадзе, которая только что провела несколько лет в плену у Шамиля. Она принадлежит к кавказскому дворянскому роду и обладает самыми аристократическими манерами, какие только можно себе представить. Старая княгиня Воронцова также отличается умением себя держать. Она принадлежит к тому поколению, в котором еще живы традиции этикета старого двора. Но в настоящее время наши элегантные дамы стараются подражать тону гризеток с подмостков французского театра. Меня буквально тошнит, когда, как сегодня, я попадаю в общество великих князей – младших братьев государя и молодых фрейлин императрицы-матери. Со стороны молодых великих князей – крики, жестикуляция, пошлые, хотя и невинные шутки, а со стороны дам – смешки и жеманство субреток, фамильярная распущенность, наполовину бессознательная, от которой делается прямо-таки тошно. Мое лицо, Боюсь, слишком часто выдает испытываемое мною впечатление, так как я чувствую, что меня неохотно принимают в этом кружке, в котором я сама чувствую себя неловко и в который мое присутствие вносит также невольно неловкость.

13 августа.

Сегодня вечером я была одна с императрицей. Она говорила об интимных вещах, как вдруг воскликнула: «Ах, мой несчастный Севастополь!». Это был крик страдания, вырвавшийся из глубины ее души. Бомбардировка продолжается с удвоенной силой, и число жертв доходит до 1000 человек в день.

19 августа.

Вчера, в полугодовой день кончины императора Николая, вся императорская фамилия ездила в город на заупокойную службу в крепости. Императрица-мать возвратилась в Петергоф, где останется до 22-го, а император и императрица переехали в Царское. Я поехала обедать к Антонине Блудовой на Елагинский остров. Вернувшись оттуда, я была приглашена к чаю к императрице. И она, и император имеют вид очень озабоченный и удрученный. После неудач нашей армии на Черной речке[207] положение со дня на день становится все более и более отчаянным. Бомбардировка усиливается, мы теряем массу людей; Севастополь превратился в ад, день и ночь осыпаемый дождем огненных снарядов. В обществе ходят глухие слухи о том, что решено эвакуировать южную сторону города. Мы провели вечер в мрачном и печальном настроении, еле-еле перекидываясь несколькими словами. У каждого из нас на душе одна мысль, одна забота, и ни у кого нет ни желания, ни смелости говорить. Я избегала даже смотреть на императора и императрицу, чтобы не видеть глубочайшей тревоги, отражающейся на их лицах…

В Царской Славянке был праздник в честь нового стрелкового полка императорской фамилии. Как и все добровольческие полки, этот полк одет в национальный костюм: кафтан, широкие шаровары и меховая шапка. Столы для 3500 стрелков были расставлены в саду, а офицеры были приглашены к императорскому столу во дворец. Государю поднесли хлеб-соль на серебряном блюде, офицеры поднесли ему золотой кубок и пропели «Слава». Император пил за их здоровье. Праздник был очень оживлен и проникнут национальным духом. Среди этих императорских стрелков есть молодые люди из аристократии – наш поэт граф Алексей Толстой, граф Алексей Павлович Бобринский и другие. Праздник был прощальный, так как полк на другой день уезжал в южную армию.

28 августа.

Сегодня вечером, войдя к императрице во время чая, я была поражена с первой же минуты тем, до какой степени император и императрица имели расстроенный вид. Сердце мое упало, я поняла и спросила, вся дрожа: «Есть известия?». «Да, есть», – сказала императрица и быстро отвернулась. Государь взял со стола бюллетень и сказал: «Вот! После героической защиты Севастополь пришлось эвакуировать, но он не сдался. После того, как было отбито шесть атак, был взят Малахов курган. С этого момента гарнизон не мог выдержать адского огня, осыпавшего его со всех сторон, и вынужден был уйти на северную сторону, оставив врагам только груду окровавленных развалин».

При чтении этих строк я испытала то же чувство, как при получении известия о смерти императора Николая: чувство подавленности перед страшными и неисповедимыми решениями провидения, этого таинственного вершителя судеб нашего слабого и грешного человечества.

25-го и 26-го огонь был поистине адский. Число убитых уже не поддавалось учету. 27-го Севастополь сдался. Мы были тогда на празднике стрелков. Император получил первую депешу сегодня в 12 часов, известие об эвакуации пришло в 3 часа.

За чаем мы читали статью Вяземского по поводу полугодового дня кончины императора, в которой он говорит о геройской защите Севастополя. Ввиду последнего бюллетеня эти восторженные слова превращались в надгробное слово. Государь и государыня тихо плакали.

29 августа.

Я никогда не забуду ни вчерашнего вечера, ни лица государя. Он казался преображенным страданием, на его лице было выражение самой глубокой скорби и бесконечного смирения. Слезы текли из его глаз, и он, казалось, даже не замечал этого. Вяземский говорит в своей статье: «Севастополь будет верен до конца». Государь воскликнул: «И был, и был» – таким тоном, который всегда будет звучать в моих ушах и в моем сердце. Сегодня утром я видела императрицу. На вид она была покойна, как всегда, но так бледна! Она мне сказала: «Не нам судить о путях божиих. Все испытания необходимы для того, чтобы привести нас к цели, известной только ему одному». Она мне сказала, что государь, несмотря на то, что глубоко потрясен, не падает духом и не сомневается в конечном торжестве великой идеи, за которую сражается Россия, что он никогда не сделает уступок в том, что касается чести и славы России.

Императрица сказала мне, что, проснувшись сегодня утром, она испытала то ужасное гнетущее чувство, которое испытываешь после смерти любимого существа…

Вчера депеша из Брюсселя сообщила известие, что было покушение на Наполеона III, к несчастью, неудачное. Другая депеша сообщает об уничтожении англичанами Петропавловского форта и о том, что английский флот бомбардирует русский гарнизон на Амуре, куда он спасся.

30 августа.

Было решено отпраздновать день ангела государя большим публичным торжеством, в котором мог бы принять участие народ; обедня должна была быть отслужена петербургским митрополитом не в дворцовой церкви, а в Александро-Невской лавре у раки святого патрона царя. У императрицы 29-го начиналось воспаление. Я ее спросила, неужели она рискнет при своем нездоровье явиться на церемонию в парадном придворном платье с открытой шеей и руками в эту свежую весеннюю погоду. Она мне ответила: «Я поеду во что бы то ни стало: при теперешних обстоятельствах необходимо, чтобы народ видел императора и меня, и видел, что мы не теряем мужества и энергии». Государь и государыня поехали в город рано утром, остановились в Аничковом дворце, где государыня наскоро переоделась, то есть надела парчовый трен, отделанный горностаем. Процессия двинулась в 10 часов. Государь, великие князья и генеральный штаб ехали верхом впереди, за ними следовала государыня в золоченой карете с великими княгинями Александрой Иосифовной и Екатериной Михайловной. Ее младшие сыновья также следовали в золоченой карете, затем ехали дамы свиты. Стечение народа было огромное, и его одушевление было так велико, что несколько раз на пути карета государыни не могла продвигаться благодаря теснившейся вокруг нее толпе, приветствовавшей ее восторженными криками. У ворот Лавры их величества сошли на землю и торжественно направились пешком к церкви, где служил митрополит. Дипломатический корпус был налицо на этой службе, и надо сказать, что присутствие этих иностранцев было чрезвычайно тяжело переносить в том настроении, в котором мы находились…

1 сентября.

Мы выехали в Москву. Из Царского отправились в семь часов и были в восемь в Колпине, откуда отходил поезд. Кроме императора и императрицы в путешествии участвовали их четыре сына, великий князь Константин Николаевич с супругой, великая княгиня Мария Николаевна, великая княгиня Екатерина Михайловна и ее муж[208], два молодых великих князя и принц Ольденбургский. Из дам свиты были только кн. Салтыкова, кнж. Долгорукая, Натали Бартенева и я. Из кавалеров свиты: графы Адлерберг, Шувалов, князь Барятинский, Олсуфьев. День был пасмурный, холодный, и однообразие путешествия ничем не нарушалось. Мы летели как стрела, пожирая голое и печальное пространство, отделяющее Москву от Петербурга; болото, желтоватая почва, покрытая мхом, низкие деревья, увядающие от преждевременных ранних холодных ветров, дождливое серое небо, на некотором расстоянии друг от друга домики сторожей, однообразные красные кирпичные станционные здания – ничего радующего взор или воображение. Мои спутницы были мрачны: у кн. Салтыковой была мигрень, Александра спала, Натали произносила короткие фразы, почерпнутые из «Dictionnaire de conversation»[209]. Я решила превратить себя в состояние вещи. Я не знаю большего наслаждения, чем это состояние оцепенения, когда погружаешься в растительную жизнь и отказываешься от высшего в человеке – от мысли. В таком приятном состоянии я доехала до Москвы.

На станциях, особенно ближайших к Москве, толпилась масса народа, ожидавшего проезда государя и выражавшего свой восторг бесконечными криками «ура». Останавливались только в Твери для обеда. Для встречи государя явился тверской губернатор Бакунин с женой; они были приглашены к императорскому столу. В 11 часов мы приехали в Москву. Дождь прекратился, было очень темно, но несколько звезд сияло сквозь облака. Вдруг на темном горизонте я увидела как бы ореол света. Это была Москва, издали приветствовавшая государя иллюминацией. Я испытала минуту глубокой радости, узнав в полосе света свою дорогую Москву. На вокзале была большая суматоха, пока каждый добрался до своей кареты. Улицы Москвы до самого Кремля сияли огненными колесами, цветами и арабесками, среди которых всюду выделялись переплетенные монограммы М и А. Уже со станции можно было слышать, как кричала «ура» толпа в Кремле. Императрица говорила мне, что стечение народа было огромное и при каждом шаге лошадей она боялась, чтобы кто-нибудь не был раздавлен. Она нам рассказывала, что, когда остановилась коляска, она видела, как какой-то человек бросился на кожаный фартук и поцеловал его. Император и императрица сперва остановились у Иверской часовни, потом заехали в Чудов монастырь приложиться к мощам святителя Алексия. Оттуда они поехали в Большой дворец, который они занимают в первый раз. То была воля покойного императора, чтобы они при своем восшествии на престол остановились в нем. Что касается меня, я совсем не видела их въезда. Толпа на улицах была так велика, что Натали Бартенева и я с трудом доехали до Иверской, где мы вышли, чтобы приложиться к иконе. Оттуда мы отправились в свои комнаты, но нам пришлось долго ждать, пока приехали наши девушки и наши вещи. Всю ночь продолжался невообразимый шум, без перерыва ездили кареты, взад и вперед носили вещи, так что, несмотря на всю мою усталость, я заснула только к четырем часам утра…

2 сентября я пошла к обедне в Чудов монастырь. Я заказала молебен о здравии императора и императрицы… Потом я отправилась к императрице с просвиркой, вынутой о ее здравии… Она мне сказала, что чувствует себя печальной, несмотря на удовольствие, которое всегда испытывает, находясь в Москве. Виктор Барятинский только что вернулся с печальными подробностями об эвакуации Севастополя. Все бастионы были взорваны, а дома подожжены, прежде чем город был оставлен. Сегодня получено известие о смерти молодого Мейендорфа; это страшный удар для его бедной матери, которая за последние месяцы совершенно сходила с ума от беспокойства. Казаков тоже убит.

В час состоялся большой выход в соборы. Государь и государыня, за ними великие князья и великие княгини, сопровождаемые статс-дамами и фрейлинами, спустились с Красного крыльца и пошли в соборы приложиться к мощам. От одной церкви до другой были построены подмостки из досок; все остальное пространство площади было запружено такой густой толпой, что негде было упасть булавке. Как только появился государь, затрезвонили во все колокола и из толпы поднялось могучее «Ура!». Но когда государь дошел до Успенского собора, звон остановился и народ замолк. Митрополит Филарет с крестом встретил государя у входа в собор и обратился к нему со словом. После того, как государь и его семья приложились ко кресту, они вошли в собор, где был отслужен торжественный молебен. Государь, государыня и вся царская семья приложились к иконе Владимирской божьей матери, затем к мощам. Собор представлял поразительное зрелище: он только что подновлен, но это все та же старинная живопись на золотом фоне, покрывающем все его стены. Оттуда направились в Архангельский собор поклониться мощам св. Дмитрия и св. Михаила, затем в Благовещенский, где был отслужен второй молебен. На обратном пути поднялись опять на Красное крыльцо.

Отсюда государь и государыня, обратясь к народу, поклонились ему. Это была поразительная минута. Я не могу выразить, до какой степени величественна была вся эта церемония…

3 сентября.

Я начала день с того, что пошла к обедне в одну из многочисленных кремлевских церквей. Каждая из них – маленький археологический перл, все они полны старых икон и исторических воспоминаний, относящихся к тому времени, когда русский царь жил в Кремле. Императрица поручила мне описать для m-lle де Грансе приезд императорской четы в Кремль, и это письмо заняло у меня все утро до часа, когда мне пришлось отправиться в русском костюме и в шлейфе в Екатерининский зал, где императрица принимала, во-первых, всех московских дам, а затем мужчин, представлявшихся государю. В Москве все мелкое дворянство, до шестого класса, допускается к целованию руки, так что получается самое пестрое в мире собрание, в котором можно видеть самые разнородные лица и туалеты. Я стояла за императрицей вместе с другими дамами свиты, и нам иногда было очень трудно удержаться от смеха при виде этих странных фигур, в длинном череду проходивших перед нами в течение двух с половиной часов. Но императрица была прелестна: с царственной приветливостью и любезностью она обращалась с милостивым и всегда уместным словом почти к каждому. Окончив прием дворянства, государь и государыня принимали в Георгиевском зале купеческое общество, которое поднесло им хлеб-соль.

После этой церемонии, очень утомительной, так как пришлось выстоять на ногах целых три часа в наших тяжелых придворных доспехах, я поехала обедать к своей тетке Сушковой. Мой отец только что приехал из деревни, ничего еще не подозревая о падении Севастополя. Зная его страстные патриотические чувства, я очень опасалась первого взрыва его горя, и для меня было большим облегчением увидеть его нераздраженным; из его глаз только тихо катились крупные слезы; он был глубоко тронут, когда я ему рассказала, как на второй день после получения страшного известия о постигшем нас ударе государь и государыня захотели показаться народу, чтобы поднять в нем бодрость духа. Я рассказала ему, как императрица, совершенно больная, настояла на том, чтобы принять участие в торжестве в придворном костюме, и как она говорила мне: «Один бог знает, как тяжело мне на душе и что мне стоило хранить покойный вид». Долгорукий и Ливен рассказали, что они были у государя в ту минуту, когда ему передали роковое известие о сдаче Севастополя. Читая его, он стал бледен как смерть. «Случилось величайшее несчастье», – сказал он сдавленным голосом; он долго сидел, закрыв лицо руками, затем с усилием сказал: «Не надо роптать, не надо унывать, надо уповать на бога…». Сообщая о нашем несчастье своей матери, он ей сказал: «Maman, как милостив был господь, призвав к себе отца и избавив его от огромного горя, которое на нас обрушивается: Севастополь пал».

Восточный фасад Архангельского собора Московского Кремля с наружными приделами.

Фотограф Н. Найденов. 1882 г.

Все эти подробности я рассказала отцу. Он был ими очень тронут, и это его немного успокоило.

Вдовствующая императрица и великая княгиня Елена Павловна приехали 3-го, и в тот же вечер великие князья Константин и Николай уехали в Николаев, чтобы организовать защиту этого последнего пункта на берегу Черного моря, который остается еще для русского флота.

О Екатерина II, если бы ты могла видеть, что сделали с твоим славным наследием!

4 сентября.

4 сентября пришлось на воскресенье. Их величества были у обедни у Благовещенья, а затем императрица в сопровождении великих княгинь посетила Патриаршую ризницу и библиотеку. Великие княгини простились с императрицей, а ее величество, взяв с собой Олсуфьева, Александру Долгорукую и меня, подробно обозревала терема и двенадцать маленьких церквей, находящихся внутри дворца в различных этажах; нам пришлось ходить вверх и вниз по лестницам; этот обзор продолжался до 3 часов и очень нас утомил. Вечер я провела у императрицы, которая с большим оживлением и интересом разговаривала обо всем, что она видела утром, и я была удивлена обширностью сведений, которыми она обладает относительно церкви и истории наших царей. Я ей сказала, что, конечно, она первая из русских императриц родом из Германии, которая сделалась вполне православной не только по сердечному убеждению, но и по глубокому научному знакомству с православием. Императрица ответила мне на это, что ее тетка, императрица Елизавета Алексеевна, супруга Александра I, также была чрезвычайно предана православной вере и написала даже рассуждение о превосходстве православной церкви над латинским и протестантским вероисповеданием, но что, к сожалению, это сочинение потеряно.

На этом месте нашего разговора вошел государь с телеграммой в руках и, смеясь, сказал императрице: «Вот, милая моя, черепица нам сваливается на голову: королева Анна[210] телеграфирует мне, что ввиду того, что ее сын, король Нидерландский, имел гнусность послать орден св. Вильгельма одновременно мне, по случаю моего восшествия на престол, и Людовику Наполеону, по случаю взятия Севастополя, она сочла для себя долгом чести навсегда покинуть Нидерланды и вернуться в Россию». Императрице, по-видимому, не особенно по вкусу это проявление русского патриотизма со стороны ее августейшей тетушки. Ее нидерландское величество имеет репутацию особы столь же неуживчивой и трудной в общежитии, сколь хорошей патриотки, и мысль иметь ее навсегда при себе, кажется, не очень улыбается их величествам.

5 сентября.

В церкви св. Екатерины была обедня и панихида по императрице Елизавете, так как сегодня день св. Елизаветы.

3 октября.

…Императрица довольно долго беседовала со мной относительно своих детей. Я ей сказала, что была скандализована манерами бонны великого князя Алексея. Это некая Ишервуд, рыжая и вульгарная до последней степени англичанка, которая обращается с ребенком с грубостью и фамильярностью дурного тона, которая не может не иметь вредного влияния на его развитие. Мне кажется, что следует как можно раньше окружать государей атмосферой учтивости и хорошего тона и внушать им этим способом уважение к себе и к другим, чтобы впоследствии иметь право требовать того же к себе от них. Императрица в общем согласна в этом со мной; но мне кажется, что она недостаточно следит за воспитанием сыновей и что им не дают того культурного лоска, который более, чем кому-либо, необходим государям…

Императрица, между прочим, передала мне один разговор, который у нее был с наследником. Императрица требует, чтобы во время прогулки наследник говорил для практики по-французски. Он это большей частью исполняет очень неохотно. Императрица сказала ему: «Но подумай только, когда ты вырастешь, как тебе будет стыдно, если ты не будешь в состоянии разговаривать с иностранным послом». «Эх, – ответил ребенок, – у меня будет переводчик». – «Но вся Европа будет над тобой смеяться». – «Ну что ж, я буду с ней воевать». Тут императрица прочла ему отменную проповедь на тему о том, что император не имеет права воевать из-за личных обид. Но эта черта и тысяча других дают повод надеяться, что время исключительного влияния Запада миновало безвозвратно. Россия направляется к другим судьбам, она постепенно вернется к своей национальной жизни и исторической миссии…

18 октября.

Ничего нового за все это время. Флоты отходят от Лимана. О намерениях неприятеля в Крыму ничего не известно. О Карее также нет никаких вестей.

14-го императрица ездила в Стрельну навестить великую княгиню Александру Иосифовну. Она вернулась оттуда очень озабоченная. На другой день она ездила в город. Там она видела г-жу Берг, первую камер-фрау великой княгини, пользующуюся ее дружбой и доверием. Императрица беседовала с ней в своем кабинете в течение полутора часов. Выходя оттуда, императрица имела очень грустный и озабоченный вид. На другой день это повторилось. Я так привыкла к ровному настроению императрицы, что не могла прийти в себя, видя ее раздражение. Я думала, что чем-нибудь вызвала ее неудовольствие, и спросила ее об этом. Она с нетерпением ответила мне, что занята гораздо более серьезными делами и просит оставить ее в покое, так как она очень озабочена. На другой день я поехала в город и провела там два дня. Вернувшись, я застала императрицу в том же настроении. По поводу пустяков она была со мной так резка и говорила так жестко, как никогда. Я с трудом удержалась от слез при ней, но, придя к себе, расплакалась. Однако это меня так мучило, что я не могла удержаться, чтобы не пойти к императрице и не спросить, недовольна ли она мной. Она мне ответила, что у нее очень серьезные заботы и что ей предстоит принять решение, очень для нее тяжелое, что ей нужно быть одной, и отпустила меня. Я убедилась в том, что, если мне больше, чем другим, пришлось пострадать от ее дурного настроения духа, по крайней мере не я вызывала это настроение и что она ничего не имела против меня. Это меня, с одной стороны, утешило, но я страдала от сознания, что она страдает и мучается…

В городе ходят очень скверные сплетни по поводу великого князя Константина, великой княгини и маленькой Анненковой. По-видимому, магнетические сеансы имели очень дурные последствия. Я не стану повторять того, что говорят. Может быть, это все неправда, может быть, тут есть преувеличение. Со временем узнаю правду, и все станет ясно. Я говорю, однако, про себя, что вот еще урок, который не послужит на пользу великим мира сего[211]. Это не помешает им подбирать интересных сирот, иметь глупейшие увлечения и страсти и ценой всяких забот и попечений готовить себе в будущем горе и скандалы. Из года в год эти случаи повторяются, и никто не становится от того умнее.

22 октября.

Вчера вечером я была у императрицы-матери. Было обычное общество. Узнав, что Александра Толстая и принцесса Евгения[212] во дворце, я поспешила уйти, как только императрица удалилась в свой кабинет и молодежь осталась одна в гостиной. Александра Толстая сказала мне, что маленькая Анненкова удалена под предлогом поездки за границу и что она уехала сегодня утром. Общество не дает себе полного отчета в этом деле, но, во всяком случае, это скверная история. В сущности, все ее знают, но одна мысль о ней уже грязнит воображение.

Великая княгиня Мария Николаевна говорит, что самый счастливый исход – это признание великой княгини Александры Иосифовны, сошедшей с ума под влиянием злоупотребления магнетизмом. Вот шесть месяцев, как они магнетизируют эту девочку день и ночь. Говорят, что императрица проявила большую энергию в этом деле; впрочем, она действовала по предписанию государя. Нетрудно было догадаться о том, чего это ей стоило, по тому волнению, в котором мы ее видели все эти дни. Весь город полон самых неприятных слухов, все это набрасывает тень на двор, но, несмотря на такие страшные уроки, ничего не будет сделано для искоренения корня зла. А зло происходит от того, что при дворе не соблюдается больше этикета, ослабела нравственная сдержка как у господ, так и у слуг. Не признается ни право, ни закон, все зависит от милости. Прежде фрейлины существовали ради представительства, они должны были участвовать в прогулках, присутствовать на приемах и обедах. Теперь монархи хотят быть свободны, гуляют одни, видают кого хотят приватно, играют в частных лиц, приглашают частным образом фрейлину, если она умеет забавлять, в противном случае ее отстраняют и предоставляют ей умирать со скуки в своей комнате или же развлекаться по-своему.

Другой вариант – это когда из фрейлины делают свою приемную дочь, становятся ее воплощенным провидением, врачом и духовником. Для этого нужно, чтобы фрейлина страдала хронической болезнью (лучше всего звучит эпилепсия), наклонностью к сумасшествию или чем-нибудь подобным. Тогда становятся ангелом-хранителем этой больной души, спасают ее от гибели, до тех пор пока это забавляет; потом, когда это надоедает, ее кидают. Но за это время молодая девушка успела сделаться хитрой, коварной, лживой. Она научилась постоянно играть какую-нибудь роль, обманывать себя и других. Цель только одна – монаршая милость, и ради этой цели все приносится в жертву: ни долга, ни привязанностей, ни интересов, ни забот у этой молодой девушки нет, но есть праздный ум и праздное воображение, которые отвечают праздному воображению и праздному уму госпожи или господина, сделавших из нее игрушку или предмет забавы, который без малейшего угрызения совести рано или поздно принесут в жертву минутному капризу. Я рисую картину в резких тонах. Индивидуальные особенности видоизменяют эти отношения, более или менее облагораживая их или делая их еще более низменными, но суть в целом остается той же, с тех пор как значение придворных состоит уже не в том, чтобы способствовать декоруму и блеску императорского звания, а лишь в том, чтобы развлекать владыку.

Во всем этом есть большая доля глупости и сентиментальности, при удобном случае легко превращающихся в безнравственность. Мир очень стар, и с незапамятных времен он создал для монархов этикет как единственный пьедестал, который может возвысить ничтожество и человеческую слабость. Теперь мир хочет вводить новшества, это признак того, что он впадает в детство.

27 октября.

Вчера я была на вечере у императрицы-матери. В назидание будущим поколениям я должна хоть раз описать эти вечера. Собираются в 9 часов. Императрицы садятся за столом с несколькими старыми дамами, вроде княгини Салтыковой, графини Барановой, графини Тизенгаузен. Граф Шувалов и граф Апраксин состоят членами этих вечеров с их основания. Молодежь, которую составляют девицы более чем зрелого возраста: m-lles Бартеневы – 45 и 35 лет, m-lle Гудович – 30, графиня Толстая – 30, m-lle Воейкова – 30, я – 26. Всех нас, достигших вполне зрелого возраста, сажают за детский стол; из молодых тут только Александра Долгорукая и Мария Фредерикс. Смакуем чай, очень жиденький, очень водянистый, очень сладкий, закусывая бисквитами, вкус и форма которых никогда не менялись с незапамятных времен. Обсуждаем погоду сегодняшнего утра или другой вопрос столь же животрепещущей современности. Затем приступаем к чтению. Шувалов усаживается со своим романом, ни заглавия, ни автора которого никто никогда не знал, и монотонным голосом, в нос, развертывает перед нами запутанный клубок убийств, похищений, отравлений, засад, измен, повешений, объяснений в любви, рассуждений, разговоров, заклинаний, колдовства и всякого рода катастроф, которые составляют интерес запутанного романа XIX века. Никто не знает, о чем идет речь, можно разобрать только несколько имен и несколько повторяющихся повышений и понижений голоса. Чтец, наполовину усыпленный своим собственным голосом, делает часто странные ошибки, произнося одно слово вместо другого. Иногда какое-нибудь историческое имя, дата или еще что-нибудь вдруг пробудят усыпленное внимание аудитории.

Вчера, например, не знаю каким образом, Эней вдруг оказался примешанным к весьма трагическим приключениям некоей m-lle Esperance. Эней? Об этом господине когда-то что-то слышали. Наводим справки, выясняется, что это был герой Троянской войны. Хотим узнать, кто же была его жена. Кто-то высказывает предположение, что то была Дидона. Кто-то другой говорит, что Дидона была не совсем его женой. Обращаемся к дикционеру Bouillet. Делаем открытие, что Эней был мужем Креузы и Лавинии и отцом Аскания. После таких точных разъяснений возобновляем чтение. В это время зрелая молодежь занимается сплетнями sotto voce (вполголоса), вспоминают различные мелкие скандалы прошлых времен, ибо в настоящем все всегда чисто и гладко и о настоящем не говорят. В одиннадцать часов подают ужин, есть никому не хочется, но все едят от скуки и портят себе на ночь пищеварение. После ужина императрицы говорят несколько слов присутствующим и отпускают их. Это повторяется каждый вечер с тех пор, как существует двор, и будет повторяться каждый вечер, доколе он будет существовать. Некоторые лица изменятся, но картина все будет прежняя и всегда будут продолжать убивать драгоценное время, которым можно было бы воспользоваться для развития или развлечения ума. Больше всего восхищаюсь при дворе умением всегда пользоваться людьми обратно их талантам. Такой-то имеет дар чтения вслух – его сажают за карты, другой поет – его заставляют щипать корпию, эта весела и умна – ее сажают за игру в лото, та хорошо вышивает – ее заставляют разговаривать, третья красива – ее заставляют петь; таким образом, с редкой проницательностью заставляют вас проявлять те таланты, которыми вы не обладаете, оставляя в стороне те, которые у вас есть.

29 октября.

Император в Крыму. Он посетил госпитали в Симферополе; вчера он был на Северной стороне…

Я возвратилась от императрицы очень опечаленною. Она изменилась. Прежде она любила меня. Бывали минуты, когда она серьезно говорила со мной, я чувствовала, что между нами есть близость, есть связь обоюдного расположения. Теперь уже не то: когда я вижу ее одну, она говорит, что занята или устала, и отпускает меня. На вечерах беседы состоят из отдельных отрывистых фраз, коротких анекдотов, мелких колкостей. Ни одного сердечного слова…

7 ноября.

…После молебна состоялся завтрак. Случайно я оказалась по соседству с великим князем Михаилом, который уселся рядом с m-lle Гудович. На меня произвел неприятное впечатление обмен ничтожными суждениями между ними и их бессмысленное хихиканье. После такого интересного путешествия, которое только что совершил великий князь, могло бы возникнуть много интересных вопросов и ответов. Как жаль, что великие князья, очень милые по существу и далеко не глупые молодые люди, попали в исключительное общество молодых девушек, глупых и невоспитанных, которые могут оказать на них только очень дурное влияние своей глупой сентиментальностью и полным отсутствием умственных интересов. Нет ничего дурного в том, чтобы молодые люди имели дело с кокетливыми девушками, если только это кокетство остроумное и хорошего тона, но существует кокетство девичьей, совершенно нестерпимое.

В три часа государь оказал мне честь посетить меня. Он мне сказал: «Я очень счастлив, что вернулся, и очень счастлив, что мне удалось исполнить то, что я хотел. Это было мое самое горячее желание, и бог благословил меня осуществить его». Я ответила ему: «Мы тоже очень счастливы видеть вас, ваше величество, и очень счастливы, что вам удалось совершить поездку в Крым. Вся страна благодарит вас и благословляет и любит вас за все то, что вы сделали». Я была очень счастлива его видеть. Он стал шутить со мной, говоря, что ему жаловались на то, как часто я была в убийственном настроении. Я ответила, что если мое настроение было убийственно, то это было вызвано еще гораздо более убийственным настроением императрицы, которая очень плохо переносила разлуку с его величеством, но что я надеюсь, что с его возвращением вернется к нам и хорошая погода. Он мне сказал, что сегодня ночью разбудил свою дочку и что она его узнала…

10-го прибыла королева Анна. Государь и вся царская семья, кроме вдовствующей императрицы, проехали ей навстречу в Гатчино, где состоялся обед. Княгиня Салтыкова и я сопровождали императрицу, чтобы принять придворных дам королевы, с которыми мы обедали в Арсенале. Не знаю, вследствие какого недоразумения королева, приезд которой был назначен на 5 часов, уже несколько минут как была во дворце, когда в 4 часа государь прибыл туда. Княгиня Салтыкова и я пошли было посетить кабинет покойного императора, как вдруг навстречу оттуда выплыли королева, государь, государыня и остальные члены семьи, все в слезах. Мы почувствовали себя очень неловко среди этой умилительной сцены. Сделав почтительный реверанс, мы поцеловали руку ее нидерландского величества. После обеда поехали в Царское, произвели там по отношению к господу богу маленькую демонстрацию в форме молебна, к которой вряд ли он был особенно чувствителен. Затем началась церемония представления. Королева была чрезвычайно милостива, говорила массу любезностей и делала бесконечные реверансы; из одного ее реверанса можно было выкроить десять наших. Королева Анна – очень почтенная женщина, полная старых придворных традиций и преданности этикету, и еще не отправила приличия ко всем чертям, как это принято в наше время. Наши молодые великие князья и княгини, которые покатываются от смеха и делают гримасы за спиной своей тетки, лучше бы сделали, если бы последовали ее примеру…

Портрет великого князя Михаила Николаевича.

Й. Крихубер. 1852 г.

Великий князь Михаил Николаевич (1832–1909 гг.) – четвертый и последний сын императора Николая I и его супруги Александры Федоровны; военачальник и государственный деятель

13-го вечером.

Государь объявил нам сегодня вечером, что великий князь Николай помолвлен с принцессой Александрой Ольденбургской. Государь и государыня в восторге от этой свадьбы, и все вообще довольны, так как принцесса Александра, кроткое и симпатичное существо, должна оказать хорошее влияние на великого князя. Уже летом была речь об этой свадьбе, но тогда великий князь как будто не очень охотно на это шел. Он в то время довольно усиленно и с некоторой сентиментальностью ухаживал за одной из фрейлин императрицы; это ухаживание было очень невинно и, по существу, довольно бессмысленно. Девица была весьма болезненная и некрасивая, правда, добродушная, но далеко не стоящая принцессы Александры, которая, не будучи красивой, пленяет свежестью своих 17 лет и искренностью и добротою, отражающимися на лице. М-lle Пиллар уехала в Венецию для восстановления здоровья, а также для избежания тех недоброжелательных разговоров, которые всегда на вас навлекает внимание великих мира сего, и свадьба устроилась. Надо надеяться, что в своем почетном положении мужа великий князь образумится. Это ему совершенно необходимо, так как он провел свою жизнь в далеко не блещущем умственными интересами обществе фрейлин своей матери. Уже несколько дней говорят об этой свадьбе как о решенном деле. Хотя государь уверяет, что ему об ней стало известно лишь с сегодняшнего дня, но всегда есть люди, лучше осведомленные, чем сам государь, относительно всего того, что его касается. Говорят также много о браке великой княгини Марии Николаевны и уверяют, что он скоро будет объявлен. Будет очень досадно, если этот слух оправдается; это произведет дурное впечатление. Говорят, что Строганов объявил, что никогда не вернется в Петербург, если его положение не будет оформлено, что ему надоело видаться с своей женой по спартанской манере. Тем не менее я надеюсь, что в этом случае государь не уступит…

24 декабря.

Сегодня, в сочельник, у императрицы была елка. Это происходило так же, как и в предыдущие годы, когда государь был еще великим князем, – в малых покоях. Не было никого приглашенных; по обыкновению присутствовали Александра Долгорукая и я; мы получили очень красивые подарки. Была особая елка для императрицы, елка для императора, елка для каждого из детей императора и елка для каждого из детей великого князя Константина. Словом, целый лес елок. Вся большая Золотая зала была превращена в выставку игрушек и всевозможных прелестных вещиц. Императрица получила бесконечное количество браслетов, старый Saxe[213], образа, платья и т. д. Император получил от императрицы несколько дюжин рубашек и платков, мундир, картины и рисунки. Впрочем, я должна сознаться, что вся эта выставка роскоши вызывает во мне скорее чувство пресыщения и печали, чем обратное. То, что так легко дается, не может уже доставить удовольствия, и когда обладаешь таким количеством вещей, уже не можешь испытывать по отношению к ним чувства собственности. Не знаю, почему в этот рождественский вечер я уже не чувствовала себя свободной, может быть, потому, что там собралась вся императорская фамилия, и у меня было чувство, что я чужая среди этого блистательного общества. Императрица к нам очень добра, но остальные члены семьи совсем нет, и у меня такое чувство, что они с недоброжелательством смотрят на все те милости, которыми нас осыпают император и императрица. Когда они были великим князем и великой княгиней, на них гораздо меньше обращали внимания, а на нас поэтому никакого; но теперь их милость чрезвычайно высоко ценится. Великий князь Константин, который по природе чрезвычайно неучтив, мимоходом сказал нам очень нелюбезную вещь, сделавшую на меня особенно неприятное впечатление вследствие состояния духа, в котором я уже находилась. Я с трудом удержалась, чтобы не расплакаться там же, и расплакалась, вернувшись к себе…

26 декабря.

Сегодня молодая принцесса Ольденбургская перешла в православие; она, по-видимому, понимала все значение того акта, который совершала, и казалась глубоко сосредоточенной. Она была одета в белое атласное платье и очень просто причесана. Выглядела она некрасивой: волнение дурно отражается на цвете ее лица, а это единственно, что в ней хорошо. Черты лица у нее грубоваты и очень неправильны, но выражение чистоты, искренности и мягкости привлекает к ней симпатии.

27-го декабря состоялось обручение. Все собрались около часа. Государь вышел под руку с королевой Анной и императрицей; за ними следовали жених и невеста. На молодой принцессе был белый трен, весь украшенный листьями роз, полосами спускавшимися по материи, – туалет, замысел которого гораздо поэтичнее, чем красиво его выполнение. В церкви была толпа. Дамы давили и толкали друг друга, чтобы встать на лучшие места. Вообще при подобного рода торжествах мало соблюдается порядок и приличие, и в таких случаях трудно поверить, что находишься среди лучшего общества столицы. Так как я не люблю ни толкать, ни самой быть толкаемой, то держусь осторожно сзади, и потому ото всех этих торжеств я выношу только одно чувство утомления от продолжительного стояния в тяжелом придворном платье. Императрица обменяла кольца молодых вместо императрицы-матери, которая слишком слаба, чтобы присутствовать. Вчера же императрица Мария подводила молодую принцессу к причастию. Должен был состояться большой банкет; поэтому приглашенные в придворных платьях остались дожидаться во дворце. Моя комната наполнилась друзьями и знакомыми, расположившимися в ней в ожидании обеда. Мне же пришлось менять свой туалет в присутствии всех их, так как я должна была спуститься к императрице-матери, при которой я была дежурная. Мне было чрезвычайно неприятно раздеваться таким образом при публике, и так как я была нездорова и утомлена, то и настроение мое было отвратительное. Банкет был блестящий: пели итальянцы, было произнесено шесть тостов, сопровождавшихся пушечными залпами. Я вернулась такая усталая, что тотчас же легла в постель, чтобы дать отдых моей спине и моему настроению…

1856 год

8 января.

Я совсем несчастна сегодня. Уже вчера в городе разнесся слух, что мы соглашаемся на мир на унизительных основах австрийских предложений: свобода плавания по Черному морю, уступка части Бессарабии и крепости Измаил, отказ от покровительства восточным христианам. Я все еще не верила, хотя все об этом говорили на концерте у императрицы. Но сегодня утром появилась официальная статья в «Journal de St. Petersbourg», подтверждающая наш позор. Я не могу повторить всего, что я слышала в течение дня. Мужчины плакали от стыда, а я, которая так верила в императрицу! Я не выдержала и пошла к ней сегодня вечером. Если все ее обманывают, один человек по крайней мере скажет ей правду, один принесет ей отголосок общественного мнения. Она мне сказала, что им тоже это очень много стоило, но что Россия в настоящее время не в состоянии продолжать войну. Я ей возразила то, что повторяют все, что министр финансов и военный министр – невежды, что нужно попробовать других людей, прежде чем отчаяться в чести России. Она мне ответила, что я сужу слишком страстно и что об этих вещах нужно судить спокойно. Я отношусь страстно, это верно, как и вся Россия относится страстно к своей чести, Я была до такой степени вне себя, что мне ничего не стоило повторить императрице все самые суровые суждения, которым их подвергают. Она выслушала меня терпеливо и кротко, без раздражения и волнения. Эта женщина или святая, или деревяшка! Я предпочитаю думать, что она святая. Если бы я не любила ее так сильно, я бы не страдала так. Они не понимают того, что делают, и того, как они подрывают основы собственной власти, когда подвергают честь России четвертованию. У меня душа разрывается. Я так их люблю и в то же время так негодую на них. Но я по крайней мере рада, что была правдива по отношению к императрице. Это единственное, чем я могу доказать ей свою преданность, и я буду продолжать это делать до тех пор, пока она меня от себя не прогонит.

9 января.

Редко в жизни я была так огорчена, как теперь. Самые тяжелые минуты жизни – это те, когда сознаешь, что ошибся в своих привязанностях и своих верованиях; когда приходится признаться в том, что те чувства, на которых зиждилось наше счастье, были основаны на иллюзии. У меня уже были такие минуты в жизни. Всякое человеческое существо исполнено лжи и слабости; ни на одном из них ничего строить нельзя. Не Россию я оплакиваю. Я знаю, что Россия выйдет победительницей и из этого испытания, она не может быть унижена. Я оплакиваю императора и императрицу: они испытания не выдержали, они ослабели в своей вере…

22 января.

Приехал князь Вяземский. Я видела его у его матери. На вечере у императрицы начали читать рукопись Милютина о царствовании императора Павла I. Он хочет хвалить его, но в сущности выходит, что он его критикует. Он говорит, что Павел первый ввел систему, которой после него следовали все его преемники, – вмешиваться во все мельчайшие подробности дел, вместо того чтобы поручить ведение их доверенным людям, избранным государем, что он первый взял в свои руки внешнюю политику, приняв за правило руководиться не интересами страны, а внушениями великодушного и рыцарского темперамента, одним словом, что он первый заменил всю правительственную машину личной своей волей, другими словами, сделался деспотом, вместо того чтобы быть государем. Я заметила, что Милютин странно хвалит императора Павла, что эта похвала больше похожа на критику. А императрица сказала: «Мы теперь знаем, по крайней мере, кому мы обязаны теми прекрасными порядками, которые привели нас к тому, до чего мы сейчас дошли. Я спрошу Милютина, воображает ли он действительно, что он оказывает большую честь императору Павлу, приписывая ему начало этой прекрасной системы?».

Я удивилась, что императрица была так откровенна. Эта женщина для меня непостижимая тайна. У нее иногда вырываются слова, которые показывают, что она с полнейшей ясностью понимания судит о людях и вещах, ее окружающих, что она видит все недостатки, всю мелочность этой среды, каждое ее слово показывает, что она понимает и ценит ум, и тем не менее она ничего не делает для того, чтобы мнение ее принималось во внимание и брало верх, чтобы были искоренены или ослаблены бесчисленные злоупотребления, накопившиеся повсюду. Если допустить, что к этой осторожности ее вынуждают семейные соображения, что мне едва ли кажется вероятным ввиду ее прекрасных отношений с государем, но если бы это действительно было так, в ней замечалось бы раздражение, уныние, но и этого совершенно нет. Она смотрит на государственные дела очень умно, очень проницательно, дела идут чертовски скверно, а у нее такой вид, как будто это ее совершенно не касается, в то же время она относится к стране вовсе не равнодушно, наоборот. Что же это такое? Недавно один очень умный человек говорил моему отцу, что он имел честь целый час разговаривать с императрицей: «Эта женщина, кажется, очень умна, она прекрасно понимает положение, а также и тех очень посредственных людей, которые ее окружают, но, по-видимому, она делает над собой большие усилия, чтобы не высказывать своего мнения». Впрочем, довольно естественно, что я, которая всегда испытываю потребность высказывать свое мнение очень резко и веду пропаганду с оружием в руках, не понимаю такой сдержанной натуры, какова императрица. У меня, вероятно, очень мало проницательности…

19 марта.

Вышел манифест о мире, и в церквах служили молебны[214]. Этот манифест, как и все остальные за время этой войны, написал Блудов. Он удачно составлен, но кого хотят они обмануть и кого им удастся обмануть? Не лучше ли в унижении со смиренным достоинством опустить голову, чем афишировать самоуверенность, которой нет в сердце. В унижении, глубоко и по-христиански воспринятом, уже есть начало возрождения, но увертки никогда ни к чему не приводят. Правду, всю правду, одну правду!..

26 августа.

День, назначенный для коронации, наконец наступил. Государь и государыня накануне покинули свою прелестную резиденцию в Останкине, чтобы быть в Москве к 4 часам, к тому моменту, когда первый удар колокола к вечерне должен был возвестить москвичам о приближении великого торжества. Погода была великолепная, оживление и шум на улицах, особенно на кремлевских площадях, были оглушительны. Вечером состоялась всенощная в церкви Спаса за Золотой решеткой в присутствии государя, государыни, всей императорской фамилии, иностранных принцев и всей свиты. Служба продолжалась очень долго, так как читались еще молитвы последования к причастию. После этого государь и государыня облобызались со всеми членами семьи и, поклонившись нам, удалились к себе для исповеди. В этот день я императрицы больше не видела, но послала ей образа, которые мне прислал один отшельник из Саровского монастыря, чтобы благословить ее к венцу, как это говорится по-русски. Так как образа пришли как раз накануне коронации, я непременно хотела, чтобы они были переданы императрице немедленно. Вечером я получила от нее несколько слов, написанных карандашом, с благодарностью и просьбой молиться за нее. Не могу сказать, до какой степени я была этим тронута.

В воскресенье с пяти часов утра Кремль был запружен рядами экипажей и толпой народа. Весь этот шум совершенно разогнал сон, и все были на ногах гораздо раньше, чем было нужно. В восемь часов я отправилась в Екатерининский зал, уже полный статс-дамами и фрейлинами. Мы слишком поторопились, как это часто бывает в подобных случаях, и нам пришлось ждать целый час, прежде чем появилась вдовствующая императрица. Она вышла в императорской мантии и в короне; за ней следовала вся императорская фамилия, иностранные принцы и двор; процессия направилась в Успенский собор. Четверть часа спустя появился государь под руку с императрицей. Он был бледен и даже грустен. На императрице было платье с треном из расшитой серебряной парчи, обрисовывавшее ее тонкий, еще юношеский стан; несмотря на большой рост, ее худоба и хрупкое сложение придают ей вид очень молодой девушки. На голове у нее не было никакого убора, волосы были зачесаны совсем просто, с двумя длинными локонами, спускавшимися на плечи. Она двигалась медленно; казалось, что она едва прикасается к земле; глаза ее все время были опущены вниз; и во всем выражении ее лица было столько чистоты и сосредоточенности, что сердце сжималось от чувства благоговения, но в то же время и грусти. Меня всегда поражало это выражение лица императрицы среди всей пышности и блеска двора. Кажется, будто она уходит в себя, в собственный внутренний мир, чтобы спастись от мира внешнего, чуждого ее душе. Этим выражением она привлекает меня и вместе наводит на меня грусть, точно воспоминание о дорогом умершем человеке. Сегодня это выражение особенно ощущалось…

За государем следовали великий князь Константин и принц Ольденбургский, за государыней – ее брат, принц Александр, и герцог Георг Мекленбургский. За ними шли четыре статс-дамы, которые должны были укрепить корону на голове императрицы: княгиня Воронцова, княгиня Салтыкова, г-жа Клейнмихель и г-жа де Рибопьер, и восемь дежурных фрейлин, среди которых была и я. Минута, когда мы вышли на Красное крыльцо, была поразительна. Погода была великолепная; это был лучший день за все лето, которое было очень дождливо. Солнце сияло, и в его лучах сверкали на солнце оружие и мундиры войск, расположенных на площади между тремя соборами. Эстрады были переполнены публикой, дамами в нарядных туалетах; за решеткой виднелись потоки народа. Во всех церквах трезвонили колокола, пушки гремели; поклон царя народу был встречен оглушительным криком, и военная музыка заиграла национальный гимн. Спустившись с лестницы, их величества стали под балдахин, который несли высшие сановники государства. При входе их в Успенский собор Филарет обратился к государю со словом; затем их величества подошли к мощам и к иконам, прежде чем взойти на ступеньки трона, где их уже ожидала вдовствующая императрица и у подножия которого находилась вся императорская фамилия и иностранные принцы. Иностранные послы стояли на ступеньках справа от трона, особы первых четырех классов, предводители дворянства и т. п. – на задних ступеньках, статс-дамы, фрейлины и свитские кавалеры, участвовавшие в шествии, – на ступеньках слева.

Торжество началось. Государь прочел «Верую» твердым и громким голосом, прозвучавшим по всей церкви. Я стояла, к несчастию, так, что ничего не видела. Я была за колонною, закрывавшей от меня трон. Было точно так же невозможно различить голос Филарета. Он говорил так тихо, что даже те, кто окружал трон, говорили мне, что ничего не слышали. Впрочем, благодаря тому, что я накануне прочла молитвы, я могла мысленно следить за всем ходом обряда. В ту минуту, когда митрополит надел на государя императорскую мантию и царские регалии и передал ему корону, во всем соборе наступила полнейшая тишина. Затем государь подозвал государыню, которая встала перед ним на колени, он коснулся ее чела своей короной, затем надел на нее маленькую корону, которую статс-дама должна была укрепить на ее голове посредством бриллиантовых булавок. Ничего этого я не видела, но я всей душой присоединилась к той молитве, в которой в эту минуту церковь призывает благословение божие на голову государей. В этом возвышенном и величественном акте выражается религиозный символ, которым церковь освящает союз между государем и народом. Присутствуя при этом, естественно испытывать волнение, но не знаю, почему я почувствовала в эту минуту, что моя душа полна печали; я горько заплакала, и сердце мое невыразимо сжалось. Я невольно стала мысленно произносить молитву: «Господи, если ты не можешь дать им земного счастья, даруй им долю избранных твоих и земными страданиями очисти их для вечной жизни». После этого государь, коленопреклоненный, произнес громким голосом ту чудную молитву, в которой он призывает помощь божию для выполнения своего тяжелого, но высокого призвания. Затем Филарет прочел молитву, во время которой все присутствующие, кроме государя, становятся на колени; диакон громко провозгласил все титулы императора, призывая на него благословение божие. Певчие запели «Тебе бога хвалим».

Портрет цесаревича Александра Николаевича и цесаревны Марии Александровны (Александр II и императрица Мария Александровна).

В. И. Гау. 1841 г.

Торжество коронования закончилось, и началась обедня. Меня очень огорчили невнимание и равнодушие окружавших меня лиц. Никто не молился; смеялись, болтали, шептались, расспрашивали друг друга о назначениях и милостях, которые должны были быть дарованы по случаю коронации. Некоторые даже взяли с собой еду, чтобы подкрепиться во время длинной службы. В самые торжественные минуты становились на цыпочки, чтобы видеть, что происходит, а те, кто ничего не видел, высказывали свое неудовольствие словами, совершенно не соответствующими моменту. Около меня молилась только Антонина Блудова. Все это еще усилило мою печаль. Я не могла неоднократно не задавать себе вопроса, какое будущее ожидает народ, которого высшие классы проникнуты глубоким растлением благодаря роскоши и пустоте и совершенно утратили национальное чувство и особенно религиозное сознание, которое одно только может служить ему основой, низшие же классы погрязают в рабстве, в угнетении и систематически поддерживаемом невежестве. Во время самого торжества коронования эта мысль невольно встала передо мною при виде поведения присутствующих и больно поразила мне сердце. Между тем обедня кончилась, государь подошел к царским вратам для миропомазания; я ничего не видела и ничего не слышала изо всей церемонии, но молилась всей душой. Император в этот день причащается сам на престоле, как священники. Я слышала молитву императрицы перед причастием и мысленно присоединилась к ней…

Общее впечатление, вынесенное мною из всего этого торжества, была глубокая грусть, ибо никогда я так сильно не ощущала суеты, непрочности и мимолетности человеческой жизни…

Вышли из собора. Государь был бледен и грустен, но изумительно красив в сияющей своей короне. Императрица походила на святую. Они прошли сквозь толпу под грохот пушек, который почти заглушался радостными криками тысяч человеческих голосов, приветствовавших своего венчанного государя. Никогда я не видела прежде ничего более великолепного, никогда солнце не освещало более величественного зрелища. Для глаз все было радость, откуда же в сердце эта великая грусть? Они вошли в Архангельский собор, где покоятся их предки… Оттуда они прошли в Благовещенский собор. Тут Антонина Блудова сказала мне, что при возложении короны на голову императрице ее так плохо укрепили, что она сейчас же упала. Императрица подняла ее и сказала: «Это знак, что я недолго буду носить ее». Это произвело на меня очень тяжелое впечатление. Мне хотелось скорей уйти в свою комнату, чтобы плакать, меня душили слезы, и мне было совестно их показывать. Помолившись во всех трех соборах, государь и государыня поднялись на Красное крыльцо, поклонились народу и затем удалились в свои покои. В Екатерининском зале мне удалось подойти к императрице и поздравить ее. Она горячо поцеловала меня; она была взволнованна и прелестна. Передышка была небольшая. Через час пришлось в парадном костюме идти в Грановитую палату на торжественный обед, на котором присутствуют только особы двух первых классов империи и духовенство. Император и обе императрицы восседали за обедом на тронах. Во время обеда иностранные принцы и послы, по обычаю, приветствуют их и по известному сигналу удаляются, пятясь назад. Гости садятся только тогда, когда государь попросит пить. Поэтому, когда государь встал, мы сидели еще только за жарким; но все были довольны, что пришел конец и что можно было пойти к себе и подышать на свободе.

В шесть часов я спустилась к императрице. Я застала ее на кушетке, бледную и очень усталую на вид. Я поцеловала ей руку. Она мне сказала, что она была счастлива, что ей удалось в минуту причастия быть вполне сосредоточенной и всецело отдаться священному действию, которое она совершала. Затем она прибавила: «Для начала я очень дурно повела себя: первое, что я сделала, – я потеряла корону. Я не воздержалась и сказала Толстому: это знак, что я недолго буду носить ее». Я не решилась расспрашивать ее об этом эпизоде, опасаясь, что все это выдумка трагически и фантастически настроенных умов, как это часто бывает в таких случаях, которая могла задним числом произвести на императрицу тяжелое впечатление, какого в первую минуту у ней вовсе не было. Но так как она первая заговорила со мной об этом, я сказала ей: «Ах, ваше величество, зачем допускать такую мысль; а если она пришла вам в голову, зачем говорить об этом и создавать тяжелое впечатление в обществе, которое скоро узнает, что вы сказали, и будет это преувеличивать?». «Не знаю, – сказала она, – как мне пришла эта мысль, и я невольно высказала ее; впрочем, – с грустью прибавила она, – я в этом убеждена: корона – слишком тяжелое и тягостное бремя, чтобы его можно было долго вынести». «Ах, ваше величество, – ответила я, – вы слишком нужны России, чтобы бог отнял вас у нее». Но на сердце у меня было слишком тяжело, я расплакалась и рыдала так, что не могла остановиться. Она посмеялась надо мной и побранила за мою несдержанность. Между тем вошла маленькая великая княжна с государем, которого я поздравила. Девочка необычайно мило ластилась к отцу, как будто тоже хотела чествовать его. Императрица подарила мне старинную маленькую икону на память о коронации и отпустила, сказав, чтобы я приходила к чаю в восемь часов с m-lle de Грансе и Александрой, с тем чтобы затем сопровождать ее на иллюминацию.

Город был блестяще иллюминован в этот вечер. Кремль со своими зубцами и причудливыми башнями походил на огромное огненное сооружение. Театральная площадь была вся окружена огненными аркадами. Театр представлял сплошной огненный фасад, точно так же как и все дома улиц, выходящих на Кремль. Это был сон из «Тысячи одной ночи». Однако густые облака пыли, поднятые народом и экипажами, крики, шум толпы, которая с неистовым одушевлением бросалась вслед за императорскими экипажами, страх, что лошади понесут и люди будут раздавлены, все это, вместе взятое, испортило мне прогулку, и я была очень довольна, когда выбралась изо всей этой суматохи и вернулась домой. Но поздно вечером, когда толпа схлынула и наступила тишина, я поднялась на террасу дворца, откуда взор мог сразу окинуть все сказочное зрелище соборов и Ивана Великого, контуры которого обрисовывались огненными линиями, обширную панораму Замоскворечья, иллюминованного a giorno[215] тысячами плошек, все эти мириады огней, отражавшихся в воде Москвы-реки. Это было нечто волшебное, и над всей этой картиной царила полнейшая тишина, так как толпа, утомленная столькими зрелищами и разнообразными впечатлениями, разошлась по домам. Мои нервы были напряжены до последней степени, и в тихом прохладном ночном воздухе среди этого города, сиявшего огнями, точно воплощенная сказка из «Тысячи одной ночи», я испытывала одно из тех головокружительных впечатлений, воспоминание о которых сопутствует в течение всей жизни, но которые человеческие слова бессильны передать…

27 августа.

Государь и государыня принимали поздравления духовенства, дворянских депутатов, представителей восточных народностей, дипломатического корпуса, купечества и государственных крестьян. Прием был очень продолжителен и длился с 11 часов до 5 часов, но был очень интересен. Никанор Петербургский[216] держал государю речь и поднес ему великолепный образ, точно так же как и императрице. Представители губерний и купеческих обществ подносили хлеб-соль на золотых и серебряных с позолотой блюдах совершенно восточной роскоши. Этого серебра было на полмиллиона рублей. Прием дипломатического корпуса был интересен по тем оттенкам, которые вносились с той и другой стороны. Вечером был бал в Грановитой палате. Ничего не могло быть красивее. Залы Московского Кремля ни с чем не могут сравниться, когда они празднично освещены. Они так велики, что толпа не заполняет их.

28 августа.

Прием военных чинов гвардии и армии. Длинно и скучно.

29 августа.

Прием всех дам без различия ранга. Физиономии с того света и такие же туалеты. Императрица довела свою любезность до того, что говорила со всеми дамами, из которых были такие, с которыми люди и не такие важные, как императрица, не стали бы разговаривать.

30 августа.

Именины государя. Обедня, поздравления дипломатического корпуса. Вечером спектакль-gala, из которого я ничего не видела, так как была дежурной и сидела сзади государей за красной занавескою.

31 августа.

Обед в парадных платьях с тренами.

1 сентября.

День передышки. Во время всех этих празднеств и торжеств императрица была нездорова. Ее так тошнило, что ей пришлось несколько раз покидать зал, где шли представления, затем она возвращалась на свой пост, похожая на покойницу. Заподозрили, что она беременна, и намеченное в Киев путешествие отложено.

3 сентября.

Состоялся народный бал, на который допускаются все классы общества в национальных костюмах и где императрица и великие княжны появляются в сарафанах, сверкающих драгоценными камнями. На великой княгине Марии Николаевне был золотой парчовый сарафан, голубая бархатная душегрейка, отделанная бахромой из жемчуга, и бриллиантовая ривьера; на императрице – золотая парчовая душегрейка, шитая изумрудами и рубинами, и юбка из серебряной парчи, шитой золотом. На великой княгине Александре Иосифовне был костюм наполовину польский, отороченный мехом, оттенявший поразительно ее красоту.

4 сентября.

Бал в Дворянском собрании. Огромная толпа. На мне было платье из белого тюля, отделанное нарциссами идеальной свежести. Едва я сделала шагов двадцать в толпе, как от них осталась только бесформенная масса.

Бал у английского посла, лорда Гранвилля. Для танцев была устроена палатка, довольно просторная, но в ней все-таки было тесно вследствие большого скопления народа. Съехался весь город с предместьями. По словам самого посланника, на балу появилось с полсотни человек, которых он не приглашал. Таково чувство собственного достоинства наших милых соотечественников! Надо сказать, что во время коронации не приходилось гордиться нравами нашего милого общества, оно выказало печальное неумение вести себя и владеть собой. Бал лорда Гранвилля не стоил того, чтобы стремиться на него с таким азартом. Во-первых, давка в танцевальном зале была так велика, что после первой же кадрили пропало все мое мужество, и я искала убежища в соседнем салоне. Кроме того, с люстр струился дождь растопленного воска. Смешно было видеть, как люди, которым на лицо или на плечи падала эта жгучая роса, подпрыгивали, делая страшные гримасы. Освежающих напитков совсем не было. Буфет, очень небольшой и плохо сервированный, до такой степени был осажден толпой, что не было никакой возможности добыть даже стакан лимонада. За ужином дело обстояло еще хуже. Приборов хватило только на половину приглашенных; остальная половина, ворча, сидела с пустым желудком в соседних салонах. Отсутствие ужина было очень чувствительным ударом для русских патриотов; все те, которых война не сделала врагами Альбиона, стали таковыми по этому поводу.

24 сентября.

Государь и его семья вернулись сегодня в Царское. День был пасмурный, холодный и дождливый, настоящий северный осенний день. Какая тишина! Какое уединение! Передо мною парк с деревьями, обнаженными осенним ветром, большие лужайки, покрытые сухими листьями; вокруг меня ни звука, ни малейшего движения. Мне кажется, что все это сон. Я ли это, которая еще вчера была в Кремле среди шума и толпы? Какой контраст между этими пятью неделями блестящей фантасмагории, этим непрерывным рядом празднеств, пиршеств, балов, этим ни с чем не сравнимым по богатству и пестроте калейдоскопом незнакомых лиц, мелькавших перед нами среди моря света, драгоценных каменьев, цветов, кружев, золотого шитья, газа, и – величественным и безмолвным дворцом в Царском, в котором мне предстоит проводить теперь длинные осенние месяцы. Я воспользуюсь этим временем, чтобы привести в порядок в своей голове и в своем дневнике смутные и блестящие воспоминания. Ах, не обо всем этом шуме я жалею! Он меня очень утомил. Тем не менее я плакала вчера, покидая Москву: под этим бальным нарядом, который на нее нахлобучили на время, я нашла свою старую и подлинную Москву, город старых и благочестивых преданий, которому нет равного. Москва – это город прошлого, не того мрачного прошлого, которое на каждом шагу бросает вам в лицо свое memento mori[217] и показывает вам свой уродливый лик, но того прошлого, которое любит и благословляет, как ласковая улыбающаяся бабушка, которое внушает радость и надежду на будущее…

1857 год

18 февраля.

Вчера вечером я узнала довольно интересные подробности о деле m-lle Анненковой, возбудившем прошлой осенью всеобщее любопытство и всякие догадки. Вчера вечером за чаем государь получил депешу от великой княгини Марии Николаевны, в которой, между прочим, она говорила, что m-lle Анненкова снова исчезла, после того как ее одно время разыскал ее отец. Завязался разговор на эту тему, и государь и государыня рассказали мне следующую историю, в которой очень трудно разобраться. Во время нервных припадков m-lle Анненкову магнетизировала великая княгиня Александра Иосифовна. Анненкова впадала в состояние сомнамбулизма, во время которого ей бывали откровения из сверхчувственного мира; она видела сонмы небесных сил, впадала в экстаз, вступала в сношения с духами; ей являлась Мария-Антуанетта, которая открыла ей, что она вовсе не то лицо, за которое себя считает, – не дочь своего отца, но дочь герцога Ангулемского и одной датской принцессы, правнучка Карла X и внучатая племянница Людовика XVI и Марии-Антуанетты, доказательство чему она найдет на образе, находящемся у ее так называемого отца, который сомнамбула описала. Образ действительно нашелся у г-на Анненкова и был прислан сюда. С обратной стороны образ был покрыт розовой тафтой, а под тафтой на доске оказалась надпись: «Этот образ принадлежит Марии Бурбон».

Анненков был очень удивлен, ему ничего не было известно о надписи, и он дополнил роман, сочиненный его дочерью, следующими данными: его собственный отец был женат на молодой девушке, усыновленной семейством Прозоровских (это именно была принцесса Матильда Датская), он имел от нее сына, теперешнего г-на Анненкова, и умер. Вдова поселилась за границей, от времени до времени она возвращалась в Россию, но всегда ненадолго, жизнь ее за границей была окутана таинственностью, так что ее сын не знал даже ни места, ни времени ее смерти. Вероятно, за границей эта г-жа Анненкова – она же принцесса датская – вышла замуж за сына герцога Ангулемского, жившего в Австрии под именем графа Рейхенбаха, и от него имела эту дочь, Марию Анненкову, сомнамбулу. Остается непонятным, каким образом эта девочка с рождения своего очутилась в доме своего брата, который считал ее своей дочерью и как таковую воспитывал до того момента, как откровения Марии-Антуанетты возвестили высокое происхождение этой молодой девушки. У г-на Анненкова была дочь, родившаяся такой хилой, что доктора тут же объявили, что она не может жить. На другой день после этого в колыбели нашли толстенького и здорового ребенка, которого накануне оставили тщедушным и умирающим. Няня ребенка была в услужении у г-жи Анненковой-матери, и перед смертью она покаялась г-ну Анненкову, что совершила по отношению к нему великий грех, который, однако, она отказалась точнее объяснить. Таким образом, настоящая дочь г-на Анненкова была подменена сестрой его, дочерью его матери от второго брака с сыном герцога Ангулемского…

В эту нелепую сказку, которую маленькая негодница упорно повторяла с неимоверной наглостью, сочинив ее совместно с отцом, человеком совершенно разоренным, с целью вытянуть деньги и другие выгоды от императорской семьи, – в эту сказку благоговейно уверовала великая княгиня Александра Иосифовна, которая так много и так часто повторяла свои магнетические опыты, что кончила тем, что с ней сделался выкидыш, и она чуть не сошла с ума. Императрица в то время была здесь одна, так как государь и великие князья находились в Николаеве; она разобрала дело со свойственным ей спокойствием и хладнокровием; присутствуя на магнетическом сеансе, она, однако, не была введена в заблуждение комедией, великолепно разыгранной молодою девушкою; она решила отправить ее за границу для поправления здоровья, и, невзирая на слезы и отчаяние великой княгини, страстно любившей эту девушку, та должна была уехать в сопровождении г-жи Берг, первой камер-фрау великой княгини, которая казалась уравновешенной и рассудительной женщиной и до тех пор не давала себя обмануть ясновиденьем Анненковой. С тех пор императрица получала от Анненковой письмо за письмом; эти письма были написаны ею в состоянии сомнамбулизма от имени Марии-Антуанетты, которая требовала, чтобы Анненкова была признана принцессой Бурбонской и ей были обеспечены почести и положение, присущие ее званию. Она писала и государю, обещая ему, что она, Мария-Антуанетта, откроется ему, если он согласится иметь свидание с Марией Анненковой. Государь, возвращаясь из Николаева, заехал к ней в Курск, где она находилась в то время перед отъездом за границу. Он напомнил ей ее обещание показать Марию-Антуанетту. Она закрыла глаза, вздрогнула и спустя несколько минут сказала: «Это я» – и начала говорить с ним, как будто через нее говорила Мария-Антуанетта, и рассказала свою историю. Однако это государя не убедило. Маленькая негодница в состоянии бодрствования притворялась ничего не ведающей обо всех тех историях, которые она рассказывала во время сна, до тех пор пока в Дрездене ей во сне не явился император Николай, который открыл ей тайну ее рождения.

Портрет великой княгини Александры Иосифовны.

Ф. К. Винтерхальтер. Ок. 1850 г.

Великая княгиня Александра Иосифовна (1830–1911 гг.) – эрнестинская принцесса, супруга великого князя Константина Николаевича

В последний раз, когда она написала государю и государыне, она грозила им, все в качестве Марии-Антуанетты, что явится им в дворцовой церкви, что она будет видима только им и их духовнику, что она будет в белом платье с зеленым шарфом, признаком вдов. Но когда государь и государыня ответили ей, что они будут очень рады получить такое убедительное доказательство, она ответила им, что предоставляет их неверию, и перестала им писать. С тех пор она скитается по Германии с места на место вместе с г-жой Берг, которая, сама ли была обманута или же вошла в обман ясновидящей и находит удобным и приятным путешествовать на казенный счет по красивым местам, – так или иначе сделалась горячим приверженцем Анненковой. Они ускользнули от надзора, чтобы съездить в Париж, рассказали свою сказку Людовику-Наполеону, который был очень ею удивлен. Он сказал, что более всего его удивляет то, что это, несомненно, не сумасшествие, хотя очень похоже на сумасшествие. Эта ложь так часто повторялась той, которая ее сочинила, что она стала для нее реальностью.

Вот та страшная форма, которую принял дух зла, чтобы проявить себя в наш просвещенный и рационалистический век, форма кощунственной лжи, которая смеет проникать в таинственные сферы сверхчувственного мира, того мира, куда одна вера может дерзать со страхом и благоговением поднимать свои взоры. Нельзя не трепетать и не чувствовать унижения, когда видишь, до какой аберрации доводят суеверие и легковерие тех, кто не придерживается строго христианской истины. Очень комично, что г-жа Берг позволила убедить себя сомнамбуле, что муж ее умер, и надела по нем траур. Как ни волнуется бедный муж, узнавший здесь об этом, как он ни пишет ей письмо за письмом, чтобы убедить ее в своем существовании, г-жа Берг все продолжает считать его умершим, оплакивает его и носит по нем траур…

30 апреля.

У императрицы вчера, 29 апреля, родился сын – маленький великий князь Сергей Александрович…

29 мая.

Наследник был восприемником от крещения своего маленького брата и с большим достоинством и уменьем выполнял роль крестного отца. Восприемницей была великая княгиня Екатерина Михайловна. Было еще множество крестных матерей и крестных отцов, но они не присутствовали. Младенец очень кричал, когда его погружали в воду, мазали мирром и остригали. Эти крики вполне могли успокоить императрицу, и, как только церемония закончилась, я побежала сказать императрице, что ее августейший сын чувствует себя отлично. Орлов пришел на пять минут после меня. Я попала в глупое положение, опередив это важное лицо. Очень неуместно испытывать живое чувство по отношению к императрице, это вовлекает вас в целый ряд неловких поступков.

Состоялся большой обед на восемьсот человек. По случаю этого торжества была проявлена роскошь в подарках и расходах, совершенно неуместная в такое время, когда все жалуются на дурное состояние финансов, когда в мелочах обрезают расходы на армию и несчастных чиновников. Говорят, что в обществе очень много неудовольствия. Я ничего не понимаю в делах, не могу судить ни о чем, но я слышу мнение многих серьезных людей и боюсь, что государь поступает не так, как следует. Он замыкается в себе, отдаляется от всех, живет только для своей семьи и своих фаворитов. Дела идут плохо, реформы сопряжены с большими трудностями, государь должен был бы лично приобрести любовь народа, чтобы пережить это критическое время; наоборот, он уединяется, сколько может, и подает повод для самой нелепой клеветы. Он прекраснейший отец и муж, а его представляют развратником. Он работает день и ночь с рвением, может быть, большим, чем понимание дела, а его обвиняют в том, что он проводит ночи в пьянстве. Вот слухи, которые доходят до меня и от которых сжимается мое сердце, тем более что я знаю, что невозможно заставить их изменить свое окружение и свой образ жизни, дискредитирующий их в глазах общества. Императрица показала мне в день крестин великолепные сапфиры, подаренные ей императором. Она сказала мне: «Дон-Карлосу[218] пришлось продать эти камни от бедности. Кто знает, не придет ли моя очередь продавать их?». Мне хочется верить, что с ее стороны это были слова, сказанные на воздух. Религиозное и монархическое чувства имеют у нас слишком глубокие и слишком прочные корни, чтобы они могли быть расшатаны революционным духом. У нас могут быть дворцовые перевороты, но никогда не может быть революции против династии. Наши государи сами не подозревают, на каких непоколебимых основах покоится их власть. Легкомысленное общество, которое образует поверхностный слой русского народа, заслоняет от них подлинную физиономию этого народа, который находится еще в детском возрасте, но в который заложены поразительные задатки жизни и славного будущего.

Императрица была очень огорчена необходимостью оставить здесь няню великой княжны, которая должна состоять при маленьком Сергее. Ее величество сказала мне, что она мне доверит свою дочь на это лето. Это будет первый опыт моей будущей профессии гувернантки. Мне, конечно, доставит удовольствие активно служить императрице и заботиться о ее дочери, которую она так любит, но в то же время меня пугает ответственность этой должности, особенно ответственность перед богом, и, кроме того, я знаю, что в конце концов ничего не будет, кроме разочарований. Гувернантка – орудие, которое употребляют и которое затем бросают, когда цель достигнута. Как бы она ни отдавала свою жизнь и свое сердце ребенку, она есть и всегда останется для него чужой…

1858 год

28 февраля.

Вчера у меня был Иван Сергеевич Аксаков; это один из наших так называемых московских славянофилов. Я до сих пор никогда не могла уяснить себе значение, которое придают слову «славянофилы» – его применяют к людям самых разнообразных мнений и направлений. Достаточно того, чтобы человек имел сколько-нибудь определенную индивидуальность, сколько-нибудь оригинальную мысль, чтобы он имел смелость быть самим собой, а не бледным сколком с иностранного образца, и он будет причислен к славянофилам. У нас есть двоякого рода культурные люди: те, которые читают иностранные газеты и французские романы или совсем ничего не читают; которые каждый вечер ездят на бал или на раут, добросовестнейшим образом каждую зиму увлекаются примадонной или тенором итальянской оперы, с первым же пароходом уезжают в Германию на воды и, наконец, обретают центр равновесия в Париже. Другого рода люди – это те, которые ездят на бал или на раут только при крайней необходимости, читают русские журналы и пишут по-русски заметки, которые никогда не будут напечатаны, судят вкривь и вкось об освобождении крестьян и о свободе печати, от времени до времени ездят в свои поместья и презирают общество женщин. Их обычно называют славянофилами, но в этом разряде людей существуют бесконечные оттенки, заслуживающие изучения. Людей, принадлежащих к первой категории, наоборот, легко определить в целом: это безвредные люди, не вызывающие неудовольствия князя Долгорукова, шефа жандармов, в свою очередь человека в высшей степени безвредного и благонамеренного.

После этого общего вступления я обращаюсь к Аксакову. Мы много беседовали, во-первых, о новом сочинении его отца «Воспоминания внука Багрова»; с точки зрения психологической это настоящий шедевр. Поэтические, но смутные впечатления раннего детства схвачены и переданы с невероятной тонкостью и мастерством анализа; он сумел с неподражаемым искусством передать сказочное обаяние внешнего мира, особенно природы, для восприимчивой души ребенка; сумел объяснить радости и горести раннего детства, которые испытали все мы, но которые никто из нас не может снова уловить. На каждой строчке восклицаешь: «Это так, это именно так!». Все его рассказы касаются самых обыкновенных событий будничной жизни, но как умеет он запечатлеть в них идеал! Действующие лица у него живут; когда вы прочли его книгу, вы пожили с ними, вы уже прониклись к ним симпатией или антипатией, вы никогда их не забудете. Это обаяние правды, не является ли оно в литературе, как и в живописи, признаком истинного таланта?

Мы беседовали далее о многих крупных событиях, заполнивших последние три года, о лицах, игравших в них роль, сами того не желая, иногда и не подозревая, из чего Аксаков вывел заключение, «что премудрость божия в глупости совершается». Он спросил меня, записываю ли я свои воспоминания, имея возможность видеть так много разнообразных людей и вещей. Я ответила ему, что не делаю этого потому, что, поддаваясь слишком сильно впечатлению данной минуты, вообще слишком страстная, я, перечитывая написанное через две недели, сама себе кажусь смешной. Он советовал мне преодолеть это чувство, потому что через двадцать лет эта эпоха, все значение которой мы в настоящее время не можем оценить, будет представлять огромный интерес и все воспоминания, относящиеся к ней, будут драгоценны. Я обещала ему исполнить это, но не знаю, насколько сдержу свое слово.

Вечером у императрицы был музыкальный вечер. Играли только классическую музыку: трио Вебера и септет Бетховена. Императрица хотела устроить себе маленький праздник и пригласила на этот вечер только таких лиц, относительно которых она была уверена, что они не будут скучать. Поэтому количество избранных было очень невелико. Кроме графа Матвея Виельгорского и князя Львова, которые сами участвовали в исполнении септета, присутствовали только герцог Мекленбургский и великий князь Константин (остальные члены императорской фамилии отказываются слушать классическую музыку), граф Нессельроде, барон Мейендорф, граф Апраксин, граф Сумароков, князь Одоевский, Литке, графы Адлерберг, отец и сын, и из дам – Полина Бартенева, Александра Долгорукая и я. Было грустно видеть такое собрание стариков и думать, что, когда их не станет (а это случится в ближайшем будущем), в России не останется никого, кто бы умел слушать Бетховена и Вебера…

10 июля.

Приезд Юма-столовращателя. Сеанс в большом дворце в присутствии двенадцати лиц: императора, императрицы, императрицы-матери, великого князя Константина, наследного принца Вюртембергского, графа Шувалова, графа Адлерберга, Алексея Толстого, Алексея Бобринского, Александры Долгорукой и меня. Всех нас рассадили вокруг круглого стола, с руками на столе; колдун сидел между императрицей и великим князем Константином. Вскоре в различных углах комнаты раздались стуки, производимые духами. Начались вопросы, которым отвечали стуки, соответствующие буквам алфавита. Между тем духи действовали вяло, они объявили, что слишком много народа, что это их парализует и нужно исключить Алексея Бобринского и меня. Впоследствии они полюбили Бобринского, но против меня навсегда сохранили зуб. Нас удалили в соседнюю комнату, откуда, впрочем, мы очень хорошо слышали все, что происходило. Стол поднялся на высоту полуаршина над полом. Императрица-мать почувствовала, как какая-то рука коснулась воланов ее платья, схватила ее за руку и сняла с нее обручальное кольцо. Затем эта рука хватала, трясла и щипала всех присутствующих, кроме императрицы, которую она систематически обходила. Из рук государя она взяла колокольчик, перенесла его по воздуху и передала принцу Вюртембергскому.

Все это вызывало крики испуга, страха и удивления. Я все слышала из другой комнаты, и мной овладела тоска. Я не сомневалась в том, что сами черти игриво забавляются тут. Должна сказать, что вид Юма во время сеанса произвел на меня более сильное впечатление, чем все остальное. В обычное время лицо Юма довольно незначительно: мелкие женственные неопределенные черты, вид почти глупый, ничего привлекающего к себе внимание, кроме большой моложавости. Но во время сеанса какой-то внутренний огонь как будто излучается от него сквозь смертельную бледность, покрывающую его черты; глаза его широко раскрыты, уставлены в одну точку и сияют фосфорическим блеском, рот полуоткрыт, как у человека, который дышит с трудом, а волосы, по мере того как происходят откровения духов, от испуга медленно вздымаются и стоят на голове, образуя как бы ореол ужаса. Тогда этот маленький человечек, мягкий и невзрачный, принимает облик Пифии на треножнике. Он говорит, что во время сеансов сильно страдает. Глядя на него, совершенно не получаешь впечатления, что он шарлатан и ставит себе задачей обмануть вас. Он очень молчалив, часто говорит о боге и религии и, по совету стола, из англиканского вероисповедания перешел даже в католицизм. С точки зрения православия я считаю, что черт при этом ничего не теряет по существу, делая все-таки вид, что интересуется религиозными вопросами. Факты слишком очевидны, чтобы можно было их оспаривать, и, так как я верю в дьявола, я говорю, что это дьявол хочет овладеть доверчивыми людьми, устраивая для них по своему образцу мир невидимый и мистический, грубо материализованный, в который можно проникнуть не очищением души, а посредством разного рода манипуляций, магнетических флюидов и лжи…

Между тем Юм и его духи имели такой огромный успех, что сеанс был повторен на другой день у великого князя Константина в Стрельне; кроме того, состоялось еще много сеансов, которыми страстно увлекся государь.

Смерть художника Иванова, которую приписывают тому, что его картина имела так мало успеха.

19 июля.

Маленькая бонна Марии Александровны выходит замуж. Я вступаю в должность гувернантки, но не буду жить с девочкой на ферме.

10 августа.

Мы покинули Петергоф, и я вступила в должность гувернантки при маленькой великой княжне. Государь и государыня присутствовали утром в 8 часов у обедни и на благодарственном молебне по случаю рождения у великого князя Константина второго сына, которому дали имя отца. Великая княгиня накануне еще была на вечере у императрицы-матери, красивая и свежая, а в шесть часов утра она родила. Мы уехали по железной дороге в Петербург, где должны были сесть на поезд в Москву. Мою маленькую воспитанницу привели всю в слезах после расставания с английскими боннами[219]. Мне самой хотелось плакать не меньше, чем ей, ибо, хотя я сама желала иметь должность более серьезную, чем должность фрейлины, сама искала работы и известных обязанностей, тем не менее нельзя без сожаления навсегда лишиться свободы. Уже давно я простилась с надеждой на личное счастье, такое, какое я бы желала, но сегодня я как бы подписала свое полное отречение. Отныне я уже не буду принадлежать самой себе, я буду отдавать всю свою жизнь и свои силы другим, которые, вероятно, за это ничего мне не дадут и даже не будут знать, что я чем-нибудь для них жертвую. Но пусть – лишь бы я наконец обрела на этом пути мир и внутреннее удовлетворение, которых я так давно.

10-го мы доехали до Твери, где мы должны были ночевать. Государь и государыня взяли с собой в это путешествие только маленькую великую княжну. Великие князья остались в Петергофе. Сопровождают государя: граф Шувалов, графы Адлерберг, отец и сын, князь Василий Долгорукий, Чевкин, пруссак Loеn, адъютант Рылеев. Принц Вюртембергский присоединится к нам в Ярославле вместе с гг. Вимпфеном, Бетанкуром и Слепцовым. Поездка была довольно скучная и утомительная. Быстрое движение железной дороги имеет всегда дурное влияние на нервы. Это сильно отразилось на моей маленькой великой княжне, она была плаксива и взволнованна. Я чувствовала себя немногим лучше ее и была рада очутиться в темном вагоне, в котором вечером уложили малютку, чтобы поплакать на свободе. Я думала, что девочка спит, но я ошиблась, она заметила, что я плачу, и это вызвало во мне угрызения совести. Мы очень поздно приехали в Тверь. Долго устраивали кроватку великой княжны, так что было уже 11 часов, когда я ее уложила. Она очень боялась своей новой камер-фрау, m-lle Тизенгаузен, и требовала, чтобы я ни на минуту не отходила от нее. Я опасалась, что во время укладывания ко сну будут слезы, вызванные воспоминаниями об английских боннах, но девочке показался так забавен мой вид в ночном чепце и она так смеялась, что все остальное было забыто. Она часто просыпалась ночью, и всякий раз в очень хорошем настроении. Я почти не спала, так меня волновала близость этого маленького существа.

Иван Сергеевич Аксаков (1823–1886 гг.) – русский публицист, поэт, общественный деятель, один из лидеров славянофильского движения. 1865 г.

11 августа.

Тверь. Императрица в течение всего дня была занята приемом тверских дам, посещением церквей и монастырей и учреждений этого города. Ее величеству был дан большой обед. Я же провела день со своей маленькой воспитанницей среди гораздо более идиллической обстановки в дворцовом саду. Великая княжна сделала целый сбор картофеля и тыкв, которых очень много в этом царском саду, почти совершенно превращенном в огород; мы играли в лошадки, ездили кататься в коляске, и я повезла ее приложиться к мощам св. Михаила Тверского и св. Иллариона в Отрочь-монастырь. Само собой разумеется, что она не может сделать шагу без того, чтобы толпа не окружила нас. Она очень хорошо ведет себя в таких случаях: кланяется с большим достоинством; но при этом у нее делается грустное личико, которое показывает, до какой степени ее беспокоят эти почести. После обеда с великой княжной пришли поиграть дети тверского губернатора князя Баранова: две девочки и один мальчик – очень милые. Бегали, играя в лошадки, и очень разгорячились, вследствие чего девочка очень плохо спала ночью. Я должна была провести вечер у императрицы, но великая княжна объявила мне, что она заснет, только когда я лягу. Тем не менее она очень настаивала на том, чтобы я пошла к ее маме. Я вернулась через полчаса, девочка еще не спала; тогда я уже не пошла на вечер и легла спать. Как только я была в кровати, девочка заснула.

12 августа.

Мы покинули Тверь. Государь должен был оставаться там до вечера и ночью присоединиться к нам у Троицы, где нам предстояло провести ночь. В Клину мы покинули поезд и взяли дорогу, ведущую прямо в монастырь. Пыль была ужасная. Великая княжна ехала в карете императрицы. У нее был сильный насморк, и от пыли она все время чихала. Обедали в Дмитрове, в доме одного помещика при самом въезде в город. За одну станцию не доезжая Троицы императрица отправила великую княжну в ее собственную карету, чтобы не подвергать ее холодному вечернему воздуху во время торжественного приема. Было совсем темно, когда мы подъехали к Троице, но монастырь, весь иллюминованный, выделялся огненными арабесками на темном небе. Мы еще не видали его, как нас издали приветствовал гармоничный звон колоколов, всегда вызывающий во мне особенное чувство радости, смешанной с печалью. Подъезжая к монастырю, я заставила великую княжну прочесть молитву и рассказала из жизни преподобного Сергия то, что было доступно ее детскому уму. Нас повезли в карете до покоев, приготовленных для императрицы, между тем как ее величество пошла пешком в церковь приложиться к мощам. Было довольно поздно; прошло много времени, пока было приготовлено все необходимое для сна девочки; она устала, стала капризничать и плакать, и императрице долго не удавалось ее успокоить…

Девочка провела утро, играя с игрушками, которые в огромном количестве выделывают у Троицы.

13 августа.

Мы выехали из монастыря в 11 часов после обедни. Митрополит Филарет был очень болен, он не только не мог служить, но даже не был в силах принять императрицу. Государь зашел к нему на минуту. Местность между Троицей и Ярославлем очень хороша и даже живописна; здесь видно богатство и благосостояние, каких вообще мы не привыкли видеть в России. Во всех деревнях, через которые мы проезжали, перед каждой избой стоял убранный стол, на нем хлеб-соль и вокруг него вся семья. В Переславле-Залесском государь и государыня ходили осматривать старый ботик, построенный Петром Великим. Они взяли с собой великую княжну, и, хотя их сопровождала свита, мне не дали знать, чтобы следовать за ними; это мне очень не понравилось, так как я имею претензию, чтобы со мной обращались как с гувернанткой, а не держали на одной ноге с бонной, вообще с тех пор, как я вступила в свою должность, я имею снование быть недовольной тем, как со мной обращаются. В Ростове, где мы остановились для обеда, я высказала императрице свое отношение к этому, но, к несчастью, я сделала это с сердцем, что со мной часто бывает и что весьма мало совместимо с моими обязанностями. Императрица рассердилась не без основания. После обеда их величества должны были посетить ростовские церкви, и так как было поздно, то мне пришлось поехать вперед с великой княжной. Девочка заснула у меня на коленях. От времени до времени она просыпалась, просила меня рассказать ей сказку и затем снова засыпала под звуки моего голоса. Было одиннадцать часов, когда мы приехали в Ярославль. Девочку вынесли из кареты совершенно заспанную, она проснулась среди официальной толпы в орденах и лентах, собравшейся для встречи государя, и потребовала сказку о козочке, которую мирно выслушала, пока пила чай. Затем она улеглась и спокойно заснула.

Дом Бутурлина, ярославского губернатора, просторный и удобный. Уверяют, что он разваливался, но его очень хорошо ремонтировали к нашему приезду. На другой день императрица принимала дам и посетила монастыри, церкви и учебные заведения…

Ярославль чрезвычайно красиво расположен, и дома на набережной смотрят так весело, вид из них так красив, что кажется, там могут жить только счастливые люди. Следующий день был 15-е, Успеньев день. Их величества были у обедни в соборе, и после обедни мы сели на пароход, чтобы по Волге спуститься до Костромы. Дул ледяной ветер, и я чувствовала себя очень дурно от сильных болей в груди. Мы высадились у Бабаева монастыря[220], который осмотрели наспех по обычаю августейших путешественников. Долго обедали на пароходе, а выйдя из-за стола, увидели Кострому, также очень живописно расположенную на берегу Волги. Их величества были встречены огромной толпой. Они поехали в собор, а я повезла великую княжну прямо в дом губернатора Романуса, лица совершенно неизвестного. Нас сопровождало человек двадцать бородачей, которые бежали за нашей коляской и не отставали от лошадей, что очень забавляло маленькую княжну. И здесь дом губернатора был убран с большим изяществом, но полон клопов. Императрица посетила собор, в котором находится образ Феодоровской богородицы, которым был благословлен Михаил Федорович при восшествии на престол, и Ипатьевский монастырь, в котором он жил в уединении с матерью, когда был избран в цари гласом народа. Я повезла туда великую княжну…

При доме губернатора мы нашли большой сад, в котором великая княжна могла играть весь день. Бабы влезали на забор, чтобы посмотреть, как она играет, и кричали мне: «Нянюшка, приведи ее сюда, покажи нам ее царское лицо». Девочка здоровалась с ними, и они по-своему осыпали ее выражениями нежности и похвалы, а обо мне говорили: «Какая маленькая нянюшка, какая молоденькая». Я совершенно не соответствовала их представлению о «царской мамушке».

Вечером имел место бал, данный костромским дворянством, на который привели очень много детей. Я туда не поехала, так как очень страдала от болей в груди, которые еще усиливались необходимостью целый день быть в движении и говорить. Государь и государыня принимали утром депутацию от крестьян деревни, где живут потомки Сусанина. Со времени Михаила Федоровича все жители этой деревни пользуются полной свободой от всяких налогов, но эта привилегия не только не принесла им никакой пользы; наоборот, вследствие лености они впали в нищету и в состояние почти полного варварства. Несколько лет тому назад туда послали священника, чтобы вывести их из этого состояния отупения. Это очень развитой человек, который пишет умные, но чересчур патетические реляции о прогрессе и усовершенствованиях в его приходе. Он и находился во главе депутации и держал речь, очень вычурную, с театральными жестами, заставив этих добрых людей в определенный момент пасть на колени. Эти показные выходки меня мало трогают; я чувствую, что я в таких случаях принимаю выражение, совершенно не соответствующее минуте.

На следующий день после обедни мы уехали из Костромы. Ветер был так силен, что невозможно было оставаться на палубе. Я почувствовала себя ужасно дурно и спустилась в каюту с великой княжной, так что не могла насладиться красотой волжских берегов. Около трех часов государь и государыня сошли с парохода и поехали в экипаже в деревню Сусанина. Я оставалась на пароходе с великой княжной, которую не хотели утомлять этой поездкой. Наследный принц Вюртембергский, присоединившийся к их величествам в Ярославле, с тем чтобы принять участие в дальнейшем путешествии, оставался с нами. Он не любезнее во время путешествия, и настроение его не лучше, чем на месте. Он имеет несчастную привычку стараться быть глубокомысленным в своих разговорах. Если он вас поймает на лестнице, на подножке вашей кареты, в какой бы то ни было момент вашего бренного существования, когда голова ваша занята чем-нибудь другим, он с места в карьер вступает с вами в обсуждение одного из великих моральных или социальных вопросов, и вы принуждены разделять с ним его глубокомыслие или чувствительность. Это очень несчастная наклонность в принце, так как строгость этикета заставляет нас сносить эти разговоры с таким же терпением, с каким мы бы сносили его фразы. В этом случае я предпочитаю принцев старого закала, которые не брали на себя роли умных людей и довольствовались тем, что двадцать раз сряду надоедали вам одним и тем же вопросом.

Я была очень счастлива, когда наступил вечер и я могла удалиться в каюту великой княжны, как только она легла, так как я чувствовала себя все более и более больной. Волга очень обмелела; пароход не мог двигаться ночью вследствие мелей, и нам пришлось простоять на месте целых восемь часов. На другой день ветер не прекратился. Я чувствовала себя все так же плохо и не могла подняться на палубу с моей маленькой великой княжной, которую я с трудом занимала, так как, совершенно потеряв голос, не могла рассказывать ей сказок, а это в дороге главный ресурс для развлечения маленьких детей. Няня Тизенгаузен делала все, что только могла, чтобы развлечь ее. Я очень довольна сделанным мною выбором. Она хорошо умеет ходить за детьми, любит их, умеет с ними говорить, мягка и терпелива, аккуратна, усердна и очень ко мне привязана. Я знаю, что могу на нее положиться, а это редко можно сказать о служащих при дворе: большей частью это алчное и подлое отродье.

После обеда (на другой день) мы приехали в Нижний. Расположение города на довольно значительных высотах при впадении Оки в Волгу поистине восхитительно. Оживление, которое ярмарка придает городу и пристани, представляет большой контраст с обычным видом провинциальных городов в России. Здесь толпа была так густа и так теснилась вокруг нас, что разбила окна кареты, в которой я находилась с великой княжной; по этому поводу она высказала мало либеральное пожелание: ей хотелось сорвать прутик с дерева и прогнать народ. Три женщины были раздавлены в толпе. По обыкновению, мы расположились в губернаторском доме. Это дворец, расположенный на вершине высокого холма, откуда открывается прелестный вид на город, на обе реки и на простирающуюся бесконечно далеко равнину по ту сторону Волги.

Губернатором здесь Александр Муравьев, прекрасный человек, весьма деятельный и усердный, очень любимый ярмарочным купечеством и очень нелюбимый дворянством, потому что он открыто выступает за эмансипацию крестьян, а дворянство здесь более цепко и упорно держится крепостного права, чем где бы то ни было. Во главе оппозиции стоят Шереметев и некий Стремоухов. Шереметев, вернувшись из Петербурга, уверял дворянство и даже убедил его, что в уме государя произошел резкий поворот в вопросе об эмансипации, что он больше не стоит за нее и что в конце концов уступит; это сильно приободрило непримиримых и утвердило их в фрондирующем настроении.

Говорят, что государь произнес по этому поводу очень строгую речь, в которой весьма определенно им высказал свою твердую волю, чтобы меры к эмансипации были приняты в течение самого короткого срока, так что на другой день на балу дворянства Стремоухов сказал одному из своих друзей: «Ах, мой друг, никакой больше надежды. Государь – красный». Я узнала эти подробности от одной из моих кузин, баронессы Розен, муж которой служит в Нижнем. Сама я не имею возможности никуда выходить – ни посмотреть город, ни присутствовать на балах, из которых один дается дворянством, другой купечеством. Мой грипп принял такой неприятный характер, что мне пришлось даже пролежать целый день в постели, и, не будь моей добрейшей Тизенгаузен, я была бы очень озабочена своей маленькой воспитанницей, так как императрица, будучи целый день занята своими поездками и приемами, не могла много времени отдавать малютке. К счастью, я нашла для нее здесь двух товарок для игр, маленьких Арсеньевых, внучатых племянниц губернатора; они приходили к великой княжне проводить с ней день в сопровождении своего кота, общество которого приводило ее в восторг еще больше, чем общество девочек, так что эти последние были очень обеспокоены, как бы великая княжна не присвоила себе над этим котом право собственности, и постоянно повторяли ей: «Ты не увезешь нашего кота!». Отсюда споры, окончившиеся раз даже дракой. Вообще маленькие Арсеньевы очень независимые и властные девочки, а великая княжна, привыкшая быть центром мира и чтобы все ей уступали, чувствовала себя очень не по себе. Что касается меня, то я в восторге, когда она встречает противоречие, так как боюсь, что заботы и восхищение, предметом которых она всегда является, в конце концов сделают ее эгоистичной и нервной, и я не знаю, где найти силу, способную оказать этому противодействие. Большинство детей нашего времени уже от рождения настолько благовоспитанны, что сейчас же уступают великой княжне…

Нижегородский губернатор вдов, но он живет с целым табором невесток и племянниц. Это старые княжны Шаховские, очень некрасивые и очень экзальтированные, но прекрасные существа. У одной из них, княжны Клеопатры, умной, но больной женщины, парализованы левый глаз и щека, что не мешает ей разговаривать с необычайным оживлением. Они все принадлежат к учению Сведенборга и горячо привержены той фантастической религии, которую сами себе создали. Сам Муравьев перевел библию с еврейского языка. Так как эти княжны Шаховские всегда были в дружеских отношениях с моей семьей, они считали своим долгом занимать меня в те редкие часы, когда уходит моя маленькая великая княжна, так что мне не оставалось даже это время, чтобы дать покой своей бедной груди, от которой я очень страдала. Поэтому Нижний, с его армией старых дев, произвел на меня кошмарное впечатление. Моя маленькая великая княжна очень там веселилась; она принимала депутацию от купечества, которая поднесла ей самые великолепные игрушки, между прочим часы с тремя обезьянами, играющими на разных инструментах. Часы заводятся, и тогда эти три маленькие фигурки приходят в движение: двигают ртом, глазами, руками и ногами с таким искусством, точно живые.

Императрица, которой пришлось присутствовать на двух балах, так устала, что не была в состоянии уехать 21-го, как это было назначено по маршруту. Мы выехали из Нижнего только 22-го. Садясь в карету, я издали увидела Александра Карамзина, который находился тут среди предводителей дворянства губернии. Я очень пожалела, что не видела его во время моего пребывания в Нижнем. Он, наверное, сообщил бы мне интересные подробности по вопросу об эмансипации крестьян в их губернии, так как он очень интересуется этим вопросом и относится к нему очень умно. Мы обедали в этот день в Красносельске на скверненькой почтовой станции, а вечером ночевали в Вязниках у богатого фабриканта полотен[221]. Ввиду посещения государя он совершенно заново меблировал свой дом мебелью, привезенной из Москвы. Один кабинет государя стоил ему 4000 руб. Впрочем, он говорил об этом совершенно просто, как о самой естественной вещи и, конечно, чувствовал себя вполне вознагражденным за весь свой труд теми несколькими ласковыми словами, с которыми государь и государыня обратились к нему при отъезде…

23 августа.

Вечером мы приехали во Владимир. Следующий день был воскресенье. Государь был у обедни в Дмитриевском соборе. Императрица чувствовала себя не совсем хорошо и не поехала к обедне, но позднее посетила собор, очень интересный по своей древности…[222]

Их величествам был предложен парадный обед, но бала не было. Выехали 25-го довольно рано утром. Государь делал смотр в Покрове. В ту минуту, когда мы садились в карету, я так удачно попала в толпу, что меня чуть-чуть не раздавили. Нет ничего более ужасного, как состоять в свите их величеств во время путешествий. Всюду там, где они проезжают, толпа похожа на разбушевавшееся море; она расступается только для того, чтобы пропустить их, и вслед за ними немедленно смыкается перед теми несчастными людьми, которые следуют сзади. С Александры Долгорукой однажды было совершенно сорвано платье, что касается меня, то, помню, меня однажды так помяли, что целые сутки после того у меня болела грудь. Маленькая великая княжна большей частью забавляется этими шумными проявлениями восторга, ей нравится, «что народ ее знает».

После обеда мы уехали с великой княжной вперед, чтобы приехать пораньше. Во время путешествия она обыкновенно по утрам сидит в карете императрицы, а по вечерам со мной в своей собственной карете. Я рассказывала ей разные истории, она делала предположения о том, чем могут быть заняты волки в лесу во время тумана, и затем обычно засыпала у меня на коленях. На этот раз ожидание приезда в Москву не давало ей спать. Мы были в Кремле в 9 часов. Я застала там свою сестру[223], которая меня ждала в помещении, приготовленном для меня рядом с моей маленькой великой княжной…

Костюмированный бал во дворце княгини Елены Кочубей в честь императора Александра II 5 февраля 1865 года.

М. Зичи

26 августа.

Годовщина коронации. Был молебен в Успенском соборе. После обеда государь и государыня отправились в Останкино, которое им предоставил Шереметев. Я раньше поехала туда с великой княжной. Мы сделали большую прогулку в парке; когда мы возвращались домой, день уже склонялся к вечеру, девочка прижималась ко мне, поглядывала на кусты и ставила бесконечные вопросы о том, что делают в этот час медведи и волки и где они гуляют. Вечером у императрицы было общество: г. Исаков, граф Бобринский – наши обычные летние гости. Они воспользовались отсутствием государя и ездили в свои именья. Граф Бобринский, один из фанатиков эмансипации, сообщил нам подробности о настроении крестьян. Он уже много лет занят тем, что старается обеспечить им свободу и улучшить их быт. Несмотря на это, он встретил с их стороны большое недоверие. Чего же могут ожидать помещики, крестьяне которых имеют основание быть недовольными?..

11 октября.

Сегодня утром я водила маленькую великую княжну гулять в парк и показала ей оленей и ланей, а затем мы ходили осматривать конюшню для ослов. Олени и ослы не оказали нам никакого внимания, к великому разочарованию девочки, которая взяла с собой хлеба, чтобы накормить их, но мы нашли у сторожа американскую козочку, очень хорошенькую и ручную, приветливо принявшую авансы великой княжны. Было прелестно видеть миленькую девочку и хорошенькую козочку скачущими вместе. До сих пор моя девочка испытывает живую симпатию только к животным; с ними она чувствует себя совершенно свободно; о них она всегда вспоминает, их касаются все ее проекты; все ее разговоры вращаются вокруг этого предмета неиссякаемого для нее интереса. Ребенок похож на первого человека в раю, первоначальное общество которого составляли животные и который только впоследствии испытал потребность в подруге, равной ему.

Вечером, уложив великую княжну, я пошла в Арсенал. Там была музыка. Играл Рубинштейн, пела некая m-lle Штубе, обладающая прекрасным голосом, которую великая княгиня Елена Павловна привезла из Германии. К несчастью, императрица-мать, которая любит оживление, пожелала, чтобы молодежь бегала в горелки в одном конце Арсенала, в то время как в другом конце происходила музыка. Это и делалось с ужасным гвалтом. Я краснела, глядя на лицо Рубинштейна; он совершенно не старался скрывать впечатления, которое производил на него этот шум. В настоящее время это первый пианист в Европе, всюду его слушают с восторгом и благоговением, а здесь он принужден играть перед двумя русскими императрицами под крики и шум веселящейся молодежи. Присутствие артистов в императорских салонах причиняет мне всегда страдание. Я так живо представляю себе впечатление этих чутких натур, я так хорошо понимаю то, что они думают и чувствуют. Их талант сам по себе ставит их выше всех этих титулованных ничтожеств, которые считают своим правом и даже своим долгом обращаться с ними с покровительственным доброжелательством. В предупредительности и любезности, которая им оказывается, есть что-то унизительное. Мы должны представляться им такими смешными и такими ненавистными. Если с ними не разговариваешь и оставляешь их в одиночестве, это неловко как по отношению к ним, так и к самим себе; если с ними заговариваешь первая, это имеет часто вид, будто для них делаешь любезность, которой не сделал бы для равного себе. Прибавить к этому, что артисты, как все избранные натуры, обидчивы и дики. Поэтому, как только в комнате есть хотя один из них, я уже не чувствую себя свободно. Можно представить себе, что я испытала вчера. Я не могла не подойти к Рубинштейну и не принести ему смиренно самых формальных извинений. Мы вместе ужинали. Это очень умный человек, простой и естественный и не слишком надменный для артиста. Он умеет вести беседу обо всем и обладает хорошим тоном человека вполне культурного, который так редко встречается в нашем петербургском свете.

12 октября.

Была обедня, затем охота с гончими. Моя маленькая княжна и я пошли навестить свою козочку, затем мы делали пирожки из песка и предавались другим детским занятиям. Вечером состоялся спектакль и танцы в Арсенале. Великая княжна, увидя меня в туалете, когда я пришла за ней к императрице, чтобы уложить ее спать, спросила меня, иду ли я в церковь. Вот верные представления, которые двор внушает детям: они привыкли видеть, что дамы декольтируются и надевают цветы, чтобы идти в церковь, и выводят из этого… К счастью, дети выводов не делают…

14 октября.

Общество в Арсенале было очень оживленное. Ставились шарады и представлялись пародии на сцены из опер. Мирбах представлял Амура, а Кавелин – Норму. Вся постановка была импровизована в один день Огаревым и графом Кушелевым; они составили комическую театральную афишу, которую написали на плакате гигантского размера, служившем занавесом. Рубинштейн играл на рояле. Ему положительно не везет при дворе, где никак не могут отнестись к нему серьезно. Первый попавшийся тапер был бы все, что нужно, за исключением исполнения фуги Баха, которую он сыграл в заключение мирбаховской шарады. После спектакля были танцы. Императрица удалилась к себе около часа. Проходя через комнату великой княжны, государь и государыня всегда так крепко ее целуют, что будят ее, и нередко при ее большой нервности она после этого засыпает лишь с большим трудом. Я протестую, но все напрасно, меня не слушают.

15 октября.

Сегодня маленькая княжна задала мне много забавных вопросов. Она меня спрашивала, будет ли ее муж ее бранить и вообще бранят ли мужья своих жен. Затем она меня спросила, будут ли у нее дети, когда она будет большой…

Императрица вчера была нездорова и не появлялась в Арсенале. Вечером состоялся русский спектакль и затем бал. Я не присутствовала на представлении пьесы, написанной Львовым и вызвавшей много шума, так как это пьеса, якобы изображающая современные нравы.

Я воспользовалась всеобщим отсутствием, чтобы провести полчаса вдвоем со своей императрицей – счастье, для меня теперь очень редкое…

2 ноября.

Мне нездоровилось эту неделю, и я не могла делать записи каждый день.

Моя маленькая княжна продолжает жить своей растительной жизнью. Она здорова, хорошо кушает, правильно гуляет и почти хорошо спит, хотя иногда бывает нервна по ночам. Доктор Шольц вернулся из-за границы, где он провел лето для восстановления здоровья. Я была этим не очень довольна; он стар и отстал от науки. Кроме того, в нем мало благородства, он лжет и льстит; это большой царедворец, а врач прежде всего должен быть честным и независимым. Императрица из деликатности не хочет удалять его, хотя у нее нет к нему ни доверия, ни уважения. Мы часто наблюдаем подобное при дворе. Великие мира сего дурно окружены не по недостатку проницательности, но по слабости характера. Часто они допускают большое зло по отношению к людям, совершенно того не заслуживающим, чтобы избежать меньшего зла по отношению к людям, вполне того заслуживающим. Конечно, нужно внушать государям доброту, но еще больше справедливость.

На этой неделе во вторник был вечер у императрицы Марии Александровны. Присутствовали: барон Ливен, супруги Адлерберг, князь Горчаков и граф Бобринский. Говорили о привидениях, о магнетизме – всегда любимая тема разговора в присутствии Бобринского. Возвратился Юм со своими вертящимися столами и стучащими духами. Бобринский присутствовал на одном из его сеансов, где он ввел его в общение с Монго-Столыпиным, только что умершим. Дух схватил Бобринского за правую ногу и заставил его вертеться вместе со стулом, на котором он сидел. Чрезвычайно игриво для духа! Хотелось бы представить себе другой мир несколько серьезнее нашего, но те, кто возвращается из него, кажется, очень шаловливы. Все эти руки, прохаживающиеся по вашим ногам и щекочущие их, все эти пустые ответы на пустые вопросы кажутся мне очень мало достойными духов, освобожденных от плоти. Страшнее всего то, что при самом скептическом уме тот, кто присутствовал на сеансах, не может отрицать чего-то действительно сверхъестественного, так как шарлатанство здесь исключено. Нет ни приготовлений, ни приспособлений – все на виду и все открыто.

Юм держится совершенно в стороне. Он сам так прост, так естественен, можно сказать, даже немножко глуп для человека, всегда находящегося в общении с духами. Он ничего не объясняет, не старается убеждать; он только констатирует факт, причина которого ему неизвестна. Он относит его к душам умерших, а я отношу скорее к душам элементарным, к тем, которых блаженный Августин в своем «Граде божием» называет духами лжи, – к тщеславным, любопытным, лукавым, пустым, всегда пребывающим в заблуждении и старающимся завлечь с собой и человека, обитающим в самых низких слоях земной атмосферы, к духам воздуха, о которых говорит апостол Павел. В древности они выдавали себя за богов, в средние века проявляли себя как колдуны, а в наше время превратились в стучащих духов и в невидимые руки. Я думаю, что иметь с ними дело – грех, а еще более безумие, потому что они хотят отвлечь нас от бога; с этой целью они пользуются языком религии. Несмотря на такое мое убеждение, мне очень трудно не поддаться любопытству, которое мне внушают этого рода опыты. К счастью, во время сеанса Юма у императрицы сами духи просили, чтобы меня удалили…

В пятницу был опять вечер у императрицы Марии Александровны: барон Ливен, генерал Тотлебен и Бобринский. Государь захотел вертеть столы. Стол завертелся. Это очень заинтересовало Тотлебена, который никогда не видел такого рода опытов. На другой день был вечер у императрицы-матери, где опять вертели столы. В сущности, это очень скучное развлечение, тем более что мы никогда не узнаем, что их заставляет вертеться: магнетический ли флюид или нервное сжимание рук. Я подаю голос за последнее предположение.

В воскресенье при дворе был спектакль; давали чисто французскую пьесу «Волшебные пальцы», где героиней и образцом добродетели изображается девушка из хорошей семьи, сделавшаяся модисткой и занимающаяся тем, что разоряет на тряпки парижских светских дам. Она полна всех добродетелей и в то же время играет на тщеславии, пустоте и всяких дурных инстинктах своих клиенток. Такова моральная основа пьесы; но есть люди, которых захватывают и трогают до слез эти прекрасные слова. Ах, как низко пало французское общество, как оно достойно презрения! Что бы сказал великий семнадцатый век, если бы он мог на минуту подняться из могилы?..

5 ноября.

Императрица ездила сегодня в город навестить великую княгиню Елену Павловну и детей великого князя Константина, которые после отъезда родителей остались одни с своей гувернанткой.

Вечером у государя состоялся сеанс с Юмом. Императрица, не желая на нем присутствовать, поехала к императрице-матери на чтение Гримма. На сеансе присутствовали Александр Адлерберг, Иван Толстой, адъютант Горчаков и графы Владимир и Алексей Бобринские. Государь и государыня рассказали мне подробности о сеансе. Стол поднялся, завертелся и застучал, выбивая такт гимна «Боже, царя храни». Слышны были удары стучащего духа, три раза для «да», один раз для «нет», пять раз для алфавита. Все присутствующие, даже скептики Горчаков и Владимир Бобринский, чувствовали прикосновение таинственных рук и видели, как они быстро перебегали под скатертью. Государь говорит, что он видел пальцы руки, прозрачные и светящиеся пальцы. Ливен утверждает, что прикосновение их – нечто среднее между материальным прикосновением и толчком электрического тока. Только государь и Алексей Бобринский получили откровение присутствующих духов: как и во время первого сеанса в Петергофе, это были якобы дух императора Николая и дух маленькой великой княжны Лины[224], оба они отвечали на вопросы государя, указывая стуками буквы алфавита, по мере того как государь отмечал их карандашом на бумаге, лежавшей перед ним.

Во всем этом есть странная смесь глупости и чего-то сверхъестественного. Нельзя отрицать явлений прикосновения и стуков (скептики объясняют их магнетической силой, до сих пор неизвестной); но зачем духам проявлять себя этими глупыми прикосновениями, щипанием, поглаживанием, похлопыванием, наконец, своими ответами, такими глупыми, банальными, плоскими, что умный человек с плотью и с кровью никогда бы себе их не позволил? Хотелось бы представить себе мир духов несколько более серьезным, более глубоким. Я с своей стороны все больше прихожу к тому убеждению, что это низкие духи, духи воздуха, которые стремятся обмануть и провести людей, нетвердых в вере. Я не поверю, что душа, искупленная Спасителем после своей смерти, может возиться со столами и щипать людей, чтобы убедить их в бессмертии души.

Сегодня ночью со мной случилась очень странная вещь. В комнате великой княжны есть часы с механизмом и тремя обезьянами, играющими на разных инструментах. Эти часы заводятся довольно туго большим ключом, и, как только они заведены, обезьяны начинают играть. Уже несколько дней, как мы не заводили эту игрушку. Ночью я просыпаюсь от сильного шума, в причине которого я себе сначала не могу дать отчета; постепенно я понимаю, что он происходит от колес механизма и что все обезьяны находятся в движении. Шум был так силен, что он разбудил великую княжну и камер-фрау в соседней комнате. Я была несколько удивлена этим фактом, так как с вечера камер-фрау запирает двери, и никто не мог проникнуть через них, чтобы завести машину; впрочем, никому бы это и не пришло в голову. Юм сказал вечером во время сеанса, что духи будут продолжать проявлять себя ночью, и это и есть форма проявления, достойная таких глупых духов, каковы его духи.

6 ноября.

Обед по случаю праздника гусарского полка, на котором я не присутствовала, так как оставалась со своей великой княжной. Я так счастлива, когда все беснуются, оставаться в нашей маленькой детской с девочкой, за нашими точно распределенными занятиями. Вечером у императрицы-матери был любительский спектакль. Первой шла маленькая пьеса в стиле рококо, но очень пикантная, в которой все актеры: Екатерина Адлерберг, Лиза Толстая, Трубецкой и Иван Голицын – очень плохо играли и с ужасающим французским акцентом. Один только Фредро играл хорошо. Но костюмы эпохи Людовика XV были красивы. Вторая же пьеса, в которой много пения, шла гораздо веселее. Фредро превзошел себя, Иван Толстой играл и пел очень хорошо, Кавелин в роли трактирщика – идеальный комик, Екатерина Адлерберг пела цыганкой и была действительно прелестна. Она делается другим человеком, когда поет, все ее существо преображается; из вульгарной и жеманной она становится грациозной и одухотворенной. Фрейлины в цыганских костюмах исполняли танцы. Было очень весело и красиво. Присутствовали и молодые великие князья, даже Владимир Александрович. Я собрала впечатления присутствовавших о вчерашнем сеансе. Здоровый скептицизм Горчакова меня несколько поколебал. Но у Бобринского был вид такой таинственный, такой рассеянный, он был так бледен и удручен, что можно было его самого принять за выходца из мира духов. Он мне сказал, что ему было очень страшно на последнем сеансе, а государь мне говорил, что он кричал и страшно бледнел при каждом прикосновении духа. Можно действительно опасаться, как бы это не повредило ему с его нервной и впечатлительной натурой.

7 ноября.

Очень печальный день. Мне пришлось лишить великую княжну сладкого, от чего у меня самой разрывалось сердце. Уже давно она отказывается есть всякого рода овощи, хотя кушает страшно много мяса; я считаю необходимым изменить эту наклонность исключительно к мясной пище. Поэтому вчера, когда она с большим упрямством отказывалась есть земляную грушу, я объявила, что сладкое блюдо не появится на столе. Бедная девочка заплакала, и, когда она бросилась мне на шею, прося прощения, мне трудно было не счесть себя жестоким чудовищем и не велеть подать сладкого, а это подорвало бы мой авторитет…

Сегодня вечером государыня была опять у императрицы-матери, где Гримм читал свой бесконечный роман. Этому интересному занятию посвящаются три вечера в неделю, которые можно было бы употребить на то, чтобы многое прочесть из русской литературы или повидать умных людей. Я знаю, что императрица смертельно скучает на этом чтении, но она делает это из принципа и из чувства долга, как она вообще употребляет всю свою силу воли и свою энергию на то, чтобы снизить себя до ничтожества окружающего ее уровня. Это, может быть, очень возвышенно, но до сих пор я не вижу, чтобы это принесло пользу обществу и стране. Императрица удивительно заботлива, полна уважения и почтения к своей belle-mère[225], но я иногда спрашиваю себя, не лучше ли она сделала, если бы противопоставила свои серьезные вкусы и умственные интересы фривольным и рутинным обычаям старого двора и настояла на своем: имеет ли она право, будучи женщиной выдающейся, постоянно позволять себя затирать тем, кто ее совершенно не стоит?..

Екатерина Николаевна Адлерберг (урожденная Полтавцева; 1821–1910 гг.) – фрейлина, жена министра императорского двора и уделов А. В. Адлерберга, кавалерственная дама ордена Святой Екатерины (1866 г.) и ордена Красного креста I степени, статс-дама двора (1872 г.)

9 декабря.

Я надолго прервала свой дневник. По возвращении в город я так плохо себя чувствовала, что с большим трудом исполняла свои обязанности и всегда приходила в свою комнату такой усталой и разбитой, что совершенно была не способна ни к чему. Мы возвратились в город 23 ноября в три часа дня. Государь и государыня спустились в новые покои великой княжны, где священник уже ждал царскую семью, чтобы отслужить молебен по случаю переезда. В этот час было почти темно, день был пасмурный и дождливый и бросал мрачную тень на все предметы. Мое первое впечатление при входе в новое помещение – было чувство грусти и сжимание сердца, не покидавшие меня в течение многих дней. Это первое впечатление было так сильно, что я приняла бы его за дурное предзнаменование, если бы я не знала, до какой степени обманчивы подобные впечатления…

22 декабря.

Для императрицы с великой княжны пишут портрет, и сеансы очень ей надоедают; в этом случае единственное средство заставить ее сидеть смирно и сохранять оживленное и веселое лицо – это задавать ей арифметические задачи. Все ее вопросы вращаются вокруг чисел, цифр, мер, весов, и для нее нет более строгого наказания, как запрещение считать орехи. Вчера, ложась спать, она спрашивала меня по поводу своего брата Владимира, которому двенадцать лет, очень ли большая цифра двенадцать. Я ей ответила, что нет. «Но вспомните, – сказала она, – как Иисус говорил Петру вложить свой меч в ножны и что, если он попросит у бога, бог пришлет ему двенадцать легионов ангелов. Вы мне тогда сказали, что это много». Я была очень поражена той сообразительностью, которую обнаруживает это замечание со стороны такого маленького ребенка. Сегодня, когда пришел художник для сеанса, меня в комнате не было. Она заупрямилась и не хотела позировать, пока я не вернулась.

1859 год

5 января.

Я присутствовала вчера на самой любопытной в мире вещи, именно на сеансе Юма. Император пригласил на этот сеанс несколько мужчин. Происходить он должен был в комнатах, находящихся против комнат государя, в настоящее время свободных. У императрицы, которая не одобряет эти сеансы и не хочет больше присутствовать на них, было несколько дам: принцесса Маруся в сопровождении графини Толстой, г-жа Мальцева, кн. Долгорукая и я. Здесь был и наследник цесаревич, который умирал от любопытства знать, что происходит на сеансе, и не давал покоя императрице, чтобы она позволила ему пойти хотя бы в соседнюю комнату. Государь пришел к нам во время одного из антрактов сеанса. Мы попросили его спросить стол, допустит ли он дам. Стол в этот день оказался любезным и предложил нам войти. Александра Долгорукая, г-жа Мальцева и я пошли. Графиня Толстая отказалась из религиозных соображений. Мы застали там князя Суворова, графов Шуваловых, отца и сына, графа Адлерберга, барона Ливена, Кушелева и Гримма, но трое последних пошли к императрице и к дамам, оставшимся при ней; все они поместились в соседней комнате.

Мне тут пришлось быть свидетельницей всех тех любопытных явлений, о которых до сих пор я только слышала. Стол, на который мы только слегка положили руки, поднимался над землей на значительную высоту, наклонялся направо и налево, причем ни лампа, ни карандаш, ни другие предметы, лежавшие на нем, совершенно не двигались с места, даже пламя лампы не колыхалось. Он отвечал ударами; один означает «нет», два раза – «может быть», три раза – «да», пять раз означает, что он требует алфавит, и тогда он стуками указывает буквы. Я получала ответы на свои вопросы посредством ударов под моим стулом, а так как у меня стул был соломенный, то я столько же чувствовала удары, сколько слышала их. Я спросила сперва у стола, дух ли он. Он ответил, что он дух умершего человека, и потребовал алфавит, но отказался писать для кого-либо, кроме князя Суворова, и для него написал имя Фридриха. Ставя ему вопросы, я обращалась к нему на ты, он рассердился, стучал очень сильно, потребовал алфавит и продиктовал мне: «Можно говорить „ты“ только богу».

Кто-то вошел, в комнате произошел беспорядок, и проявления духов прекратились. Однако затем они возобновились. Мы увидели, как органчик (accordion), который держал Юм, управляемый невидимой рукой, заиграл очень трогательные церковные напевы. Он играл также в руках г-жи Мальцевой и кн. Долгорукой. Мы услышали шуршание руки по шелковому платью кн. Долгорукой, и этим способом давались ответы: «да» и «нет». Я чувствовала, как меня сильно схватили за колени. Все время я и все присутствовавшие ощущали на руках и на ногах движение ледяного воздуха. Что касается меня, то я совершенно окоченела и, сверх того, едва боролась с охватывавшим меня сном, хотя я была в высшей степени заинтересована тем, что происходило. (В эту ночь я и проспала беспросыпно восемь часов сряду, хотя уже много ночей страдала от бессонницы вследствие головной и зубной боли.) Один из моих первых вопросов духу заключался в том, может ли он проявляться в стульях, так же как в столах, и я все время чувствовала маленькие удары по своему стулу. Когда граф Адлерберг вышел из комнаты, стол перестал вертеться и, когда его спросили, почему это так, он попросил, чтобы граф Адлерберг вернулся, так как он помогает манифестациям. Все удары производились с невероятной быстротой, никакое движение человека или даже нескольких людей не могло бы с такой быстротой поднимать большой и тяжелый стол.

Это или магнетическое явление, до сих пор неизвестное, или же явление сверхъестественное. Но в таком случае спрашиваешь себя, почему же эти проявления так глупы. Если здесь замешан черт, он должен был бы быть умней. Он пользуется своим искусством только для того, чтобы говорить общие места и делать плоские замечания, никогда не говорит о грядущем, ни о мире духов, ни о будущей жизни, ни о чем таинственном, как любят делать злые духи, чтобы обмануть любопытный ум человека. Он вам только сообщает: «Меня зовут так-то и так-то, я тебя знаю или не знаю», – вообще глупейший маскарадный разговор. Никогда я не слышала чего-либо заслуживающего внимания в откровениях этих духов, ничего такого, что бы превосходило понимание самого среднего человека. Вчера я была в настроении припереть к стене духа вопросами, но меня прервали, и у меня ничего не вышло. Самая любопытная вещь, по моему мнению, это то, что большие часы с играющими обезьянами, о которых я рассказывала и которые после последнего сеанса Юма в Царском разбудили меня ночью, так как весь механизм пришел среди ночи в движение, не будучи заведен, – эти самые часы, перевезенные сюда и поставленные на шкаф, с тех пор не заводившиеся и не игравшие, сегодня утром опять-таки пришли в движение, хотя их никто не трогал; все обезьяны задвигались и произвели ужасающий шум. Между тем эта машина заводится с большим трудом толстым ключом, и тогда лишь все три обезьяны начинают играть на своих инструментах. Этот инцидент, должна сказать, вызвал во мне неприятное чувство. Во время самого сеанса, наоборот, мне совершенно не было страшно, я скорее была склонна забавляться и смеяться; только почувствовав прикосновение, я невольно вскрикнула. Я спрашиваю себя, есть ли во всем этом что-нибудь дурное или нет. Это времяпрепровождение кажется довольно невинным, а между тем я боюсь, как бы тут не было скрытого искушения, а все-таки это так забавно и так любопытно. Как разрешить все эти вопросы?

23 января.

Я сегодня вечером одна, и мне очень грустно. Императрица выказывает мне полное равнодушие…

8 февраля.

Я получила сегодня отчет о расходах великого князя Сергея и великой княжны Марии за прошлый 58-й год. Я с удовольствием заметила, что ввела значительные улучшения. До 1 августа, когда я стала вести расходы, на туалеты великой княжны было израсходовано 2405 руб., а на великого князя 2411 руб.; с того же момента, как я взяла ведение расходов на себя, и до 1 января для великого князя истрачено было 482 руб., а для великой княжны 909 руб. До меня расходы на извозчиков доходили до 150–180 руб. за треть года, а теперь тоже за треть тратится около 16 руб. И то же самое для мелких расходов. Я наслаждаюсь при мысли о том, что таким образом мешаю моим подчиненным красть. Я не понимаю того, что господа министры не доставляют себе того же удовольствия в своих департаментах. Это такое наслаждение – искоренять злоупотребление и заставлять людей быть честными. Я очень довольна m-lle Тизенгаузен. Она – сама честность и толковость. Я установила все расходы, просматриваю их каждый месяц и нахожусь в курсе того, что у нас есть, и всего того, что покупается, но не вмешиваюсь в мелкие детали, не экономлю на огарках; великая княжна одета лучше, чем прежде; тем не менее расход сокращен наполовину, потому что на этом деле у меня человек деятельный, толковый, и во всем порядок…

21 апреля.

…Сегодня день моего рождения. Мне тридцать лет. Я провела день невыразимо утомительный: убирала, укладывала, забывала, вспоминала, приказывала, разрешала затруднения, принимала скучных посетителей, прощалась. Приехав сюда, пришлось все начинать сначала в обратном направлении: надо было устраиваться вновь, и среди всего этого маленькая девочка, которая требует, чтобы ее занимали. Мне очень хотелось в этот день повидать хоть немного своих, но не было никакой возможности, к тому же я была так задергана, что у меня не было места ни для малейшего чувства. Так проходят у меня все праздники между волнениями и одиночеством! Вечер, уложив свою девочку, я провожу одна в холодной и плохо меблированной комнате. Что за скверная жизнь – жизнь при дворе; тем более что так трудно удержаться от горького чувства к горделивым счастливцам, которые, поглощая наше жалкое существование, принимают это как должное, не задумываясь, вероятно, никогда над тем, что наше время, наши силы, наш ум, которыми они так бесцельно, расточительно пользуются, мы могли бы, быть может, употребить на то, чтобы дать счастье другим и себе. Печально, что столько существ должно быть стеснено для того, чтобы одному было хорошо, и так много людей должно страдать для того, чтобы один мог наслаждаться, да еще наслаждается ли он и хорошо ли ему? Это общий и роковой закон…

Мария Александровна Паткуль

Из воспоминаний

Баронесса Мария Александровна Паткуль, урожд. маркиза де Траверсе (1822–1900) – русская благотворительница и мемуаристка.

Происходила из семьи морских офицеров. Дочь генерал-майора маркиза Александра Ивановича де Траверсе и Александры Леонтьевны Спафарьевой, внучка морского министра И. И. де Траверсе.

Детство провела в Гельсингфорсе и в доме деда, генерал-лейтенанта Л. В. Спафарьева, в Ревеле. Сохранила воспоминания о деде, маркизе де Траверсе, у которого бывала в поместье; по ее словам, это был «высокий, прямой, с французским лицом, еще видный старик», очень плохо говоривший по-русски.

Получила хорошее домашнее образование, проявив способности к изучению языков. Хорошо владела французским, немецким, латынью, а для общения с пожилыми финляндскими родственниками матери, не владевшими иными языками, кроме шведского, освоила и его.

В 18 лет, после смерти матери, переехала из Ревеля в Гельсингфорс, где блистала в обществе, вместе с двумя подругами, графиней Матильдой Армфельт и Розиной Гартман; светские поклонники именовали этих дам «Солнцем», «Луной» и «Северным Сиянием».

В Финляндии друзьями маркизы были академик Я. К. Грот и П. А. Плетнев, посвящавшие ей стихи. В доме Траверсе Яков Грот читал свой перевод «Саги о Фритьофе» Тегнера. В январе 1841 года семья де Траверсе переехала в Петербург. По поводу вступления маркизы в высший столичный свет Плетнев написал стихотворение, получившее большую известность.

Наследник цесаревич Александр Николаевич, до которого дошли эти строки, поручил светскому поэту И. П. Мятлеву защитить Петербург. Мятлев посвятил маркизе де Траверсе несколько стихотворений, в которых иронически прошелся по адресу «Чухляндии», и публично читал их в дворянском собрании.

В столице юная маркиза, благодаря красоте и изяществу манер, также стала знаменитостью на балах и приемах, а острый ум и хорошее воспитание позволили ей избежать соблазнов, от которых предостерегали финляндские друзья.

27 августа 1841 года в Ревеле, в доме Спафарьева Мария де Траверсе сочеталась браком с наперсником цесаревича поручиком лейб-гвардии бароном А. В. Паткулем. Брак был заключен по любви и оказался счастливым. Супруги пользовались неизменным расположением императорской четы, которой Мария была представлена на балу в Александровском дворце, а затем и Александра II с супругой.

Помимо знакомства с известными людьми своего времени, описанного в воспоминаниях, и близости к императорской семье, Мария Паткуль была известна общественной и благотворительной деятельностью. В период пребывания в Варшаве, где ее муж в 1864–1869 командовал 2-й гренадерской дивизией, она вместе с баронессой Е. Н. Менгден организовала благотворительные учреждения для православного населения и занималась обустройством православных церквей Привислянского края, находившихся в бедственном положении. Стараниями Паткуль и Менгден было создано «Русское благотворительное общество» и устроен приют, включенный затем в систему Мариинских учреждений.

По совету мужа баронесса создала Дамский комитет при Варшавском обществе Красного креста. Позднее в Царском Селе ею было выкуплено фабричное здание и на средства, выделенные императором, также организован приют, взятый под покровительство императрицы Марии Федоровны, а в 1876 году основан Дамский комитет местного общества Красного креста.

Во время русско-турецкой войны баронесса, потерявшая в 1877 году мужа, по поручению императрицы занималась ранеными, размещенными в придворной больнице.

Последние годы провела в Царском Селе, возглавляя многочисленную семью. Последняя запись в ее записках датирована 25 мая 1900 года, когда баронесса удостоилась посещения императрицы Марии Федоровны. Похоронена на кладбище села Большое Кузьмино.

I

Возвращение в Гельсингфорс. – Болезнь тетушки. – Порядок нашей жизни. – Переезд в Ревель. – Первый роман. – Снова в Гельсингфорсе. – Финляндские обычаи. – Поездка в Петербург. – Царскосельская железная дорога. – Бракосочетание великой княжны Марии Николаевны с герцогом Лейхтенбергским. – Возвращение с Ревеля. – Буря на море. – Знакомство с англичанином. – Посещение острова Гогланда. – Сюрприз дедушке. – Жизнь в Гельсингфорсе. – Эпизод с камер-юнкером Ш. – Оригинальные сватовства. – Юбилей Гельсингфорского университета. – Неудачное предложение. – Я. К. Грот. – Последствие одного из его стихотворений

Когда минуло девять дней со дня кончины матушки, мы начали собираться домой. При прощании тетушка объявила нам, что с разрешения родителей она приедет провести с нами зиму.

Расставаясь с дедушкой и бабушкой, я благодарила их, что отпускают к нам tante Catherine, а отец дал нам обещание присылать нас на летнее время к ним. Я радовалась приезду тетушки; для моей пятнадцатилетней неопытности ведение всего хозяйства и присмотр за детьми являлись задачей слишком трудною и ответственною, тем более что мое образование далеко не было окончено.

По приезде домой мы почувствовали, что нам во всем, в каждой комнате не доставало маменьки. Комната отца была наверху, а наши внизу. Он начал страдать бессонницей, и долго до глубокой ночи я слышала над нами его шаги, когда он прохаживался взад и вперед по комнатам. Я за него ужасно боялась; часто, когда шаги его умолкали, я поднималась на цыпочках по лестнице, желая убедиться, уснул ли он, и, подходя к двери его спальни, я видела, что свечка горит на столе, а он, стоя на коленях перед портретом матери, заливается слезами. Я никогда не решалась войти к нему, боясь помешать святым слезам страждущего сердца; постою у дверей, поплачу с ним и тихо ухожу к себе. Он никогда не подозревал, что я была свидетельницей пролитых им слез в тяжелые бессонные ночи. Наконец, приехала тетушка. Спустя неделю она заболела оспой и требовала, чтоб мы все перешли наверх. Устроив сестер и братьев с нянькой, под надзором отца, я осталась внизу, поместилась рядом с комнатой тетушки, приказав прислуге ей об этом не говорить. Только когда она поправилась, я призналась, что все время оставалась возле нее. К счастью, никто в доме не заразился, даже m-lle Balzer, которая была большая трусиха и по целым дням сидела перед зеркалом, выжидая появления оспы. Хозяйство осталось на моих руках, как это было при маменьке. В семь часов я вставала, детей поила молоком, остальных кофеем и, выдав повару провизию, садилась за уроки. С m-lle Balzer я мало подвигалась вперед, а потому просила разрешения тетушки заниматься одной. Только диктовки делала с ней, и переводы мои она поправляла. Часы мои были все распределены. До двух без перерыва я занималась науками и языками. В период моего образования я много перечитала серьезных книг по выбору тетушки, которою строго цензуровалось мое чтение. Те места, которые, по мнению ее, читать мне не следовало, скалывались булавкой; никогда мне и в голову не приходило заглядывать в запрещенные страницы. К поэзии я всегда имела большую слабость, поэтому много знала наизусть, как из наших русских поэтов, так и из французских и немецких. В два часа мы отравлялись гулять. В три обедали. До пяти время было свободное, мы проводили его в играх с сестрами и братьями. В пять я отправлялась вниз, где принималась за чтение и переписку с родными и подругами.

Баронесса Мария Александровна Паткуль (1822–1900 гг.) – русская благотворительница и мемуаристка

Зима прошла тихо; по случаю траура мы никуда не выезжали, но добрые знакомые, особенно моряки, навещали нас. Весною мы переехали в Ревель на фрегате «Диана», командиром которого был А. А. Бровцын. Переход наш далеко не был так удачен, как предыдущее наши переезды. Только на пятый день мы бросили якорь на Ревельском рейде; то был противный ветер, то полнейший штиль, так что все время приходилось лавировать. Испытали мы также шквал, который налетел довольно неожиданно, но паруса успели спустить, накренило фрегат порядком, и, признаться, было совсем неприятно чувствовать себя на боку, один борт чуть не касался воды, а другой стоял дыбом. К счастью, это продолжалось очень недолго.

В трех верстах от города у дедушки была дача, куда мы переехали все вместе на лето. Дом, с трех сторон окруженный сосновой рощей, был достаточно велик, чтоб приютить нас всех. Перед домом, со стороны въезда, был обширный двор со своими службами, кухней, скотным двором, конюшней и людскими, а с другой стороны, за рощей, шла большая дорога. Лошади и экипажи были в нашем распоряжении, мы пользовались ими и часто ездили в окрестности Ревеля, которые очень живописны, как Фалл, Лукка, Вимс; не доезжая последнего, виднелись развалины монастыря Бригитт. За двором со службами был довольно большой сосновый лесок, куда мы отправлялись за грибами, когда наставала грибная пора. Заложат, бывало, телеги, на них навалят сено, все усаживались, забрав с собой бельевые корзины, и отправлялись в лес. Я предпочитала ехать верхом на рабочей лошади, тетушка давала мне свое седло; амазонка в деревне не требовалась. Как было весело, когда мы возвращались с полными корзинами!

К дедушке часто приезжал его крестник, молодой офицер, с румянцем на щеках, довольно смазливый. Нужно же было брату моему сообщить мне под большим секретом, что я нравлюсь ему. Хотя я побранила брата, что он передает мне такие глупости, но это польстило моему самолюбию, и я стала воображать себе, что он тоже мне нравится. Поехали мы однажды кататься в линейке: он был с нами и сидел на противоположном конце от меня. Когда мы вернулись домой, тетушка меня позвала и с очень недовольным видом сказала, что Д. во время прогулки глаз с меня не спускал и что если этот молокосос и мальчишка позволить себе корчить влюбленного, то его принимать больше не будут, а мне она не позволить кокетничать с ним. Я чувствовала себя настолько оскорбленной этим незаслуженным выговором, что вся вспыхнула и ответила, что никому не могу запретить смотреть на меня, я же ни разу не взглянула на него, кокеткой никогда не была и не буду. Признаться, я даже не понимала значения этого слова. Обиженная, я ушла в свою комнату, расплакалась и целый вечер не показывалась; глаза опухли и покраснели. Но этот урок был достаточен, чтоб Д. перестал мне нравиться; я не могла простить ему, что из-за него получила незаслуженный выговор и плакала. Если это можно назвать романом, то он был первым.

13-го сентября была годовщина кончины матери, и мы вскоре уехали обратно в Гельсингфорс; траур мы носили год и шесть недель.

Вот дикий обычай; о нем должны были, по крайней мере, предупредить меня. Понятно, что после этого я никогда больше не соглашалась быть восприемницей. Когда моему куму передали, что я ужасно обиделась на него и сердита, он подошел сконфуженный, извинился, пробормотал что-то, чего я даже не расслышала, и куда-то скрылся.

Все время, проведенное мною в Финляндии, я вспоминаю с удовольствием и благодарностью. Общество меня чересчур баловало. До тех пор, пока я не приеду на вечер, танцы не начинались, и мне предоставлялось назначать их по моему усмотрению. Не знаю, чем я заслужила общее расположение. Подруги мои, родители их, старики и старушки, могу сказать без всякого хвастовства, любили меня; к последним я была всегда предупредительна и внимательна, говорила по-шведски с теми, которые не знали другого языка. Мы веселились от души на этих бесцеремонных и незатейливых вечерах; туалеты самые скромные, белое кисейное, барежевое или mousseline de laine платье, волосы зачесаны гладко, бантик или живой розан, сафьянные башмаки с перевязанной крестообразно лентой сверх чулка, вот и весь наряд. Угощение состояло из чая и питья. В редких случаях подавалось мороженое, а ужин разносился после мазурки и состоял из тартинок и кипяченого молока с пивом, так называемого Bierkase (Ollust), которое все очень любили. Бульон являлся на больших балах, даваемых в торжественные дни царских праздников генерал-губернатором. Отсутствие роскоши, радушие хозяев и непринужденность носили отпечаток семейных вечеров.

В ответ на все приглашения отец решился дать у себя танцевальный вечер. К семи часам съехались наши милые моряки с женами и молодежь. Восьмой был час, кареты слышно ездят взад и вперед, а остальные гости не являлись. Тогда пришла мне мысль посмотреть, не висит ли в сенях над дверью ящик, так называемый у них visit lado. Злополучный ящик действительно висел, а вывешивается он тогда, когда нет дома, чтоб даром не звонить. В него опускались визитные карточки. Как только ящик был снят, зал наполнился гостями. Видели, что дом освещен, а церемонились войти потому, что ящик не снят. В Финляндии были и другие обычаи. Ездили вечером на огонек: если увидят, что в люстре зажжен огарок, это значило – «милости просим».

Утренние визиты вообще делали очень редко; мужчины все более или менее были заняты службой, а хозяйки и матери, дорожа золотым временем, не тратили его напрасно. Перед праздником закладывалась вечером карета, человека снабжали списком и визитными карточками, которые он развозил, стоя на запятках с фонарем в руках. Лестницы в неприемные дни не освещались. Объехав все знакомые дома и опустив карточки в вывешенные ящики, он возвращался домой. Все знали, что карточки развозятся, но делали вид, что были лично.

На следующий год меня и сестру Aline отец с тетушкой взяли с собой в Петербург. Меньшие сестры и братья остались в Ревеле у дедушки. В столицу мы прибыли на пароходе. Главною целью нашей поездки было для сестры усовершенствоваться в музыке, к которой она имела способность, и для нас обеих брать уроки танцев, исключительно характерных для приобретения гибкости и грации, а вместе с тем дать нам возможность видеть торжества по случаю предстоящего бракосочетания великой княжны Марии Николаевны с герцогом Лейхтенбергским. Погостив несколько дней в Кронштадте у тетушки Веры Леонтьевны Ивановой, муж которой был переведен туда из Ревеля, мы поселились в Петербурге в доме одних родственников, которые предоставили нам свою квартиру. Сами они были в деревне.

Мы часто ездили в Павловск к родственнице нашей, Марии Христофоровне Шевич, рожденной Бенкендорф, сестре шефа жандармов. С невольным страхом мы в первый раз сели в вагон Царскосельской железной дороги, которая была открыта только весной. Для нас это было диковиной.

Ко дню бракосочетания великой княжны г-жа Шевич прислала нам билеты для входа на хоры Зимнего дворца к выходу, обеду и балу куртаг. Мы отправились заблаговременно, в надежде получить хорошие места, но, к нашему разочарованию, перила хор были заняты дамами в нисколько рядов, и нам пришлось стоять совсем позади, откуда положительно ничего не было видно. Как только начался выход, вся толпа ринулась вперед, иные локтями проталкивали себе дорогу, а у одной барыни были в ходу булавки, она колола вправо и влево, кто вскрикнет, кто взвизгнет, а кто бранился. Нас, которые никогда ничего подобного не видели, эти сцены поражали. Духота была невыносимая, многим делалось дурно, кого выводили, а кого даже выносили. Наконец я спросила тетушку по-французски, не лучше ли нам уйти, потому что мы решительно ничего не видим, и прибавила: «je suis sure que m-me Schevitch nous cherche des yeux et s’étonne de ne pas nous voir, nous ayant indique la place que nous devions occuper». При этих словах дама, стоявшая передо мной, обернулась и предложила занять ее место, обещав провести нас вперед; она шепнула что-то стоявшим перед ней, вероятно, знакомым, те раздвинулись, и она втолкнула нас вперед. Благодаря ей мы отлично видели, когда новобрачные и вся царская семья возвращались из церкви. Как изящен и богат придворный русский костюм; вместе с тем он носит отпечаток чего-то родного, национального. Во время обеда играло несколько хоров музыки и пели артисты итальянской оперы. Вечерний бал состоял только из полонеза.

Простясь с родными и знакомыми, после шести недель нашего пребывания в столице мы на частном пароходе «Storfursten» отправились в Ревель. Но мере того, как мы удалялись от Кронштадта, поднявшийся ветер все усиливался, а к вечеру превратился в шторм, так что нам пришлось сойти в каюту. Но оставаться там было невозможно; кроме сестры и меня всех укачало, поэтому мы вдвоем предпочли вернуться на палубу. Гроза разразилась, молния сверкала, волны, перекатываясь через борт, заставляли нас волею-неволею принимать ванну. Капитан сжалился над нами и перевел нас выше, т. е. на ют, где он сам ходил взад и вперед и где рулевой правил под его наблюдением. Сестру я укутала в плед, она скоро уснула, положив голову ко мне на колени. Капитан ходил озабоченный, отдавая разные приказания. Я спросила его, где мы и почему приготовляют якорь. Мы подходили к Гогланду, и капитан не решался в такую темную ночь пройти мимо острова, где так много подводных камней; кроме того, при ходе всего два узла в час, не хватило бы топлива. Пароход остановился после второго брошенного якоря напротив острова. К утру буря стихла, солнышко светило весело, небо было ясно; если бы не сырая одежда наша, то можно было предположить, что буря и гроза снились нам во сне. Решено было, что мы простоим здесь несколько часов, пока море не успокоится. Отец предложил нам сойти на берег, осмотреть Гогланд. Это предложение было принято с восторгом. К нам присоединились двое наших спутников, англичанин и американец, с которыми мы познакомились накануне. Знакомство с англичанином было довольно оригинально. Мы сидели с тетушкой на палубе, смотрели, как исчезал с наших глаз сначала Кронштадт, потом берег, и наконец над нами было только небо, а кругом необозримое пространство воды. Возле меня сидел незнакомый господин, безукоризненно одетый и молчаливый. Вскоре начал накрапывать дождь, сосед мой ушел и возвратился через короткое время, держа в руках два полена дров. Дойдя до меня, он нагнулся, одно полено положил мне под ноги, а другое себе и сел опять рядом со мной. Я покраснела, поблагодарила, не взглянув на него, и отодвинула полено к тетушке. Увидев это, он подвинул мне свое, а себе принес другое. Тут он решился представиться, назвав себя лордом Ellers. Разговорился на довольно ломаном французском, знал несколько русских слов и даже романс «Ты не поверишь, как ты мила». Но выговаривал так, что я с трудом удержалась, чтоб не рассмеяться. Знаю, что это было бы стыдно, потому что не следует смеяться, если иностранцы плохо говорят по-русски.

Лоцман, который собирался уехать с парохода, охотно согласился за возмездие перевести нас поодиночке в своем крошечном ялике. Пристани с этой стороны не было, пристать к самому берегу было нельзя, и нам пришлось на довольно большом расстоянии перепрыгивать по камням, торчавшими из воды. Недалеко от берега стояло несколько изб, мы вошли в первую; она удивила нас своею опрятностью. Чистенькая постель, наволочка с прошивками. Перед окном далеко не молодая чухонка плела кружева на коклюшках. Зная немного чухонский язык, я спросила, можно ли получить у нее простоквашу и черный хлеб. Она нам тотчас же все принесла, и мы позавтракали с большим аппетитом. Все избы исключительно принадлежали рыбакам. Мужчины занимаются рыболовством; рыбу они возят в Финляндию и там меняют ее на хлеб и другие необходимые припасы. Простившись с хозяйкой, мы собрались перейти на другую сторону острова, где стоит маяк, но, когда поднялись на гору, тотчас решили спуститься обратно, так как ветер был настолько силен, что с ног сшибал. Вернулись мы на пароход в рыбацких лодках, покрытых рыбьей чешуей, на которой, за неимением в них скамейки, пришлось сидеть на дне. Мы были покрыты этой чешуей, и рыбный запах преследовал нас целый день. На следующее утро мы прибыли благополучно в Ревель, опоздав на целые сутки. Все наши были в тревоге; в ту бурную ночь слышались пушечные выстрелы с судов, просящих о помощи. Несколько купеческих судов пострадали, мог и наш пароход подвергнуться крушению.

Рассказам о всем виденном в столице не было конца; пищи для разговора хватило надолго. Было о чем рассказывать. Сколько разных впечатлений мы вынесли из пребывания нашего в столице! Сам Петербург, учителя, поездки в Павловск по неслыханному дотоле железнодорожному пути, свадьба великой княгини, иллюминация, театры.

Тетушка, желая, чтоб родители ее могли оценить сделанные нами успехи в Петербурге, заставляла сестру мою Aline играть на рояле все, чему она выучилась, и задумала также сделать старикам сюрприз, показать, как мы танцуем. Сшили нам хорошенькие костюмы. В роще выбрали удобную площадку, выровняли и утрамбовали ее, так что танцевать на ней было удобно. Дедушка, узнав, что ему и бабушке готовится сюрприз, хотел в свою очередь сделать то же для нас; он нанял к этому дню музыку и пригласил гостей.

Колокольчик дал сигнал, чтоб мы стали на свои места. Второй звонок вызвал зрителей в рощу. Вспыхнули бенгальские огни, осветившие нас, и мы с сестрой протанцевали вначале качучу с кастаньетами, затем гитану. По числу аплодировавших рук мы могли бы догадаться, что, кроме родных, есть и посторонние; но, к счастью, мы этого не подозревали, а то, наверное, сконфузились бы. После этого протанцевали русскую плавную и грациозную, а для финала дикую цыганскую, очень живую, с быстрыми движениями и подергиванием плеч. Для каждого танца был национальный костюм. Дедушка и бабушка были очень довольны, а сестры и братья любовались нами. Танцы наши им были в диковину. В этот вечер меня пригласил на мазурку видный молодой моряк, считавшийся львом в нашем обществе. Мне казалось, что я выросла в глазах всех. Как глупы мы бываем в молодости, и как наказана я была за свою самоуверенность! Стоя после ужина у двери зала, я услышала в другой комнате весьма интересный и поучительный для меня разговор. Барышня, qui faisait la pluie et le beau temps, подошла к моему кавалеру и спросила его с иронией, веселился ли он, танцуя со мной. Притаив дыханье, я невольно стала прислушиваться к его ответу, и каково было мое разочарование и досада, когда он ответил, что, так как она отказала ему, то он предпочел танцевать с ребенком, чем с кем-либо другим. Назвать ребенком меня, семнадцатилетнюю девушку, ведь это была кровная обида, стало быть, он танцевал со мною только par depit. В следующем году, когда на каком-то балу много было желающих танцевать со мной мазурку, он тоже подошел пригласить меня; отдавая ее при нем другому, я сказала, что хочу избавить его от скуки танцевать с ребенком, как в прошлом году.

Он сконфузился, заметил, что я злопамятна, если целый год не могла простить ему необдуманное выражение. Злопамятной я никогда не была, но спуску не давала никому.

Осенью, когда эскадра отправилась на зимовку в Свеаборг, мы вместе с ней вернулись в Гельсингфорс, где зима прошла очень весело и оживленно. Балов и вечеров было много. Первый бал давался в Свеаборге у адмирала Вальронда. Море только что задернулось легким слоем льда, и нас поодиночке в чухонских санях перевезли в крепость. Лед был прозрачен, как зеркало; видно было, как под ним слегка переливалась вода. Теперь ни за что не решилась бы переехать такую гладкую и непрочную поверхность моря, а в то время я не была знакома со страхом, все казалось мне трын-травой. Что значит молодость! После бала мы ночевали у знакомых, а на следующее утро наши милые моряки и танцоры любезно перекатили нас на креслах до самой пристани, несмотря на трехверстное расстояние.

В этот сезон много было вечеров у всех наших знакомых. В офицерском собрании Свеаборга был костюмированный вечер: у нас был спектакль на французском языке, шла Lucie ou la sœur de lait; пьеса исключительно из женских ролей. Кто в ней участвовал, кроме сестры моей Aline и меня, не помню, но что я вызвала у всех на глазах слезы, исполняя роль Lucie, это мне памятно. После спектакля мы танцевали. Rosine Hartman, дочь профессора медицины и хирургии и генерал-инспектора всех клиник в Финляндии, была лучшая моя подруга. Она была в полном смысле прелестная блондинка с чудно-голубыми глазами и женственными мягкими движениями. Мы жили очень близко друг от друга, так что виделись почти ежедневно; то она забежит ко мне, то я перебегу площадку и зайду к ней. Другая подруга была дочь губернатора графа Армфельда, Матильда. Высокая, очень эффектная брюнетка, она воспитывалась в институте и потому хорошо говорила по-русски. Кто-то посвятил нам кадриль, назвав каждую фигуру тем цветком, каким каждую из нас прозвали: ее пунцовой камелией, Rosine подснежником, сестру ее Найму шиповником, а меня бенгальской розой. Мы так мало ценили это подношение, что я даже его не сохранила и не помню, кто был автором.

Бал.

В. Первунинский.

Бал имел свои правила, свою последовательность танцев и свой этикет, особые для каждой исторической эпохи. Обязательной принадлежностью бала был оркестр или ансамбль музыкантов. Танцы под фортепьяно балом не считались

В зиму, когда веселье было в разгаре, приехал из Петербурга пасынок одного из тамошних сенаторов, Ш., камер-юнкер, с красивой наружностью. Когда мы, подруги, собирались, то много было разговора о нем, и мы добивались друг у друга, кому из нас трех он больше нравится, причем разбирали его, и каждая делала свои замечания; кто находил, что он важничает, кто – что он фат, а кто – что его красота немного женообразна; тем не менее общий вывод был в его пользу, до следующего откровенного разговора с его братом, которого я знала с самого приезда нашего в Гельсингфорс еще студентом. Танцуя со мной на одном из вечеров, он сказал, что сообщит мне очень интересный факт, и тут же рассказал, что я брату его нравлюсь до такой степени, что, приехав домой с последнего бала, он на следующий день принарядился, чтобы ехать сделать мне предложение, но зашел к матери объявить ей о своем намерении. «А спросила ли его матушка, выйду ли я за него?» – заметила я, желая прекратить этот оригинальный и вместе с тем неловкий разговор, но он перебил меня, прося, чтоб я дослушала до конца, и продолжал: на это матушка посоветовала ему обдумать хорошенько свое намерение; для того, чтобы жить в Петербурге и посещать общество, как он к этому привык, надо иметь средства, тогда как ни у него, ни у вас их нет, а потому, зная его благоразумие, она уверена, что вспышка эта так же скоро пройдет, как пришла. И что же вы думаете? Брат на другой же день объявил матери, что он согласен с нею, тем и кончилось его намерение сделать предложение. При этих словах мы оба разразились смехом; я была большая хохотуша. Брат его, стоявший в конце зала, заметив, что мы смеемся от души, подошел к нам, держа свой кляк настоящим франтом, и спросил с улыбкой о причине нашего заразительного смеха. Я едва могла выговорить, что брат его рассказал мне такой уморительный анекдот, что я не могла удержаться, чтоб не расхохотаться. Как он ни допытывался о причине смеха, но ни я, ни брат его не сказали.

Хотя я смеялась, но в душе мне было досадно; камер-юнкер представлялся нам чем-то идеальным и вдруг оказался заурядным, слабохарактерным. Я тут же решила, что он тряпка, колпак, и вся иллюзия прошла. Вскоре он уехал и не мог уже кружить голову никому.

В эту зиму у меня явились два претендента; приехала одна маменька к тетушке, попросила позвать меня, имея необходимость лично меня видеть и переговорить со мной. После некоторого вступления она объявила, что приехала просить моей руки для сына, сам же он не решался явиться по своей застенчивости, которой я не могла не заметить в нем. Он неотесан, мало образован и добрая маменька надеется, что я не откажу составить его счастье и взяться за его воспитание. Немало стоило мне труда, чтоб не фыркнуть ей в глаза, однако я очень серьезно и вежливо благодарила за сделанную мне честь, при этом объявила, что я вовсе не собираюсь еще выходить замуж и к тому же слишком молода и недостаточно образована сама, чтоб воспитывать себе мужа.

Когда эта мамаша уехала, тетушка расцеловала меня за то, что я так хорошо и деликатно отказала, а сама была просто возмущена, по ее словам, дерзостью этой дамы.

Вскоре после этого явилась одна очень хорошая наша знакомая, тоже русская, жена моряка; она приехала сватать меня для брата, которого я знала с детства. Как она ни старалась выставлять все его качества, между которыми выхваляла способность делать наколки, бантики с большим вкусом, доказывая при этом всю для меня выгоду, но соблазнить меня ей не удалось. Брат ее, беленький, с очень тоненьким фальцетным голоском, скорее походил на женщину, чем на мужчину. Поблагодарив ее, я прибавила, что сама рукодельница и в помощи не нуждаюсь; когда же она посоветовала мне хорошенько подумать, я положительно ей объявила, что вовсе не намерена еще выходить замуж. А тетушка моя все возмущалась, что выпадают на мою долю женихи, вовсе не подходящие мне, по ее мнению. «Хоть ты и бесприданница, но не бойся быть разборчивой, за калеку не выйдешь», – говорила она мне.

Мне многие нравились, как часто нравятся молодые люди, иногда из благодарности за внимание и расположение, ласкающие самолюбие. Некоторые из воздыхателей обращались прямо к тетушке, некоторым она отказывала, не спросив меня, а другие получали отказ мой через нее, поэтому, встречаясь с ними, я делала вид, что ничего не знаю, и благодаря этому отношения наши оставались непринужденными.

Наш сосед, барон Клинковштрем, вдовый, очень умный старик, был большой оригинал, он часто навещал нас, по вечерам, и мы очень были довольны его посещениями; все, что он рассказывал, было очень интересно. У него был женатый сын и внучата, но жили они не вместе. Однажды вечером, когда я подавала ему стакан чая, он спросил меня, люблю ли я его. Так как я знала его оригинальность, то вопрос его вовсе не удивил меня, и я ответила:

– Да, барон.

– Хотите быть моей женой?

– Нет! – ответила я? смеясь.

– Почему нет? – спросил он. – Мне тяжело самому вести хозяйство, подагра часто мучает меня, да, наконец, скучно быть одному, и я желал бы иметь подругу.

Я посмотрела на него пристально, желая прочесть в глазах его, шутка ли это или нет.

– Вы шутите, – сказала я, – потому что, если вы сделали бы серьезно этот вопрос, то, поблагодарив вас за сделанную мне честь, я с свойственною мне откровенностью сказала бы: вы, барон, для меня слишком стары, капризы, простительные вашим летам, я, быть может, не сумела бы переносить с терпеньем, а решиться посвятить свою молодость на то, чтоб нянчиться с мужем-подагриком, у меня не хватило бы духу.

Тетушка посмотрела на меня с удивлением, она не ожидала, что я с такою храбростью выскажу ему то, что думаю. Барон протянул мне руку, сказав, что моя откровенность нравится ему, шутить он не думал, хотя высказанное мною для него не лестно, но, может быть, обдумав хорошенько, я соглашусь на его предложение. На это я ответила, что тронута его расположением, но решения своего не изменю.

Когда он ушел, тетушка сказала: «je crois que le vieux n’est pas dans son bon sens». Несмотря на мой отказ, мы всегда были с ним добрыми друзьями; я была тронута, когда, уходя от нас, он, по своему обыкновению, поцеловал меня в лоб и, протянув руку тетушке, сказал: «C’est une tille d’or, – heureux qui la possedera». Когда после этого случилось нам быть у него вечером, он мне говорил, указывая на место хозяйки: «Вот где назначалось вам место!», а я, смеясь отвечала ему: «Это счастье, что я не решилась на ваше предложенье, j’aurai fait ici le diable a quatre et vous aurai fait fuir de la maison». Разговор этот кончился смехом.

После каждого бала или вечера, когда тетушка уляжется, я имела обыкновение, сидя на ее кровати, передавать ей все впечатления, все разговоры, не скрывая и комплиментов, которые мне говорились. Она часто повторяла, чтоб я не верила пустым светским похвалам, не воображала бы, что хороша собой, и прибавляла, что скромность в девушке лучшая красота, а доброе сердце лучшее достояние.

Летом предстояло празднество двухсотлетнего юбилея университета в Гельсингфорсе. Мне очень хотелось присутствовать на нем, но на лето мы уехали в Ревель, поэтому я не имела никакой надежды поехать в Гельсингфорс. К великой, однако, моей радости, отец привез тетушке письмо от графини Пушкиной, рожденной Шернваль, в котором она просила ее отпустить меня к ней, чтоб присутствовать на торжестве, обещая беречь меня, как дочь.

Сшили мне бальное платье, снарядили в путь, и мы с отцом поплыли на пароходе к финским берегам. Накануне юбилея нас собралось много молодых девиц у Гартмана, и мы плели гирлянды из зелени для украшения актовой залы и лавровые венки для студентов, которые удостоятся степени магистра. Зелень приносили целыми корзинами, готовые гирлянды отправлялись к месту назначения, и там их развешивали. Не помню, в котором часу все собрались в только что оконченную шведскую церковь на Сенатской площади, где служба еще не совершалась. Публика уселась на приготовленные места. Впереди сидел в кресле покрытый сединой старик Францен, известный шведский поэт, всеми уважаемая личность; возле него стоял внук его Гартман, студент. По окончании акта старику-деду и внуку были надеты на головы лавровые венки. Было очень трогательно, когда Францен встал, обнял своего внука и прослезился.

Много молодых студентов были удостоены звания магистра. Вечером был бал в общественном зале; коронованная молодежь танцевала в лавровых венках. Цветов к балу я с собой не привезла, поэтому попросила девушку послать набрать мне васильков и сплела себе венок, но когда сестра графини, Аврора Карловна Демидова, присутствуя при нашем туалете, увидела, что я намереваюсь надеть васильки, уговорила меня их не надевать, говоря, что с моим смуглым цветом лица и черными волосами вечером будет нехорошо; она тотчас же поехала к себе домой и привезла венок из пунцовых цветов и коралловую parure. Я долго не соглашалась ее надеть, не желая быть вороной в павлиньих перьях, сказав ей, что боюсь надевать чужие вещи, так как можно их потерять; она так любезно настаивала, что дольше я отказываться не смела. С графиней Пушкиной нас поехало трое: племянница ее, княжна Sophie Шаховская, m-llе Виллебранд и я. Мы много танцевали и очень веселились. У графини мы встретились с князем Владимиром Федоровичем Одоевским, который знал меня ребенком; мы, дети, очень любили его, а потому встретиться с ним мне было очень приятно. У нее же познакомилась с Петром Александровичем Плетневым и с Яковом Карловичем Гротом. Как приятно проходило время в обществе таких умных и милых людей! Графиня Пушкина была прелестная, веселая и милая женщина. Сестра ее, А. К. Демидова, красавица в полном смысле слова, серьезная, с отпечатком грусти в глазах. Она проводила лето в имении своем Трескенда, в нескольких верстах от Гельсингфорса, куда мы с графиней довольно часто ездили обедать к ней.

Перед отъездом мне написали на память в альбоме князь Одоевский прозой, а Плетнев и Грот стихами.

По возвращении моем в Ревель к дедушке стал ездить все чаще и чаще Р., высокий, длинноносый статский, который преследовал меня своим ухаживанием и вздохами. Дедушка спросил меня раз, заметила ли я, какими телячьими глазами он смотрит на меня, а я в свою очередь спросила, слышит ли дедушка, как он вздыхает при мне, на это он отвечал: «Видно, втюрился в тебя».

Раз я бежала через двор из кухни, где варила варенье, в переднике, с засученными рукавами, с ложкою в руках и раскрасневшейся физиономией. У самого подъезда я чуть не столкнулась с Р. В ответ на его поклон я кивнула ему головой и, не слушая, что он говорил, пробежала мимо него, прямо к себе наверх, откуда не сходила до его отъезда под предлогом головной боли.

Однажды собирались мы на танцевальный вечер в Салон. Только что я начала причесываться, за мной прислала тетушка, чтоб я сошла к гостям, которые желали видеть меня. Узнав, что это Р. с матерью, и досадуя на несвоевременное посещение, я заколола косу и, желая показаться уродом, причесала гладко передние пряди волос и, связав их узлом под самым подбородком, сошла вниз. Когда я вошла, тетушка пришла в ужас от моей прически. Представили меня матери Р., которая приехала, как видно, знакомиться со мною. Я извинилась, что явилась в таком безобразном виде, а она наговорила мне целый короб любезностей по этому поводу. В ту минуту, как я поклонилась, чтоб уйти и избавиться от глупого положения, в котором находилась, Р. подскочил ко мне и пригласил на мазурку, которая, к сожалению, никому не была обещана.

Когда мы приехали в Салон, Р. встретил меня в дверях с букетом цветов, который я наотрез отказалась принять. Как видно, он этого никак не ожидал и, встав в театральную позу, бросил его к моим ногам со словами: «Allez fanez sous ses pieds». Это вышло так смешно, что я быстро повернулась и отошла, чтоб не расхохотаться ему в лицо.

За мазуркой он начал уверять, что его мать в восторге от меня, чему я, конечно, не поварила, не думая, что можно прийти в восторг от фигуры, явившейся с такой оригинальной и неприглядной прической, заслужившей мне выговор тетушки. Затем начались убийственные вздохи, за которыми последовало предложение руки и сердца и уверение в самой пламенной любви. Сознаюсь откровенно, что на этот раз я была чересчур нелюбезна, даже жестокосердна. Я не сочла нужным поблагодарить за сделанную мне честь, как это принято, отказала наотрез и, повернув ему спину, начала разговаривать с моим соседом. По окончании злополучной мазурки я встала, поклонилась и направилась к тетушке. Р. пошел за мной и предупредил, что на следующее утро он явится переговорить с отцом моим, который сумеет склонить меня к согласию. Это нахальство так взорвало меня, что я остановилась, взглянула на него с презрением и сказала:

– Неужели вы думаете, что отец против моей воли заставит меня выйти за человека, которого я не люблю? Этого никогда не будет.

Когда мы возвращались с бала, я передала отцу и тетушке весь разговор с Р., предупредив о визите его. Отец обещал принять его и сказать, что я хозяйка своего сердца, что от меня зависит располагать своей судьбой и что советует ему отказаться от всякой надежды на мое согласие. Я, впрочем, сомневалась, что он приедет после всех любезностей, которые ему пришлось услышать от меня.

Р. действительно явился на другое утро, но с чем приехал, с тем и уехал. Спустя некоторое время мы вернулись в Гельсингфорс, и, к великому моему удовольствию, я избавилась от встречи с ним.

II

Приезд в Петербург. – Бал у Лазаревых. – Каламбур великого князя Михаила Павловича на мой счет. – Танцевальный вечер у Хитровых. – Знакомство с Паткулем. – Представление мое цесаревичу Александру Николаевичу. – Его выбор меня в мазурке. – Стихи Мятлева, посвященные мне. – Folle journée у графини Воронцовой. – Выходки Мятлева. – Разговор с великим князем Михаилом Павловичем. – Шутка Мятлева и ее последствия для меня. – Посещение Паткуля. – Его неожиданная откровенность. – Маскарад в Большом театре. – Вечер у Хитрова. – Находчивость Мятлева. – Поездка в Кронштадт. – Подслушанный разговор

Было решено, что отец отвезет зимой брата моего Николая в Петербург, чтоб поместить его в Царскосельский лицей, но предварительно в приготовительный пансион Оболенского. Тетушка предложила взять меня с собой. Списались с дядей, старшим братом отца, который с удовольствием пожелал принять нас у себя.

Поездка наша была назначена на 2 января 1841 года.

На Рождество была у нас елка; из передней был брошен пакет на мое имя. Этот обычай в Финляндии называется Zulklapp. Узнав почерк Я. К. Грота, я выбежала в переднюю и узнала в человеке, одетом в вывороченную мехом кверху шубу, Я. К. Грота, который, сняв свой медвежий костюм, вошел со мною в зал. Посещая нас довольно часто, он читал нам свои чудные переводы шведских поэтов и считался у нас дорогим гостем. Тут я взялась за брошенный пакет; по мере того, как он развертывался, адреса менялись, последний, наконец, был на мое имя. В нем была круглая длинная бонбоньерка, а к ней много других, одна меньше другой, и в каждой из них листок со стихами его сочинения, которые составляли одно целое. Они написаны были по случаю предстоящего отъезда моего в Петербург с предупреждениями и наставлениями истинного друга, но вместе с тем слишком для меня лестные.

Он сам их прочел и по окончании просил разрешить напечатать их в «Современнике». Несмотря на то, что я убедительно просила его этого не делать и не давала своего согласия, тем не менее, приехав в Петербург, я увидела их напечатанными в издававшемся Плетневым журнале «Современник». Стихам его я обязана успехом моим в свете. Плетнев прочел их наследнику Александру Николаевичу, журнал был распространен, все ждали с нетерпением приезда провинциалки, точно чего-то невиданного. Грот скрыл это от меня и, вероятно, послал стихи для напечатания другу своему Плетневу раньше, чем спросил мое разрешение.

День был морозный, погода ясная, солнышко весело освещало природу, когда мы 2 января 1841 года тронулись в путь. В первой кибитке ехали m-lle Balzer с братом, в другой, вслед за ними, отец со мной. Дорога мне очень понравилась; то она извивалась между гранитными скалами и лесом, то шла с горы на гору. Снег на солнце искрился, а деревья, покрытые инеем, блестели разноцветными камнями. Ямщики в Финляндии ездят очень неосторожно: в гору они тащатся шагом, сам возница идет рядом с повозкой, а с горы, сев на облучок, несется, как шальной, того и гляди, что сани заденут за скалу и перекувырнутся или полетят с нами в пропасть. Мне в первый раз приходилось ехать зимой сухим путем по петербургской дороге, и я невольно любовалась живописной местностью, несмотря на то, что все было покрыто толстым слоем снега. В Ворго на станции нас встретил Яков Карлович Грот, который, кажется, был в то время у Рунеберга, известного шведского поэта.

Пока перекладывали лошадей, мы закусили, напились чаю и, простившись с Яковом Карловичем, который проводил меня пожеланием скорей вернуться, поехали дальше.

По приезде в Петербург дядюшка, которого я почти не помнила, и тетушка, которой я совсем не знала, встретили нас радушно и по-родственному. С тетушкой, несмотря на разницу наших лет, мы тотчас сошлись и подружились, а дядюшка не только полюбил меня, но баловал, так что тетушка уверяла, что с моим приездом он стал неузнаваем; обыкновенно серьезный, он смеялся от души, когда я выкидывала разные фарсы и представляла сцены из виденных в театре пьес и балетов.

Как только отец отдохнул с дороги и мое обветревшее от стужи лицо приняло свой первобытный вид, мы поехали к М. X. Шевич, которая обрадовалась моему приезду и, желая, чтоб я попала на все предстоящие балы, дала отцу список лиц, которым он должен сделать со мной визит. Первые, к кому мы поехали помимо списка, были: Демидова, графиня Мусина-Пушкина, сестра графа, княгиня Шаховская и Оболенская.

Сделав все остальные визиты, согласно желанию m-me Шевич, мы получили приглашение на бал к Лазаревым. День я провела у Шевич, там я одевалась, так как она везла меня на бал.

Перед самым отъездом вошла племянница ее, княгиня Т…кая, которая сочла своим долгом предупредить меня не надеяться на танцоров, прибавив, что теперь мода на дам, а барышни сидят. Я ей ответила, что, не имея ни одного знакомого кавалера в Петербурге, я вовсе не рассчитываю быть приглашенной. Приехали мы довольно рано; Мария Христофоровна представила меня хозяйке, хозяину дома и некоторым знакомым ей дамам как свою родственницу.

При виде такого многочисленного общества и богатой роскошной обстановки я была смущена и стояла возле m-me Шевич, которая познакомила меня с некоторыми барышнями, а хозяйка, очень любезная и приветливая, представила мне кавалеров. Дом Лазаревых и теперь стоит на Невском, рядом с Армянской церковью.

Каково было мое удивление, когда все мои танцы были разобраны, а во время вальса я не сходила с паркета.

Тут я подумала, что княгиня Т. хотела напугать меня тем, что барышни не танцуют.

Приехал на бал великий князь Михаил Павлович, которого мне пришлось видеть в первый раз; он был серьезен и показался мне даже суровым.

Во время одной кадрили решительно не помню, кто подошел ко мне и сказал, что великий князь спросил, кто я, и, узнав мою фамилию, не преминул сделать на мой счет каламбур, до которых он большой охотник. Меня заинтриговало, какой он мог сделать каламбур на мой счет, не зная меня вовсе. Вот какой, ответили мне: «nous avons eu la plus belle traversée de Helsingfors a Petersbourg». Я покраснела, сконфузилась и ответила, что комплимент этот я на свой счет принять не могу.

Рождественская открытка XIX в.

На «бытовых» открытках к Рождеству чаще всего изображали наряженные елки. Традиция украшать хвойное дерево пришла в Россию вместе с первымновогодним праздником из Германии, однако до 30-х годов 19 века россияне, как правило, ограничивались еловыми ветками

Мой первый выезд в большой свет был настолько удачен, что мне не так уже страшно было появляться на остальные балы и вечера, которых в ту зиму была целая серия.

M-me Шевич представляла меня всем: «mа nièce la marquise Traversay», и благодаря этому я была приглашена на все балы, которые давались у Хитровых, Уваровых, Лазаревых, Нарышкиных, Сухозанет, Белосельских и Воронцовых.

На бале графа Воронцова-Дашкова был наследник. Он оставался недолго и не танцевал. Это был первый раз, что я его видела после того, как он приезжал юношей в Ревель, с товарищами своими Виельгорским и Паткулем. Помню, как мы девочками бегали в Екатеринталь, где, стоя перед балконом, любовались цесаревичем. Могла ли я думать тогда, что со временем и я буду близка ко двору.

В этот вечер я танцевала с Ш. Во время танца он поразил меня вопросом, слышала ли я, что в Петербурге распространился слух, будто я его невеста. Вспомнив рассказанный мне братом его в Гельсингфорсе эпизод его с матерью, когда он намеревался ехать просить моей руки, я чуть не расхохоталась, но, к счастью, удержалась и сказала, смеясь, что эта новость до меня еще не дошла, и надеюсь, этот нелепый слух не распространится. Он же может быть совершенно спокоен; я приехала сюда повеселиться, но отнюдь не подыскивать себе женихов. Если же решусь когда-нибудь выйти замуж, то не иначе, как по любви, и предпочту военного статскому. «Как это лестно для нас, статских», – ответил он с поклоном и иронической улыбкой. «Простите мою откровенность, – сказала я, – но я всегда говорю то, что думаю, хотя откровенность бывает иногда неуместна». Я сильно подозреваю, что переданный мне слух был придуман им самим.

На танцевальном вечере у Хитровых я была одета довольно просто: в белом кисейном платье со складками и белым пунцовым цветком на голове. Вероятно, благодаря моей французской фамилии вообразили себе, что я приехала из Парижа, окружили меня, как только я вошла в гостиную, начали восторгаться моим платьем, нашли в нем un cachet parisien и уверяли, что только там умеют одеваться со вкусом. Когда я сказала, что платье сшито дома и в Париже я никогда не была, то верить не хотели, утверждая, что даже выговор у меня парижский, хотя он ничем не отличался от выговора других.

На этом вечере Шернваль подошел ко мне во время кадрили и, поздоровавшись, представил приятеля своего Паткуля, считая нужным прибавить о его качествах: «очень добрый, милый, но ветреный молодой человек». На это я спросила, всегда ли он представляет своих друзей с подобными аттестатами.

В разговоре Паткуль сказал, что видел меня на бале графа Воронцова, где он был с наследником, который оставался недолго, и Паткуль, как дежурный, уехал вместе с его высочеством. Все танцы были мною заранее обещаны, а с ним удалось сделать только несколько туров вальса. На память свою трудно было рассчитывать, поэтому дамы имели очень маленькие книжки в оправе слоновой кости, в которых записывалось, на каком балу, с кем и что танцуешь.

На приглашение его дать ему какой-нибудь танец на один из предстоящих балов я ни одного обещать не могла: все были обещаны заранее.

Следующий бал был в дворянском собрании; я была в белом креповом платье с розовым венком на голове, а мои две густые косы, спущенные петлей к затылку, придерживались воткнутым кинжалом, рукоятка которого была украшена цветными камнями (подарок m-me Шевич). Когда раздался сигнал мазурки, моего кавалера еще не было, и я обещала Паткулю танцевать с ним, если тот не явится. Но в ту же минуту подлетел Феншау (конногренадер) с извинением, что не подоспел вовремя, объяснив, что задержка была за лошадьми, которых он с трудом достал в Петергофе. Паткуль выразил ему свое сожаление, что благодаря его приезду не может танцевать мазурку со мной, но просил его оставить ему место возле нас, пока он пойдет отыскивать себе даму.

Во время фигуры с qualités граф Иван А. Апраксин, выбрав меня и вторую даму, спросил, какими qualités мы будем. Я ответила: «caprice du sort», а другая выбрала «caprice des dames». Не спросив нас, к кому подвести, и не предупредив, он прямо направился к наследнику. На просьбу мою подвести нас к простому смертному он вполголоса сказал мне: «Это по желанию его высочества». Наследник выбрал caprice des dames и протянул мне руку. «Pardon, monseigneur, се n’est pas moi», сказала я великому князю. Взглянув на Апраксина как бы вопросительно, он пошел танцевать с той дамой, а Апраксин, ударив себя по лбу, проговорил: «Ах, я телятина! телятина!». Когда я спросила, за что он себя так величает, он сказал: «Условлено было, что вас назову первой».

Не прошло и двух минут, как подводят ко мне наследника. Когда дама, подведшая ко мне кавалеров, сказала: «Caprice du sort», было бы чересчур наивно не понять, что это его высочество. Танцуя со мной, он сказал: «C’est au caprice du sort que je dons le plaisir de faire votre connaissance». Доведя меня до места, он сказал несколько любезных слов и отошел в противоположный конец зала, где стоял государь и великий князь Михаил Павлович.

Паткуль просил меня, когда дойдет до нас очередь, выбрать наследника. Я долго не соглашалась, но когда он мне сказал по секрету, что это – по желанию его высочества, отказать было нельзя. Откуда у меня явилась храбрость, не знаю. Взяв Паткуля за руку, мы прошли весь зал.

Сделав низкий поклон государю, возле которого стоял наследник, я спросила его высочество: смею ли побеспокоить его. Он поспешил снять саблю, которую взял у него государь, а шляпу – великий князь Михаил Павлович. Когда я подвела своих кавалеров к даме, та, понятно, выбрала того, которого я назвала первым. Так как эта дама была моей соседкой за мазуркой, то наследник, доведя ее до места, остался некоторое время стоять около нас.

Между тем начали показываться маски, подходили, интриговали или просто стояли из любопытства и желанья видеть ближе красавца наследника. В один из туров мазурки мой кавалер так быстро повернул меня, что кинжал выпал из косы почти к ногам наследника. Я так быстро нагнулась, что подняла его сама, хотя многие бросились за ним, и воткнула себе в голову. Маска, стоявшая за мной, спросила, чье сердце я намерена была пронзить, на что я не задумалась ответить: «Если бы знала, кто под маской, то сказала бы – ваше». Послышалось «браво», а маска, в одежде капуцина, сложив крестообразно руки на груди, проговорила со вздохом: «Мое давно ранено вами». Это было сказано так комично, что невольно все рассмеялись.

Наследник, вспомнив, что государь держит его саблю, а дядя – шляпу, направился к ним быстрыми шагами.

С наплывом масок танцы прекратились; m-me Шевич взяла меня под руку, и мы уселись на одной из верхних скамеек залы, чтобы лучше видеть, как прохаживаются маски. Вскоре подошли к нам Мятлев, Паткуль и граф Апраксин, предлагая пройтись по галерее. Апраксина, взял под руку m-me Шевич, Мятлев – меня, а Паткуль шел возле меня. Приведя нас в одну из комнат, где сидел с маской великий князь Михаил Павлович, Мятлев усадил нас и, взяв слово от m-me Шевич, что мы дождемся его возвращения, вышел опять в зал. Не прошло и пяти минут, как вошел наследник, за ним Мятлев и целая толпа любопытных.

Мы встали, когда подошел к нам великий князь, но он заставил нас сесть, а сам стоя разговаривал с нами. Вдруг Мятлев попросил наследника позволить ему прочесть стихи, которые он посвятил мне, и на одобрительный ответ он начал декламировать. Не знаю, что я готова была бы дать, чтоб избавиться от такой пытки; я не знала, куда смотреть, наконец мне стало невтерпеж, я чувствовала, что расплачусь, и решилась просить его высочество приказать Мятлеву не продолжать. Вероятно, по выражению моего лица и глаз наследник понял, что это мне в тягость, и сказал Мятлеву: «Ты доскажешь мне их в другой раз». Вскоре после этого наследник простился с нами, и мы уехали домой.

Когда я сидела с m-me Шевич в карете и жаловалась ей на Мятлева, что он поставил меня в такое ужасное положение, декламируя стихи в присутствии наследника и такой многочисленной публики, добрая старушка не нашла ничего предосудительного со стороны Мятлева и находила скорее, что это была любезность. Если бы я вращалась всегда в большом свете и воспитана была бы иначе, может быть, и я не нашла бы в этом ничего такого ужасного. Бал у графа Уварова был предпоследним. На этом бале вышло недоразумение с танцами. Оказалось, что я пятерым обещала одну и ту же кадриль. Мне кажется, эти господа просто сочинили: обещать двум могло случиться, но пятерым – что-то неправдоподобно. Никто из претендентов не хотел уступить один другому; желая доказать, что преимущества не даю никому, я предложила вытянуть на узелки. Платок m-me Шевич служил пятым концом. Узелок прекратил спор: тотчас, кому он достался, танцевал со мной эту злосчастную кадриль.

Паткуль, с которым мне ни разу не удалось танцевать ни мазурку, ни котильон, ни даже кадриль, был в отчаянии, что на последний бал у Воронцова мазурка была обещана конногвардейцу графу Палену, и ни одного свободного танца не было. Мы были приглашены только на вечерний бал. Перед ужином графиня Воронцова подошла к m-me Шевич и сказала ей, что надеется видеть меня с ней у себя в воскресенье: «je vous prie justamment de ne manquer ni le matin ni le soir». Шевич поблагодарила, но вместе с тем объяснила, что до нас касается только приглашение на вечер, на это графиня выразила свое удивление, сказав, что, если так, то это произошло по невольной ошибке, и, обратясь ко мне, любезно сказала: «je nе veux pas que ma matinée soit gâtée par votre absence, je vous attends sans faute». Поблагодарив графиню, я сказала, что, если это не слишком утомит ma tante, то я, конечно, воспользуюсь ее любезным приглашением.

Паткуль, узнав от графини, что мы будем утром, не прозевал пригласить меня на мазурку, которую я обещала ему с удовольствием. Он нравился мне за то, что никогда комплиментов не говорил, был вежливый, внимательный и веселый молодой человек. Танцевал он, как никто; говоря о нем тетушке, я уверяла, что он танцует идеально. Что я нравлюсь ему, это не трудно было заметить, а «что сердце сердцу весть дает», это старая поговорка.

Для утреннего бала Воронцовых дядя подарил мне светло-желтого крепу на платье, говоря, что этот цвет к лицу брюнеткам. Платье сшили у тетушки, она подобрала цветы, и к назначенному дню, folle journée, все было готово. Утром получила записку от Мятлева с каким-то поручением к отцу и вместе с просьбою дать ему кадриль утром и вечером; обе первые были свободны, поэтому обещаны ему.

Первый, кто нас встретил у Воронцовых, был Паткуль.

Мало-помалу приглашенные съезжались, зал наполнялся. Наследник приехал довольно рано, когда гостей было еще не много; Мятлев воспользовался этим и, стоя в дверях возле него, вытащил из кармана записочку, дал прочесть наследнику: взглянув на меня и получив ее обратно, поцеловал бумажку и сунул снова в карман. Я догадалась, что это, вероятно, моя утренняя записка. Фарсы Мятлева переходили уж через границу всякого к нему снисхождения; я была просто возмущена. Вдобавок всего, подойдя ко мне, он сказал: «Его высочество нашел, что вы очень мило пишете». Одно, что мне оставалось ответить, это выразить сожаление, что я имела глупость ответить па его записку. Вслед за этим он спросил, заметила ли я, что у наследника выросла бородавка. Хотя я доказывала, что это не что иное, как английский пластырь, что, вероятно, за бритьем его высочество порезался, он настаивал на своем. Когда его высочество к нам подошел и начал разговаривать, Мятлев опять подвернулся и начал доказывать мне, что у наследника не бородавка, как я уверяла его, а пластырь. Обратясь к m-me Шевич, я просила ее, как свидетельницу спора моего с Мятлевым, сказать, кто из нас утверждал, что это бородавка. Мятлев рассмеялся и сказал, что он шутил.

Да! Но шутка, конечно, неуместная, не говоря о себе, но в отношении наследника я никак не могла примириться с таким бесцеремонным обращением с его высочеством. Царская семья была для нас чуть ли не земным божеством, с раннего детства нас приучили на коленях молиться за государя, императрицу и наследника, а Мятлев вдруг сочиняет о какой-то бородавке, тут же при его высочестве. Когда я танцевала кадриль с великим князем, то лишь отвечала на его вопросы, а сама заговаривать с ним не рисковала.

В один из промежутков между танцами ко мне подошел генерал Чичерин и передал, что великий князь Михаил Павлович желает познакомиться со мной. Видя, что он направляется ко мне, я сделала несколько шагов ему навстречу. Его высочество показался мне менее суровым, чем на бале Лазарева, где я видела его в первый раз; мы церемонно поклонились друг другу. Великий князь улыбнулся, сказал, что видел меня на бале Лазаревых, спросил, давно ли я приехала, веселюсь ли, довольна ли своим пребыванием, и спросил наконец, передали ли мне каламбур, сделанный им на мой счет. Со страха, что он повторит его, я ответила: «да, мне передали его, но он слишком лестен, чтоб я могла принять его на свой счет». На это он ответил, что от своих слов не отказывается и готов повторить. Мне так часто приходилось конфузиться и краснеть в этот день, что перечесть трудно.

По окончании мазурки, которую я танцевала с Паткулем, все отправились в столовую к завтраку. За столом я сидела между m-me Шевич и Мятлевым, который смешил не только нас, но и соседей. Завтрак начался блинами. Перед жарким Мятлев взял мой букет, присланный мне племянником m-me Шевич, Золотницким, положил его себе на тарелку и, искрошив мои бедные цветы на мелкие куски, начал заправлять салат. М-me Шевич, видя это, сказала: «Voyons s’il va manger cette salade?», на что я ответила: «S’il la mange, il va s’empoisonner ou s’étrangler». Окончив свою работу, он вдруг, подозвав арапа, велел отнести салат адъютанту наследника Паткулю и сказать, что салат приготовлен из букета маркизы. Этим поступком я была так оскорблена, так неприятно поражена, что слезы начали подступать к горлу, и я упросила m-me Шевич встать и уехать, предупреждая, что иначе я расплачусь. Всех сидевших за столом шутка Мятлева не только не поразила, но все смеялись и смотрели то на меня, то на Паткуля, сидевшего за другим столом. Добрая Мария Христофоровна благодаря мне не кончила завтракать; мы встали из-за стола, но, как ни старались удалиться, не быв замеченными, хозяйка дома догнала нас в дверях с вопросом, что случилось. Моя внезапная головная боль была вымышленным предлогом; но на просьбу графини непременно вернуться вечером обещание было дано. Мятлеву, который тоже побежал за нами, m-me Шевич сделала выговор; на все его извинения и уверения, что он никак не думал сделать мне этим неприятное, я не отвечала ему ни слова. В карете я расплакалась, Мария Христофоровна утешала меня, уверяя, что Мятлев так известен своими фарсами и шутками, что на него не обижается никто. «Но ведь я чужая! Приезжая! Вы не подумали о том, каково мне будет вечером встретиться с Паткулем».

Так как m-me Шевич жила на Владимирской, а Воронцовы на Дворцовой набережной, то она просила графиню Ржевусскую позволить нам переодеться на вечер у нее; квартира их была не далеко. Генерал-адъютанта графа Ржевусского я встречала на балах, но никогда не видела графини.

Нам была отведена большая, удобная комната, где мы застали своих горничных с разложенными по стульям платьями. Отдохнув немного, мы переоделись и пошли в столовую, где графиня ожидала нас с чаем. Туг я была ей представлена. Поблагодарив ее за гостеприимство и простившись с ней, мы поехали к Воронцовым. Я ехала далеко не с таким спокойным сердцем, как прежде. История с букетом, без сомнения, известна всем, а главное, меня смущала встреча с Паткулем.

Войдя в сени, мы увидели, что императрица медленно поднимается по лестнице, а за ней шел государь, поддерживая ее за талию, чтоб облегчить ей подъем.

Обождав немного, и мы поднялись. На верхней площадке, с которой дверь в залу была открыта, сидела императрица и отдыхала. Государь, стоявший рядом, держался за спинку стула. После нашего поклона их величествам императрица подозвала m-me Шевич, а я стала у самой стены, опустив глаза, чувствовала на себе пристальный взгляд их величеств. Стоять так близко от них и бояться взглянуть было для меня очень тяжело; не имея счастия знать их лично, я питала к ним какую-то безграничную, восторженную любовь. Когда ее величество отпустила М. X., мы вошли в зал. У самых дверей поджидал нас Мятлев с огромным букетом, и, встав предо мною на колено, он упрашивал принять букет в знак того, что я прощаю ему утрешний поступок. «Ради Бога, встаньте, – сказала я с испугом. – Их величества на площадке, увидят эту сцену, и что они подумают обо мне? Если вы сию минуту не встанете, я уйду с бала». Он встал, но попросил m-me Шевич уговорить меня взять букет, а тот, который был у меня в руках, она взяла себе. Тут подлетел Золотницкий с упреком, что я предпочла его букету поднесенный Мятлевым. На это я сказала ему, что он не имеет права быть в претензии, так как утром я была с его букетом (конец которого был таким трагическим).

Как я ни старалась стоять за m-me Шевич, она все выдвигала меня вперед; на мой вопрос, зачем она не хочет, чтоб я стояла позади, где мне было гораздо приятнее прятаться после всех выходок Мятлева, она мне сказала шепотом, что императрица, желая рассмотреть меня, просила ее поставить меня так, чтоб она могла меня видеть.

С наследником я танцевала одну кадриль, Паткуль был постоянным его vis-à-vis.

Во время котильона, в фигуре, где дамы становятся пирамидой, мне несколько раз сряду пришлось танцевать с наследником. Заметив, что Мятлев, бывший коноводом, посмотрел на меня и начал рассчитывать и размещать кавалеров, я в ту минуту, как они тронулись с места, моментально перешла на другое. Когда кончилась фигура, он, подойдя ко мне, сказал, что я перехитрила его, а я посоветовала ему предоставить случаю, кому с кем танцевать, а не рассчитывать вперед.

После ужина бал кончился в два часа гросфатером; я танцевала с Мятлевым взамен первой кадрили, на которую мы опоздали.

Наступил великий пост, в первый же день приехали к нам с визитом Шернваль с Паткулем; последний привез мне список кавалеров, с которыми я танцевала накануне, а возле имени наследника было нарисовано солнце. Для него его высочество был сияющим светилом.

Вечером я была приглашена к графине Е. К. Пушкиной, которая, желая, чтоб до отъезда нашего я провела еще вечер у нее, собрала своих родных, сестер графа, княгинь Шаховскую и Оболенскую с дочерью, сестру свою А. К. Демидову и графиню Армфельд с ее дочерью Матильдой; из мужчин сам хозяин дома, Шернваль, барон Клинковштрем и, к великому моему удивлению, Паткуль, который не был до того знаком в доме. Во время своего визита у нас Шернваль спросил меня, буду ли я вечером у сестры его; узнав, что да, Паткуль сделал в то же утро визит Пушкиным и был приглашен. После истории с салатом я избегала говорить с Паткулем; он был настолько деликатен, что ни слова не намекнул о нем.

Перед разъездом Матильда, узнав, что на другой день по случаю немецкой масленицы был назначен маскарад в Большом театре, упросила мать свезти ее, говоря, что ей очень интересно видеть маскарад, о котором не имела никакого понятья. Графиня уговорила отца ехать тоже; решено было взять ложу пополам, а Паткуль взялся нам доставить ее.

Тетушка Траверсе никогда не ложилась спать, пока я не вернусь домой; узнав о маскараде, она тотчас согласилась сопровождать меня и обещала обо всем позаботиться.

Утром заехал Паткуль, а так как он не был принят, потому что, кроме меня, никого не было дома, то велел передать мне записку, в которой, указывая № ложи, подписался: «votre très humble serviteur et adorateur». Когда тетушка прочла записку, то сказала, смеясь, что мы, кажется, не на шутку втюрились друг в друга.

Можно ли было так выразиться – «втюрились»? На мое замечание, что выражение далеко не изящное, тетушка оправдалась тем, что это любимое выражение дяди.

Во время обеда раздался звонок; доложили: «Паткуль», который, узнав, что отца нет дома, велел просить меня выйти к нему на минуту, так как он имел поручение наследника Александра Николаевича к отцу.

Так как ни дяди, ни тетушки не было, tante Nathalie, которая, к счастью, находилась в это время со мной и детьми дяди за столом, согласилась пойти со мной и принять Паткуля. Мы вышли в гостиную с салфетками в руках, я представила tante Nathalie Паткуля; он извинился, что явился в неурочный час. Предложив ему стул, я села на диван, от которого тетя отказалась.

Поручение наследника состояло в том, что его высочество желает видеть отца и назначает прием в воскресенье через неделю.

В конце второй недели мы собирались ехать в обратный путь, но я не замедлила сказать, что отец, конечно, охотно отложит наш отъезд, чтоб иметь счастье представиться наследнику.

Увлекаясь разговором, Паткуль, вероятно, забыл, что прервал наш обед, и так долго засиделся, что, наконец, я спросила, обедал ли он. Ответ был отрицательный; на это я ему сказала, что хозяев нет дома, и пригласить я его не могу, впрочем, прибавила я, обед постный, рыбный, а рыбу, по его словам, он не любит. Уверения, что он с детства привык к постному столу, любит и рыбу, ни к чему не привели. В заключение своего визита он спросил меня, знаю ли я о слухе, который носится по городу, что он жених.

На вопрос мой, можно ли поздравить его, он ответил, что это зависит от меня, так как его невестой называют меня.

Я так испугалась его наивного ответа и, боясь, чтоб tante Nathalie не услышала, уронила нарочно салфетку на пол и, поднимая ее, сказала вполголоса, не стыдно ли ему повторять такие нелепые слухи, что, если тетушка слышала, что он сказал, то мне сделают выговор, зачем я приняла его, но, так как она немного туга на ухо, то, надеюсь, она не расслышала. По-видимому, он был озадачен моим ответом и уехал в недоумении, как понять мои слова: «нелепые слухи».

Tante Nathalie пришлось доедать остывший обед, а наивная откровенность Паткуля так смутила меня, что мне уже, понятно, было не до еды.

К вечеру были готовы наши черные домино, бархатные полумаски, статская ливрея для выездного, и тетушкой было даже предусмотрено человека окрестить другим именем и заставить его вызубрить немецкую фамилию, под которой он должен кликнуть карету.

В минуту нашего отъезда дядя поднес мне букет.

Войдя в ложу, мы застали в ней графиню Армфельд с дочерью, Шернваля и Паткуля; кавалеры встали, поклонились. Первый тотчас вышел и отправился в зал, а второй, обратившись к моей спутнице, которую по фигуре он принял за tante Nathalie, просил позволения остаться, в чем отказа ему не было.

Разговаривая с ней, он обратился ко мне с замечанием, что тетушка моя отлично слышит. На это я стала уверять, что в первый раз вижу его, поэтому никогда не могла говорить о глухоте какой-то тетушки, что мы совсем случайно попали в эту ложу, уступив просьбе двух масок поменяться с нами местами. Голос мой совершенно изменился, благодаря ореху, находившемуся под языком.

Я сидела за Матильдой Армфельд, которая забавлялась моей находчивостью интриговать, а бедный Паткуль был в полном недоумении, я ли это или нет.

Пробыв около полутора часа, мы все вышли из ложи, чтоб ехать домой. Паткуль проводил нас, крикнул человека, который явился с шубами, вызубрив свое вымышленное имя. Пока тот ходил за каретой, Паткуль выпросил у меня цветок из букета; долго я не решалась, но, когда тетушка упрекнула меня в скупости, то, передавая ему просимое, я сказала, что разочарование его будет немалое, когда он узнает, что получил его совсем от другой личности, чем думает. Лицо его приняло такое недоумевающее и грустное выражение, что тетушка не вытерпела и сказала, чтоб он не верил маскам, которые по принятому обычаю редко говорят правду, добавив в заключение: «Вы не ошиблись, это она». Он просиял мгновенно, поцеловал ей руку и сказал: «Я был уверен, сердце не могло обмануть меня». Проводить нас до кареты я не позволила.

Дома я сделала тетушке выговор за ее неосторожность, особенно после того слуха, который Паткуль так необдуманно передал мне за несколько часов, но тетушка стояла на своем, уверяя, что нельзя отталкивать человека, который, по-видимому, так сильно полюбил меня и, конечно, имеет серьезные намерения, если решился повторить мне, как будто городской слух, что я его невеста. Но тетушка убедить меня не могла, я до самого конца, как он сильно ни нравился мне, сумела скрыть от него то глубокое чувство, которое он заронил в мое сердце.

На первой неделе Паткуль больше к нам не заезжал; я тоже проводила время дома, только навещала иногда Марию Христофоровну, чтобы узнать, не очень ли утомили ее выезды со мной, понимая, какую жертву старушка приносила для меня. Ее и двух падчериц ее очень занимали рассказы о вечере у Пушкиной и о маскараде; вообще все, что касалось меня, интересовало их.

В начале второй недели был вечера у Хитрово; я была предупреждена, что мы будем ее petit comite et еn pays de connaissance.

Я поехала с графиней Пушкиной, и, когда мы вошли в гостиную, меня тотчас обступили знакомые барышни с вопросом, правда ли, что я невеста Паткуля. На такой нескромный вопрос я ответила, что меня удивляет, кто занимается распространением таких слухов, и было бы очень интересно знать их автора. Это было сказано с видом такого неудовольствия, что на целый вечер я избавилась от дальнейших расспросов. Во время чая я услышала за спиною знакомые шаги и звяканье шпор. Шернваль, стоявший по другую сторону стола, пристально смотрел на меня, точно изучая выражение моего лица. Я чувствовала этот взгляд, хотя не видела его. Вероятно, я покраснела, потому что Мятлев, стоявший возле меня, схватил со стола тарелку с печеньем и, подавая ее, высыпал все мне на платье и на пол. Я отодвинула стул и, упрекая его в неловкости, начала подбирать печенье на тарелку, а он, встав на колено, чтоб собрать с полу, шепнул:

– Простите, я сделал это умышленно; краснея, вы чуть не выдали себя, а за вами наблюдают.

На этот раз он действительно оказал мне услугу; я успела вполне овладеть собою, когда Шернваль мне сказал, что мне давно кланяются, а я не обращаю никакого внимания. Отдавая поклон Паткулю, я извинилась и свалила всю вину на неловкость Мятлева.

Вечер прошел в общих разговорах, в расспросах о Финляндии, одним словом, было очень оживленно, благодаря Мятлеву, который смешил всех запасом своих фарсов. За ужином, когда подали шампанское, Шернваль выпил за мое здоровье, пожелав мне счастливого пути и скорого возвращения.

Только что я взялась за бокал, чтоб ответить или, вернее, поблагодарить, он обратился к Паткулю и отчеканил громогласно: «Пью за твое здоровье, пожелав тебе полного успеха и счастия!».

Не дотронувшись до краев своего бокала, я поставила его на место. После ужина он подошел спросить, за что я так грозно посмотрела на него и не ответила на предложенный тост. Я только могла сказать, что была поражена его бестактностью: пить за мое здоровье и тут же обратиться к Паткулю с разными пожеланиями, когда между нами нет ничего общего; это было в отношении меня крайне неделикатно и неуместно. Он был сконфужен, извинился, говоря, что никак не думал, чтоб я могла принять это к сердцу.

На следующий день приехал Паткуль с визитом. Узнав из разговора отца, что мы на другой день едем в Кронштадт, он предложил довезти нас на тройке, вероятно, предполагая, что если отец согласится, то и меня возьмут в сани; но отец отказался ехать в открытом экипаже.

В назначенный для нашей поездки день Паткуль приехал рано утром, надеясь склонить отца, но предложение его было отклонено и на этот раз. В скважину слегка отвернутой шторы я видела, как он в убранных коврами санях на щегольской тройке, звеня бубенчиками, проскакал мимо дома, заглядывая в окна, в которых сквозь спущенные шторы никого не было видно.

За нами заехала tante Nathalie в четырехместной наемной карете; на запятках красовался огромный тюк сена для прокормления лошадей на сутки.

День был морозный, снег сильно скрипел под колесами. С моей стороны окно было спущено, а в другое ничего не было видно, так сильно оно обледенело. Заворачивая на Английскую набережную, я издали увидела всадника, догонявшего нас на сером коне. Какое-то внутреннее предчувствие шептало мне: «это он», и я не ошиблась. Подъехав и поздоровавшись с нами, он проводил нас до самого взморья. Когда мы проехали по льду версту или две, мне послышался конский топот: это был Паткуль, который вернулся, чтоб узнать, когда мы приедем обратно. Желая, чтоб Паткуль, который был в одном сюртуке, уехал скорее, я поторопилась ответить за отца, который как-то медлил, что мы приедем на следующий день к двум часам.

Тетушка и дядя Ивановы, не видевшие нас еще с приезда в Петербург, обрадовались нам; tante Nathalie была родная сестра tante Vera.

Пошли расспросы о всем, что я видала, о вынесенных мною впечатлениях из большого блестящего света, о том, как веселилась, но вдруг дядя, с улыбкой и покачав головою, спросил, почему я скрываю, что за мной сильно ухаживает один молодой адъютант, кажется, прибавил он, Паткуль, что слух этот дошел и до них, и спросил при этом, нравится ли он мне. Я вся вспыхнула! В ответе моем, что не делаю никакого различья между ним и другими, потому что все одинаково любезны со мной, я, признаться, на этот раз была не откровенна.

Вечером мы все отравились в офицерское собрание, на котором почти исключительно были моряки, большею частью мне знакомые. Там я чувствовала себя в своей среде; оно и понятно, ведь с детства я вращалась в обществе моряков. Провела время на вечере я очень приятно. Надо отдать полную справедливость морским офицерам; они умели принимать у себя с таким радушием, что в обществе их никто из приглашенных не чувствовал себя чужим, и все сливались как бы в одну семью.

После долгого времени мне пришлось встретиться там с адмиралом Ф. Ф. Беллинсгаузеном и женой его Анной Дмитриевной, которой я восхищалась с детства. Домой мы вернулись довольно поздно. Утром я проснулась от разговора в соседней комнате между отцом и тетушками. Услышав имя Паткуля, я стала прислушиваться.

Тетушки советовали отцу положить конец его ухаживанью; он слишком молод, говорят, ветрен, и, как это часто бывает в большом свете, молодежь ухаживает для препровождения времени, а с моей пылкой, экзальтированной натурой я могу полюбить его серьезно, и если он не имеет намерения жениться на мне, то обманутая надежда может очень повлиять на мое здоровье. Отец старался успокоить их, утверждал, что, положа руку на сердце, он не заметил, чтоб я отличала Паткуля от других.

Я кашлянула в доказательство, что проснулась, вскочила, оделась живо, вышла веселая в столовую. Поздоровавшись со всеми, налила себе чай, не показывая вида, что услышала разговор.

III

Возвращение из Кронштадта. – Встреча с Паткулем. – Разговор с отцом. – Бестактность полковника. – Неожиданная отсрочка нашего отъезда из Петербурга. – Первая пахитоса. – Рассказы Паткуля про царскую фамилию. – Пожар Зимнего дворца. – Собачка фрейлины Бороздиной. – Кусочек лимона. – Стихи Мятлева. – Разговор с ним. – Представление отца наследнику цесаревичу. – Разбитый мундштучок. – Предложение Паткуля. – Объяснение с ним. – Мое согласие. – Отъезд из Петербурга

Простившись, мы уехали из Кронштадта. Подъезжая к столице, я услышала, как ямщик сказал: «Они здесь, вон с той стороны окно спущено». Тетушка по глухоте, а отец за скрипом колес не слышали разговора ямщика и, увидев меня раскрасневшейся, спросили, не холодно ли мне и не поднять ли окна.

В эту минуту подъехал Паткуль, поздоровался, сказал, что караулил нас на взморье целый час, думал, что прозевал нас, подъехал сначала со стороны поднятого окна, сквозь которое ничего не было видно, и только благодаря ямщику узнал, что это мы. Тут отец, конечно, догадался, что я раскраснелась не от холода, а совсем от другой причины.

Высадив tante Nathalie у подъезда дома, где она с отцом своим, а моим дедом, Спафарьевым, остановилась, мы поехали к себе в сопровождении милого всадника. У подъезда он соскочил с лошади и, держа ее одной рукой, другою открыл дверцы и помог нам выйти из кареты. Должно быть, отец был так наэлектризован советами тетушек, что, поблагодарив Паткуля, не пригласил его войти. Это было не только невежливо, но даже бесчеловечно; я не вытерпела и напомнила отцу, чтобы он попросил его войти отдохнуть и обогреться, а человеку приказала поводить и подержать лошадь.

Когда мы вошли в гостиную, отец, устав сидеть в продолжение двух часов, прислонился к столу у зеркала и стоя разговаривал с гостем; тогда я попросила позволения пойти снять шляпу, сказав, что вернусь сейчас. Это был один предлог, шляпа вовсе не мешала мне; но надо было во что бы то ни стало вызвать тетушку Траверсе, познакомить ее с ним, чтобы она, по крайней мере, посадила его, сама же я не смела, раз что отец или не желал этого, или не догадался сам. Тетушка сейчас же вышла вместе со мной, я представила ей Паткуля; он поцеловал ей руку, не подозревая, что это та самая особа, у которой он поцеловал руку в маскараде и которая так добродушно выдала меня.

Наверно, он оставался бы долго и забыл о своем коне, беседуя с тетушкой и со мной, если бы наконец отец, вынув из кармана часы, не напомнил мне, что пора одеваться; это был точно намек: «а вам пора убираться».

При прощании тетушка просила его бывать у них, прибавив, что муж будет очень рад познакомиться с ним.

В карете, когда отец отвозил меня к m-me Шевич, я призналась ему, что слышала весь разговор его с тетушками, просила его быть совершенно спокойным на мой счет, в недостатке скромности и сдержанности с молодыми людьми он упрекнуть меня не может. Напомнила ему все сделанные мне раньше предложения, в которых, по просьбе моей, приходилось отказывать то ему, то тетушке Catherine. Это могло служить доказательством, что я вовсе не тороплюсь выходить замуж, а если когда-нибудь выйду, то не иначе, как по любви. Ухаживаниям Паткуля я не придаю никакого серьезного значения и ничего себе не воображаю, как это предполагают тетушки. Доказала ему, как он был невежлив, не предложив ему войти и отдохнуть, после того как он, ожидая и провожая нас до дому, озяб и устал.

– Видно, советы тетушек подействовали, – сказала я, – потому что это было так мало похоже на тебя, что мне за тебя было совестно, и я пошла попросить тетеньку выйти в гостиную и принять его любезнее.

При этом я поцеловала отца и сказала:

– Скрывать от тебя не хочу, что из всех, которых я видела, мне только нравится Паткуль. Я не заглядываю вперед, но предупреждаю тебя, если и он со своей стороны полюбил меня и сделает мне предложение, то если ты не дашь мне своего согласия, я пойду в монастырь, это я тебе обещаю.

Отец засмеялся, поцеловал меня и сказал:

– Глупенькая, кто же искреннее может желать твоего счастия, как не я, твой отец!

Карета остановилась и прервала нашу задушевную беседу. Выпустив меня, он поехал дальше.

Я с большим удовольствием проводила время у m-me Шевич, несмотря на то, что, кроме нее и двух далеко не молодых ее падчериц, я редко встречала у нее кого-нибудь из посторонних. Им нравилось, с каким оживлением я рассказывала обо всем, с кем танцевала, что говорила; жалобы на Мятлева, на его шутовские выходки веселили их и заставляли хохотать иногда до слез.

Войдя в этот день в гостиную, я застала М. X. с каким-то полковником; она познакомила меня с ним. После нескольких любезных фраз, которыми он удостоил меня, он сказал, что может сообщить мне добрые вести из Ревеля. Полагая, что добрые вести касались моих родных, я спросила, видел ли он бабушку и здорова ли она. На это он ответил, что не был у нее, не быв знаком в доме, но может передать нечто для меня приятное, а именно: что сестра Паткуля, m-me Паткуль, приезжает на днях сюда и везет брату письмо отца с разрешением на его женитьбу.

Эта бестактность превзошла все остальные. Обратившись к m-me Шевич, я сказала:

– Вероятно, полковник не расслышал моей фамилии и принимает меня за другую.

Сделав ему при этом короткий и серьезный поклон, я вышла в другую комнату, где застала обеих барышень, бросилась на стул и расплакалась. На вопрос их, что случилось со мной, я рассказала им о сообщении полковника, прибавив:

– Чем заслужила я такое неуважение к себе?

Обе не знали, как и чем утешить меня, целовали, повторяя несколько раз:

– Quel imbécile!

После ухода полковника М. X. вышла к нам и, узнав причину моих слез, сказала:

– Soignez vos yeux et nе faites pas attention aux paroles des sots.

Да! Это легко было говорить им, а я это долго забыть не могла. Я осталась у них до вечера; беседа шла о том о сем, но между разговором невольно возвращались au manque de savoir vivre полковника.

Возвращаясь домой, при всем моем негодовании на него, я думала: «А что, если это правда? Не мог же он выдумать». Сестра! Письмо! Разрешение! Все путалось в моей голове, а сердце так и стучало.

С тетушкой мы много толковали о сообщении полковника, которое я передала ей слово в слово.

Кажется, с этого дня я еще сильнее полюбила Паткуля, повторяя себе, что он не ветреная бабочка, порхающая с цветка на цветок, а, верно, тоже полюбил меня.

Накануне назначенного дня приема у наследника Паткуль приехал сказать, что его высочество извиняется, что не может принять отца в это воскресенье, по какой причине, не помню, а просил прибыть в следующее.

Как он признался мне позже, это по его милости прием у наследника был отложен; сестра, которую он ожидал из Ревеля, еще не приехала, и, боясь, что мы уедем до получения письма его отца, просил его высочество отдалить прием на целую неделю.

Пробыть еще лишнюю неделю в столице мне, понятно, улыбалось. Этой отсрочкой я воспользовалась, объехала еще раз всех прежних и новых знакомых, которые были все так милы, добры и любезны ко мне. Я не могла не быть благодарной за тот ласковый прием, который был мне сделан во время моего пребывания в Петербурге.

Семейство Карамзиных и князя Одоевского и его жену я знала еще в Ревеле; Одоевские видели меня почти ребенком. Князь был худенький, тихенький, добрый, с женоподобным лицом, а княгиня высокая, полная, решительная. Забыла упомянуть, что однажды, когда я обедала у них, сестры княгини, Пущины, предложили мне выкурить пахитосу. Сначала я отказалась, но когда они сами закурили и подали мне зажженную пахитосу, я решилась испытать, вкусно или нет. В то время была мода курить. Хотя у меня закружилась слегка голова, но я нашла, что это очень приятно.

Тетушка до того баловала меня, что когда я вернулась с обеда и рассказала ей о пахитосе, то, не находя в этом ничего предосудительного, она тотчас же подарила мне несколько пачек, а дядюшка, баловник порядочный, прибавил к ним мундштучок.

Вот с этого-то времени, т. е. с восемнадцатилетнего возраста, я не отстала от этой дурной привычки. Отец не курил и не одобрял тех, которые предавались этому занятию, о дамах и говорить нечего. Не желая сделать ему неприятное, я не курила при нем, пока не вышла замуж.

Паткуль, который успел познакомиться с дядей, очень понравился как ему, так и тетушке.

Действительно, он имел все, чтоб привязать к себе: веселый, без малейшего фатовства и жеманства, прост в своем обращении, душа на распашку. Хотя красавцем назвать его нельзя было, но редкая доброта читалась в его темно-карих, выразительных глазах. Тетушка не стеснялась уже своим скромным столом, оставляла его иногда обедать, когда он, бывало, засидится у нас. Он, конечно, с благодарностью принимал приглашения и ухитрялся всегда найти место возле меня. Видя мою сдержанность, он допытывался, почему я так холодна с ним. Если бы он мог только знать, что происходило у меня в душе, он не задал бы такого вопроса.

Во время его посещений я рассказывала ему о Финляндии, о нашем житье-бытье, о семье, подругах, о занятиях моих, как вообще я была там балована обществом, как веселилась на незатейливых вечерах, и под конец прибавила, что там не занимаются сплетнями, как здесь; только на так называемых cafe kala, на которые собирались после обеда старушки, за кофеем сообщались разные новости, верные и часто неверные.

Но мои рассказы были далеко не так интересны, как его; он в подробности рассказывал нам о времени своего воспитания с его высочеством, описывал ангельскую доброту государя, императрицы и наследника, признался, что он боялся строгого взгляда государя, а если государь делал выговор за неудовлетворительные баллы и обещал в следующий раз наказать, тогда, говорил Паткуль, такой страх разбирал, что дрожь пробегала по всему телу.

По утрам, по словам рассказывавшего, все трое ходили здороваться с государем; первым, конечно, подходил наследник. Однажды государь спросил великого князя, знал ли он накануне уроки. На ответ «не знал» государь не поцеловал его. Тут наследник сказал сквозь слезы:

– «Аlеу» тоже не знал.

– А тебя спрашивают? – строго произнес Государь. – Изволь встать на колени!

– Я был в отчаянии, – говорил Паткуль, – что из-за меня наследник был наказан, и как только мы вышли из кабинета государя, я побежал к Карлу Карловичу Мердеру и, заливаясь слезами, бросился ему на шею, умоляя его пойти выпросить у государя прощение. Мердер был чудный человек, которого мы все любили, и я знал, что он исполнит мою просьбу; он тотчас же пошел к его величеству, сказал, что я безутешно плачу и прошу простить наследника. Государь отпустил Александра Николаевича со словами, чтоб этого больше не случалось. «А теперь, – прибавил государь, – пойди, поблагодари Аlеу, который выпросил тебе прощенье».

Этот рассказ служил доказательством, что государь был требователен в отношении к своему сыну и не делал различия между ним и товарищами. Об играх, уроках все было упомянуто, танцклассы и уроки рисованья были общие с великими княжнами, Марией, Ольгой и Александрой Николаевной.

Увлекательны были рассказы Паткуля о путешествиях по России и за границей. Во время пребывания их в Англии был бал у королевы Виктории, с которой он имел честь танцевать. Она была еще не замужем и чуть ли не в тот год вступила на престол.

Как очевидец пожара Зимнего дворца, Паткуль передал нам о нем малейшие подробности.

Все, что было подарено ему их величествами и высочествами со времени поступления его во дворец, т. е. с семилетнего возраста, сделалось жертвою огня. У него была полная библиотека всех классиков, минералогический кабинет, в котором находились всевозможные камни, не исключая драгоценных. О спасении своих вещей он не думал. Увидя, что дворец горит, он побежал по фрейлинскому коридору предупредить живших там фрейлин о грозящей опасности, с тем чтоб они успели уложить свои вещи. Одна из этих девиц, а именно Бороздина, дала ему свою собачку, прося сберечь ее. Он снес ее к себе в комнату, запер и отправился в зал, куда собрал людей, чтоб спасти мраморную статую императрицы. Но в то время, как они старались отделить статую от пьедестала, вошел государь, приказал им уйти и сам пошел за ними. Едва его величество успел переступить порог соседней комнаты, как пол зала с страшным грохотом провалился. По переезде императрицы в Аничкин дворец Паткуль ездил из одного дворца в другой, перевозя ее вещи. Собачка Бороздиной, к величайшему ее горю, или убежала, или сгорела вместе с его вещами. За это долго дулась на него Наталья Николаевна и не говорила с ним. «Какая она злая, – заметила я, – у вас все сгорело, а у нее только собачка», и мы вместе посмеялись над ее странностью.

В 1840 году Паткуль был послан государем на Кавказ, участвовал в десанте против горцев под начальством адмирала Лазарева и был вызван обратно его величеством незадолго до моего приезда. Судьба покровительствует ему, как он уверял, говоря, что если бы он оставался дольше, то не имел бы счастья увидеть меня и познакомиться. На это тетушка сказала ему шутя:

– Я думаю, вы не много бы потеряли, если не познакомились бы с ней, она такая скрытная, капризная, я совсем не довольна ею.

Он посмотрел на нее, потом на меня, я рассмеялась и сказала:

– Спросите же, зачем она любит и балует меня, если я такая нехорошая.

Между прочим он просил позволения бывать у тетушки и после моего отъезда, извиняясь при этом, что теперь так часто надоедает ей.

За несколько дней до моего отъезда я поехала к m-me Шевич, которая ждала меня. Уже при встрече я заметила по выражению ее лица, что она должна была мне что-то сообщить. Посадив меня возле себя, она сказала, что Мятлев был у нее утром с просьбою позволить ему привезти к ней Паткуля и просил пригласить его тоже к вечеру, так как он знает, что я буду у нее. Согласие было дано, визит сделан, и Паткуль был приглашен.

– J’espère, Marie, que vous nе m’en voulez pas, lorsque Мятлев demande quelque chose, il n’y a pas moyen de lui refuser.

– Зачем, ma tante, вы пригласили его? Вы знаете, что Паткуль нравится мне, я всегда рада видеть его, но на этот раз мне неприятно, что он будет. Без того уже так много толков о нем и обо мне, а появление его у вас даст новый повод к сплетням.

– Soyez tranquille, chère enfant, je sais ce que je fais!

Допытываться смысла ее слов мне не подобало; я была уверена, что необдуманно она не поступит.

Когда вечером Мятлев с Паткулем вошли, меня опять бросило в краску; в руках у меня была чашка с чаем, над которой я нагнулась и поднесла ее ко рту.

Поздоровавшись с хозяйками, оба подошли ко мне. Паткуль, придвинув стул, сел возле меня, а я ради contenance вынула из чашки лимон и взяла его в рот. Мой сосед так испугался, увидя это, что чуть-чуть не отдернул мою руку, но, опомнясь вовремя, убедительно просил не есть лимона, уверяя, что это очень вредно для здоровья и что, уступив его просьбе, я докажу ему, что он не совсем лишен моего расположения. Испугом своим он насмешил меня, и я сказала, что хотя убеждена, что этот ломтик никакого вреда причинить мне не может, но я уступаю, желая доказать, что я вовсе не такая упрямая или дурная, какою тетушка меня отрекомендовала. Надо было видеть в эту минуту его довольное лицо; он не знал, в каких выражениях благодарить меня.

С каждым днем мне становилось все труднее и труднее скрывать от него то чувство, которое к нему питала. Это было не мимолетное увлечение, а что-то новое, серьезное и глубокое. А между тем из страха, что он может догадаться, я становилась все холоднее и сдержаннее с ним.

К концу вечера Мятлев, сказав, что написал стихи на мой отъезд, просил разрешения m-me Шевич прочесть их и, обратившись ко мне, прибавил:

– Надеюсь, что на этот раз вы не заставите меня замолчать, как в маскараде.

Стихи эти вызвали всеобщий смех сплетением русских, французских и шведских фраз. В них он приглашал меня остаться в Петербурге, доказывая холодность финляндцев, которые могут только «масло сбить, салакушку скоптить прекрасно» и проч. Понятно, что я заступалась за финляндцев и не соглашалась с его мнением о них.

Прощаясь, он вручил мне листок, обещая непременно заехать еще простится со мною.

Паткуля на следующей день я не видела, он был дежурным. Вечером доложили мне о Мятлеве, я вышла к нему. Вид у него был озабоченный; здороваясь со мной, он сказал, что прислан наследником спросить, почему я отказала Паткулю.

Это так озадачило меня, что в первую минуту точно столбняк на меня нашел, но это продолжалось недолго, и я сказала:

– Меня удивляет, если наследник действительно дал вам такого рода поручение. Паткуль мне говорил, что никаких секретов от его высочества не имеет и не имел, ему известны самые сокровенные мысли Паткуля, поэтому мне что-то трудно верится, чтобы вам дано было такое поручение его высочеством. Но, желая удовлетворить ваше любопытство, хотя и не знаю, почему вы принимаете такое горячее во мне участие, скажу, если это может успокоить вас, что Паткуль предложения мне не делал, следовательно, не дал мне случая отказать ему.

– Значит, – воскликнул радостно Мятлев, – если он будет просить вашей руки, вы дадите ее?

– Вопрос слишком нескромен! Ответа на него дать вам не могу, – сказала я, смеясь.

Поцеловав мне руки и пожелав доброго пути, он сказал:

– Теперь я спокоен! Надеюсь, мы скоро увидимся.

Сменившись с дежурства, Паткуль приехал на другой день к нам. За обедом он напомнил отцу, что завтрашний день в 2 часа наследник ожидает его к себе. Вечером он извинился перед тетушкой, что не может остаться по случаю приезда его старшей сестры из Ревеля, которая привезла ему письмо от отца и с которою он обещал провести вечер. Пока он говорил, ко мне подбежал один из меньших сыновей дяди, которого я взяла на руки; слух у меня был чуткий; заставляя прыгать мальчика у себя на коленях, я все слышала и не проронила ни слова.

К назначенному часу отец отправился во дворец, где встретил его Паткуль.

Приемом наследника цесаревича отец был совершенно очарован. Говоря обо мне, его высочество сказал, что грешно держать меня в Финляндии, следует переманить в Петербург. Не был ли это лишний намек на то, что так скоро осуществилось?

К обеду Паткуль приехал к нам, отец сообщил ему о том восторженном впечатлении, которое произвел на него его высочество, а Паткуль на это ответил, что иначе и быть не могло: «Наследник воплощенный ангел».

Вообще о царской семье Паткуль говорил всегда с такою любовью или, вернее сказать, обожанием, что восторг его невольно передавался слушателям.

Тетушка как-то проболталась, что я курю, но стесняюсь при нем, тогда он подал мне свой портсигар и просил закурить пахитосу. Папирос не существовало в то время.

Прощаясь с ним, при его уходе я уронила мундштучок, подняв его, увидела, что кусочек янтаря откололся, и положила на стол. После его отъезда мундштука на столе не оказалось, я думала, что тетя или дядя спрятали его, чтоб помучить меня, но они утверждали, что не видели. Мундштук словно канул в коду.

23 февраля, в день нашего отъезда, приехал дедушка проститься с нами. Зная об ухаживании за мною Паткуля (которого он не видел никогда) и любя меня безгранично с самого моего детства, он повторил мне те же предостережения, которые я невольно подслушала в Кронштадте. Ведь никто из них не знал Паткуля, а между тем только повторяли: «молод и ветрен». Как нарочно, пока дедушка сидел у меня, раздавался звонок за звонком; при каждом звонке я вскакивала и выбегала в переднюю. Боясь, чтобы Паткуль не встретился с дедушкою, я хотела направить первого через коридор прямо к тетушке, На вопрос дедушки, зачем я вскакиваю так часто, я отвечала, что жду письма от своих из Гельсингфорса; отчасти это было верно.

По правде сказать, я не понимаю, почему я так боялась этой встречи. Дедушка был такой добрый, чудный старик, и я уверена, что Паткуль понравился бы ему.

Прощаясь, дедушка крепко поцеловал меня, перекрестил и сказал: «Даст Бог, весной вы все приедете к нам в Ревель, до свиданья!». Но, выходя из комнаты, погрозил пальцем со словами: «Не увлекайся». «Не бойтесь», – ответила я, а сама подумала: «Поздно!».

Вскоре приехал Паткуль и, передавая мне новый мундштучок с моим вензелем, просил принять его и разрешить ему оставить на память старый.

Я отказалась принять и требовала возвратить мой, он это сделал, вынув его из своего портсигара, но, по-видимому, с большим сожалением.

Кроме Паткуля обедала у нас tante Nathalie Спафарьева. Дедушка был к кому-то отозван, а она желала провести еще несколько часов с нами. Верно, она догадывалась, что дело принимает серьезный оборот, в особенности когда тетушка после обеда предложила ей пойти посмотреть, как укладывают мои вещи. Это был предлог оставить нас вдвоем по просьбе его.

Оставшись с ним еn tête-à-tête, я предугадывала приближение минуты решения моей судьбы; сердце забилось у меня так сильно, что стук его барабанил в ушах. Непреодолимая робость вдруг овладела мной, и в ту минуту, когда я встала, чтоб следовать за тетушкой, Паткуль просил меня выслушать его одну минуту.

Вряд ли на моем месте кто-нибудь ответил бы такою глупостью, как я, что не имею с ним никаких секретов и он может говорить со мной при других. С этими словами я вышла с ним из комнаты.

Странное дело, почему именно пред ним мною овладела такая ничем не объяснимая робость; разве только потому, что я действительно любила его.

Тетушка, увидя нас входящими почти вслед за нею, недоумевала, как успели мы переговорить так скоро, но, взглянув на него, она поняла по грустному выражению его лица, что между нами ничего не было кончено.

После чая я пошла переодеться в дорожное платье. Вдруг входит тетушка с недовольным лицом, начала делать мне выговор по-французски, что я, как глупая девчонка, вела себя в отношении Паткуля, который обескуражен и в отчаянии, не зная, как принять мое нежелание выслушать его. Когда она увидела, что у меня слезы навернулись на глазах, ей стало жаль меня; руки у меня были как лед, и я вся дрожала.

– Что же ему сказать? – спросила она.

– Чтоб он пошел к отцу, и когда заручится его согласием, получит мой ответ.

В будуаре он ожидал меня, передав, что отец его согласен на его женитьбу, и мой ничего не имеет против этого, посмотрел на меня умоляющим взглядом и сказал, что счастье его в моих руках, что он ждет от меня решения своей судьбы. Посадив его возле себя, я просила его выслушать меня и ответить откровенно на мои вопросы. Обдумал ли он хорошенько, на что решается? Воспитанный в царских хоромах с наследником русского престола, будет ли он довольствоваться скромной семейной жизнью? Уверен ли он в том, что не пожалеет когда-нибудь, что пожертвовал всем для меня, которая, кроме любящего сердца, ничего дать ему не может и положительно никаких средств не имеет? У отца нас семеро, и он обеспечить меня не может ничем. Я не балована, лишений не боюсь и готова все перенести для человека, которого люблю.

На это он мне ответил, что, сам не имея достаточно средств, он никогда не решился бы, как бы сильно ни любил меня, сделать мне предложение, если бы наследник, от которого он ничего не скрывал, не сказал ему, видя его таким грустным: «Сделай предложение, женись, я тебя не оставлю». «На этот счет, – прибавил Паткуль, – я был спокоен, но так как вы не давали мне предпочтения перед другими, я до этой минуты не был уверен в вашем согласии». Протянув ему руку, которую он в первый раз мог поцеловать, я сказала, что вручаю ему свое счастье и всеми силами буду стараться составить его для него.

Дорого я дала бы, чтоб отодвинуть на один денек наш отъезд, но лошади были поданы, надо было собираться в путь.

Не имея еще согласия государя, Паткуль просил отца и меня сохранить помолвку нашу втайне и сказал, что императрица, благословив его, обещала сама сообщить его величеству и просить его разрешения.

В минуту отъезда было подано шампанское; чокаясь рюмками, тетя и дядя знаками выпили за наше здоровье, быв предупреждены, что это до поры до времени должно остаться тайною, и пожелали нам счастливого пути. Взяв с них обещание навестить нас в Финляндии в непродолжительном времени, мы уселись с отцом в крытые сани или так называемую кибитку, и под звон бубенчиков лошади помчались, унося меня с грустью о предстоящей разлуке, но вместе с тем счастливую, от гостеприимного дома дяди и столицы, где я была принята не только любезно, но даже, могу сказать, с баловством.

Когда мы подъехали к первой станции, там остановилась, кроме нашей, еще другая тройка. Сюрприз был самый неожиданный и приятный, когда подошла к нам тетушка с Паткулем, которому она предложила ехать проводить нас.

Пока перекладывали лошадей, мы поговорили, простились еще раз и расстались на неопределенное время.

IV

Мои письма к тетушке. – Уведомление Паткуля о согласии государя на его женитьбу. – Разрешение переписываться с женихом. – Знакомство с родными моего жениха. – Его няня. – Приезд Паткуля. – Первый подарок жениха. – Испуг. – Приключение во время поездки в Вышгород. – Серенада студентов. – Моя свадьба. – Отъезд в Петербург. – Посещение баронов Арпс-Гофен

По приезде домой я тотчас же сообщила тетушке о предстоящей перемене моей будущности. От сестер и братьев пришлось скрыть, так как до разрешения государя помолвку мою объявлять было нельзя. А дети ничего не умеют держать в секрете.

Почтовое сообщение было в то время один или два раза в неделю, но с первою же почтою, после моего отъезда, я получила от жениха, на французском языке, церемонное письмо с заглавием Mademoiselle, но иначе и быть не могло.

Отвечать на письма его мне не было разрешено. Быв уверена, что он навещает дядю и тетю, я поручила последней передать ему, что письма его получены мною, но чтобы ответа на них он не ждал, так как мне не позволено переписываться с ним, пока мы не будем объявлены женихом и невестой.

Вскоре мы были обрадованы приездом дяди и тетушки. Весьма понятно, что главное место в наших с тетей задушевных беседах занимал он, мой жених.

Тетушка призналась мне, что дает ему читать все мои письма к ней и надеется, что я не в претензии за эту нескромность с ее стороны, и что он ждет с нетерпением разрешения государя, чтоб я наконец могла писать ему. К сожалению, наши дорогие гости оставались очень недолго у нас; они спешили вернуться к детям.

Зная теперь, что он читает мои письма, я приложила больше старанья и откровенно высказывала в них свои чувства и мысли.

Однажды, когда я окончила письмо в восемь страниц, tante Catherine пожелала прочесть его. Отдавая мне его обратно, она сказала:

– Я не подозревала, что ты можешь так хорошо писать, но послать его нельзя. Ты просишь передать сердечный поклон «дорогому Александру», это не идет; зачеркни хорошенько и назови его или по фамилии или женихом.

Тут, признаться, я не выдержала, назвала тиранством воспрещать мне переписываться откровенно с тетушкой, которая так добра ко мне и к которой я привязалась всем сердцем.

На это она начала доказывать, что свадьбы часто расходятся; Паткуль так молод, что на постоянство его я рассчитывать не должна, а потому молодая девушка должна держать себя всегда осторожно.

К чаю я наверх не пошла под предлогом головной боли, прочла еще раз свое бедное письмо и, заливаясь слезами, разорвала его на клочки.

Когда тетушка сошла вниз и застала меня в слезах, спросила о письме, желая прочесть его еще раз, чтоб решить, можно ли отправить его с выражением «дорогому Александру» или нет. Показав ей клочки, я ответила, что оно уже не существует. Никак не ожидая, что я решусь уничтожить его, тетушка очень недовольным тоном сказала: «C’est par méchanceté que la lettre est détruite!» – на что я ответила: «Votre tyrannie m’а révoltée». Ответить так тетушке, которая после смерти матери заменила нам ее, было очень нехорошо с моей стороны, но я была вспыльчива, а главное, я чувствовала себя обиженной за Паткуля, в котором она допускала возможность изменить мне.

Наконец, в апреле получаю письмо от жениха, которое начиналось: «Ура! вчера 4-го на вечере у императрицы государь, взяв меня за плечи, ввел перед собой в гостиную со словами: „се жених грядет!“ – и, повернув меня к себе, поздравил и поцеловал». Оказывается, что его величество хотел объявить его женихом в то самое число, когда, за год перед тем, наследник сделался женихом, вот почему он так долго медлил своим согласием.

Тут императрица поцеловала Паткуля и поздравила официально, как и все великие князья, княгини и княжны, сопровождая поздравления наилучшими пожеланиями. Весть, что я невеста, разнеслась по Гельсингфорсу с быстротой молнии; чуть ли не с первого дня начали приезжать с поздравлением.

Моим лучшим друзьям: Rosine Hartman и Mathilde Armfeld – я тотчас написала по получении письма жениха, и обе прибежали немедленно ко мне. Все приняли горячее участие в моей радости.

Дождалась я наконец счастливой минуты, когда имею полное право писать жениху. Села к столу, взялась за перо, написала Monsieur, а дальше не подвигается, сидела чуть ли не целый час. Первое письмо должно быть более или менее церемонное, тетушка будет читать его, написать холодно – это огорчить его, а высказать то, что я чувствую, не позволялось. На слове «Monsieur», мое перо так и застряло. Наконец я попросила тетушку помочь мне, на что она посоветовала написать черновое, и она поправит его. Каково мое было удивление, когда, прочитав его, она заметила, что оно слишком холодно, и я могу выражаться ласковее и с бо́льшим чувством. Скажи она мне это раньше, я не сидела бы, как истукан, целые часы за сочинением этого письма.

Когда я принесла ей прочесть следующее, она объявила, что теперь могу писать ему без ее контроля и под диктовку своего сердца. Наконец я начала выходить из-под строгой опеки; тетушка была уверена, что излишней нежности не позволю я себе никогда.

Получив от жениха список с именами отца и сестер его (их было восемь), я всем написала немецкие письма, прося принять меня благосклонно в их семью. Ответы получила самые сердечные.

Вскоре дошла до нас из Ревеля грустная весть о кончине tante Nathalie Спафарьевой. Если бы я могла предвидеть, что день моего отъезда из Петербурга был днем нашего последнего свидания, то я, конечно, сообщила бы ей под секретом, что я невеста, и уверена, что она порадовалась бы моему счастью.

Как только море очистилось от льда, отец отвез меня погостить к бедным старичкам, оставшимся после кончины дочери совершенно одинокими. Мне, как невесте, не разрешили носить черное платье, а сшили серое, в котором я явилась к дедушке и бабушке. Приезду моему они очень обрадовались, я старалась, насколько могла, развлекать их и быть полезной в доме в тот короткий срок, который провела у них.

На другой день нашего приезда я с отцом поехала знакомиться с будущей моей родней. Генерал Паткуль, отец жениха, был комендантом и жил с семьей в Вышгороде.

Такого ласкового, радушного приема я никак не ожидала, с первой же минуты была принята как дочь и сестра, и дружеские отношения установились между нами с первого дня.

Жила еще старуха-няня, Григорьевна, нянчившая моего жениха до поступления его во дворец. Меня повели к ней, представили и спросили, нравится ли ей невеста Александра Владимировича. Старушка прослезилась, просила позволения поцеловать мне руку, которой, понятно, я не дала, а, обняв ее, расцеловала.

– Какая ты ласковая! – проговорила она. – Полюби моего Александринку, ведь он такой у меня добрый, хороший.

Перекрестив меня и пожелав нам счастья, она просила не прогневаться, говоря, что питомца своего она всегда осеняет крестным знаменьем, когда он наезжает в Ревель.

Всю прислугу созвали, чтобы показать невесту молодого барина.

На другой день отец с старшими дочерьми приехал отдать официальный визит моему отцу и мне и возобновить знакомство с дедушкой, с которым они были, не знаю за что, в неприязненных отношениях. Примирение последовало. Старое кануло в воду, и о нем не вспоминалось.

Однажды, когда я сидела с моими старичками за утренним кофе, мне послышался звук колокольчиков. Не успела я подбежать к окну, как мимо дома пронеслась почтовая тройка с военным в адъютантской фуражке. Это он! Сердце ошибиться не может, подумала я и, подойдя к дедушке, передала ему предположение. Видя, как я волнуюсь, добрый дедушка предложил для моего успокоенья написать записку одной из сестер жениха, которую взялся тотчас отослать.

Присев у окна, я решила не вставать с места, пока не получу ответа на мою записку, но не прошло и четверти часа, как я увидела карету, в которой сидел в полной форме генерал Паткуль. Увидя меня у окна, он, улыбаясь, кланялся в спущенное окно, заслоняя собой своего соседа, присутствие которого я угадала, но видеть не могла. В одно мгновенье я очутилась в передней, отец его развел руки, думая, что он скроет собой, но я, не поздоровавшись с ним, проскользнула под его руку и бросилась к жениху. Это было первое свидание жениха с невестой после трехмесячной разлуки.

Представили его моим старичкам, которым он очень пришелся по сердцу; дедушка оставлял его обедать, но, не видя давно отца и сестер своих, он выразил желание провести с ними день и упросил отпустить меня к ним.

Во время своего визита он передал мне на память нашего первого свиданья небольшой футляр и, прося принять его, прибавил, что это драгоценная для него вещь; наследник цесаревич подарил ему ее в Англии, к балу королевы Виктории, с которой он имел честь танцевать.

Это была булавка с крупным бриллиантом, оправленным в когтях. Мне же эта булавка тем более была дорога, что он носил ее при статском платье. Как верить после этого предрассудкам, что дарить булавки нехорошо? В нашей тридцатишестилетней счастливой супружеской жизни не только не было ни одной ссоры, но никогда малейшее облако не помрачило пройденного нами пути.

Отпущен он был только на десять дней, а так как он желал познакомиться с тетушкой, братьями и сестрами моими, то мы решили отправиться на пароходе в Гельсингфорс: сопутствовать нам вызвалась одна из старших сестер его.

Тетушка Екатерина приняла его ласково, он понравился ей, хотя она нашла его вовсе не так красивым, как ожидала по моему описанию. На вкус товарища нет.

Провел он с нами несколько дней, во время которых его представляли всем знакомым. Он произвел на всех самое приятное впечатление, как на старых, так и на моих подруг, которые выражали ему свое сожаление, что я покину Финляндию.

Паткуль, проводив сестру свою в Ревель, тотчас же вернулся в Петербург.

Свадьба наша была назначена в конце августа, по окончании поста и лагерного времени. Опять предстояло три месяца разлуки.

На лето мы переехали опять к дедушке всей семьей, кроме отца, который с своей канонерской флотилией отправился в плавание.

Почти все лето я просидела за пяльцами, вышивая экран жениху к его приезду.

За две недели до свадьбы я работала у окна и увидела мимо нас промчавшуюся карету, запряженную четверкой почтовых, из которой на полном ходу выскочил Паткуль; я так испугалась, что вскрикнула невольно, заслонив глаза руками. Сердце замерло от страха, что он расшибся. Тут одна из сестер закричала: твой жених бежит! Вскочив со стула, я добежала до сеней, однако ноги мои подкосились до того, что я была не в состоянии встретить его у подъезда и села на ступень со страшным биением сердца.

Когда он добежал и увидел меня бледную, сидящую на ступени, он испугался в свою очередь и, целуя мне руки, спрашивал, что со мною, здорова ли я. В первую минуту я не в состоянии была вымолвить ни одного слова, но, придя немного в себя, упрекнула его в неосторожности выскакивать из кареты, когда она неслась во весь дух.

Он старался всячески успокоить меня тем, что, быв хорошим гимнастером, он не настолько неловок, чтобы не уметь выскочить из кареты.

Выпросив согласие родных моих, чтоб меня отпустили к его отцу, он уехал на Вышгород, куда, час спустя, меня туда же привезли. Так как его и мои родные желали видеть нас у себя, то мы чередовались. Если обедали у одних, вечер проводили у других. В те дни, когда мы отправлялись к его родным, он ехал в дрожках, присланных за ним отцом, а я – в дедушкиных.

Как-то раз дедушка, увидя, что поданы двое дрожек, спросил, для кого вторые. Найдя, что за неделю до свадьбы, по его мнению, даже смешно ехать врозь, отпустил нас с Богом в своем экипаже. Надо же было случиться, чтоб, как нарочно, на повороте с Нарвской улицы лошадь начала кружить нас, не двигаясь ни вперед, ни назад. Соскочив первая, я крикнула кучеру отправиться домой и в 9 часов приехать за мной на другой лошади, добежала до бульвара, и мы вместе с женихом дошли пешком до Вышгорода.

Но что это было, когда я вернулась домой!

Тетушка встретила меня грозным выговором, как смела я ехать вдвоем с женихом к его родным без позволения, что скажут те, которые видели нас, и, наконец, какого мнения будет обо мне и воспитании моем Карамзина, которая живет на нашей улице.

Надо заметить, что m-me Карамзина очень любила меня, а с меньшей дочерью ее, Елизаветой Николаевной, мы так подружились, что были на «ты».

Когда я выслушала ее, мне так стало обидно от незаслуженного выговора, что я ответила:

– Если уже дедушка не только разрешил, но сам предложил нам ехать вместе, то мне нечего было спрашивать позволения других.

Она обиделась; положим, что я была не вправе так отвечать ей, но я тоже была вспыльчива. Отправляясь на сон грядущий, я извинилась, и мир был возобновлен.

Накануне нашей свадьбы мы поехали вдвоем на кладбище за благословением моей матери, где, стоя на коленях у ее могилы, дали обет не изменять до гроба нашей взаимной любви. Обет был свято сдержан нами.

Паткуль обедал у нас, но вечером уехал довольно рано, жалея, что не услышит серенады, которую под моим окном собирались пропеть дерптские студенты.

О серенаде я под секретом была предупреждена родственником бабушки, тоже студентом, который посоветовал мне показаться им в окно или бросить ленточку в доказательство, что любезность их принята мною благосклонно. В одиннадцать часов молодежь, числом от двадцати до тридцати, собралась действительно и спела очень стройно и согласно в честь мою Standchen. Показаться я не могла, готовясь ложиться спать, поэтому, выбросив в открытое окно из-за спущенной шторы ленточку, я поблагодарила их на немецком языке, после чего, провозгласив мне «hoch! hoch!» и бросая фуражки вверх, они удалились.

Настало 27-е число августа, счастливый для меня день.

Утром приехал шафер с подарками и запиской жениха, в которой он извиняется, что не исполнил моего требования не подносить мне подарков, но так как фермуар и букеты сделаны из перстней, пожалованных ему наследником, то он надеется, что я приму их и надену к венцу. Это не входило в мои намерения, я желала быть одетой как можно проще и не иметь на себе никаких ценных вещей, но так как это было его желание, то тетушка сказала, что я обязана исполнить его.

Около двух часов приехал шафер объявить, что жених в церкви. Дедушка и отец благословили меня иконами, а тетушка Траверсе, приехавшая с дядей на канун из Петербурга, была моей посаженой матерью. Меньшой брат с образом ехал с нами.

Вся прислуга выбежала на улицу, сопровождая меня лучшими пожеланиями, когда я садилась в карету.

Я сознавала, что это самый важный шаг моей жизни; вернусь из церкви не той уже беззаботной молодой девушкой, какой выезжала из дома деда, вернусь не под моей девичьей фамилией, и на мне будут лежать серьезные обязанности, который я дала себе слово свято исполнять. Я была так уверена в любви и честных правилах моего жениха и так сильно полюбила его сама, что ни минуты не сомневалась в моем будущем счастье.

Все, что знало меня с детства, собралось у церкви посмотреть на жениха; не только церковь, но и улица были переполнены народом.

По окончании обряда мы прямо отправились к дедушке, куда съехалась вся родня мужа, посаженные, шафера и подружки.

Стол, накрытый для большого парада в зале, был украшен несколькими изящно сделанными пирамидами из живых цветов собственного изобретения и трудов доброй бабушки. С благословенной нашей семьей нас сидело за обедом около пятидесяти человек.

После чая, сняв венок с головы и разделив его на ветки, я с завязанными глазами раздала их подружкам и шаферам, которые встали вокруг меня кольцом. Есть примета, что та, которая первая получит ветку, скоро выйдет замуж; на этот раз примета осуществилась.

Когда мы переоделись по-дорожному и вошли в зал, то созвали всю прислугу и, по русскому обычаю притворив двери, уселись по местам. Водворилось полное молчание; тихий ангел пролетел!.. Затем встали, помолились и простились. Родные мои отпускали меня на новую жизнь с благословением и пожеланиями полного безоблачного счастия.

Расставаясь со своими, я удерживалась от слез, чтобы для них не усиливать тяжести минуты расставания. Вследствие этого tante Catherine сочла меня неблагодарной, но вместе с тем обещала мне навестить нас в Петербурге и привезти сестру мою Aline, с которой я была очень дружна.

Когда мы уселись в карету, заложенную четверкой почтовых, провожавшие нас закричали нам «с Богом»; мы перекрестились, ямщик свистнул, ударил по лошадям, и карета укатила. Из окон кареты мы махали платками в ответ машущим нам с крыльца, пока поднявшаяся из-под колес пыль не заслонила нам окончательно все и всех. Проехав шлагбаум, карета вдруг остановилась; горничная моя, финляндка, сидевшая на сиденье за каретой, уронила мешок с своим запасом яблок и бутылкой eau de Cologne; последняя разбилась, но надушенные яблоки она тщательно собрала.

Пока мы ехали, муж сообщил мне, что первыми обновили его карету государь и наследник при следующем обстоятельстве. Двор находился в Царском Селе; наследнику после болезни позволено было прокатиться не иначе, как в карете, а его не была готова. Тогда муж предложил выписать из Петербурга свою, заказанную к свадьбе. В тот час, когда наследник собирался выехать, государь вошел к нему и пожелал прокатиться с ним. Карета понравилась его величеству, и на вопрос, новую ли он заказал, получил ответ, что она принадлежит Паткулю, заказавшему ее к свадьбе.

По дороге нам предстояло заехать к трем дядюшкам мужа, баронам Арпс-Гофен, жившим в своих поместьях по Нарвской дороге, в расстоянии семи верст один от другого.

Первая остановка была 28 августа в Вайваре, у Карла Карловича, жившего с своей женой Эмилией Ивановной. Там застали мы старшего его брата, Егора Карловича, отставного генерала, бывшего командира л. – гв. гусарского его величества полка, очень любезного, с светской полировкой, говорящего по-французски, как истый парижанин. В молодости он был большим сердцеедом, увез жену свою, рожденную Демидову, от живого мужа.

Мы приехали к вечернему чаю и были встречены как дядюшками, так и тетушкой очень радушно. Предполагали остаться в Вайваре до следующего утра, но Егор Карлович так настоятельно просил ехать к нему в Лагино, где ожидает нас его жена, Александра Петровна, что волею-неволею пришлось уступить. Светская, до невероятия жеманная тетушка встретила нас по-родственному, но наговорила мне такую массу комплиментов и любезностей, что с первой минуты оттолкнула от себя.

Утром напоила меня чаем, который целый час кипятила на плитке в серебряном чайнике; можно себе представить, какой вышел вкусный настой. После обеда, простясь с ними, мы поехали в Ольгино к третьему дяде, Андрею Карловичу, и жене его, Ольге Лаврентьевне, где познакомились с многочисленной их семьей, радушно и с простотой нас принявшей. Наши отношения впоследствии были самые дружеские.

Примечания

1

Салоп – верхняя женская одежда, широкая длинная накидка с прорезами для рук или с небольшими рукавами; скреплялась лентами или шнурами. Салопы шили из бархата, шелка, дорогого сукна; часто на подкладке.

2

Мантилья – длинный шелковый или кружевной шарф-вуаль, который обычно надевается поверх высокого гребня (пейнеты), вколотого в прическу, и падает на спину и плечи.

3

Трюфель – род сумчатых грибов с подземными клубневидными мясистыми плодовыми телами из порядка пецицевых. К данному роду относятся съедобные виды, считающиеся ценными деликатесами.

4

Кухмистер – должность при дворах многих европейских монархов, главный придворный повар. На латыни должность называлась первоначально magister coquinae, затем praefectus culinae.

5

Больверк – каменное инженерное гидротехническое сооружение, предназначенное для защиты морского берега от разрушающего действия волн, а также один из видов фортификационных сооружений.

6

Лорнет – разновидность очков, отличающаяся от пенсне отсутствием фиксирующего устройства: пара линз в оправе, зафиксированной на рукоятке.

7

Арак – ароматизированный анисом крепкий алкогольный напиток, распространенный на Ближнем Востоке и Центральной Азии. В зависимости от страны и региона различается по крепости, исходному сырью и процедуре изготовления.

8

Дабы точнее выяснить мысль автора, удержаны здесь оригинальные слова. – Прим. пер.

9

Жан де Лабрюйер (1645–1696) – французский моралист.

10

Трен (устар.) – шлейф у женского платья.

11

Лансье, кадриль-лансье (франц. lancier, буквально – улан) – английский бальный танец.

12

Цитата из стихотворения Е. А. Баратынского, посвященного А. Ф. Закревской (1824–1825).

13

Цитата из басни И. А. Крылова «Стрекоза и муравей».

14

Имеется в виду кн. Алексей Яковлевич Лобанов-Ростовский (1795–1848), флигель-адъютант, полковник, командир 1-го дивизиона и 1-го эскадрона л. – гв. Гусарского полка.

15

Эльмпт Мария Филипповна, графиня (между 1799 и 1810–1853 (?)), фрейлина; дочь генерал-лейтенанта гр. Филиппа Ивановича Эльмпта.

16

Полторацкая Варвара Дмитриевна (1798–1843), рожденная Киселева, дочь Дмитрия Ивановича Киселева (1761–1820) и Прасковьи Петровны, рожденной кж. Урусовой (1767–1841); с 1823 года замужем за Алексеем Марковичем Полторацким (ум. 1843), действительным статским советником, тверским губернским предводителем дворянства (1815–1822), братом Е. М. Олениной.

17

Полторацкий Михаил Александрович (1801–1836) – штабс-капитан, сын Александра Марковича Полторацкого (1766–1839) и Татьяны Михайловны, рожденной Бакуниной (ум. 1858), двоюродный брат А. А. Олениной; кишиневский знакомый А. С. Пушкина, один из адресатов его стихотворения «Друзьям» (1822).

18

Ламартин Альфонс Мари Луи де (1790–1869) – французский поэт-романтик, публицист, политический деятель.

19

Имеется в виду Николай Дмитриевич Киселев (1802–1869), надворный советник, дипломат, секретарь посольства, впоследствии посол во Франции (1844–1854), посол в Италии.

20

Оом Анна Федоровна (1791–1850), рожденная Фурман, дочь Федора Андреевича Фурмана, уроженца Саксонии, надворного советника, агронома, и его первой жены – Елизаветы Ивановны, рожд. Энгель, племянница Федора Ивановича Энгеля (1766–1837), статс-секретаря, члена Государственного совета, друга дома Олениных.

21

Ермолаев Александр Иванович (1780–1828), конференц-секретарь Академии художеств, хранитель рукописей в Императорской публичной библиотеке, статский советник, художник, палеограф, один из ближайших сотрудников А. Н. Оленина в его работах по отечественной археологии.

22

Крылов Иван Андреевич (1769–1844), баснописец и драматург; библиотекарь Императорской публичной библиотеки.

23

Мейендорф Александр Казимирович, барон (1798–1865). Начал службу в 1812 г. в Институте корпуса инженеров путей сообщения, в 1816 г. переведен в свиту по квартир-мейстерской части, в 1817 г. – в гвардейский Генеральный штаб.

24

Цитата из стихотворения К. Н. Батюшкова «Мой гений» (1815), посвященного А. Ф. Фурман.

25

Голицын Сергей Григорьевич, князь (1803–1868), сын кн. Григория Сергеевича (1779–1848) и кн. Екатерины Ивановны, рожд. гр. Соллогуб, С 1825 г. числился в Коллегии Иностранных дел, с 1828 г. камер-юнкер, с 1829 г. по 1837 г. – в военной службе.

26

По мнению О. Н. Оом, речь идет о Елене Ефимовне Василевской, сестре Дмитрия Ефимовича Василевского (1781–1855), доктора философии, преподавателя Академии художеств, позднее профессора Московского университета.

27

Первое и единственное упоминание имени кн. А. Я. Лобанова-Ростовского в Журнале.

28

Елизавета Михайловна Хитрово (1783–1839), дочь кн. М. И. Кутузова, вдова генерал-майора Николая Федоровича Хитрово (1771–1819), в первом браке за гр. Фердинандом (Федором Ивановичем) Тизенгаузеном (1782–1805).

29

Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «То Dawe, Esqr», созданного А. С. Пушкиным под впечатлением его поездки с Олениными и Дж. Доу в Кронштадт 9 мая.

30

Барры – от франц. Jouer aux barres – бегать взапуски.

31

Red Rover («Красный корсар») – роман Фенимора Купера (1789–1851), вышедший в 1828 г.

32

Закревская Аграфена Федоровна (1799–1879), рожденная гр. Толстая, с 1818 г. жена А. А. Закревского (1786–1865), генерал-лейтенанта, министра внутренних дел (1828–1831), впоследствии московского военного генерал-губернатора.

33

Роланд Грейм – герой романа В. Скотта «Аббат».

34

Анна Алексеевна имеет в виду ссыльных декабристов, со многими из которых Олениных связывали родственные и дружеские отношения, многолетнее знакомство.

35

Неточная цитата из «Евгения Онегина» А. С. Пушкина.

36

Варвара Алексеевна Оленина (1802–1877) – старшая сестра Анны Алексеевны, с 1823 г. замужем за Григорием Никаноровичем Олениным (1797–1843).

37

Рылеев Кондратий Федорович (1795–1826) – поэт, декабрист.

38

Неточная цитата из первой думы К. Ф. Рылеева «Курбский».

39

Марьино – имение графини Софьи Владимировны Строгановой (1775–1845), рожденной кж. Голицыной, дочери кн. Натальи Петровны Голицыной (1741–1837), вдовы генерал-лейтенанта гр. Павла Александровича Строганова.

40

Строганова Ольга Павловна, графиня (1808–1837), младшая дочь гр. Павла Александровича Строганова (1774–1817) и гр. Софьи Владимировны, рожд. кж. Голицыной (1775–1845); впоследствии гр. Ферзен.

41

Голицына Прасковья (Paulin) Сергеевна, княжна (р. 1810), дочь кн. Сергея Ивановича (1767–1831) и княгини Елизаветы Васильевны, рожд. Преклонской. Впоследствии замужем за статским советником Евграфом Григорьевичем Сараженовичем.

42

Репнин Василий Николаевич, князь (1806–1880), камер-юнкер, сын Николая Григорьевича Репнина-Волконского, генерал-губернатора Малороссии, генерала от кавалерии, члена Гос. совета, двоюродного брата А. Н. Оленина.

43

Бакунина Екатерина Александровна, рожд. Саблукова (1777–1846), вдова Павла Петровича Бакунина (1762–1805).

44

Речь идет о Е. М. Хитрово и ее старшей дочери от первого брака Екатерине Федоровне Тизенгаузен (1803–1888), фрейлине императрицы Александры Федоровны.

45

Васильчикова Татьяна Васильевна, рожденная Пашкова (1793–1875), вторая жена гр. Иллариона Васильевича Васильчикова (1776–1875), генерала от кавалерии, председателя Государственного совета.

46

Речь идет о стихотворении «Ее глаза», написанном А. С. Пушкиным в начале мая 1828 г.

47

В оригинале пропуск. Речь идет о декабристах.

48

Анна Антоновна (ум. между 2 и 8 июня 1829), немка, экономка в доме Олениных в Петербурге, по-видимому, гражданская жена А. И. Ермолаева (ср. запись от 8 июня 1829).

49

Лобанов Михаил Евстафьевич (1787–1846), писатель, драматург, член Российской академии, сотрудник Публичной библиотеки (1813–1841) и его первая жена (с 1816) Александра Антоновна, рожденная Бороцци (1793–1836). M. E. Лобанов – один из постоянных посетителей дома А. Н. Оленина, участник домашних спектаклей. Автор биографии И. А. Крылова.

50

Репнина-Волконская Александра Николаена. княжна (1805–1836), дочь кн. Николая Григорьевича Волконского (1778–1845) и Александры Николаевны, рожденной кж. Репниной (1757–1834); в замужестве гр. Кушелева-Безбородко.

51

Кушелев-Безбородко Александр Григорьевич, граф (1800–1855), сын адмирала Григория Григорьевича, первого графа Кушелева, и Любови Ильиничны, рожденной гр. Безбородко; родоначальник ветви графов Кушелевых-Безбородко, дипломат, камергер.

52

Фиакр – (здесь: извозчик). В Париже в первой пол. XVII в. на вывеске первого заведения для найма карет по часам и поденно был изображен святой Фиакр. Этим именем были названы самые экипажи; впоследствии так стали называть и их извозчиков.

53

Basil – В. Н. Репнин.

54

20 октября 1828 г. А. С. Пушкин уехал в Малинники – тверское имение Вульфов.

55

Штерич Евгений Петрович (1809–1833), камер-юнкер, чиновник Министерства иностранных дел, композитор-дилетант, друг М. И. Глинки.

56

Кутайсова Прасковья Петровна, графиня (1784, по другим данным 1786–1870); рожденная кж. Лопухина, жена председателя Общества поощрения художников, сенатора, графа Павла Ивановича Кутайсова, сына приближенного Павла I.

57

Варна, в то время хорошо укрепленная турецкая крепость, была взята 29 сентября 1828 г. штурмом после продолжительной осады.

58

Шумлу в течение нескольких месяцев безуспешно осаждали главные силы под командованием генерал-фельдмаршала гр. П. X. Витгенштейна. Силистрию взяли лишь 18 июня 1829 г.

59

В оригинале: «и за мир примати».

60

Цитата из думы К. Ф. Рылеева «Смерть Ермака», написанной в 1821 г.

61

Роллен Шарль (1661–1741), французский историк.

62

Измененная цитата из поэмы И. И. Козлова «Чернец» (1825).

63

Речь идет о декабристах, находившихся на каторге.

64

Дурново Николай Дмитриевич (1792–1828), сын обер-гофмейстера Дмитрия Николаевича Дурново (1769–1834), впоследствии (с 1830) петербургского губернского предводителя дворянства и Марии Никитичны, рожд. Демидовой; генерал-майор.

65

Дибич Иван Иванович (Иоганн Антон), барон, с 1827 г. граф (1785–1831), участник Отечественной войны, член Государственного совета, начальник Главного штаба.

66

Меншиков Александр Сергеевич, светлейший князь (1787–1869), правнук А. Д. Меншикова, сподвижника Петра; генерал-адъютант. Впоследствии Финляндский генерал-губернатор; в 1853 г. – посол в Константинополе.

67

Воронцов Михаил Семенович, граф (1782–1856), сын гр. С. Р. Воронцова (1744–1832), посла в Англии, и Е. Ф. Сенявиной (ум. в 1784); участник наполеоновских войн, с мая 1823 г. новороссийский генерал-губернатор и полномочный правитель Бессарабской области, впоследствии – главнокомандующий Отдельным Кавказским корпусом, и наместник Кавказа, покоритель Дагестана, генерал-фельдмаршал, светлейший князь (1853).

68

Паскевич Иван Федорович (1782–1856), гр. Эриванский, генерал-адъютант, генерал-фельдмаршал, командующий Отдельным Кавказским корпусом.

69

Вероятнее всего, речь идет об участии Алексея Алексеевича Оленина в Союзе благоденствия.

70

У О. Н. Оом: «Англичанка, подруга Анны Алексеевны Олениной». Возможно, речь идет о Мэри Симпсон, которую А. А. Оленина упомянула в 1825 г. в числе своих подруг.

71

Оленины Варвара Николаевна (1771–1833) и Софья Николаевна (1775–1838), незамужние сестры А. Н. Оленина.

72

Зубов Александр Николаевич, граф (1797–1875), сын графа Николая Александровича Зубова (1763–1805), отставной полковник Кавалергардского полка, и его жена Наталья Павловна, рожденная кж. Щербатова (1801–1868).

73

Хорунжий – первый офицерский чин (XIV класса) в казачьих войсках: соответствовал корнету в регулярной кавалерии и прапорщику в пехоте.

74

Наумов Николай Павлович (1795–1862), чиновник Провиантского департамента Военного министерства, впоследствии тайный советник.

75

Измененная цитата из «Евгения Онегина» А. С. Пушкина (VI. XXVIII).

76

Бросала многозначительные взгляды на меня и Квентина Дорварда (англ.). Квентин Дорвард – герой одноименного романа Вальтера Скотта

77

Идемте, я научу вас стрелять из лука, это вам когда-нибудь пригодится (англ.).

78

Кж. Репнина Варвара Николаевна (1809–1891), фрейлина императрицы Александры Федоровны, писательница: автор записок «Из воспоминаний о прошлом».

79

Волконская Александра Петровна, княжна (1804–1859), дочь кн. Петра Михайловича и кн. Софьи Григорьевны Волконских, троюродная сестра А. А. Олениной.

80

ОН – Алексей Яковлевич Лобанов-Ростовский. 22 августа 1828 т. «за отличие в делах противу турок» А. Я. Лобанов-Ростовский был награжден алмазными знаками к ордену св. Анны 2-й степени.

81

Знаменитый Английский магазин (основанный в 1789 г.), принадлежавший в это время В. Ф. Плинке и К. В. Никольсу, находился на углу Невского проспекта и Большой Морской улицы, в доме Васильчикова (современный адрес – Невский пр., д. 16).

82

Под «первым» подразумевается, несомненно, кн. А. Я. Лобанов-Ростовский; в «другом» следует, по-видимому, предполагать одного из двух главных героев задуманного А. А. Олениной романа – А. С. Пушкина или Н. Д. Киселева.

83

Вольский Семен Федорович, коллежский советник, состоящий при министре внутренних дел для особых поручений.

84

Речь идет, очевидно, о партии, которую должен был составить А. А. Олениной П. Д. Дурново (см. запись от 29 апреля); между тем Анна Алексеевна не отвергла еще окончательно мысль о браке с Киселевым – как не рассталась еще, по-видимому, и В. Д. Полторацкая с надеждой женить брата на А. А. Олениной.

85

А. А. Оленина имеет в виду Н. Д. Киселева.

86

Речь идет об А. П. Волконской

87

Речь идет об О. П. Строгановой

88

Оленин Григорий Никанорович (1797–1843), сын Никанора Михайловича Оленина и Екатерины Петровны, рожденной Савельевой, двоюродный дядя и муж Варвары Алексеевны Олениной.

89

Речь идет об одном из братьев Гурко – Леонтии или Владимире Осиповичах.

90

Сонцов Петр Иванович, муж сестры Г. Н. Оленина – Екатерины Никаноровны.

91

Дурново Павел Дмитриевич (1804–1864), сын обер-гофмейстера Дмитрия Николаевича Дурново (1769–1834) и Марии Никитичны, рожденной Демидовой.

92

Лаваль Александра Григорьевна (1772–1850), графиня, рожденная Козицкая, жена графа Ивана Степановича Лаваля, камергера, тайного советника.

93

Бие – декоративный элемент дамского платья – оторочка, род выпушки.

94

…нечувствительной к его пристальному взору – англ.

95

Подразумевается неразделенная любовь кж. А. П. Волконской к гр. С. О. Корвин-Коссаковскому: последний предпочел ей гр. Александру Ивановну Лаваль, на которой и женился 22 августа 1829 г., через четыре месяца после описываемых событий.

96

Коссаковский (Корвин-Коссаковский) Станислав Осипович, граф (1795–1872), церемониймейстер, писатель, художник.

97

Лопухин Павел Петрович (1790–1873), сын кн. Петра Васильевича Лопухина, председателя Государственного совета, и Екатерины Николаевны.

98

Воронцов Иван Илларионович (1790–1854), сын гр. Иллариона Ивановича и гр. Ирины Ивановны, рожд. Измайловой, в 1825 г. камергер, действительный статский советник, чрезвычайный и полномочный посол в Мюнхене, затем – обер-церемониймейстер.

99

Панин Александр Никитич (1791–1850) – сын графа Никиты Петровича Панина (1770–1837), вице-канцлера, и графини Софьи Владимировны (1774–1844), рожденной Орловой, отставной офицер.

100

Волконская Софья Григорьевна (1786–1869), светлейшая княгиня, рожденная княжна Волконская, жена кн. Петра Михайловича Волконского, сестра декабриста С. Г. Волконского, двоюродная сестра А. Н. Оленина, мать А. П. Волконской, статс-дама.

101

Кушелев Григорий Григорьевич, граф (1802–1855), капитан гвардейской Конной артиллерии, флигель-адъютант. Участник войны с Турцией 1828–1829 гг. Впоследствии генерал-лейтенант, член Военного совета; женат на Екатерине Дмитриевне рожденной кж. Васильчиковой (1811–1874).

102

Фролова-Багреева Елизавета Михайловна (1799–1857), единственная дочь гр. Михаила Михайловича Сперанского (1772–1839) и его жены, англичанки Элизабет Стевенс (ум. 06.11.1799); статс-дама императрицы Елизаветы Алексеевны, писательница.

103

Волконская Зинаида Александровна, княгиня (1789–1862), рожденная кж. Белосельская-Белозерская, замужем за кн. Никитой Григорьевичем Волконским, двоюродным братом Алексея Николаевича Оленина, генерал-майором свиты, состоявшим по министерству иностранных дел. З. А. Волконская – хозяйка литературно-музыкального салона, писательница, поэтесса, автор музыкальных сочинений. В конце февраля 1829 г. уехала в Италию, где приняла католичество.

104

Имеется в виду кн. А. Я. Лобанов-Ростовский.

105

де Мортемар Казимир Луи-Виктюрниен, герцог де Рошешуар, принц де Тоннэ Шарант (1787–1875), участник наполеоновских войн, генерал, французский посол в России.

106

ОН… – А. Я. Лобанов-Ростовский.

107

Чернышев Захар Григорьевич, граф (1797–1862), сын гр. Григория Ивановича Чернышева (1762–1831), обер-шенка, и Елизаветы Петровны, рожденной Квашниной-Самариной (1773–1828), ротмистр Кавалергардского полка.

108

Виельгорский Матвей Юрьевич, граф (1794–1866), сын гр. Юрия Михайловича Виельгорского, бывшего польского посла в Петербурге, затем (до 1804) сенатора русской службы, и тр. Софии Дмитриевны, рожденной Матюшкиной (1755–1796).

109

Урусова Софья Александровна, княжна (1804–1889), дочь А. М. и Е. П. Урусовых, фрейлина (с 1827 г.), известная красавица, фаворитка Николая I, в замужестве (с 1833) кн. Радзивил.

110

Кушелева-Безбородко Александра Николаевна, графиня, рожд. кж. Репнина-Волконская, жена гр. Александра Григорьевича Кушелева-Безбородко

111

Хитрово Александр Николаевич (1805–1865), впоследствии смоленский вице-губернатор; женат на кж. Елизавете Николаевне Вяземской, дочери кн. Николая Григорьевича Вяземского (1767–1846) и кн. Екатерины Васильевны, рожд. Васильчиковой.

112

Хованская Софья Сергеевна, княжна, замужем за Кокошкиным Сергеем Александровичем (1796–1861), флигель-адъютантом, впоследствии сенатором, генерал-адъютантом.

113

Лобанова-Ростовская Александра Григорьевна, княгиня, рожденная гр. Кушелева, дочь гр. Григория Григорьевича Кушелева (1754–1833). Замужем за кн. Алексеем Александровичем Лобановым-Ростовским (1786–1848), рязанским гражданским губернатором, сенатором.

114

Кн. Александра Николаевна Лобанова-Ростовская, рожд. кж. Салтыкова, умерла в Москве 4 мая 1829 г.

115

Гумбольдт Александр Фридрих Генрих (1769–1859), барон – ученый, географ, естествоиспытатель, ботаник, физик, зоолог, путешественник.

116

Ярцева Любовь Васильевна (1811–1867), фрейлина. С 1830 г. замужем за св. кн. Александром Аркадьевичем Суворовым (1804–1882).

117

Титов Владимир Павлович (1807–1891) – литератор, участник кружка «любомудров», сотрудник «Московского вестника», чиновник Московского архива Министерства иностранных дел (1823–1828) и Азиатского департамента (с 1827 г.) – сослуживец А. А. Оленина.

118

Комаровский Егор Евграфович, граф (1803–1875), поручик л. – гв. Конного полка, впоследствии надворный советник, цензор Петербургского комитета иностранной цензуры.

119

Имеются в виду гр. Григорий Григорьевич и гр. Екатерина Дмитриевна Кушелевы.

120

Речь идет о Варваре Николаевне Репниной

121

Козлова Александра Ивановна (1812–1903), дочь поэта И. И. Козлова и Софьи Андреевны, рожд. Давыдовой.

122

Истого джентльмена (англ.).

123

Мейендорф Егор Казимирович, барон (1795–1879), действительный статский советник, участник войны 1812 г., в 1828 г. состоял «при собственной Канцелярии Ее Императорского величества Государыни Императрицы Марии Федоровны» – «у исправления письменных дел». Позднее женился на гр. Софье Густавовне Стакельберг (1806–1891).

124

Имеется в виду Григорий Никанорович Оленин.

125

Хозрев-мирзе было 16 лет; по свидетельству современников, он «был среднего роста, строен, имел очаровательные глаза и необыкновенно приятную улыбку; обладал живостью в разговоре, и был замечательно приветлив в обхождении» (Ад. П. Берже. Хосров-мирза // PC, 1879. Т. XXV, июль. С. 414).

126

Фикельмон Дарья Федоровна, графиня (1804 1863), рожд. Тизенгаузен, младшая дочь Е. М. Хитрово, внучка М. И. Кутузова, жена (с 1821) графа Шарля-Луи Фикельмона.

127

Мирза-Салех – статс-секретарь Аббас-мирзы.

128

Бреверн Алексей Иванович, ротмистр л. – гв. Конного полка.

129

Тайцы – усадьба под Гатчиной близ Красного Села, традиционного места летних войсковых учений.

130

Соломирский Павел Дмитриевич (1801–1861), побочный сын русского посла в Вене – Дмитрия Павловича Татищева и вдовы обер-бергмейстера, Натальи Алексеевны Колтовской, рожд. Турчаниновой, владелицы пермских «Турчаниновских» железных заводов.

131

Ланской Александр Петрович (1800–1844), в 1828 г. – ротмистр Кавалергардского полка. Ближайший друг гр. П. К. Ферзена.

132

Невозмутимый (англ.).

133

Вышеприведенные записи представляют собою словарь условного «языка цветов».

134

Эта запись сделана на двойном листке меньшего формата, вклеенном в дневник.

135

Ларош Жаклен Анри-Огюст-Жорж дю Вержье, маркиз де (1805–1867), французский политический деятель, легитимист.

136

Князь Голицын Павел Алексеевич (1782–1848) и его жена Варвара Сергеевна, рожд. Кагульская (1794–1845), внебрачная дочь гр. С. П. Румянцева от H. H. Нелединской-Мелецкой, известная в обществе под именем «Princesse Babet».

137

Карусели – театрализованные конные состязания – известны в России с XVIII столетия.

138

Дивова Зинаида Сергеевна, рожд. Кагульская (1781–1869), сестра Голицыной (Бабет).

139

…с милыми Блудовыми – Блудовы Антонина Дмитриевна (1813–1891) и Лидия Дмитриевна (1815–1882), дочери Дмитрия Николаевича Блудова (1785–1864), министра внутренних дел (1832–1838), с 1842 г. – графа.

140

В имении Ф. И. Тютчева Овстуг Брянского уезда Орловской губернии.

141

Дарья Федоровна (род. в 1834 г.) и Екатерина Федоровна (род. в 1835 г.).

142

Эрнестина Федоровна Тютчева, урожд. Пфеффель, в первом браке барон. Дернберг.

143

Мария Федоровна (род. в 1840 г.).

144

Дмитрий Федорович (род. в 1841 г.) и Иван Федорович (род. в 1846 г.) Тютчевы.

145

Элеонора Тютчева (урожд. Ботмер, в первом браке Петерсон), первая жена Ф. И. Тютчева, умерла 28 августа (9 сентября) 1838 г.

146

Клотильда Ботмер, замужем за бароном Аполлоном Петровичем фон Мальтиц.

147

Генерал от артиллерии граф М. О. Гауке убит в начале Польского восстания в 1830 г.

148

Наставника.

149

Дарья Ивановна Тютчева, замужем за Ник. Вас. Сушковым.

150

Жена Павла I, мать Александра I.

151

Жена Александра I.

152

Е. А. Карамзина умерла 1 сентября 1851 г.

153

Людвига II.

154

Герцогиня Вильгельмина-Луиза умерла в 1836 году.

155

Красавицы (фр.).

156

С 1855 г. император Александр II.

157

Максимилиан Лейхтенбергский вступил в брак с вел. кн. Марией Николаевной в 1837 г.

158

Цецилия Владиславовна Фредерикс.

159

Бриллиантовый вензель, дававшийся фрейлинам императрицы.

160

Самым возвышенным образом (фр.).

161

Важная особа (фр.).

162

В. А. Нелидова долгое время была в близких отношениях с Николаем I.

163

Инвалидный капитал, основанный по частной инициативе в 1813 г., служил для выдачи пенсий и вспомоществований раненым военнослужащим, вдовам и детям убитых воинов.

164

В. А. Нелидова умерла в 1897 г.

165

Домом (англ.).

166

Ампир (фр.).

167

Мария Александровна Долгорукая, жена Сергея Алексеевича Долгорукого.

168

Вполголоса (ит.).

169

Вел. князь Алексей Александрович (1850–1908).

170

Дословно: моя вина (лат.).

171

Герцог Людовик-Филипп Орлеанский.

172

Я живу в четвертом этаже / Там, где кончается лестница (фр.).

173

Александре, сестре импер. Александры Федоровны

174

Николая I.

175

Петергоф.

176

Вел. кн. Александра.

177

Столом быть не хочу, / Духом быть не могу, / Я – обман (фр.).

178

Будущим героем (фр.).

179

Фактически союзные флоты вошли в Черное море только 23 декабря 1853 г. (4 января 1854 г.)

180

Замужем за наследным принцем Вюртембергским; гостила в описываемое время в Петербурге.

181

Фрейлина Анна Михайловна Виельгорская, которую в семье называли Анолитой.

182

Вел. княгиня уезжала на богомолье в Москву.

183

Бронная Гора находится к западу от Ораниенбаума; на ней была построена башня.

184

Бомбардировка Соловецкого монастыря имела место 6 (18) июля 1854 г.

185

Высадка англо-французских войск произошла 27 июля (8 августа) 1854 г.

186

Игры (фр.).

187

Подчеркнуто в подлиннике.

188

«Здравствуйте, мадам Михаил» (фр.). Елена Павловна была женой брата Николая I великого князя Михаила Павловича.

189

«Прекрасная ночь, m-lle Тютчева, прекрасная ночь» (фр.).

190

Намек на известную легенду о белой женщине, предвещавшей будто бы своим появлением несчастье Гогенцоллернскому дому.

191

Подчеркнуто в подлиннике.

192

Неблагодарный (нем.).

193

Вел. кн. Николай Николаевич (старший, 1831–1891), брат Александра II, в это время генерал-инспектор по инженерной части, впоследствии генерал-фельдмаршал.

194

Вел. кн. Михаил Николаевич (1832–1909), в это время генерал-фельдцейхмейстер, в 1881–1905 гг. – председатель Государственного совета.

195

Четвертый сын Александра II (1850–1908).

196

Третий сын Александра II (1847–1909).

197

Дивеевский Серафимов женский монастырь Нижегородской губ., Ардатовского уезда.

198

Адмирал Истомин убит 7 марта 1855 г.

199

Она не ходит, а парит (нем.).

200

Брат императрицы, принц Александр Гессенский, должен был покинуть Россию по приказанию Николая I из-за романа с фрейлиной Ю. М. Гауке, на которой он потом женился.

201

Вторая усиленная бомбардировка Севастополя началась 28 марта 1855 г.

202

Д. И. Сушкова.

203

Екатериной Федоровной.

204

Ольга (1822–1892) – вторая дочь императора Николая I, королева Вюртембергская.

205

26 мая 1855 г. французы овладели Селенгинским и Волынским редутами и Камчатским люнетом.

206

«Piombi» – помещения под самой кровлею в венецианских тюрьмах, уничтоженные в 1797 г.

207

4 августа 1855 г.

208

Герцог Мекленбург-Стрелицкий, Георг.

209

Словарь, в котором приводятся образцы разговоров (фр.).

210

Старшая сестра императора Николая I.

211

Подчеркнуто.

212

Дочь вел. кн. Марии Николаевны и герц. Лейхтенбергского.

213

Саксонский фарфор.

214

Мир был подписан 18 марта 1856 г., в годовщину сдачи Парижа союзникам в 1814 г.

215

Ярко (ит.).

216

Петербургский митрополит.

217

Помни о смерти (лат.).

218

Речь идет о сыне испанского короля Карла IV, младшем брате короля Фердинанда VII, претенденте на королевский престол Испании. В 1844 г. он отрекся от своих прав на престол в пользу сына и с 1847 г. жил изгнанником в Австрии, где умер в 1850 г.

219

Томасина Андреевна Ишервуд и Екатерина Ивановна Струттон.

220

Николо-Бабаевский мужской монастырь.

221

Вязники, уездный город Владимирской губ., славились своими полотняными фабриками; древнейшая из них, принадлежавшая Сеньковым, была основана в 1765 г.

222

Построен в 1191 г.

223

Екатерину Федоровну.

224

Вел. княжна Александра (1840–1843).

225

Свекрови (фр.).

Content

Девушки на выданье. Бал дебютанток

Часть I Перед балом. О девичьем этикете в светском обществе

Адельгейда Мерсерклер Вступление молодой девицы в свет, или Наставление, как должна поступать молодая девица при визитах, на балах, на обедах и ужинах, в театрах, концертах и собраниях (Перевод с немецкого баронессы Юлии фон Икскюльм)

От переводчицы

Первое посещение

Бал

Обеды и ужины

Театр и концерт

Общество и забавы

Общественные игры

Обращение с кавалерами

Адольф Книгге Об обращении между людьми

Об обращении вообще

О взаимном обращении обоих полов вообще

Обращение мужчин с женщинами

Обращение молодых женщин с мужчинами вообще

Особенности обращения молодых женщин с мужчинами

Обращение молодых женщин с женатыми мужчинами

О дружбе с мужчинами

Как обходиться с поклонниками, возлюбленными и соперниками

О некоторых ошибках в обращении с мужчинами

Как вести себя непригожим женщинам

О супружеском обращении

Об особенностях супружеского обращения

О влиянии супружеской любви на характер обоих полов

Об обращении молодых жен с другими мужчинами

Как вести себя молодым вдовам

Как вести себя старым девам

Об обращении с влюбленными и влюбленных между собой

Об обращении между супругами

Жизнь в свете, дома и при дворе: правила этикета, предназначенные для высших слоев России

Знание света вообще

Вежливость

Такт

Первые выезды в свет (молодой девушки и молодого человека)

Молодая хозяйка дома

Женщина одна

Балы и обеды

Часть II На балу. Выдержки из девичьих дневников и альбомов

Анна Алексеевна Оленина Дневник

Анна Федоровна Тютчева Из дневников и воспоминаний (фрагменты)

Мария Александровна Паткуль Из воспоминаний

Примечания