Уильям Хоуп Ходжсон

Карнакки – охотник за привидениями (сборник)

© Соколов Ю. Р., перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Карнакки – охотник за привидениями

Невидимая тварь, или Странная история Горестного кинжала семейства Джарноков

Карнакки только что возвратился в Чейни Вок, Челси. Я узнал об этом интересном факте из немногословной почтовой открытки с требованием явиться в дом № 472 не позже семи часов того же дня.

Мистер Карнакки, насколько было известно мне и всем прочим членам узкого кружка его друзей, провел последние три недели в Кенте, однако о том, что с ним происходило, мы не имели ни малейшего представления. Карнакки всегда был человеком скрытным и немногословным, и отверзал свои уста, только когда был готов. Когда он достигал этой стадии, я и еще трое его друзей, Джессоп, Аркрайт и Тейлор, получали открытку или телеграмму с приглашением. Отказавшихся без особой причины среди нас, как правило, не бывало, поскольку после весьма недурственного обеда Карнакки устраивался поудобнее в своем просторном кресле и начинал рассказывать. И что это были за рассказы! Повествования, истинные от первого до последнего слова и при этом полные странных и загадочных событий, захватывавшие слушателей от самого начала и по окончании погружавшие в глубокую задумчивость. Когда он смолкал, мы безмолвно обменивались с ним рукопожатием, вываливались на темную улицу и, пугаясь собственных теней, торопились по домам.

В тот вечер я явился к нему первым и застал Карнакки с трубкой в руках за чтением газеты. Поднявшись, он крепко пожал мою руку, указал на кресло и вновь сел, так и не произнеся ни слова. Мне не доводилось встречать человека столь любезного и лаконичного, как он. Я, со своей стороны, слишком хорошо знал Карнакки, чтобы беспокоить его расспросами или разговорами о погоде, а потому молча уселся и достал сигареты. Постепенно подошли и все остальные, после чего мы с комфортом провели время, наслаждаясь обедом.

После завершения трапезы Карнакки уютно устроился в просторном кресле, набил поплотнее трубку и какое-то время просто выпускал дым, не отводя глаз от огня. Все остальные тоже расположились поудобнее, каждый на собственный манер, и наш хозяин, наконец-то, заговорил, безо всяких преамбул и предисловий приступив к рассказу, которого мы ждали.

– Я только что вернулся из Южного Кента, из поместья сэра Альфреда Джарнока, что в Бертонтри, – начал он, не отводя глаз от огня. – В последнее время там происходили необычайнейшие события, и старший сын сэра Альфреда, мистер Джордж Джарнок, прислал мне телеграмму с просьбой изучить и по возможности исправить ситуацию. Словом, я отправился в путь. Явившись в поместье, я обнаружил старинную капеллу, известную как место обитания привидения. Как я понял, хозяева даже гордились этим святилищем, однако совсем недавно привидение вдруг сделалось опасным: дворецкий Джарноков получил в капелле удар старинным кинжалом. Считалось, что с кинжалом этим и связана творящаяся там чертовщина. Во всяком случае, в семье всегда полагали, что кинжал поразит любого врага, который осмелится вступить в капеллу после наступления ночи. Разумеется, к преданию никто не относился серьезно – как и к большинству историй с привидениями. Тем не менее, людям казалось странным, что в легенде вещь действовала сама по себе или в руке некоего невидимки. Так, во всяком случае, считали все в доме, когда я появился и начал разбираться в положении дел.

Естественно, в первую очередь мне следовало удостовериться, что в данной истории не принимает участия человеческая рука. Сделать это мне удалось даже проще, чем я мог предполагать, поскольку дворецкий получил рану в присутствии других находившихся в капелле людей и при полном освещении. Удар был нанесен при свидетелях, и никто не мог объяснить, как это могло случиться, даже сам раненый, причем – с огромной силой, так как дворецкий отлетел к стене капеллы, будто его лягнул конь. К счастью, рана оказалась не смертельной, и к тому времени, когда я оказался в поместье, бедняга уже достаточно поправился, чтобы поговорить со мной. Тем не менее, полученная от него информация ничем не могла помочь мне: дворецкий всего лишь приблизился к алтарю, чтобы погасить свечи, и в этот момент подвергся нападению. Он ничего не видел и не слышал, только получил сильнейший удар, отбросивший его к стене.

Я был весьма озадачен, однако не мог прийти к определенному выводу до завершения обследования капеллы. Она оказалась небольшой и чрезвычайно древней. Стены ее очень толсты, и попасть в капеллу можно только через одну-единственную дверь, связывающую ее с замком, причем ключ от нее сэр Джарнок держал при себе, не доверяя дворецкому. Церквушка имеет удлиненную форму, перед алтарем находится обычная ограда. Под полом церкви устроены два захоронения, однако солея[1] свободна, и на ней находятся лишь высокие подсвечники и решетка, за которой располагается ничем не покрытый мраморный алтарь, на обоих краях которого тоже стоит по подсвечнику. Над алтарем и подвешен этот самый Горестный кинжал, каковое название он носил в течение прошедших пяти столетий.

Протянув руку, я снял кинжал, чтобы рассмотреть его. Обоюдоострый клинок дюймов десяти длиной, будучи шириной в два дюйма у основания, сужается к острию. Ножны снабжены любопытным перекрестием, которое, учитывая то, что они на три четверти прикрывают рукоятку кинжала, превращают его в некое подобие креста. О том, что подобная форма выбрана не случайно, свидетельствует выгравированное с одной стороны изображение распятого Христа. На другой стороне латинская надпись: «Мне отмщение, и Аз воздам». Странное и несколько жутковатое смешение идей. На лезвии кинжала выгравировано старинными английскими буквами: «Я внемлю. Я ударяю». На «яблоке» рукояти глубокими линиями изображен Пентакль – пятиконечная звезда.

Теперь вы располагаете достаточным представлением об оружии, которое в течение пяти или даже более столетий считалось способным по собственной воле или в руке невидимого духа нанести убийственный удар любому врагу семейства Джарноков, которому случится войти в капеллу после наступления ночи. Более того, могу сказать, что прежде чем оставить капеллу, я получил достаточные основания думать, что в древней истории кроется куда больше правды, чем это может представиться здравомыслящему человеку.

Однако, следуя своему обыкновению, я старался относиться ко всему непредвзято, и потому продолжил изучение капеллы. Простучав и обследовав ее стены и пол, не исключая оба старинных надгробия, к вечеру я пришел к выводу, что вход и выход из церкви был возможен лишь через ведущую в замок дверь, постоянно остававшуюся запертой. То есть, позвольте уточнить: это был единственный выход, доступный для материальных созданий. Впрочем, даже если бы я нашел какое-то другое отверстие, тайное или открытое, это немногим приблизило бы меня к разрешению загадки. Дворецкий, как вы, конечно, помните, получил ранение в присутствии большинства членов семьи и многих слуг, и краткий опрос тех и других показал, что не одно видимое создание не смогло бы приблизиться к этому человеку так, чтобы его не заметил кто-либо из находившихся в капелле.

Такова была тайна, которой мне предстояло дать здравое и разумное объяснение!

От Томми, второго из сыновей хозяина, смышленого мальчика лет пятнадцати, я узнал новые подробности. Он видел, как был ранен дворецкий, или, точнее говоря, видел дворецкого в то мгновение, когда тому был нанесен удар. Мальчик сказал мне, что если бы этого человека лягнул конь, то и в этом случае его не отбросило бы дальше или с большей силой. Все случилось, когда бедняга отправился гасить свечи на алтаре. Кинжал пронзил его насквозь, так что острие вышло за левым плечом, и с такой силой, что незамедлительно вызванному врачу пришлось извлекать оружие из кости – кинжал насквозь пробил лопатку. Такую информацию я извлек из самого доктора, который, наряду со всеми остальными, находился в полном и несомненном недоумении. Как, впрочем, и я сам, поскольку оставалось лишь согласиться с тем, что некая невидимая тварь – создание из потустороннего мира – едва не убила живого человека. И следовало ожидать продолжения. Мне предстояло собственными глазами увидеть чудо, происшедшее в нашем так называемом прозаическом столетии. Да-да, собственными глазами! Как оказалось, мне пришлось ощутить воздействие сверхъестественных сил на себе!

В тот вечер я предложил сэру Джарноку, невысокому, морщинистому и нервному старику, провести ночь в капелле, чтобы приглядеть за кинжалом, однако он не стал даже слушать меня. Сэр Альфред поведал мне, что с того дня, как замок перешел к нему по наследству, у него вошло в обычай каждый вечер запирать дверь капеллы, чтобы никто по глупости или безрассудству не мог попасть в это опасное место. Тут, должен признаться, я некоторое время просто смотрел на него, называя в уме старой бабой; однако когда он заметил, что предосторожность его оправдала себя, о чем можно судить по нападению на дворецкого, мне нечего было возразить. Но все равно, казалось странным, что человек двадцатого столетия может серьезно относиться к подобным разговорам.

Тем не менее, услышав от сэра Джарнока о его предосторожности, заставлявшей в течение многих лет запирать привидение по ночам, дабы оно не могло никому навредить, я не мог не отметить, что кинжал поразил не врага семейства, а верного и преданного слугу. Более того, нападение было совершено не во тьме, а когда капелла была ярко освещена.

На эти мои замечания старый джентльмен ответил несколько обеспокоенным тоном, что если в отношении освещения я, безусловно, прав, то на кого в этом мире и в наше время можно рассчитывать безо всяких сомнений?

– Тем не менее, сэр Джарнок, – возразил я, – у вас, конечно, нет никаких оснований подозревать своего дворецкого в том, что он является врагом семьи?

Я произнес эти слова наполовину шутливым тоном, однако он вполне серьезно ответил мне, что никогда не имел совершенно никаких причин не доверять Паркеру. После этого, с легким любезным поклоном сославшись на присущую возрасту усталость, он пожелал мне доброй ночи и отправился почивать, оставив о себе впечатление вежливого, но суеверного старого джентльмена.

Той ночью, когда я раздевался ко сну, меня осенила идея. Ведь если я хочу добиться какого-либо прогресса в разрешении дела, то должен заручиться возможностью входить в капеллу и выходить из нее в любое время дня и ночи. А идея была такова: утром, когда мне передадут ключ, сделать с него отпечаток и изготовить дубликат. Таким образом я легко добьюсь поставленной цели и смогу беспрепятственно входить в капеллу после темноты и следить за Горестным кинжалом, не обижая сэра Джарнока нарушением давно соблюдавшихся им предосторожностей.

Утром я получил у старого джентльмена ключ и в его присутствии отпер капеллу. Потом я отправился за фотокамерой и штативом в свою комнату, где и снял отпечаток, после чего, вернувшись, возвратил ключ владельцу. Установив камеру в проходе между креслами, я сфотографировал солею, а потом сказал, что оставлю камеру здесь. Сэр Джарнок проводил меня к выходу из капеллы и запер за нами дверь. Он сказал, что будет счастлив предоставлять мне ключ всякий раз, когда я захочу посетить капеллу, но только не после наступления темноты, ибо не может допустить, чтобы еще один человек стал жертвой зачарованного кинжала.

Я отнес кассету в Бертонтри и отдал ее местному фотографу, предупредив, чтобы он проявил единственную находившуюся в ней пластинку, но не печатал до особого моего распоряжения. Затем я принялся искать замочных дел мастера и, обнаружив такового, заказал ему сделать по оттиску ключ так быстро, как только возможно, поскольку он может потребоваться мне уже вечером. И когда я заглянул к нему в конце дня, работа, к моему удовлетворению, была уже выполнена.

Я вернулся в замок как раз к обеду, после которого, принеся соответствующие извинения, удалился в свою комнату. Оказавшись в ней, я извлек из-под кровати несколько отличных пластинчатых панцирей, которые позаимствовал из оружейной кладовой. Еще я захватил там кольчужку с прикрывающим голову капюшоном. Надел панцирь, а поверх него натянул кольчугу. Не слишком разбираюсь в доспехах, но, судя по тому, что мне довелось узнать с тех пор, я тогда нацепил на себя части двух различных боевых одеяний. Как бы там ни было, чувствовал я себя в них жутко, но поскольку мой план требовал хоть как-то защитить тело, постарался соблюсти все возможные предосторожности. После этого я прикрыл свою броню халатом, опустил револьвер в один из боковых карманов, а фотовспышку убрал в другой. Фонарь со шторкой остался у меня в руках.

Выйдя в коридор, я притворил и запер дверь спальни, а после этого осторожно спустился к капелле, моля, чтобы никто не заметил меня по пути. Оказавшись у двери, я немедленно опробовал ключ и в следующее мгновение, оказавшись в темной тихой капелле, запер за собой дверь.

Должен признаться, что чувствовал я себя не вполне в своей тарелке. Стоять в полной тьме, гадая, не приближается ли к тебе невидимая тварь, не так уж приятно, как могло бы показаться. Тем не менее, паниковать не было смысла, поэтому я включил фонарь и начал обход.

Ничего неожиданного мне обнаружить не удалось. Кинжал мирно висел на своем месте над алтарем, а вокруг было тихо, холодно и безмолвно. Затем я подошел к камере, извлек из оставленной под ней сумки кассету, вставил ее в камеру и взвел затвор. Сняв крышку с объектива, я приготовил фотовспышку и нажал на спуск. Ослепительно яркая вспышка вырвала из небытия весь интерьер капеллы, тут же скрывшийся из вида. Пользуясь фонариком, я переставил кассету, чтобы в нужное мгновение располагать свежей пластинкой, после чего выключил фонарь и уселся на скамью рядом с камерой. Не знаю, чего я ждал, но мной владело ощущение, утверждающее, что нечто обязательно случится. Я словно был уверен в этом.

Миновал час… час, проведенный в абсолютном безмолвии. Я зверски замерз, поскольку заметил еще во время обследования, что в капелле не было ни батарей, ни печки, поэтому внутри оказалось столь же холодно, как в благословенной могиле. Ну, а к холоду в помещении добавлялись мои ощущения, как вы понимаете, отнюдь не согревавшие мою душу. И тут я с жуткой уверенностью ощутил, что по капелле передвигается нечто. Не то, чтобы я услышал что-то; нет, интуиция подсказывала мне, что во тьме шевелится неизвестная тварь. Буквально в одно мгновение я облился холодным потом. Не слишком приятное ощущение, однако.

Внезапно я поднес прикрытые кольчугой руки к лицу. Я хотел спрятать его… то есть защитить. Мной владело жуткое чувство, утверждавшее, что надо мной во тьме парит нечто… парит и выжидает. Рассказывают, что сердце человека может расплавиться в груди! Мне казалось, что мое сердце превратилось в лужицу. Я закричал бы, если бы не было так страшно произнести хоть звук. И тут вдруг я услышал звук! В конце прохода между скамьями что-то глухо лязгнуло, словно в каменный пол ударила обутая в сталь пята. Я сидел неподвижно, стараясь заставить себя не превратиться в жалкого труса. Я еще прикрывал лицо, однако мужество постепенно возвращалось ко мне. Усилием воли я заставил себя опустить руки и поднять лицо к нависшей надо мной тьме. Честно скажу, в этот миг я понял, что лучше позволить твари, что бы она ни представляла собой, сразить меня насмерть, чем дать своей отваге сгнить на корню. Однако ничто не прикоснулось ко мне, и я несколько успокоился.

Смею сказать, прошла пара минут, и поодаль, возле солеи, вновь что-то лязгнуло, словно на камень осторожно ступила бронированная нога. Боже мой! Признаюсь вам, я напрягся всем телом. И тут вдруг до меня донесся звук, который можно было принять за звяканье кинжала над алтарем. Мысль о том, что неодушевленный предмет может ожить и напасть на меня, просто не приходила мне в голову. Скорее мне представлялось некое невидимое чудище из неведомого мира, протянувшее к нему лапу. Я вспомнил слова дворецкого о том, что удар кинжала был подобен удару конского копыта, и с этой мыслью потянулся к фонарю, который оставил на скамейке возле себя. Немедленно щелкнув кнопкой, я повел лучом вдоль прохода, в котором не оказалось ничего, что могло бы испугать меня. Взад и вперед водил я полоской света, но так и не увидел ничего страшного. Ни передо мной, ни за мной, ни над головой, ни на полу, куда я светил, не было видно ничего такого, что могло бы объяснить озноб, пробиравший мое тело. Чтобы осветить капеллу, я встал, однако отчаянным усилием воли вновь заставил себя выключить свет и сесть, достав револьвер и предавшись дальнейшему наблюдению во тьме.

Кажется, таким образом прошло около получаса, и за все это время ни один звук не нарушил царившую в капелле тишину. Что касается состояния моего духа, могу сказать, что я несколько успокоился, что было глупо, поскольку тварь, делавшая капеллу опасной, все равно не была видна, сколь ни ярок был свет. А потом, уже сев ожидать, как я только что сказал, с револьвером в руке, и ощущая себя чуть бодрее, я как будто что-то услышал. Я вслушивался изо всех сил и наконец мог почти поклясться, что кто-то шевелится у начала прохода, но так тихо, что полной уверенности все-таки не было. Потом мне снова показалось, что я услышал тот же самый звук, после чего воцарилось жуткое молчание, после которого он прозвучал снова и уже ближе, словно некто приближался ко мне широкими неслышными шагами.

Я сидел, напрягшись, не шевелясь, и слушал, пока звучание поступи не стало доноситься со всех сторон, и все же не мог быть уверен, что действительно слышу его. Тянулись долгие драгоценные минуты.

Спустя некоторое время, я, кажется, несколько успокоился, хотя помню, как ломило мои плечи от того усилия, с которым я заставлял себя сидеть прямо. Имейте в виду, что страх так и не оставил меня, однако мне уже не казалось, что вот-вот придется сражаться ради спасения собственной души.

Хуже всего было то, что какое-то время я просто не мог толком ничего слышать – так барабанила в ушах кровь… Прямо скажем, жуткое чувство.

И вот я сидел так и вслушивался всем телом и душой, когда вдруг с пугающей уверенностью опять ощутил, что нечто движется в воздухе над моей головой. Чувство это сделалось настолько непреодолимым, что голову мою буквально стиснуло. Паскудное, скажу вам, ощущение, тем более, когда оно вызывается подобным образом. Однако могу с удовлетворением сказать, что теперь я не прикрывал руками лицо. Если бы я позволил себе это, то просто вылетел бы из капеллы, как пробка, но я оставался на месте и сидел, обливаясь холодным потом, а по спине и шее моей гулял холодок. И тут мне опять почудилось, что я слышу этот странный тихий шаг… Казалось, огромные ноги ступают по проходу между скамьями, и на этот раз они как будто много ближе ко мне. А потом настал короткий страшный миг тишины, и мной овладело ощущение, что нечто парит надо мной или нагибается ко мне из прохода; и тогда сквозь грохот крови в ушах до слуха моего донесся негромкий шум от того места, где стоял фотоаппарат – звук неприятный и скользкий, закончившийся резким стуком. Фонарь я держал наготове в левой руке и теперь отчаянным движением включил его и посветил прямо над головой, поскольку совершенно не сомневался, что там что-то есть. Однако надо мной ничего не оказалось, и я направил луч фонаря на камеру и далее по проходу, но и там ничего не было. После этого я принялся светить на все стены и углы капеллы, дергая пятно света то в ту, то в другую сторону, и все же ничего не заметил.

В то мгновение, когда я заметил, что над головой ничего не было, я вскочил на ноги и заставил себя шагнуть по проходу в сторону алтаря. Я подумал, что следует увидеть, на месте ли кинжал. Совершая этот короткий путь, я постоянно оглядывался и светил лучом во все стороны, однако ничего необычайного не заметил. Наконец я достиг ступеньки перед ограждением солеи и маленькими вратами и посветил фонарем на кинжал. «Да, – подумал я, – все в порядке». Потом, словно повинуясь посторонней силе, перегнулся через ограждение и поднял фонарь повыше. Догадка моя оказалась ошибочной: кинжал исчез, и лишь ножны висели над алтарем. Повинуясь внезапной вспышке испуганного воображения, я представил себе, как оружие носится по всей капелле, словно по собственной воле, ибо владеющая им тварь остается невидимой для человеческого ока. Я поспешно повернулся налево, пытаясь заглянуть за спину и помогая зрению лучом фонаря, и в то же мгновение получил сильнейший удар в левую часть груди, заставивший зазвенеть броню и отбросивший меня от ограды солеи вдоль прохода.

Я упал на спину, однако мгновенно вскочил, невзирая на полный туман в голове, и бросился бежать к двери, склонив голову и прикрывая защищенными кольчугой руками лицо. Наткнувшись на камеру, швырнул ее на скамью, потом врезался в купель и отшатнулся. Наконец я оказался у двери и отчаянно зашарил по карманам в поисках ключа. Обнаружив его, я стал лихорадочно нащупывать замочную скважину. За спиной моей, согласно разумению, маячила немыслимая тварь. Наконец обнаружив скважину, я вставил ключ, повернул его, настежь распахнул дверь и вывалился в коридор. Захлопнув за собой дверь, я навалился на нее всем телом, пока возился с ключом, на сей раз пытаясь запереть ее, и неверной походкой побрел – не пошел! – к своей комнате.

Оказавшись у себя, я немного посидел, прежде чем нервы пришли в относительный порядок. Когда же я принялся снимать броню, то заметил, что и кольчуга, и пластина панциря пробиты, и до меня вдруг дошло, что тварь метила прямо в сердце. Торопливо раздевшись, я обнаружил на груди царапину, из которой выступили несколько капель крови, испачкавших мою рубашку… и не более. Что бы случилось со мной, если бы я не надел эту броню!

В ту ночь я так и не заснул, а просидел на краю постели, погрузившись в размышления, а утром, когда рассвело, осторожно спустился к капелле, открыл дверь и заглянул внутрь. И хотя помещение было залито лучами восходящего солнца, мне потребовалось колоссальное усилие воли, чтобы заставить себя войти.

После минутной нерешительности я все-таки набрался смелости и направился к тому месту, куда упала камера. Матовое стекло оказалось разбитым, но в остальном она была невредимой. Я поставил ее там же, где она стояла ночью, однако вынул отснятую кассету и отправил в один из боковых карманов, сожалея о том, что не вставил вторую в тот момент, когда услышал странные звуки возле солеи.

Наладив фотоаппаратуру, я подошел к солее, чтобы забрать фонарь и револьвер, выбитые у меня из рук неожиданным ударом. Фонарь безнадежно погнулся, но с пистолетом ничего не случилось. Сделав это, я проворно выскочил из капеллы и запер за собой дверь. Признаюсь честно: этим утром я не испытывал никакого желания называть сэра Альфреда старой бабой за меры, предпринятые им в отношении капеллы. И тут мне в голову внезапно пришла мысль: а не знание ли о какой-то связанной с кинжалом трагедии заставляет его столь тщательно следить за тем, чтобы в капеллу никто не входил по ночам?

Я вернулся к себе в комнату, умылся, побрился и оделся, а потом спустился вниз и попросил исполнявшего обязанности дворецкого слугу подать мне сэндвичей и чашку кофе.

Чуть погодя я самым быстрым шагом шел в Бертонтри, поскольку меня посетила идея, и я стремился как можно скорее проверить ее. Я оказался там чуть раньше половины девятого и обнаружил, что местный фотограф еще не приступал к работе, однако я не стал ждать и постучал; вскоре он появился в рубашке без сюртука – ясно было, что я оторвал его от завтрака. В нескольких словах я объяснил этому человеку, что мне немедленно нужна темная комната, и он тут же предоставил ее мне.

Я сразу занялся проявлением, но не отснятой пластинки, а той, которая оставалась в камере все время моего пребывания во тьме. Дело в том, что объектив при этом оставался открытым, и вся солея находилась, так сказать, под наблюдением. Все ли вы знаете о моих экспериментах с фотографией в темноте… то есть в той темноте, какой она кажется человеческому взгляду? На мысль о таких экспериментах меня навели рентгеновские лучи, и в тот миг я испытывал еще не оформившуюся до конца надежду на то, что если в капелле находилось нематериальное создание, камера могла зафиксировать его изображение. Вот почему я следил за воздействием проявителя на пластинку с самым неподдельным и глубоким интересом.

Наконец я заметил проступившее на ней слабое черное пятно, следом за которым проявились другие – нечеткие и расплывчатые. Я поднес негатив к красной лампе. Пятна были разбросаны по всей пластинке, однако не складывались ни во что определенное; тем не менее, их появление весьма взволновало меня, и я вернул пластинку в проявитель. Несколько минут я наблюдал за ней, раз или два извлекая из раствора, чтобы внимательнее рассмотреть, однако так и не смог понять, какие очертания принимает изображение. И вдруг я заметил, что в одном из двух мест пятна как бы складываются в подобие кинжала, однако столь нечеткое, что в этом нельзя было быть уверенным. Тем не менее, сама идея, как вы можете представить, весьма взволновала меня. Я еще подержал пластинку в проявителе, а затем опустил ее в закрепитель и приступил к проявлению следующей. Процесс пошел, как положено, и очень скоро я получил отменный негатив, во всем аналогичный отснятому в предыдущий день – за исключением освещения. Я положил в закрепитель и эту пластинку, а потом быстро промыл обе и на десять или пятнадцать минут отправил в метиловый спирт, после чего отнес на кухню фотографа и просушил в печи.

Пока обе пластинки сохли, мы с фотографом отпечатали увеличенное изображение с пластинки, отснятой мной при дневном свете, а после поступили аналогичным образом с двумя только что проявленными и поскорее промыли и вынули отпечатки, так как меня не заботило их закрепление. Проделав это, я вынес отпечатки на свет и тщательным образом обследовал их, начиная с того, на котором угадывались смутные очертания кинжала; впрочем, глядя на увеличенный отпечаток, я не ощущал особенной уверенности в том, что не дал излишней воли своему воображению, позволив ему создать контуры оружия из расплывчатых пятен. С неким непонятным разочарованием я отложил снимок и принялся сравнивать два других.

С минуту я переводил взгляд с одного снимка на другой, не находя в них ни малейшего отличия, и вдруг меня словно током ударило: таковое нашлось! На втором снимке кинжала в ножнах не оказалось, хотя я был уверен в обратном.

После этого я начал сравнивать два снимка уже другим способом, пользуясь штангенциркулем и вовсю напрягая внимание, и наконец обнаружил нечто, наполнившее меня волнением.

Заплатив фотографу, я взял три отпечатка под мышку, не дожидаясь, пока их упакуют, и поспешил назад в замок.

Оставив снимки у себя в комнате, я отправился на поиски сэра Альфреда, однако попавшийся мне навстречу мистер Джордж Джарнок сказал мне, что его отец слишком неважно себя чувствует, чтобы вставать, и при этом предпочтет, чтобы без него никто не входил в капеллу. Мистер Джордж принялся извиняться за, пожалуй, излишнюю осторожность отца, однако упомянул, что и до происшедшего несчастья сэр Альфред всегда проявлял подобную предосторожность и держал ключ при себе, никогда не позволяя отпирать дверь, кроме тех случаев, когда капелла использовалась по своему прямому назначению. Как сказал мне с кривой улыбкой молодой человек, нападение на дворецкого явным образом оправдало суеверное отношение сэра Альфреда к капелле.

Расставшись с молодым человеком, я взял свою копию ключа и направился прямо в капеллу, а потом, не забыв запереть за собой дверь, погрузился в чрезвычайно интересные и весьма хитроумные эксперименты. Они оказались настолько успешными, что я вышел из капеллы уже в легкой степени лихорадочного возбуждения. Я спросил, где находится мистер Джордж Джарнок, и мне ответили, что он пребывает в утренней гостиной.

– Пойдемте со мной, – проговорил я, выковыряв его из кресла. – Мне нужна ваша помощь.

Он явно был озадачен, однако пошел со мной, задавая на ходу вопросы, отвечать на которые я отказался, попросив его подождать несколько минут.

Я привел его в оружейную комнату, попросил взять с одной стороны манекен, облаченный в полный панцирь, а сам взялся за него с другой стороны. Мистер Джарнок повиновался, не скрывая явного недоумения, и мы направились к двери капеллы. Увидев ее открытой, он еще более удивился, однако не стал ничего говорить, ожидая моих пояснений. Я запер за нами дверь, и мы пронесли облаченный в панцирь манекен к дверце на солее.

– Назад! – крикнул я, заметив, что мистер Джордж собирается открыть дверцу. – Боже милостивый, не надо этого делать!

– Что делать? – спросил он, отчасти испуганный, отчасти раздраженный моими словами и действиями.

– Станьте сейчас в сторонку и смотрите! – сказал я, и он выполнил мое распоряжение. Взявшись за манекен, я развернул его лицом к алтарю, оставив непосредственно возле дверцы. А потом, отступив в сторону, наклонил манекен вперед, так что он прикоснулся к дверце и раскрыл ее. И в этот же самый миг жестокий удар отбросил громыхнувшую доспехами по каменному полу фигуру на середину прохода.

– Боже мой! – проговорил Джарнок испуганным тоном. – Кинжал! Так, значит, Паркер получил рану подобным образом!

– Да, – ответил я, заметив, что мой помощник бросил быстрый взгляд в сторону входной двери; однако, следует справедливости ради заметить, что он не стронулся с места ни на дюйм.

– А теперь подойдите ближе и посмотрите, как это было сделано, – сказал я, подводя его к поручню ограды. От стены, находившейся слева от алтаря, я опустил вниз длинный, украшенный любопытным орнаментом инструмент, несколько напоминавший короткое копье. Заостренный конец его я вставил в отверстие в левом столбике дверцы, потянул, и часть столба, находившаяся сверху от пола, наклонилась к солее, словно бы на шарнире, оставив часть столбика стоящей. Когда подвижная часть опустилась еще ниже, часть пола отъехала в сторону, открывая длинную и узкую полость как раз по размеру столбика. Я опустил его в нишу, и что-то защелкнулось, задержав столб на месте. После этого я подошел к манекену и извлек из него кинжал. Взяв старый клинок, я поместил его рукоять в отверстие возле макушки столба, где он и остался стоять острием вверх. Потом я подошел к рычагу, и нажал еще раз, так что столб опустился примерно на фут к дну полости, также защелкнувшись там. Затем я убрал рычаг, и плита пола скользнула на место, закрывая столб и кинжал и ничем не отличаясь по виду от соседних плиток.

Потом я закрыл дверцу, и оба мы отступили вбок. Взяв похожий на копье рычаг, я толкнул дверцу так, что она отворилась. Раздался глухой удар, и что-то пропело в воздухе, ударившись о боковую стену капеллы. Это и был кинжал. После этого я показал молодому Джарноку, что часть столбика возвратилась на место, и он обрел тот же вид, что и правый столб дверцы.

– Вот та невидимая тварь, которая мечет кинжал! – проговорил я, похлопав по столбу. – Но кто, скажите на милость, настораживает этот капкан?

И я многозначительно посмотрел на молодого человека.

– Ключ есть только у моего отца, – ответил он, – поэтому я не знаю, кто еще может воспользоваться им.

Я снова посмотрел на него.

– Послушайте-ка, мистер Джарнок, – произнес я, быть может, несколько более резким тоном, чем требовали мои слова. – Вы вполне уверены в том, что сэр Альфред находится… в здравом состоянии духа?

Он посмотрел на меня с легким испугом и после недолгой паузы, чуть покраснев, промолвил:

– Я… я не знаю.

– Будьте откровенны, – посоветовал я. – Неужели вы не замечали за ним каких-нибудь странностей? Не опасайтесь меня.

– Ну что ж, откровенно говоря, временами мне казалось, что он действительно вел себя несколько… странновато, – признал он, – но я всегда пытался замять подобные случаи, особенно в присутствии чужих людей. Все-таки он – мой отец.

Я кивнул.

– Вы совершенно правы; и, на мой взгляд, нет никакой необходимости поднимать скандал по этому поводу… тем не менее, что-то сделать необходимо – без особого шума. Вам придется сходить к отцу и рассказать ему, что вы обнаружили составной столбик, и что я прикоснулся к нему.

Молодой Джарнок был весьма благодарен за совет и, с пылом пожав мне руку, взял мой ключ и направился прочь из капеллы. Вернулся он примерно через час, несколько более бледный, но внешне спокойный. Догадка моя оказалась справедливой. Действительно каждую ночь старый сэр Альфред настораживал этот капкан, узнав из какого-то старинного манускрипта о его существовании и устройстве. В прежние времена им пользовались для защиты золотых церковных сосудов, которые держали в потайной нише в задней части алтаря. Этой нишей сэр Альфред воспользовался для хранения драгоценностей своей жены, скончавшейся лет двенадцать назад… молодой Джарнок отмечал, что отец с той поры стал каким-то другим.

Я выразил недоумение в отношении того, что механизм был приведен в действие перед службой, во время которой получил ранение дворецкий; поскольку, если я правильно все понял, сэр Альфред имел привычку каждый вечер заново готовить свою ловушку и разряжать ее по утрам еще до того, как кто-нибудь войдет в капеллу. Мистер Джордж ответил мне, что его отец, должно быть, по забывчивости насторожил капкан слишком рано, и это едва не привело к трагедии.

Вот, собственно, и всё. Я не думаю, чтобы старый джентльмен действительно сошел с ума. Скорее причины всему нужно видеть в ипохондрии, постоянных размышлениях о смерти жены и в глубоком одиночестве. Молодой Джарнок рассказал мне, что отец его подчас проводил за молитвой в капелле долгие часы.

– Но вы так и не рассказали нам, каким образом вам удалось обнаружить секрет, – проговорил я от лица всех четверых слушателей.

– Ах, это! – произнес Карнакки. – Сравнивая фотоснимки, я обнаружил, что левый столбик у двери на снимке, полученном днем, кажется толще, чем на отснятом при свете вспышки. Это навело меня на мысль, что здесь следует поискать механическое устройство и не морочить себе голову никакими привидениями. Я принялся изучать столб и немедленно обнаружил причину. Это оказалось достаточно просто, как только я натолкнулся на правильный след… Кстати, – продолжил он, вставая и подходя к каминной доске, – возможно, вас заинтересует сам Горестный кинжал. Молодой Джарнок проявил любезность и подарил мне его в память о приключении.

Карнакки передал кинжал нам и, пока мы разглядывали его, набил и раскурил трубку, не забыв предупредить между затяжками, чтобы мы ни в коем случае не предавали историю огласке.

– Видите ли, – сказал он, – мы с молодым Джарноком привели механизм в нерабочее состояние, и я увез с собой кинжал, так что всю историю можно спокойно замять, особенно потому, что дворецкий уже на ногах. Однако, – продолжил Карнакки с суровой улыбкой, – на мой взгляд, капелла не должна расстаться со своей репутацией опасного места… не правда ли? Такого, чтобы в нем можно было хранить драгоценности. Что касается старого сэра, я порекомендовал, чтобы к нему приставили надежного слугу. Это самое лучшее, что можно сделать в такой ситуации.

– Однако, Карнакки, вы еще не ответили на два вопроса, – заметил я. – Что, по вашему мнению, вызвало два металлических звука, которые вы слышали, находясь в темной капелле? И те негромкие шаги – вы считаете их настоящими или порожденными вашей напряженной фантазией?

– Насчет звяканья не могу сказать ничего определенного, – ответил он. – Оно приводит в недоумение и меня самого. Могу только предположить, что это чуть подалась приводящая в движение столбик пружина. Поскольку к ней было приложено изрядное усилие, она действительно могла бы стать источником металлического звука. А всякий негромкий звук далеко слышен в полной темноте, когда посреди ночи ты думаешь о… привидениях. Надеюсь, вы согласитесь со мной?

– Да, – сказал я. – А как насчет прочих звуков?

– Ну что ж, их можно объяснить тем же самым, то есть чрезвычайной тишиной. Это могли быть вполне обыкновенные звуки, которые при обычных условиях так и остались бы незамеченными… или порождения моей фантазии. Не рискну утверждать наверняка. Что касается шелеста, я почти уверен в том, что его произвела соскользнувшая ножка треноги моего аппарата, и если она чуть поехала, то при этом могла свалиться и крышка объектива, которая, конечно, стукнулась бы при этом об пол. Во всяком случае, в таком объяснении я попытался уверить себя самого.

– А кинжал был на месте в ту ночь, когда вы впервые вошли в капеллу? – поинтересовался я.

– Нет, я принял крестообразные ножны за само оружие.

Я кивнул.

– А теперь, ребята, – проговорил Карнакки, – выметайтесь: я хочу спать.

Мы поднялись, обменялись с хозяином рукопожатиями и вышли в ночь, направляясь по домам; и по пути каждый из нас размышлял об услышанной странной истории, ибо воистину каждая непридуманная повесть необыкновенна! Совершенно необыкновенна!

Врата Чудовища

Согласно обыкновению, получив от Карнакки открытку с приглашением явиться к обеду и выслушать новую историю, я поспешил явиться в дом № 427 по Чейни Вок и обнаружил, что трое других его приятелей, которых всегда приглашали на эти увлекательные встречи, уже там. По прошествии каких-то пяти минут Карнакки, Аркрайт, Джессоп, Тейлор и я уже приступили к неизменно приятному занятию – обеду.

– Похоже, на сей раз вы отсутствовали недолго, – заметил я, доедая суп и на мгновение позабыв о том, что Карнакки терпеть не может даже самых поверхностных расспросов на тему предстоящего рассказа – до тех пор, пока сам не приготовится к нему. Тогда он не будет цедить слова.

– Недолго, – бросил он короткую реплику, и я переменил тему, заметив, что покупаю очередное ружье, на каковую новость он отозвался вполне разумным кивком и улыбкой, в которой я усмотрел одобрение предпринятой мной преднамеренно смены темы разговора.

Когда обед завершился, Карнакки с трубкой в руке уютно устроился в своем объемистом кресле и уже без всяких предисловий приступил к рассказу.

– Как недавно подметил Доджсон, я отсутствовал недолгое время и по вполне разумной причине – поездка моя оказалась на сей раз недалекой. Боюсь, что точный адрес мне называть не следует, однако место это находится менее чем в двадцати милях отсюда, и если переменить имя, истории это не испортит. И какой истории! Одной из наиболее странных среди тех, на которые мне когда-либо приходилось наталкиваться.

Пару недель назад я получил письмо от человека, – назовем его Андерсоном, – попросившего меня о встрече. Я назначил ему время. Когда мой гость пришел, оказалось, что он хочет, чтобы я провел расследование и выяснил, что можно сделать с застарелым – и слишком похожим на правду – случаем того, что по его определению называлось словом «наваждение». Он предоставил мне все необходимые подробности, и, поскольку случай явно собирался стать уникальным, я решил взяться за дело.

Через два дня, вечером, я подъехал к дому. Сооружение выглядело весьма старым и располагалось особняком, на собственных землях. Оказалось, что Андерсон оставил у дворецкого письмо с извинениями за собственное отсутствие, предоставляя тем самым дом в мое распоряжение, дабы способствовать расследованию. Дворецкий определенно знал о цели моего визита, и я старательно порасспросил его за обедом, который пришлось вкушать в одиночестве. Этот старый привилегированный слуга знал историю Серой комнаты во всех деталях.

От него я подробнее узнал о двух вещах, о которых Андерсон упомянул лишь мимоходом. Во-первых, оказалось, что в середине ночи слышно, как дверь Серой комнаты распахивается и громко хлопает, причем даже в тех случаях, когда дворецкому точно известно о том, что она заперта, и ключ от нее висит на кухне, вместе со всей связкой. Во-вторых, выяснилось, что постельное белье всякий раз оказывается сорванным с кровати на пол и скомканным в углу комнаты.

Однако старика-дворецкого смущала в первую очередь дверь. Много раз, по его собственным словам, он лежал, не смыкая глаз и сотрясаясь от страха, заслышав громкое хлопанье двери, гулко ударявшей раз за разом так, что уснуть было просто немыслимо.

От Андерсона я уже знал, что история комнаты уходит в прошлое более чем на сто пятьдесят лет. В ней задушили троих – хозяина дома, одного из предков Андерсона, и жену его вместе с ребенком. Факт этот действительно имел место, как мне удалось с большими трудами выяснить; поэтому, как вы можете представить себе, ощущая, что мне предстоит удивительное дело, после обеда я отправился наверх – взглянуть на Серую комнату.

Старик-дворецкий, которого звали Питером, пришел в изрядное волнение, услышав о моем намерении, и с великой торжественностью попытался заверить меня в том, что за те двадцать лет, что он работает в доме, никто и никогда не дерзал входить в эту комнату после наступления темноты. Он с отеческой заботой попросил меня подождать до утра, когда не будет настолько опасно, и когда сам он сможет сопровождать меня.

Я, конечно, ответил ему улыбкой и попросил не беспокоиться обо мне. Пояснил, что просто осмотрюсь и, быть может, поставлю несколько печатей, и сказал, что волноваться не о чем, так как я человек привычный к подобного рода вещам. Но, услышав такие слова, он только покачал головой.

– Сэр, таких призраков, как у нас, на свете немного, – заверил он меня со скорбной гордостью и, клянусь Юпитером, оказался прав, как вы еще сами увидите.

Я взял с собой пару свечей, и Питер, гремя ключами, последовал за мной. Он отпер дверь, но не стал входить. Дворецкий явно был испуган и повторил свою просьбу перенести обследование на утро, когда рассветет. Я только усмехнулся и предложил ему стать возле двери и ловить там то, что может попытаться выскочить из комнаты.

– Оно никогда не выходит наружу, сэр, – проговорил он в своей забавной старинной и торжественной манере.

Тем не менее, дворецкий заставил меня ощутить, что ужас уже ждет меня за дверью. В любом случае таково было его собственное мнение.

Оставив его у двери, я принялся обследовать комнату. Помещение оказалось просторным и обставленным достаточно пышно; изголовьем к дальней стене стояла огромная кровать с балдахином на четырех столбиках. На каминной доске и на каждом из трех оставленных в комнате столов находились по две свечи. Я зажег их, и после этого царившая в комнате бесчеловечная скука несколько отступила; хотя имейте в виду, что воздух в ней оказался свежим, и все вокруг было аккуратно прибрано.

Как следует оглядевшись, я принялся протягивать поперек окон, картин и камина, вдоль стен и поперек стенных шкафов принесенные с собой ленточки. Все время, пока я работал, дворецкий стоял за дверью, и я никак не мог уговорить его войти внутрь, хотя и подшучивал над ним, перемещаясь по комнате. Он же то и дело повторял: «Простите меня, сэр, но я прошу вас выйти наружу. У меня вся душа трясется за вас».

Я сказал ему, что он может больше не ждать меня; однако Питер проявил верность тому, что считал своим долгом, и ответил, что не может уйти и оставить меня здесь в одиночестве.

Невзирая на все извинения, он дал понять, что я не осознаю всей степени опасности, которой подвергаю себя; его испуг был, можно сказать, заметен невооруженным глазом. Тем не менее, я должен был обработать комнату таким образом, чтобы знать, входило ли в нее нечто материальное; поэтому я попросил его не беспокоить меня попусту, пока он не заметит и не услышит чего-либо. Причитания дворецкого уже начинали действовать мне на нервы, да и сама комната производила достаточно скверное впечатление, которое незачем было ухудшать еще больше.

Какое-то время я натягивал ленты поперек пола и крепил так, чтобы их оборвало даже легкое прикосновение в том случае, если кто-то ввалится в комнату впотьмах, чтобы разыграть меня. Занятие это потребовало больше времени, чем я предполагал; и тут вдруг до слуха моего донесся бой часов, прозвонивших одиннадцать вечера. Приступив к работе, я снял сюртук и теперь, практически уже закончив с делами, подошел к канапе, на котором его оставил, и взял сюртук в руки. И тут старый дворецкий, который за последний час не проронил ни слова, вдруг произнес встревоженным и резким тоном:

– Скорей выходите оттуда, сэр! Сейчас что-то произойдет!

Боже мой! Я просто подскочил на месте, и тут, в это же самое мгновение, одна из свечей, стоявших на левом от меня столике, погасла. Не знаю, погасил ли ее ветер или что-то другое, но на мгновение я испугался настолько, что едва не бросился бегом к двери; впрочем, могу с удовольствием отметить, что взял себя в руки прежде, чем сошел с места. Попросту говоря, я не мог вылететь из двери бегом после того, как прочитал остававшемуся возле нее дворецкому лекцию на тему, что надо-де быть храбрым. Поэтому я просто повернулся на месте, снял с каминной доски две свечи и подошел к столику, стоявшему возле постели. Ничего не увидев, я задул ту свечу, которая еще горела, а потом подошел к остававшимся на других столах и тоже погасил их. В этот миг стоявший за дверью старик вновь воскликнул:

– О, сэр, скорее! Я же сказал вам!

– Сейчас, Питер, – отозвался я, и, ей-богу, голос мой был не столь спокойным, как мне хотелось бы! Я наконец направился к двери, и мне пришлось изрядно постараться, чтобы заставить себя не побежать, но шаги мои, как вы можете себе представить, сделались весьма длинными. Возле двери мне вдруг показалось, что по комнате прошло дуновение холодного ветра. Ну, как если бы в комнате вдруг приоткрыли окно. Я уже был около двери, и старик-дворецкий инстинктивно отшатнулся на шаг.

– Возьмите свечи, Питер! – достаточно резким тоном скомандовал я и ткнул подсвечник ему в руки. Обернувшись, я вцепился в ручку и резким движением захлопнул дверь. Знаете, в это самое мгновение мне показалось, что нечто мешает мне это сделать; однако, возможно, это было только моей фантазией. Я повернул ключ в замке, повторив это движение еще раз, чтобы надежнее запереть его. Ощутив некоторое облегчение, я опечатал дверь, а напоследок приложил к замочной скважине мою карточку и прикрепил ее там, после чего опустил ключ в карман и направился вниз. Питер, взволнованный и молчаливый, шел первым. Бедный старик! До этого мне даже не приходило в голову, что за последние два-три часа ему пришлось изрядно натерпеться.

Я отправился спать около полуночи. Моя комната находилась в конце коридора, в который выходила и Серая комната. Сосчитав двери, я установил, что нас разделяют пять комнат. Конечно же, вы понимаете, что я вовсе не был опечален этим обстоятельством. Потом, когда я уже начал раздеваться, мне в голову пришла удачная мысль, и, взяв свечу и воск, я опечатал двери всех пяти комнат. Если ночью начнет хлопать хотя бы одна из них, я сразу пойму, какая именно. Сделав так, я вернулся в свою комнату, запер дверь и лег спать.

От глубокого сна меня пробудил донесшийся из коридора громкий треск. Я сел в постели и прислушался, но ничего не услышал и зажег свечу. И в этот самый момент из коридора донесся громкий стук захлопнувшейся двери. Выскочив из постели, я схватил револьвер и, отперев дверь, выглянул в коридор, приподнимая свечу повыше и держа оружие наготове. А потом со мной произошло нечто странное: я не мог сделать даже шага к Серой комнате. Вам известно, что я далеко не трус: слишком уж часто мне приходилось иметь дело с призраками, чтобы меня можно было обвинить в этом. Однако скажу честно, в тот миг я откровенно струсил, струсил, как мальчишка, поскольку в коридоре явно сквозила какая-то дьявольщина. Вбежав назад в свою комнату, я захлопнул дверь и запер ее, а потом всю ночь просидел на постели, прислушиваясь к зловещему хлопанью двери в коридоре. Эхо этого звука, казалось, гуляло по всему дому.

Наконец стало светать, и я умылся и оделся. Дверь не хлопала уже почти час, так что я вновь обрел уверенность в себе. Мне было стыдно за собственное поведение, хотя это в известной мере было глупо: имея дело с вещами подобного рода, рано или поздно все равно теряешь самообладание, и тогда остается только сесть где-нибудь и до самого утра называть себя трусом. Подчас в этом, на мой взгляд, кроется нечто большее, чем осторожность. Нечто как бы предупреждает тебя и борется, стараясь тебя выручить. Но, тем не менее, после подобных мгновений я всегда кажусь себе жалким ничтожеством.

Когда достаточно рассвело, я открыл дверь и, держа пистолет наготове, крадучись направился по коридору. Мне пришлось идти мимо лестницы, и кого же я увидел на ней? Конечно же старого дворецкого с чашкой кофе в руке. Он только заправил в брюки ночную рубашку и вставил ноги в шлепанцы.

– Привет, Питер! – сказал я, ощутив внезапный прилив бодрости: увидев рядом с собой живого человека, я почувствовал себя истинно счастливым. – Куда же вы запропастились с завтраком?

Дворецкий вздрогнул и пролил немного кофе, а когда он обратил ко мне лицо, и я заметил, как старик побледнел и осунулся. Поднявшись по лестнице, Питер протянул мне небольшой поднос.

– Я подлинно счастлив, сэр, видеть вас в добром здравии, – сказал он. – Я даже опасался одно время, что вы рискнете войти в Серую комнату, сэр. Я пролежал без сна всю ночь, прислушиваясь к хлопанью двери, а когда рассвело, подумал, что неплохо бы принести вам чашечку кофе. Конечно, вы захотите осмотреть все печати, и, на мой взгляд, безопаснее это делать вдвоем, сэр.

– Питер, – сказал я, принимая кофе, – вы молодчина. Очень любезно с вашей стороны.

Выпив кофе, я передал ему назад поднос и сказал:

– Пойдемте. Я намереваюсь посмотреть, что там натворили эти чудища. Ночью мне просто не хватило отваги.

– Весьма благодарен, сэр, – ответил он. – Плоть и кровь бессильны против бесов, сэр, а ведь именно они посещают Серую комнату после наступления темноты.

Я осмотрел печати на всех дверях и нашел их в полном порядке, однако на двери в Серую комнату печать была сломана, хотя карточка моя оставалась на замочной скважине. Сорвав ее, я отпер дверь и вошел внутрь – достаточно осторожно, как вы можете себе представить; однако во всей комнате не было ничего такого, что могло бы испугать меня… И потом она была буквально залита светом. Я проверил все натянутые мной ленты – потревоженных не обнаружилось. Старый дворецкий последовал за мной, а потом вдруг воскликнул:

– Постельное белье, сэр!

Я подбежал к постели и увидел, что все белье скомкано и лежит в углу слева от кровати. Боже, вы и представить не можете, насколько странно это было! Итак, нечто все-таки побывало в этой комнате. Я не сразу подошел к лежавшим на полу простыням. У меня не было никакого желания прикасаться к ним, как, впрочем, и к самой постели. Старина Питер, однако, не испытывал подобного стеснения. Он нагнулся к покрывалам, собираясь поднять их, как, вне всякого сомнения, делал каждый день все эти двадцать лет, но я остановил его. Не следовало ничего трогать, пока я не закончил свое обследование. На него я и потратил, наверное, целый час, а потом позволил Питеру застелить постель. Потом мы вышли наружу, и я запер дверь. Клянусь, эта комната начинала действовать мне на нервы.

Я немного прошелся и позавтракал, после чего ощутил себя более или менее в своей тарелке и вернулся в Серую комнату. С помощью Питера и одной из служанок я убрал из комнаты все вещи, кроме постели, – даже картины, а потом, вооружившись щупом, молотком и увеличительным стеклом, обследовал все стены, пол и потолок, но не обнаружил ничего подозрительного. Уверяю вас, тогда я действительно начал понимать, что в прошлую ночь в комнате бушевала некая немыслимая тварь. В итоге я вышел, как и прежде заперев и запечатав дверь.

После обеда мы с Питером распаковали часть моего багажа, и я разместил свою камеру вместе с фотовспышкой против двери Серой комнаты, привязав веревочку от спуска вспышки к рукоятке двери так, чтобы вспышка сработала, если дверь действительно откроется, и тем самым наутро даровала бы мне загадочный предмет для исследования. Перед уходом я снял колпачок с объектива, а после отправился в свою спальню, в постель, потому что намеревался встать в полночь; чтобы не пропустить подъем, я поставил на это время свой небольшой будильник… и не стал гасить свечу.

Часы разбудили меня точно в двенадцать; я встал, надел халат и шлепанцы и, переложив револьвер в правый боковой карман, открыл дверь комнаты, после чего зажег ночник и отодвинул задвижку, чтобы он светил ярче. Потом я вышел в коридор и, пройдя около тридцати футов, поставил ночник на пол, обратив его открытой задвижкой в сторону от себя, чтобы видеть все, что могло появиться в темном коридоре. Вернувшись назад, я сел в дверях своей спальни, взяв револьвер на изготовку и не отводя взгляда от камеры, оставленной напротив двери Серой комнаты.

По-моему, я просидел так около полутора часов, когда вдруг услышал в конце коридора слабый шорох. Я немедленно ощутил затылком странное покалывание, и руки мои чуть вспотели. В следующее мгновение короткая вспышка света залила коридор. Потом наступила тьма, и я стал нервно вглядываться в коридор, внимательно вслушиваясь и пытаясь понять, что может прятаться за огоньком моего ночника, казавшегося теперь таким тусклым по сравнению с недавней вспышкой фотоаппарата. Я склонился вперед, вглядываясь и прислушиваясь, и тут что-то грохнуло в дверь Серой комнаты. Звук наполнил собой просторный коридор и гулким эхом загулял по всему дому. Признаюсь, ощущение было жутким – кости мои словно бы превратились в воду. Ужасное чувство. Боже, как я вглядывался и как слушал! А потом снова послышалось – стук, стук, стук, и вдруг наступила тишина, едва ли не худшая, чем стук в дверь, ибо мне уже чудилось, как нечто страшное украдкой приближается ко мне по коридору. И вдруг лампа моя погасла, так что я не мог видеть даже на ярд перед собой. Осознав, что продолжать сидеть в такой ситуации весьма глупо, я вскочил, и в этот миг мне показалось, что где-то совсем рядом что-то скрипнуло. Одним прыжком отступив в комнату, я захлопнул и запер дверь и сел на свою постель. В руке моей был револьвер, показавшийся в тот миг удивительно бесполезной вещью. Я ощущал, что с противоположной стороны двери что-то находится. По неведомой причине мне было известно, что это самое прижимается к двери и что оно мягкое… так мне казалось – необычайно удивительное ощущение.

Наконец я более-менее взял себя в руки, поспешно начертил мелом пентаграмму на полированном полу и просидел в ней почти до рассвета. И все это время в другом конце коридора дверь Серой комнаты содрогалась в торжественном и жутком ритме. Что и говорить, дрянная выдалась ночка.

Когда забрезжил рассвет, стук в дверь постепенно смолк; собрав всю свою храбрость, я в полутьме направился в дальний конец коридора, чтобы прикрыть объектив камеры. Признаюсь честно, этот поступок дался мне с трудом, но если бы я не поторопился, снимок был бы испорчен, а мне уже не терпелось взять его в руки. Вернувшись к себе, я стер с пола пятиконечную звезду, внутри которой сидел.

По прошествии получаса в мою дверь постучали: то явился с кофе Питер. Когда я покончил с напитком, мы оба отправились к Серой комнате. По пути я осмотрел печати на других дверях, но они остались нетронутыми – в отличие от той, что я оставил на двери Серой комнаты. Оказалась разорванной и веревка, привязанная к спуску вспышки, однако прикрывавшая замочную скважину карточка по-прежнему оставалась на месте. Сорвав ее, я открыл дверь. Внутри комнаты ничего необычного не обнаружилось, пока мы не подошли к постели; тут я увидел, что, как и в прошлый раз, постельные принадлежности сорваны и брошены в левый угол, – в точности туда, где я их видел вчера. Меня охватило очень странное чувство, однако я не забыл проверить все печати и обнаружил, что ни одна из них не была нарушена.

Тут я повернулся и посмотрел на старину Питера, а он ответил мне взглядом и кивнул.

– Давайте выйдем отсюда! – проговорил я. – Живой человек не должен входить в эту комнату без должной защиты.

Мы вышли, и я вновь запер и опечатал дверь.

После завтрака я проявил негатив, однако на нем оказалась только полуоткрытая дверь в Серую комнату. После этого я вышел из дома, поскольку мне нужно было обзавестись кое-чем необходимым для плоти, а может, и для духа, ибо я намеревался провести следующую ночь в Серой комнате.

Назад я вернулся в кебе, около половины шестого, со всем снаряжением, которое мы с Питером занесли наверх в Серую комнату, где я сложил все посреди пола. Когда все вещи оказались внутри – включая прихваченного мной кота в корзине, – я запер и запечатал комнату и отправился к своей спальне, сообщив Питеру о том, что не спущусь к обеду. Сказав «Да, сэр», старик отправился вниз по лестнице, явно полагая, что я останусь в спальне, чего я и добивался, прекрасно понимая, что он только извел бы и себя, и меня своими тревогами, если бы знал мои истинные намерения.

Однако я только захватил из спальни фотокамеру и вспышку и поспешил назад в Серую комнату. Запершись в ней, я взялся за работу, поскольку до наступления темноты мне предстояло сделать многое.

Сперва я убрал все протянутые мной поперек пола ленты, отнес к дальней стене кота в завязанной корзинке и оставил его там. Вернувшись на середину комнаты, я отмерил пространство поперечником в двадцать один фут и подмел его веничком из иссопа. Потом очертил его мелом, стараясь не переступать через линию. Меловую черту с внешней стороны я обвел раздавленным чесноком из прихваченной мной связки и, завершив это дело, извлек из груды моих припасов небольшой флакон с некоей водой. Сорвав пергаментную бумагу, я извлек пробку и, окунув в воду указательный палец левой руки, отправился вдоль черты, оставляя на полу внутри меловой линии цепочку Вторых Знаков ритуала Саамаа, тщательно соединяя знаки обращенным влево полумесяцем. Признаюсь вам, что, завершив наконец свой водяной круг, я почувствовал себя намного спокойнее. Потом я распаковал кое-что из принесенного снаряжения, поставил по горящей свече во впадину каждого полумесяца и начертил пентаграмму так, чтобы каждая из пяти вершин защитной звезды касалась мелового круга. В каждую из вершин пентаграммы я поместил по куску завернутого в полотно хлеба, а в пяти внутренних углах ее – пять открытых кувшинчиков с водой, которой наносил водяной круг. Теперь первый мой защитный барьер был завершен.

Любой из тех, кто не знает ничего о моих методах расследования, счел бы все проделанное мной бесполезным и глупым суеверием; однако все вы, конечно, прекрасно помните дело Черной Вуали, при расследовании которого жизнь мою спас примерно такой же способ защиты, в то время как Астер, насмехавшийся надо мной и не пожелавший вступить внутрь пентаграммы, погиб. Я почерпнул идею из «Манускрипта Зигзанда», написанного, насколько мне удалось понять, в четырнадцатом веке. Сперва я естественным образом посчитал, что имею дело с обычным проявлением суеверий того времени, и только через год мне пришло в голову опробовать эту защиту – как я и поступил в жутком деле Черной Вуали. Вы знаете все его подробности. Впоследствии я воспользовался этим способом несколько раз и неизменно выходил сухим из воды вплоть до дела Движущегося Мха. Там моя защита оказалась пригодной только частично, и я едва не умер внутри Пентакля. После этого я узнал об экспериментах, которые профессор Гардерс проводил с медиумом. Когда медиума окружали заключенным в вакуум током, он терял всю свою силу – словно бы его отрезали от нематериального мира. Это заставило меня глубоко задуматься, и таким именно образом я пришел к созданию Электрического Пентакля – чудеснейшей защиты от явлений определенного рода. Для этого я воспользовался очертаниями защитной звезды, поскольку лично не сомневаюсь в том, что старинная магическая фигура обладает чрезвычайными достоинствами. Забавно, что в двадцатом веке приходится признавать это, не правда ли? Однако, как вы все знаете, я никогда не позволял и не позволю себе поддаться приступу дешевого веселья. Я задаю вопросы и держу глаза открытыми.

В этом последнем деле я нисколько не сомневался, что наткнулся на сверхъестественное чудовище, и потому намеревался соблюдать всяческую осторожность, ибо беспечность в таких делах ни в коей мере не допустима.

Далее я занялся подключением Электрического Пентакля, располагая его так, чтобы каждая из его вершин и впадин в точности совпадала с вершинами и впадинами нарисованной на полу пентаграммы. Затем я подсоединил батарею, и в следующее мгновение цепочка соединенных вакуумных трубок вспыхнула голубым светом.

Я огляделся с легким вздохом облегчения и вдруг понял, что наступают сумерки, и серое окно неприветливо смотрит на меня. И тут, оглядев просторную и пустую комнату поверх двойного барьера электрического света и огоньков свечей, я вдруг ощутил нечто странное и потустороннее – некое нечеловеческое присутствие, внезапно наполнившее собой воздух. В комнате повеяло давленым чесноком, запах которого я ненавижу.

Далее я занялся фотокамерой, проверив заодно и вспышку и, наконец, осторожно опробовал револьвер; хотя я и весьма сомневался, что он мне понадобится, но кто сумеет сказать наперед, в какой степени материальным может оказаться при благоприятных условиях сверхъестественное создание? Я же не имел ни малейшего представления о том, какую жуткую тварь мне предстоит увидеть, чье страшное присутствие ощутить. В конечном итоге меня могло ожидать сражение с материализовавшимся чудовищем. Так что, не зная заранее, я вынужден был готовиться ко всему. В конце концов, разве я мог забыть, что в находившейся рядом со мной кровати были задушены трое людей… и о тех жутких стуках, которые слышал собственными ушами. У меня не было ни малейшего сомнения в том, что я расследую опасное и неприглядное дело.

Тем временем наступила ночь, и хотя комната была залита светом свечей, я заметил, что то и дело оглядываюсь и обвожу взглядом все помещение. Неприятное это дело – ждать появления подобного гостя. А потом я вдруг ощутил, как из-за моей спины подул холодный ветерок. Я не мог сдержать дрожи, по затылку пробежали мурашки. Неловко повернувшись, я заставил себя поглядеть в ту сторону, откуда дул странный ветер. Он как будто бы исходил из угла комнаты слева от кровати – того самого места, где я оба раза находил кучу смятых простыней. И все же я не видел ничего необычного, даже отверстия – ничего!..

Внезапно я почувствовал, что язычки пламени над свечами затрепетали под этим неестественным дуновением… Должно быть, несколько минут я просто сидел как каменный и смотрел вперед полным страха взглядом. Наверное, мне никогда не удастся передать, насколько жутко, насколько кошмарно было сидеть под этим злобным, холодным ветром! А потом – раз! раз! раз! – одна за другой погасли все свечи внешнего барьера, и я оказался запертым в запечатанной комнате без какого бы то ни было освещения, если не считать слабой голубой полоски Электрического Пентакля.

Время напряженно застыло, ветер все дул и дул на меня, а потом я вдруг понял, что в левом углу комнаты, за кроватью, что-то шевельнулось. Я ощутил это скорее некоторым внутренним, неведомым самому себе чувством, чем зрением или слухом, ибо бледная и неяркая полоска Пентакля не могла создать достаточного освещения. И, тем не менее, нечто начало неторопливо сгущаться в моем поле зрения – движущаяся тень, чуть более темная, чем окружающий мрак. Тварь растворялась во тьме, и пару мгновений я только озирался по сторонам, ощущая свежую, подступающую опасность. Потом мое внимание обратилось к постели. Все белье и покрывала, что были на ней, неторопливо, крадучись, с жуткой равномерностью поползли прочь. Тихо шелестела сползавшая ткань, однако я совершенно не видел того, кто приводил ее в движение. Непостижимым, подсознательным, обращенным внутрь себя образом я ощущал приближение ужаса; и все же ум мой был спокойнее, чем несколько мгновений назад; в достаточной мере для того, чтобы ощутить, как взмокли мои ладони, и полуосознанно крутануть барабан револьвера, досуха вытирая при этом правую ладонь об колено и ни на мгновение не отводя взгляда от этих медленно ползущих покрывал.

Однако негромкий шумок на постели прекратился, наступила полнейшая тишина, когда слышен был только стук моей крови в висках. А потом вновь зашуршали стягиваемые с постели покрывала. Ощущая нервное напряжение, я вспомнил про фотокамеру и потянулся за ней, не отводя, впрочем, взгляда от постели. И тут, знаете ли, буквально в мгновение все покрывала слетели с кровати и глухо шлепнулись в угол.

Быть может, на пару минут настала абсолютная тишина. Можете себе представить мои переживания? Постельное белье было отброшено с невероятной силой! Потусторонняя тварь явила передо мной свою сверхъестественную свирепость!

Внезапно возле двери послышался слабый шум… что-то треснуло, донесся звук одного или двух шагов. Волна страха прокатилась по моему позвоночнику и затылку, ибо наложенная на дверь печать оказалась сломанной, а по другую ее сторону находилось нечто. Я не видел дверь, то есть, не могу сказать, что непосредственно видел, и что являло моему зрению воображение. Я различил это только как продолжение серой стены… А потом мне показалось, что среди теней шевельнулось нечто темное и едва различимое.

Ощутив, что дверь начала открываться, я сделал над собой усилие и вновь протянул руку к фотокамере; однако, прежде чем я успел повернуть ее к двери, последняя захлопнулась со страшным грохотом, наполнившим комнату гулкими отголосками. Я подскочил на месте, словно испуганное дитя. За грохотом угадывалась своенравная и огромная Сила. Вы понимаете меня?

К двери более не прикасались, но сразу же после этого скрипнула корзинка, в которой лежал кот. Истинно скажу вам: на спине моей все волоски стали дыбом. Я понял, что вот-вот доподлинно узнаю, опасно ли для жизни то, что бродит сейчас по комнате. Вдруг кот испустил жуткий вопль, разом прервавшийся; а потом – слишком поздно – я включил вспышку и в свете ее заметил, что корзинка лежит на боку, крышка открыта, а тело кота наполовину вывалилось из нее на пол. Более ничего мне различить не удалось, однако же и этого было достаточно, чтобы понять: разгуливавшее в комнате существо или тварь обладает губительной силой.

На последующие две-три минуты в комнате воцарилась странная тишина, и поскольку я понятным образом был ослеплен вспышкой, все за пределами Пентакля заливала угольная тьма. Настало самое страшное мгновение. Стоя на коленях внутри звезды, я поворачивался на месте, стараясь рассмотреть то, что приближается ко мне.

Зрение понемногу возвращалось, я взял себя в руки и вдруг увидел эту тварь вблизи водяного круга. Большая и расплывчатая, она любопытным образом шевелилась на самой грани барьера, подобно повисшей в воздухе тени громадного паука. Торопливо обходя круг, тварь явно пыталась найти доступ внутрь, но то и дело отшатывалась, словно живое создание, прикоснувшееся к раскаленному железу.

Снова и снова обходила она периметр, снова и снова я поворачивался следом за нею. Наконец она остановилась напротив одной из впадин между лучами звезды, как бы собираясь с силами перед рывком, отступила за пределы свечения вакуумных трубок, а потом бросилась прямо на меня, явным образом обретая при этом форму и твердость. Движением управляла грозная и злая решимость, не сомневавшаяся в успехе.

Стоя на коленях, я откинулся назад, припав на левую руку и бедро в отчаянной попытке избежать натиска приближавшейся твари, а правой рукой пытался нащупать выпавший револьвер. Жуткая тварь одним движением перемахнула через чесночную и водяную преграды, приблизившись к самой впадине Пентакля. Кажется, я закричал. А потом тварь отступила – столь же внезапно, как и приблизилась, – но на сей раз казалось, что ее отбросила некая могущественная и невидимая сила.

Прошло, должно быть, несколько мгновений, прежде чем я осознал, что нахожусь в безопасности, скрючившись в самой середине Пентаклей и ощущая жуткую пустоту и потрясение. Я вновь и вновь обращал свой взгляд к барьеру, однако тварь исчезла.

Тем не менее, мне удалось кое-что выяснить, ибо теперь я знал, что Серую комнату посещает чудовищная призрачная рука.

Приглядываясь к моей ограде, я вдруг заметил то, что едва не позволило чудовищу прорвать барьер. Двигаясь внутри Пентакля, я, должно быть, прикоснулся к одной из плошек с водой, ибо как раз там, где тварь совершила свое нападение, кувшинчик, охранявший впадину, был сдвинут к одной стороне, оставляя таким образом приоткрытой одну из пяти дверей. Торопливым движением я вернул его на место, вновь ощутив себя в безопасности, так как причина была найдена и ограда моя оставалась надежной. Я вновь обрел надежду на то, что все-таки увижу рассвет. После того как тварь едва не добилась успеха, мной овладело достойное сожаления ощущение собственной слабости, твердившее, что никакие барьеры не смогут оградить меня от подобной Силы. Можете ли вы понять меня?

Долгое время я не мог заметить призрачную руку, но, наконец, как будто бы раз или два различил слабое колыхание посреди теней, окружавших дверь. Чуть погодя невидимое нечто подняло трупик кота и в порыве злобной ярости принялось с глухим и мерзким звуком колотить им в закрытую дверь. Странное было впечатление.

Минуту спустя открылась дверь и дважды хлопнула с большой силой. В следующее мгновение исполненная ярости тварь метнулась ко мне из теней. Инстинктивным движением я бросился вбок, сняв при этом руку с Электрического Пентакля, на который опустил ее в миг прискорбной неосторожности. Близость обоих Пентаклей отбросила чудовище, хотя по моей собственной глупости оно вновь получило возможность пройти внешние барьеры. Признаюсь, что какое-то время просто дрожал от страха. Я вновь постарался устроиться в самой середине Пентаклей, встав на колени и стараясь занимать там как можно меньше места.

В этот момент я задумался о природе обоих случаев, едва не позволивших твари добраться до меня. Не оказывает ли она воздействие на меня, вынуждая к непроизвольным, ошибочным движениям, ставящим меня под угрозу? Мысль эта захватила меня, и я стал следить за каждым своим движением. И тут, распрямив усталую ногу, я коснулся одной из плошек с водой. Некоторое количество ее пролилось, однако благодаря своей наблюдательности я сумел исправить положение и вовремя вернуть кувшинчик на место. Тем не менее, в этот самый миг наполовину материализовавшаяся огромная черная рука ударила из теней едва ли мне не в лицо – так близко от меня она оказалась, – но и в третий раз была отброшена назад некой колоссальной, всевластной силой. И все же помимо растерянности и испуга, в который на миг повергло меня это нападение, я ощутил недолгое прикосновение духовной дурноты, как если от меня была отъята доля тонкой и прекрасной внутренней благодати. Такое можно ощутить только при излишнем приближении к чему-то нечеловеческому. Странным образом это чувство было гораздо более ужасным, чем любая физическая боль, которую можно вытерпеть. Осознав по этому признаку степень и близость опасности, я на долгое время погрузился в уныние, вызванное жестоким и тупым воздействием этой Силы на мой дух. Не могу выразить эту мысль иными словами.

Я вновь опустился на колени в середине Пентаклей, едва ли не с большим страхом приглядываясь к себе самому, чем к чудовищу. Мне стало понятно, что если я не сумею охранить себя от внезапно охватившего меня нового порыва, то самым непосредственным образом поспособствую своей погибели. Понимаете ли вы, насколько ужасным было мое положение?

Остаток ночи я провел в пелене болезненного испуга и в таком напряжении, что не мог сделать ни одного движения. Мною владел всепоглощающий страх, постоянно напоминавший о том, что любое мое действие может оказаться внушенным влиянием, под которым, как мне было известно, я находился. А снаружи барьера все кружила призрачная длань, снова и снова пытавшаяся схватить меня. Дважды принималась она за трупик кота, и во второй раз хрустела костями несчастного животного весьма долго. И все это время жуткий ветер дул на меня из левого угла комнаты, из-за кровати.

Наконец с первым светом зари, неестественный ветер разом стих; исчезла неведомо куда и рука. Медленно вползал на небо восход, и наконец серый утренний свет заполнил собой всю комнату, сделав бледное сияние Электрического Пентакля еще более неземным. Тем не менее, я решился выйти из-за барьеров только после окончательного наступления дня, ибо не мог поручиться за то, что внезапное прекращение ветра не было уловкой, предпринятой, чтобы выманить меня из ограды Пентаклей.

Только при ярком свете я в последний раз огляделся и бросился к двери. Нервными и неловкими движениями отпер замок, поспешно запер его и направился в собственную спальню, где бросился на постель и попытался привести в порядок нервы. Тут появился Питер, принесший кофе; выпив его, я сказал, что намереваюсь уснуть, так как бодрствовал всю ночь. Дворецкий забрал поднос и невозмутимо ушел; заперев за ним дверь, я улегся в постель и, наконец, уснул.

Проснулся я около полудня и, наскоро перекусив, отправился в Серую комнату. Там я отключил ток от Пентакля, который в спешке оставил включенным утром, и вынес трупик кота. По вполне понятной причине мне не хотелось, чтобы кто-либо увидел останки бедного зверя. После этого я углубился в тщательное обследование того угла комнаты, куда призрак бросал постельное белье. Но, даже проделав несколько дырок в стене, я ничего не обнаружил.

Тогда мне пришло в голову посмотреть за плинтусом. Приступив к делу, я ощутил, как инструмент мой звякнул о металл. Повернув крюк в сторону, я попытался выудить вещицу, что мне и удалось сделать со второй попытки. Чтобы рассмотреть, я поднес небольшой предмет к окну. Он оказался странным кольцом, сделанным из серого металла. Странным в нем было то, что кольцо это имело форму пятиугольника, то есть сердцевины магической пентаграммы, лишенной ее защитных острых вершин. На нем не было ни узоров, ни гравировок.

Вы сможете понять мое волнение, если я скажу, что в этот миг ощутил уверенность в том, что держу в руке знаменитое Кольцо Удачи рода Андерсонов, которое самым непосредственным образом было связано с появлением в доме привидения.

Кольцо это из поколения в поколение передавалось от отца к сыну, и всегда – в согласии со старинной семейной традицией – сыновьям приходилось давать обещание никогда не надевать его. Должен заметить, что кольцо было привезено одним из крестоносцев, причем – при весьма странных обстоятельствах, однако эта история слишком долга, чтобы приступать к ней теперь. Скажу лишь, что молодой сэр Хальберт, один из предков Андерсонов, в подпитии обязался надеть это кольцо на ночь. Он исполнил свое намерение, однако наутро его жена и ребенок были найдены задушенными в той самой комнате, в которой я стоял. Похоже, люди решили, что преступление это с пьяных глаз совершил сам сэр Хальберт, и потому, чтобы доказать собственную невиновность, он улегся на следующую ночь спать в этой же постели. Его также задушили. Как вы можете представить, с той поры и до прошедшей ночи никто и никогда не ночевал в Серой комнате, пока я не сделал этого. Кольцо было потеряно настолько давно, что успело превратиться в миф, посему вы можете понять, что за чувства владели мной, когда я держал его в руках.

Пока я стоял посреди Серой комнаты, разглядывая эту вещицу, мне пришла в голову мысль: что если кольцо является в некотором смысле дверью? Понимаете, что я хочу сказать? Некоей брешью в ограде, окружающей наш мир. Странная эта мысль, как я понимаю, возможно, не принадлежала мне, но пришла Извне. Видите ли, дело в том, что ветер исходил из той части комнаты, где находилось кольцо. Я много размышлял над этим. Потом форма… середина пентаграммы. Кольцо не имело лучей, а ведь в «Манускрипте Зигзанда» сказано: «Рекомыя вершины, каковые суть Пять Холмов безопасности. Отсутствие сих дарует силу Диаволу и служит пользе Злой Твари». Видите, значение имела сама форма кольца, и я решил опробовать свою идею.

Я разобрал Пентакль, так как его надлежит каждый раз сооружать заново вокруг того, кто нуждается в защите, после чего вышел и запер за собой дверь комнаты. Затем я оставил дом, чтобы уладить некоторые дела, так как ни чеснок, ни хлеб, ни воду нельзя использовать второй раз. Возвратился я около половины восьмого и, внеся все привезенное мной в Серую комнату, отпустил Питера на ночь, как сделал и предыдущим вечером. Когда он спустился, я вошел в комнату, запер и опечатал изнутри дверь и, устроившись в центре комнаты возле своего багажа, приступил к работе, чтобы со всей возможной быстротой соорудить ограду вокруг меня и кольца.

Не помню, объяснял ли я вам техническую сторону дела, однако подумал, что если проникновение в наш мир осуществляется через кольцо, то, замкнув его вместе с собой в Электрическом Пентакле, я – как бы это сказать – изолирую его. Понимаете? Сила, находящая свое видимое воплощение в руке, вынуждена будет остаться за Барьером, отделяющим Сверхъестественное от Естественного, ибо доступ к воротам будет закрыт.

Как уже говорилось, я был погружен в создание ограды вокруг меня и кольца, так как было уже слишком поздно для того, чтобы находиться в таком помещении без защиты. Кроме того, я не сомневался в том, что ночью будут предприняты существенные усилия, чтобы овладеть кольцом, и что именно кольцо – необходимое условие материализации призрачной руки. Сейчас и вы убедитесь в моей правоте.

Итак, я завершил создание ограды примерно через час, и можете представить себе то облегчение, с которым я вновь увидел вокруг себя бледное свечение Электрического Пентакля. После этого я провел примерно два часа, обратившись лицом к углу, из которого исходил ветер, пока наконец, около одиннадцати, не ощутил вдруг, что нечто странным образом находится рядом со мной; тем не менее, в течение целого часа после этого ничего не происходило.

А потом на меня внезапно задул холодный, нездешний ветер. К моему изумлению, на сей раз он исходил из-за моей спины, и я в страхе повернулся. Ветер, начинавшийся с пола в непосредственной близости от меня, дул мне прямо в лицо. Охваченный новым болезненным страхом, я уставился на пол. Что же такое еще я успел натворить?! Кольцо лежало рядом со мной, там, где я оставил его.

И тут мой взволнованный до предела взгляд уловил, что с кольцом происходит нечто странное… что вокруг него движутся и сплетаются тени. Я тупо рассматривал их, а потом вдруг понял, что ветер дует на меня из кольца. Я увидел неровную струйку дыма, сочившуюся из кольца и мешавшуюся с колышущимися тенями. Тут мне стало понятно, что я нахожусь в более чем смертельной опасности, ибо сплетения теней возле кольца начинали обретать форму, и внутри Пентакля уже сгущалась призрачная рука. Боже мой! В какой я находился беде! Я собственными руками внес ворота иного мира внутрь Пентаклей, и тварь проникала в них, вливалась в материальный мир, словно струйка газа из какой-нибудь трубки.

Должен признать, что на мгновение я просто оцепенел от страха, а потом безумным, неловким движением потянулся к кольцу, намереваясь вышвырнуть его из Пентакля, но не сумел нащупать его, словно бы какая-то невидимая и живая тварь двигала кольцо туда-сюда. Наконец, я схватил кольцо, однако в то же самое мгновение какая-то невероятная и жестокая сила вырвала его из моей руки. Громадная темная тень покрыла кольцо, поднялась в воздух, протянулась ко мне, и я увидел перед собой руку – огромную и идеально очерченную. С безумным воплем я перепрыгнул через Пентакль, через кольцо горящих свечей и в отчаянии бросился к двери, неловко образом теребя связку ключей, покорившись граничащему с безумием страху и не отводя глаз от своей ограды. Рука все еще тянулась ко мне, но как не могла она проникнуть внутрь Пентакля, когда кольцо находилось снаружи него, так теперь не могла выйти за его пределы.

Чудовище было сковано так же надежно, как и любой земной зверь при помощи железной цепи.

Но, даже осознав это, я был слишком потрясен, чтобы размышлять, и, едва сумев повернуть ключ, выскочил в коридор, с грохотом захлопнув дверь. Заперев ее за собой, я отправился в свою комнату; тело мое охватила такая дрожь, что я едва мог стоять. Запершись внутри, я с трудом зажег свечу, а потом лег на кровать и пролежал так час или два, пока не пришел в себя. После я все-таки уснул и проснулся, уже когда Питер принес мне кофе. Выпив чашку, я почувствовал себя намного лучше и пригласил старика вместе со мной заглянуть в Серую комнату.

Открыв дверь, я посмотрел внутрь комнаты. Свечи еще горели, бледные при дневном свете, за ними по полу змеилась едва заметная звезда Электрического Пентакля. А посреди него лежало кольцо, обыкновенное и ничем не примечательное с вида… ворота, открывающие путь чудовищу.

В комнате все оставалось нетронутым, и я понял, что тварь так и не сумела преодолеть Пентакли. Тогда я вышел и запер за собой дверь.

Отдав несколько часов сну, я оставил дом и вечером вернулся в кебе, привезя с собой кислородно-водородную горелку и два газовых баллона. Доставив эти предметы в Серую комнату, я устроил небольшую печку прямо посреди Электрического Пентакля. Пять минут спустя Кольцо Удачи, некогда приносившее счастье семейству Андерсонов, но теперь сделавшееся его проклятьем, превратилось в лужицу раскаленного металла.

Опустив руку в карман, Карнакки извлек из него небольшой предмет, обернутый в упаковочную бумагу, и передал мне. Раскрыв сверток, я обнаружил внутри кружок из серого металла, похожего на свинец, только более твердого и блестящего.

– Итак? – проговорил я по прошествии некоторого времени, внимательно рассмотрев кружок и передав его остальным. – После этого привидение оставило дом?

Карнакки кивнул.

– Да, – проговорил он. – После этого я провел в Серой комнате три ночи, прежде чем уехать оттуда. Старина Питер едва не лишился чувств, когда впервые услышал о моем намерении, но к третьей ночи до него как будто уже дошло, что дом сделался безопасным и обыкновенным. И знаете, по-моему, в сердце своем он вовсе не был этим доволен.

С этими словами Карнакки поднялся и протянул мне руку.

– А теперь убирайтесь отсюда! – любезным голосом предложил он, и мы разошлись по домам, погруженные в задумчивость.

Дом среди лавров

– Расскажу-ка я вам одну интересную историю, – проговорил Карнакки, когда после скромного и спокойного обеда мы удобно устроились в его уютной гостиной.

– Я только что вернулся из Западной Ирландии, – продолжил он. – Мой друг Вентворт недавно получил там неожиданное наследство – крупное поместье с домом примерно в полутора милях от деревни Корантон. Имение его называется Ганнингтон Менор, и оно простояло необитаемым изрядное число лет, как почти всегда случается с домами, в которых водятся привидения.

Когда Вентворт явился, чтобы вступить в свои права, он нашел поместье в безобразном состоянии – нуждающимся в ремонте, да и вообще весьма запущенным и унылым. Он прошел по всему большому дому и сказал мне, что при этом ощущал себя как-то неуютно, хотя причиной здесь, конечно, могло быть обыкновенное чувство бесприютности и уныния в старом и большом доме, по которому идешь в одиночестве.

Осмотрев дом, он отправился в деревню, намереваясь встретиться с прежним управляющим этого поместья и договориться с ним о найме смотрителя. Управляющий, оказавшийся, кстати, шотландцем, просто горел желанием вновь взяться за свои обязанности, однако заверил Вентворта в том, что смотрителя ему найти не удастся и что он советует сломать дом и построить новый.

Естественно, подобный совет встревожил моего друга, и по дороге в деревню он вытянул из своего собеседника некое объяснение. По всему выходило, что о доме, который в прежние дни назывался замком Ландру, всегда рассказывали странные истории, и что за последние семь лет там случились две загадочные смерти. Оба умерших были бродягами, не знавшими о репутации дома и посчитавшими его пригодным для ночлега. В обоих случаях не осталось никаких признаков насилия, указывавших на причину смерти, и оба раза тела были найдены в просторной прихожей.

К тому времени, когда Вентворт и управляющий добрались до гостиницы, в которой остановился мой друг, он уже успел сообщить шотландцу, что считает все эти истории с привидениями чепухой и берется доказать это, проведя ночь в поместье. Смерть бродяг, бесспорно, оставалась загадкой, однако она ни в коей мере не намекала на действие сверхъестественных сил. Эти отдельные случайности были соединены памятью жителей, что вполне естественно в таком маленьком местечке, как Корантон. Бродяги то и дело умирают, кто где, и нет ничего удивительного в том, что, быть может, из сотни бедолаг, заночевавших в пустом доме, двум представилась возможность умереть под его кровом.

Услышав о намерении нового владельца дома, управляющий всполошился и вместе с владельцем гостиницы Деннисом попытался отговорить его. Ирландец Деннис умолял Вентворта поберечь собственную душу и жизнь, шотландец был не менее серьезен.

К тому времени уже завечерело; по словам Вентворта, вечер выдался теплым и ясным, и слушать, как эти двое серьезно толкуют о невозможном, было просто немыслимо. Ощущая себя преисполненным отваги, мой друг решил, что раз и навсегда разоблачит все эти разговоры о привидениях как пустую болтовню, уже сегодня проведя ночь в поместье. Он изложил свое намерение собеседникам в весьма откровенной форме и добавил, что с их стороны будет более уместно – да и благородно – отправиться вместе с ним и составить ему компанию. Такое предложение, насколько я понимаю, попросту потрясло бедного старину Денниса; впрочем, управляющий Тэббит воспринял его более спокойно, но отнюдь не одобрительно.

Итак, Вентворту надо было идти, а между тем, как он признался мне, с наступлением вечера перспектива предстала перед ним совсем в другом свете.

Чтобы проводить его, собралась целая толпа жителей деревни, так как к этому времени все уже узнали о его намерении. У Вентворта было при себе ружье и большой пакет свечей, и он постарался дать своим спутникам понять, что устраивать розыгрыши неразумно, поскольку он-де будет стрелять без предупреждения. То, насколько серьезно эти люди относятся к его предприятию, дошло до него, лишь когда один из местных жителей подошел к нему с громадным бульмастифом на поводке и предложил взять пса с собой. Вентворт похлопал по ружью, однако старик, которому принадлежала собака, покачал головой и пояснил, что животное может оповестить его заранее, чтобы он мог вовремя убраться из замка. Было ясно, что существенной пользы в ружье он не видел.

Вентворт взял пса, поблагодарив старика. Он сказал мне, что уже начал сожалеть о том, что столь самоуверенно высказал свое намерение, однако в такой ситуации у него просто не оставалось другого выхода. Пройдя сквозь собравшуюся толпу, он неожиданно обнаружил, что все местные дружно последовали за ним. Они проводили его до самого дома, а потом прошли вместе с ним и по всему особняку.

Обход закончился еще при дневном свете, хотя уже начинало смеркаться; собравшиеся мужчины постояли немного в нерешительности, словно бы стыдясь уходить и оставлять Вентворта в полном одиночестве. Потом он сказал мне, что в этот момент охотно отдал бы пятьдесят фунтов за то, чтобы уйти вместе со всеми. И тут вдруг его осенила идея. Он предложил всей компании остаться с ним на всю ночь. Деревенские принялись отказываться и попытались уговорить его вернуться вместе с ними, однако Вентворт сумел сделать свое предложение привлекательным. Он предложил им вернуться в гостиницу, взять там пару дюжин бутылок виски, осла с грузом дров и побольше свечей. По возвращении он намеревался разжечь в большом камине огонь, засветить все свечи, расставить их вокруг, откупорить виски и провести за выпивкой всю ночь. И, ей-богу, они согласились!

Все вернулись в гостиницу и скоро уже занялись погрузкой осла и распределением между собой свечей и бутылок. Только Деннис упорно пытался отговорить Вентворта возвращаться в поместье; однако, как человек по-своему разумный, остановился, посчитав дальнейшие уговоры напрасными. Дело в том, что он не хотел отпугнуть остальных, оставив Вентворта в одиночестве.

– Так что, сэрра, – молвил он, – нет в ентом никакой пользы, не на чо заново обживать замок. Проклят он, значицца, проклят неповинной кровию, и лучшее сломать ево да поставить новый. Но ежли вы намереваетесь провести там енту ночку, дяржиття большую дверь открыту да слушайте, пока не закапаеть кровя. И когда закапаеть кровя, пусть даже упадет единая капелюха, за все золото мира не оставайтесь там.

Вентворт спросил его, как надо понимать это самое «когда закапаеть кровя».

– Знаеття, – ответил он, – ента кровя их – тех, кого Черный Мик в стары дни убил посряди сна. Он изобразил, что хочет кончить старую вражду, и пригласил к себе их – семейство О’Хара, то ись – в количестве семидесяти душ. Он их кормил, он с ими ласково говорил, заставил себе поверить и уговорил заночевать. И тогда вот он и евоные люди начали убивать их во сне. Так мне рассказывали отец и дед. А после их смерти, говорят, если кто заночует в замке, начинаеть капать кровя. Она затушить и свечу, и огонь, а во тьме там сама Пречистая не сможет защитить вас.

Вентворт сказал мне, что ответил на эти слова смехом, главным образом потому, что, по его мнению, именно так и надлежит реагировать на подобные байки, какое бы впечатление на самом деле они ни производили на вас. Он спросил у старины Денниса, рассчитывает ли он на то, что ему поверят.

– Да, сэрра, – ответил Деннис, – я надеюсь на это, и на то, что Господь будет милосерден, и вы вернетеся сюда утром целым и невредимым.

Серьезность и простота ответа произвели впечатление на Вентворта и он протянул старику руку, но при всем том отправился своим путем, и я восхищаюсь его отвагой.

Народа собралось около сорока человек, и, вернувшись в особняк или в замок, как зовут его деревенские, они вскоре развели большой огонь в очаге и наставили зажженных свечей по всему большому залу. Все принесли с собой дубинки, и потому были готовы отразить любое вещественное нападение; и, конечно же, у Вентворта оставалось его ружье. Виски он держал при себе, чтобы никто не напился, однако позволил всем как следует промочить горло, и посему люди пребывали в хорошем расположении духа. Если позволить собравшейся в подобных обстоятельствах группе замолкнуть, люди начнут задумываться и представлять себе разное.

Большую входную дверь по распоряжению моего друга оставили открытой настежь: он все-таки прислушался к словам Денниса. Ночь выдалась тихой, снаружи не задувало, свечи горели ровными огоньками, и веселье растянулось часа на три. Вентворт откупорил вторую порцию бутылок, и все чувствовали себя превосходно; один из деревенских расхрабрился настолько, что громким голосом пригласил призраков явить себя. И тут, понимаете ли, произошла весьма странная вещь: громадная дверь качнулась и стронулась с места, словно подчиняясь невидимой руке, и с громким звуком захлопнулась.

По коже Вентворта пробежал холодок. Вспомнив про окружающих, он огляделся. Несколько человек смолкли и испуганными глазами смотрели на входную дверь, но остальные ничего не заметили и по-прежнему оживленно беседовали. Мой друг протянул руку к ружью, и в следующее мгновение огромный бульмастиф разразился оглушительным лаем, привлекшим всеобщее внимание.

Должен сказать вам, что тамошний зал имеет продолговатую форму. В южной стене располагаются окна, а в северной и восточной находится по ряду ведущих в дом дверей, в то время как парадный вход занимает западную стену. Все ведущие в дом двери были закрыты, и громадный пес бросился к одной из тех, что находились в северной стене, однако остановился, не добежав до нее; и тут дверь начала медленно открываться, явив за собой черноту коридора. Пес, заскулив, попятился к людям, и на минуту в зале воцарилось полное молчание.

Тогда Вентворт выступил чуть вперед и направил ружье в сторону двери.

– Кто там ни есть, выходи, или я стреляю! – выкрикнул он. Однако ничто не шевельнулось, и он разрядил оба ствола во тьму. И словно подчиняясь сигналу, все двери в северной и восточной стенах медленно распахнулись, и Вентворт вместе со всеми своими компаньонами уставился в открывшиеся темные проемы.

Мой друг торопливо зарядил ружье и кликнул собаку, однако пес уже забился в толпу людей, и этот страх испугал Вентворта, по его собственным словам, более всего остального. А потом началось. Сперва погасли три свечи в уголке зала, и сразу же закурились дымки в дюжине других различных мест. Свечи гасли одна за другой, и в углах зала сделалось темно.

Все мужчины уже стояли, стискивая дубинки и теснясь друг к другу. Никто не произносил даже слова. Вентворт сказал мне, что ему было дурно от страха, – это чувство известно мне – и тут вдруг что-то капнуло на тыльную сторону его левой ладони. Вентворт поднес руку к глазам. Кровавое пятно уже растекалось по пальцам. Оказавшийся рядом старик-ирландец, заметив это, проскрипел дрогнувшим голосом:

– Кровя каплеть!

Услышав его слова, все обернулись к нему; раздались испуганные крики:

– Кровя каплеть! Кровя каплеть!

Тут одновременно погасло с дюжину свечей, и в зале разом стало темно. Пес громко и с тоской взвыл, и на мгновение все застыли в воцарившемся безмолвии, а потом дружно сорвались с места и бросились к двери. Распахнув ее, люди помчались во тьму, однако нечто гулко захлопнуло дверь следом за ними, оставив внутри собаку: Вентворт услышал, как она завыла, когда вся толпа уже бежала по ведущей к дому дороге. Тем не менее, никому из них не хватило отваги вернуться к дому и выпустить пса, что отнюдь не удивляет меня.

Вентворт, который слышал обо мне в связи с делом о Чудовище Колокольни, послал за мной на следующий же день. Я приехал с ночным почтовым и встретился с Вентвортом в гостинице. Утром мы отправились в старое поместье, окруженное зарослями, удивившими меня большим числом лавровых кустов возле дома. Они буквально удушали дом, словно бы выраставший из моря зеленого лавра. Такая растительность и мрачный облик старинного сооружения придавали всей округе вид неуютный и неприглядный даже посреди бела дня.

Солнечные лучи хорошо освещали прихожую, о чем я вовсе не горевал. Дело в том, что рассказ Вентворта успел заинтриговать меня. Мы обнаружили одну неприятную деталь: громадного бульмастифа, лежавшего с переломленной шеей. Это встревожило меня, поскольку стало ясно, что вне зависимости от естественных или сверхъестественных причин в доме присутствовала сила, чрезвычайно опасная для жизни.

Потом, пока Вентворт стоял на страже с ружьем, я обследовал зал. Вокруг были разбросаны бутылки и кружки, из которых пили виски; повсюду на оплавленных концах стояли свечи. Впрочем, короткое и беглое обследование не дало никаких результатов, и я решил, следуя своему обыкновению, внимательно осмотреть каждый квадратный фут помещения – причем не только прихожей, но и всего замка.

Я потратил на изучение три недели, но без какого-либо успеха. Как вы знаете, я проявляю в этот период расследования предельное внимание, поскольку сумел подобным образом разрешить сотни дел о так называемых привидениях. Однако, как я уже говорил, обнаружить что-либо мне не удалось. Во время исследований я заставлял Вентворта охранять меня с заряженным ружьем в руках и особенно внимательно следил за тем, чтобы мы никогда не задерживались в доме до сумерек.

Словом, я, наконец, решил провести ночь в большом зале дома – естественно, под защитой – и рассказал о своем намерении Вентворту. Однако предпринятая им самим попытка повергла моего друга в такое смятение, что он начал умолять меня не делать этого. И все же результат стоил риска, так что в итоге я сумел уговорить его соприсутствовать мне при этом.

Учитывая это, я отправился в соседний городок Гонт и, договорившись с главным констеблем, заручился помощью шестерых вооруженных винтовками полисменов. Договоренность, конечно, оставалась неофициальной, и людей подбирали на добровольных началах, пообещав дополнительную оплату.

Констебли прибыли в гостиницу к концу дня, я устроил им хороший обед, после которого все мы отправились в поместье. Мы вели с собой четырех ослов, нагруженных дровами и прочими предметами, а также двух рослых псов, приученных к охоте на вепря, ими занимался один из полицейских. Когда мы добрались до дома, я отправил людей разгружать ослов; а сам с Вентвортом закрыл и лентой и воском опечатал все двери, за исключением входной: если двери действительно открывались, я хотел иметь доказательство этого. Призрачные галлюцинации или месмерическое[2] воздействие легко могут обмануть человека.

Пока мы занимались этим делом, полисмены разгрузили ослов и ожидали нас, с любопытством оглядываясь по сторонам. Я отрядил двоих разводить огонь в большом камине и приставил остальных к другим делам. Одного из них вместе с собаками я отправил в противоположный входу конец зала, где вогнал в пол скобу и привязал к ней пса на коротком поводке. После этого я мелом начертил вокруг собаки пентаграмму, а затем обвел Пентакль снаружи чесночным кругом. Так же я поступил и со второй собакой, которую поместил в северо-восточном углу большого зала, где сходились углом два ряда дверей.

Сделав это, я расчистил всю середину зала, распорядился, чтобы один из полисменов подмел ее, после чего поместил всю свою аппаратуру на очищенном месте. После этого я отправился к главной двери и открыл ее, зацепив крюком так, чтобы дверь нельзя было закрыть, не сняв с крючка. После этого я поместил зажженные свечи перед каждой из опечатанных дверей, поставил по одной в каждом углу просторного зала. Когда все они оказались зажженными и как следует разгорелись, я собрал вместе всех своих спутников возле груды вещей в центре комнаты и отобрал у них трубки; ибо как сказано в «Манускрипте Зигзанда»: «Да не изойдет свет изнутри барьера». Я должен был иметь полную гарантию.

Потом я достал рулетку, отмерил ею круг диаметром в тридцать три фута[3] и немедленно обвел его мелом. Полицейские и Вентворт обнаружили настолько живой интерес, что, воспользовавшись возможностью, я предупредил их, что занимаюсь не суеверными глупостями, а возвожу преграду между нами и любой нечистью, которая может явиться нам ночью. Я предостерег их, что всякому, кому дороги собственная жизнь и душа, ни в коем случае и ни при какой ситуации нельзя выходить за пределы сооружаемого мной барьера.

Очертив круг, я взял связку чеснока и обвел давлеными дольками круг с внешней стороны мелового круга. Завершив это дело, я велел подать мне приготовленные мною заранее особые свечи. Полисмены зажигали их, а я ставил на лужицу воска внутри мелового круга на расстоянии в пять дюймов[4] друг от друга. Поскольку диаметр каждой свечи составлял около дюйма, чтобы завершить круг, мне потребовалось шестьдесят шесть свечей; не стоит и говорить, что всякий размер и число имели собственное значение.

После этого я протянул от свечи к свече поясок из человеческих волос, пропуская его то справа, то слева от свечи, пока не завершил круг и не вмял оправленные в серебро концы пояска в воск шестьдесят шестой свечи.

К этому времени уже стемнело, и я поспешил завершить создание барьера. Для этого я собрал воедино своих спутников и начал укладывать вокруг нас Электрический Пентакль, так чтобы пять лучей Защитной Звезды лежали внутри Волосяного Круга. На это много времени не потребовалось, и минуту спустя, после того как я подсоединил батареи, нас окружил слабый синий свет вакуумных трубок. Я сразу почувствовал себя спокойнее, так как этот Пентакль, как всем вам известно, представляет собой превосходное средство защиты. Я уже рассказывал вам, что сама идея пришла мне в голову после прочтения статьи об экспериментах профессора Гардерса с медиумом. Он обнаружил, что определенные токи, протекая в вакууме, изолируют медиума. Объяснение является чисто техническим, и если вы хотите узнать подробности, прочтите лекцию Гардерса под названием «Сравнение астральных вибраций с вибрациями, материально закрученными ниже предельного значения».

Закончив работу, я услышал доносившийся снаружи стук капель по листьям лавров, окружавших, как я говорил, весь дом. Звук сообщил мне о том, что начался дождь; ветра не было никакого, о чем можно было судить по неподвижным язычкам пламени над свечами.

Я постоял несколько мгновений, прислушиваясь, после чего один из полисменов прикоснулся к моей руке и негромко спросил, что им теперь делать. По его тону я понял, что странная ситуация уже начинает воздействовать на этого человека; прочие же, включая Вентворта, притихли настолько, что я уже начал опасаться, не дрогнули ли они.

Тогда я занялся ими и усадил всех спинами к общему центру, так что они сидели на полу, выставив вперед ноги. После, воспользовавшись компасом, я сориентировал их ноги по восьми сторонам света, очертил меловым кругом и напротив ног нарисовал восемь знаков ритуала Саамаа. Восьмое место, конечно, оставалось пустым, однако я мог занять его в любой момент, поскольку не стал наносить Запечатывающий Знак на этот луч, чтобы войти во внут-реннюю звезду только после завершения приготовлений.

В последний раз оглядев просторный зал, я заметил, что оба пса спокойно лежат, положив носы между лап. В очаге пылал высокий жаркий огонь, свечи перед двумя рядами дверей – и одиночные, расставленные по углам, – горели ровным светом. Вернувшись к звезде, образованной людьми, я предупредил их о том, что не надо бояться, что бы ни произошло, но следует довериться ограде и не позволять любому искушению или соблазну выманить их за пределы Барьеров. Я также посоветовал им следить за своими движениями и держать ноги строго по местам и запретил стрелять без моего разрешения.

А потом я, наконец, отправился на свое место, и, усевшись, нанес восьмой знак как раз против своих ног. Далее пристроил под рукой фотокамеру со вспышкой и проверил свой револьвер.

Вентворт сидел позади первого знака, и поскольку нумерация шла по кругу, оказался слева от меня. Я негромким голосом осведомился о его самочувствии; он ответил, что нервничает, однако уверен в моих познаниях и намеревается выдержать все, что может произойти.

Мы стали ждать. Разговоров не было никаких, за исключением того, что раз или два кто-нибудь из полисменов наклонялся к собрату с комментариями по поводу зала, прекрасно слышимыми в напряженном молчании. Но затем воцарилась полнейшая тишина – лишь монотонный стук капель дождя доносился из-за распахнутой двери парадного входа, да негромко потрескивали дрова в огромном камине.

Причудливую, должно быть, картину представляли мы, сидевшие спина к спине, выставив ноги перед собой; эту живую звезду охватывал странным голубым светом Пентакль, в свой черед окруженный ярким кольцом зажженных свечей. Просторный зал снаружи кольца казался по контрасту несколько сумрачным, за исключением ярко освещенных закрытых дверей, да и в очаге пылало яркое пламя. А снаружи нас окружала тайна! Чувствуете ее?

Наверное, по прошествии часа я вдруг понял, что ощущаю неестественную напряженность, вдруг наполнившую помещение. Не то взволнованное ощущение загадки, что все время не оставляло нас, но новое чувство, словно вот-вот должно было случиться нечто. Потом из восточного конца помещения донесся негромкий шорох, и я ощутил, как дрогнула сложенная из людей звезда.

– Сидите спокойно! – выкрикнул я, и мои компаньоны притихли. Оглядев зал, я увидел, что псы поднялись на ноги, и с неожиданным вниманием глядят в сторону большой двери. Повернувшись к ней, я также принялся смотреть, чувствуя, как крутят головами, вглядываясь, люди вокруг меня.

Тут псы разразились оглушительным лаем, и, поглядев в их сторону, я понял, что взгляды их по-прежнему устремлены к двери. Внезапно собаки умолкли и как будто бы обратились в слух. В этот же самый момент слева от меня звякнул металл. Я посмотрел на крюк, удерживавший открытой большую дверь, и она зашевелилась прямо на моих глазах, словно под воздействием какой-то невидимой руки. Странное, полное дурноты волнение пронзило меня, и я ощутил, как напряглись… да что там, окаменели от напряжения люди вокруг меня. Нечто приближалось к нам, являя признаки невидимого, но всеподавляющего присутствия. В зале воцарилась странная тишина, даже от псов не доносилось ни звука. Наконец прямо на моих глазах крюк медленно поднялся над гнездом, хотя ничто не прикасалось к нему. Тут до меня внезапно дотянулась та сила, с которой совершалось движение. Схватив камеру с прикрепленной к ней вспышкой, я наставил объектив на дверь.

Ослепительное сверкание вспышки сопроводили своим лаем обе собаки.

На какое-то мгновение вокруг сделалось темно, я услышал раздавшееся у двери позвякивание и попытался разглядеть, что там происходит. Глаза мои успели вновь привыкнуть к сумраку, и я мог видеть происходящее. Огромная входная дверь медленно закрывалась, пока со стуком не захлопнулась совсем, после чего воцарилось продолжительное безмолвие, прерывавшееся только доносившимся от собак скулежом.

Я резко повернулся к Вентворту. Он смотрел на меня.

– Совсем как в прошлый раз.

– Удивительно, – отозвался я.

Нервно кивнув, он огляделся по сторонам.

Полисмены вели себя очень спокойно, из чего я заключил, что им приходится еще хуже, чем Вентворту. Кстати, не надо считать, что сам я являл образец невозмутимости; впрочем, могу сказать, что успел навидаться сверхъестественного настолько, что в подобных случаях владею собой лучше большинства людей.

Бросив взгляд за плечо, я негромко предостерег своих спутников, чтобы они ни в коем случае не выходили за пределы Барьеров, – что бы ни случилось… даже если будет казаться, что весь дом зашатался и вот-вот обрушится на них, ибо кому как не мне было знать, на что способны некоторые из великих Сил. Тем не менее, если нам предстояло не одно из наиболее ужасных проявлений Сайитьи, можно было считать, что мы находимся в относительной безопасности, пока сохраняем порядок внутри Пентакля.

В относительном покое миновало, должно быть, около полутора часов – разве что время от времени подвывала одна из приунывших собак. Наконец смолкли и они, устроившись на полу, нелепо уткнувшись носами в лапы и заметно дрожа. Картина эта, как вы понимаете, привела меня в еще более серьезное настроение.

И тут внезапно погасла свеча, находившаяся в самом дальнем от входной двери углу. Буквально мгновение спустя Вентворт дернул меня за руку, и я увидел, как задуло свечу перед одной из опечатанных дверей. Я приготовил камеру, однако свечи начали гаснуть по всему залу с такой быстротой и беспорядочностью, что я никак не мог зафиксировать миг исчезновения пламени. Тем не менее, я все-таки снял общий вид всего зала.

Вспышка на какое-то время наполовину ослепила меня, и я принялся ругать себя за то, что не прихватил темные очки, которыми мне иногда приводилось пользоваться в те времена. Внезапная вспышка заставила кое-кого из наших вскочить, и я громким голосом велел всем сесть на место, положив ноги точно так, как я усадил их. Голос мой, как вы можете представить, звучал в просторной комнате достаточно жутко… мгновение было отчаянное.

Потом зрение вернулось ко мне, я оглядел весь зал, однако ничего необычного не приметил – если не считать теней, залегших теперь во всех углах.

И вдруг я заметил, что пламя в камине начинает темнеть. Оно заметно ослабело буквально за несколько мгновений. Если я скажу, что некая чудовищная, немыслимая, невидимая сила высасывала из него жизнь, то, пожалуй, наилучшим образом опишу манеру, в которой ослабевал свет. Удивительное явление. За то время, пока я смотрел на камин, в нем погасли все язычки пламени, и вокруг окружавшего Пентакль кольца свечей не осталось никакого света.

Решительный настрой неведомой адской твари обеспокоил меня в куда большей степени, чем я способен объяснить вам.

Итак, в зале присутствовала весьма спокойная и целеустремленная Сила: ее упорное тщание создать темноту вселяло ужас. И разум мой терзала одна только мысль относительно пределов влияния этой силы на материю. Понимаете?

Позади меня вновь зашевелились полисмены, и я понял, что страх начинает овладевать ими. Повернувшись вполоборота, я негромким и ровным голосом напомнил им, что они находятся в безопасности лишь до тех пор, пока остаются внутри Пентакля, в том положении, в которое я их посадил. Если же они разорвут порядок и выйдут за пределы Барьера, никакие мои познания не могут заранее определить во всей полноте степень грозящей им в таком случае опасности.

Это спокойное и откровенное напоминание утихомирило их; однако, если бы, подобно мне, эти люди знали, что абсолютной уверенности не дает никакая Защита, муки их еще более усилились бы, и, взломав защитные линии, они бросились бы в безумном и бессмысленном отчаянии на поиски недостижимой безопасности.

После этого миновал еще один час, так же прошедший в полной тишине. Я пребывал в состоянии жуткой напряженности и уныния, ощущая себя маленьким духом, находящимся в обществе некоего невидимого, пришедшего из незримого мира чудовища, пока еще затаившегося и как бы не ощущавшего нас. Склонившись к Вентворту, я спросил, не замечает ли он чьего-либо присутствия в комнате. Мой друг казался очень бледным и все время озирался по сторонам. Коротко глянув на меня, он кивнул, а потом снова принялся вглядываться во тьму. И тут я понял, что и сам не оставляю это занятие.

Вдруг все свечи в Барьере разом погасли, словно их загасила сотня незримых рук, и мы остались во тьме, показавшейся на мгновение абсолютной, ибо свечение Пентакля было слишком слабым, чтобы хоть сколько-то осветить просторный зал.

Истинно скажу вам, что на мгновение я сам застыл, как примороженный к месту. Побежавшие по всему телу мурашки словно собрались в моем мозгу. Я вдруг ощутил себя наделенным невероятно острым слухом и слышал, как буквально грохочет мое сердце. Тем не менее, через некоторое время мне отчего-то стало лучше, однако я не мог шевельнуться от страха. Понимаете?

Наконец отвага начала возвращаться ко мне. Схватив камеру, я принялся ждать. Ладони мои были совершенно мокры от пота. Я снова взглянул на Вентворта, едва различимого во мраке. Плечи его были чуть согбены, голова наклонена вперед, и хотя сам он не шевелился, я понимал, что глаза его не знают покоя. Подчас кажется странным, откуда человеку становятся известны такие подробности. Полицейские равным образом безмолвствовали.

Так прошло еще некоторое время, и вдруг тишину нарушили негромкие звуки, доносящиеся с двух сторон комнаты. Я сразу же узнал хруст ломающегося сургуча – открывались запечатанные двери. Я поднял камеру с фотовспышкой, и странная смесь отваги и страха помогла мне нажать на спуск. Когда яркая вспышка озарила зал, я ощутил, что все, кто находился рядом со мной, буквально подскочили на месте. Громовым ударом обрушилась тьма, сгустившаяся десятикратно. Тем не менее, в миг вспышки я успел заметить, что все запечатанные двери распахнуты настежь.

А потом – вдруг, внезапно – по всему огромному залу зазвучали звуки падающих капель, и охвативший меня страх был полон понимания реальной и близкой опасности. Кровавая капель продолжалась, и к ней примешивался мрачный вопрос: смогут ли Барьеры защитить нас от того чудовища, что уже проникло в огромную комнату?

Через несколько жутких минут кровавая капель превратилась в дождь; наконец, капли стали падать посреди Барьеров. Несколько наиболее крупных разбились об пол, забрызгав переплетенные трубки Электрического Пентакля, горящие бледным светом; но как ни странно, я не заметил, чтобы хотя бы одна из них упала среди нас.

Кроме страшного перестука капель не раздавалось ни звука. А потом вдруг отчаянным предсмертным воем взвыла собака в дальнем углу, вой ее прервал мерзкий хруст, и наступило молчание. Если вам случалось на охоте ломать шею кролику, значит, вы знакомы с этим звуком – в миниатюре! Мозг мой молнией пронзила мысль: «Тварь сумела преодолеть Пентакль!» Вы, конечно же, помните, что я оградил ими каждого из псов. С мучительным чувством я подумал о наших собственных Барьерах. Ведь в зале теперь находилось нечто, сумевшее пересечь преграду Пентакля вокруг одной из собак. Наступившее страшное безмолвие заставило содрогнуться все мое тело, и тут один из находившихся за моей спиной полисменов с каким-то женским визгом метнулся к двери. Он протянул руки вперед и нащупал ее буквально в мгновение. Я крикнул остальным, чтобы они оставались на месте, однако все последовали за первым, как овцы, в панике сбивая на пол – я слышал это – ограждавшие нас свечи. Один из бегущих наступил на трубки Электрического Пентакля и раздавил их; настала полнейшая темнота. Буквально в мгновение я понял, что остался без всякой защиты перед силами мира неведомого, одним отчаянным прыжком выскочил из ставших бесполезными Барьеров и бросился к входной двери – в ночь. Кажется, я вопил от ужаса.

Спутники мои опережали меня, но не думали останавливаться, как, впрочем, и я сам. Иногда я бросал косой взгляд через плечо, вглядываясь в темные тени лавровых кустов, выстроившихся вдоль шедшей от дома дорожки. Отвратная растительность шуршала, шуршала звучно и многозначительно, как бы намекая на то, что посреди кустов нечто следует параллельным со мной курсом. Дождь прекратился, и злой ветерок постанывал над землей, усугубляя мое состояние.

Я догнал Вентворта и полисменов возле ворот поместья. Выскочив из них, мы бежали до самой деревни. Старина Деннис не спал, поджидая нас, и половина местных мужчин составляла ему компанию. Он поведал нам, что в душе своей знал, что мы вернемся – в том случае, если нам суждено вернуться; так я, во всяком случае, истолковал его слова.

К счастью, я вынес с собой из дома фотокамеру – скорее всего, просто потому, что она висела у меня на шее. Тем не менее, я не сразу взялся за проявку, а остался со всеми остальными в баре, где мы проговорили несколько часов кряду, устанавливая подробности жуткого испытания.

Потом я, наконец, отправился в свою комнату и занялся пластинками. К этому времени я уже кое-как успокоился, к тому же можно было надеяться, что негативы позволят что-нибудь разглядеть.

На двух пластинках ничего необычного не оказалось, но на третьей, отснятой раньше других, я заметил нечто, весьма взволновавшее меня. Старательно обследовав ее с помощью увеличительного стекла, я оставил пластинку промываться и надел галоши.

На негативе оказалась чрезвычайно интересная вещь, и я решил проверить справедливость увиденного, не теряя ни секунды. Говорить что-либо Вентворту и полиции до обретения полной уверенности было бесполезно; к тому же я полагал, что сумею добиться успеха самостоятельно… впрочем, в ту ночь мои спутники едва ли осмелились бы еще раз подойти к поместью.

Прихватив револьвер, я тихонько спустился с лестницы и вышел во тьму. Дождь припустил вновь, но это меня не смущало: я торопился. Когда я оказался у самых ворот поместья, внезапное и странное предчувствие остановило меня, и, сойдя с дорожки, я перелез через стену и углубился в парк. Стараясь держаться в стороне от дорожки, я приближался к дому посреди зловещих мокрых лавров. Можете представить, сколь мерзко мне было. Я вздрагивал едва ли не каждый раз, когда неподалеку шелестел листок.

Обойдя дом с тыла, я залез в небольшое окошко, замеченное во время обследования, в ходе которого я изучил дом от подвалов до крыши. Поеживаясь от страха, я поднялся по кухонной лестнице, наверху которой свернул налево, а потом – в длинный коридор, выводивший через одну из опечатанных нами дверей в большой зал. Поглядев вперед, я заметил в конце его свет и на цыпочках подкрался к двери, держа револьвер наготове. Приблизившись к полуоткрытой двери, я услышал мужские голоса и взрыв хохота. Подойдя еще ближе, я сумел заглянуть в зал. Там собралась группа из нескольких хорошо одетых мужчин, среди которых присутствовал, по крайней мере, один вооруженный ружьем. Они осматривали возведенные мной барьеры против сверхъестественного, сопровождая изучение злым смехом.

Никогда еще я не чувствовал тебя таким дураком.

Мне стало ясно, что я имею дело с шайкой, быть может, уже много лет использовавшей поместье для каких-то своих целей, и теперь, когда Вентворт попытался вступить во владение, изобразивших действие нечистой силы, чтобы прогнать его и сохранить за собой столь полезное место. Однако кем являлись они: фальшивомонетчиками, ворами или просто аферистами, я предположить не мог.

Наконец они отошли от Пентакля и собрались возле оставшегося в живых пса, странным образом остававшегося спокойным и словно бы одурманенным. Там они недолго поговорили о том, стоит ли оставлять жизнь бедному зверю, но в итоге решили все же убить его. Двое из них пропустили скрученную петлю через пасть пса, а концы связали на его шее. Потом кто-то третий продел толстую палку в обе петли, а двое с веревкой нагнулись к псу. Я не видел, что они делали, однако бедная тварь немедленно взвыла, а следом послышался уже знакомый мне жуткий хруст. Потом все трое распрямились, оставив уже смолкшего пса умирать. Со своей стороны я отметил расчетливую безжалостность, с которой животному был вынесен смертный приговор, и холодную решительность в аккуратном его исполнении. Понятно было, что тот, кому случится попасть на заметку этим людям, встретит столь же безрадостный конец.

Мгновение спустя один из мужчин велел остальным снять проволоки. Один из них направился прямо к коридору, в котором я находился, и мне пришлось отбежать в его дальний темный угол. Мужчина дотянулся до верха двери, и я услышал, как негромко звякнула стальная проволока.

Когда он ушел, я поспешно вернулся обратно и увидел, как эти люди один за другим исчезают в открывшемся в лестнице отверстии, образованном поднятой мраморной ступенькой. Когда в отверстие спустился последний из злоумышленников, ступенька легла на свое место, и от потайной двери не осталось и следа. Я старательно сосчитал ступени – потайная дверь оказалась под седьмой. Идея и исполнение были великолепны: прочный камень не звенел, как я установил впоследствии, даже под тяжелым молотком.

Далее особенно рассказывать нечего. Я постарался по возможности тихо и незаметно оставить дом и вернуться в гостиницу. Узнав, что местные привидения состоят из плоти и крови, полисмены отправились к дому без всяких уговоров. Мы вернулись в парк и в поместье тем же путем, который только что проделал я сам, однако, попытавшись открыть ступень, потерпели неудачу, и нам пришлось разбивать ее. Должно быть, поднявшийся шум спугнул обитателей подполья, так как, пройдя в потайную комнату по устроенному в стене длинному и узкому коридору, мы никого не нашли.

Как вы прекрасно можете себе представить, полицейские были жутко разочарованы, однако мне со своей стороны это было глубоко безразлично. Я загнал свое привидение, если так можно выразиться, и именно таковой была моя цель. Я не опасаюсь ничьих насмешек, тем более что обману поддались все; потом, в конце-то концов, я справился с делом без чьей-либо помощи.

Обыскав все потайные ходы, мы обнаружили выход, устроенный в конце длинного туннеля, заканчивавшегося в стенке колодца на землях поместья. Над потолком зала оказалось пустое пространство, куда можно было попасть через маленькую потайную лестницу, устроенную внутри большой. Кровавый дождь представлял собой всего лишь подкрашенную воду, стекавшую сквозь крохотные отверстия в рельефах потолка. Как были погашены свечи и камин, я не знаю, поскольку злоумышленники не в точности следовали преданию, утверждавшему, что кровавый дождь гасит любые огни. Возможно, этого просто нельзя было сделать сквозь имеющиеся отверстия. Кроме того, и свечи, и камин можно было погасить с помощью облака окиси углерода, однако я не имею ни малейшего представления о том, как это можно было проделать технически.

Потайные ходы оказались, конечно же, старинными. Кроме того, – я, кажется, не сказал этого – бандиты устроили так, что когда кто-нибудь входил в ворота поместья, звонил колокольчик. Если бы я не перелез через стену, то ничего, кроме лишних хлопот, не нашел бы: колокольчик предупредил бы злоумышленников, едва я вступил на землю поместья.

– И что же вы заметили на негативе? – полюбопытствовал я.

– Тонкую проволоку, с помощью которой они зацепили крюк, удерживавший входную дверь открытой. Злодеи воспользовались для этого одной из устроенных в потолке ниш. Они явно не предусмотрели никакого устройства для поднимания крюка. Должно быть, им и в голову не пришло, что придется воспользоваться им, и поэтому они сымпровизировали нечто вроде кошки. Проволока оказалась слишком тонкой, чтобы ее можно было заметить при освещении комнаты, однако вспышка выхватила ее из темноты. Понимаете?

Внутренние двери, как вы уже догадались, также открывали с помощью проволок, которые убирали сразу после использования, иначе я обнаружил бы их во время обследования дома.

Ну, думаю, теперь я все объяснил. Собаку, конечно же, эти люди убили своими руками. Помните, как сперва они устроили в зале полную темноту? Конечно же, если бы я воспользовался вспышкой прямо в этот момент, вся их афера была бы немедленно разоблачена. Но судьба распорядилась иначе.

– А бродяги? – спросил я.

– Ах, да… те двое бродяг, которых обнаружили мертвыми в поместье… – проговорил Карнакки. – Тут, конечно, ничего определенного сказать нельзя. Быть может, им случилось что-то узнать, и в результате они получили смертельную инъекцию. Не менее вероятно и то, что оба очутились в доме уже в преддверии смерти и умерли естественным образом. Вполне возможно, что в этом доме за прошедшее время переночевало великое множество бродяг…

Поднявшись на ноги, Карнакки выбил трубку. Мы также встали и отправились к своим пальто и шляпам.

– А теперь убирайтесь! – дружелюбно молвил Карнакки, прибегнув к привычной формулировке, и мы вышли на набережную, чтобы во тьме направиться каждый к своему дому.

Свистящая комната

Карнакки шутливо погрозил мне кулаком, едва я с опозданием появился в комнате. После этого, открыв дверь в столовую, он пригласил нашу компанию – Джессопа, Аркрайта, Тейлора и меня – к столу.

Как обычно, мы славно пообедали, причем наш хозяин, следуя своему обыкновению, помалкивал за трапезой. Наконец мы взяли вино и сигары, разместились в привычных местах, и Карнакки, уютно устроившийся в своем просторном кресле, без всяких вступлений приступил к рассказу.

– Я только что снова вернулся из Ирландии, – сказал он, – и подумал, что вам, друзья, будет интересно услышать новости. К тому же мне кажется, что я сам лучше пойму происшедшее, после того как все расскажу вам. Должен признаться, что с самого начала и до настоящего времени пребываю в состоянии полнейшего недоумения. Дело в том, что мне пришлось столкнуться с одним из самых странных случаев явления привидений – или разновидностью дьявольщины – во всей моей практике. Теперь слушайте.

Последние несколько недель я провел в замке Ястре, приблизительно в двадцати милях от северной оконечности Голуэя. Примерно месяц назад я получил письмо от мистера Сида К. Тассока, недавно купившего это имение и перебравшегося в него лишь для того, чтобы обнаружить, что ему удалось приобрести весьма странный образчик недвижимости.

Когда я приехал, хозяин встретил меня на станции в прогулочном экипаже и отвез к замку, который, кстати, именовал «лачужкой». Я обнаружил, что он угнездился там со своим младшим братом, еще мальчишкой, и другим американцем, наполовину слугой, наполовину компаньоном. Похоже было, что слуги в полном комплекте, как вы бы сказали, оставили дом, и все трое управлялись сами, полагаясь на помощь какой-то приходящей прислуги.

Хозяева собрали импровизированную трапезу, и за едой Тассок рассказал мне о причинах своего беспокойства. Дело оказалось совершенно экстраординарным и непохожим на все, с чем мне приходилось сталкиваться, хотя весьма странным был и случай с жужжанием.

Тассок начал прямо с середины истории.

– У нас в этой лачужке обнаружилась комната, в которой слышен самого адского рода свист – некая разновидность привидения. Свист может начаться в любое время, но явление его невозможно предугадать, и он продолжается до тех пор, пока не вселит в тебя страх. Как вам известно, все слуги оставили дом. Свист ни на что не похож, и это не ветер. Ну, словом, сами услышите.

– Мы все ходим здесь с пистолетами, – сказал мальчик, похлопав себя по карману.

– Неужели дело настолько плохо? – спросил я, и его старший брат кивнул.

– Звук может быть негромким, – заметил он, – а впрочем, подождите и услышите сами. Иногда мне кажется, что его производит какая-то адская тварь, но уже в следующий миг мне кажется, что кто-то разыгрывает меня.

– Почему? – спросил я. – С какой целью?

– Вы хотите сказать, – проговорил он, – что люди обыкновенно имеют какую-то причину для шуток, настолько необычных, как эта? Ладно, расскажу вам. В этой провинции есть леди по имени мисс Доннехью, которая должна стать моей женой ровно через два месяца. Девушка хороша, как никто, и, насколько я могу судить, меня угораздило сунуть голову в самое что ни на есть осиное гнездо: целая дюжина пылких ирландцев ухаживала за ней битых два года, и теперь, когда я явился сюда и отодвинул их, они воспылали ненавистью ко мне. Вы понимаете все возможные последствия?

– Да, – сказал я. – Понимаю, но, быть может, не все… мне непонятно, какое отношение этот факт может иметь к комнате?

– Скажем, такое, – произнес он. – После помолвки с мисс Доннехью я начал искать дом для нас и приобрел эту крохотную лачужку. Потом я сказал своей невесте однажды вечером, во время обеда, что решил поселиться здесь, и она сразу же спросила, не боюсь ли я Свистящей комнаты. Я ответил ей, что, должно быть, получил ее в порядке премии, поскольку ничего не слышал о ней. При разговоре присутствовали некоторые из ее приятелей, и я увидел, как они обменялись улыбками. После некоторых расспросов я выяснил, что за последние двадцать с хвостиком лет дом этот уже покупали несколько раз. И всякий раз после опробования он вновь оказывался в продаже.

Ну, после обеда парни стали поддевать меня и предлагать пари на то, что я не продержусь в доме и шести месяцев. Раз или два я бросал взгляд на мисс Доннехью, чтобы удостовериться в том, что они не разыгрывают меня, и при этом вполне убедился, что она воспринимает весь разговор отнюдь не как шутку. Отчасти, как мне показалось, оттого, что со мной обращались насмешливо, но и оттого, что она действительно верила в побасенку о Свистящей комнате.

Словом, после обеда я сделал все, чтобы поквитаться с остальными. Я принял все пари и заверил их. Надо полагать, что мой выигрыш послужит для некоторых из них серьезным ударом, но проигрывать я не собираюсь. Ну, вот, собственно, и вся история.

– Не вполне, – сказал я. – Пока мне известно только то, что вы купили замок, в котором есть в известной мере странная комната, и заключили несколько пари. Еще я знаю, что ваши слуги испугались и разбежались. Но расскажите мне подробнее об этом свисте.

– Ах, да! – воскликнул Тассок. – Он начался на вторую ночь нашего пребывания здесь. Я старательно оглядел всю комнату, как вы понимаете, естественно, днем, поскольку разговоры в Арлестре – доме мисс Доннехью – заставили меня удивиться. Она показалась мне совершенно такой же, как и все остальные комнаты старого крыла, разве что, быть может, более тоскливой. Однако это могло быть всего лишь результатом предыдущего разговора.

Как я уже сказал, свист начался примерно в десять вечера во второй день. Том и я находились в библиотеке, когда до наших ушей донесся этот немыслимый, странный звук, исходивший из восточного коридора. Комната эта находится в восточном крыле, как вам известно.

«А вот и наш добрый призрак!» – сказал я Тому, и, похватав со стола лампы, мы отправились поглядеть. И скажу вам, уже в коридоре у меня перехватило горло, настолько бесовски странным оказался звук. В известной мере он напоминал какую-то мелодию, однако скорее было похоже, что какой-то бес или мерзкая тварь осмеивает тебя, намереваясь при этом зайти тебе за спину.

Оказавшись перед дверью, мы не стали ждать и распахнули ее настежь; и тут, скажу вам, звук словно ударил мне в лицо. Том сказал, что ощутил то же самое – некую смесь потрясения и возбуждения. Мы принялись оглядываться по сторонам и уже скоро ощутили такую тревогу, что выскочили наружу, и я запер за собой дверь.

Спустившись сюда и придя, наконец, в себя, мы решили, что нас основательно провели. Захватив по крепкой палке, мы вышли из дома, полагая, что шутки над нами шутит один из оскорбленных в своих намерениях ирландцев. Однако в саду и ветка не шевелилась.

Мы вернулись в дом, обошли его и снова нанесли визит в странную комнату, однако оставаться там было просто невозможно. Едва ли не сразу мы выскочили обратно и опять заперли дверь. Не знаю, как точнее сказать, но мне казалось, что мы находимся перед чем-то абсолютно мерзким и опасным. Понимаете? С тех пор мы не расставались с пистолетами.

Конечно, на следующий день мы буквально перевернули комнату вверх дном, обшарили весь дом и обыскали все поместье, однако ничего странного так и не обнаружили. И теперь я не знаю, что и думать; разве что разум твердит мне, что эти хитрые ирландцы придумали какой-то коварный план, чтобы выгнать меня из поместья.

– После этого что-нибудь делали? – спросил я его.

– Да, – ответил он, – наблюдали за дверью комнаты снаружи по ночам, обыскивали земли поместья, простукивали стены и пол комнаты. Мы сделали все, что могли придумать, и поскольку свист начал действовать нам на нервы, послали за вами.

К этому времени мы покончили с едой. Когда мы вставали из-за стола, Тассок вдруг окликнул меня:

– Тсс! Слышите?!

Мы немедленно смолкли и прислушались. Тут-то я услышал этот необычный гулкий свист, – чудовищный, не имеющий ничего общего с человеческим, – доносящийся откуда-то из недр уходящего направо коридора.

– Боже мой! – промолвил Тассок. – А ведь только стемнело! Берите свечи и пошли.

Буквально через несколько мгновений мы оказались за дверью столовой – на лестнице. Тассок свернул в длинный коридор, а мы бежали следом за ним, прикрывая на бегу свечи.

По мере нашего приближения звук как будто наполнил собой весь коридор, и я, наконец, ощутил, что сам воздух словно пульсирует под действием некоей не сдерживавшей себя колоссальной силы – ощутил близость чудовища… если хотите, ощутил окружившую нас со всех сторон грязь.

Тассок отпер дверь, а потом, толкнув ее ногой, отскочил назад и выхватил револьвер. Едва дверь распахнулась, звук обрушился на нас с силой, которую невозможно объяснить тому, кто не слышал его – с жуткой определенностью, словно бы окутанная мраком комната раскачивалась и корчилась перед нами в злой и безумной насмешке под собственные взвизги, всхлипы и стоны. Просто стоять и прислушиваться к ним – значило наполняться ошеломляющим откровением. Это было так, словно кто-то вдруг поставил тебя перед разверзшейся бездной и сказал: «Вот он – ад», и ты не сомневаешься, что слова эти правдивы. Понимаете ли вы меня хоть вот на столько?

Сделав шаг в комнату, я приподнял свечу над головой и торопливо огляделся. Тассок вместе с братом присоединился ко мне и встал за спиной; все мы подняли свечи повыше. Пронзительный, с визгливыми нотками свист оглушил меня; и тут я услышал, как нечто говорит мне прямо на ухо четко и ясно: «Убирайтесь отсюда, и поживее! Ну же! Быстро!».

Как вам, друзья, прекрасно известно, я никогда не пренебрегаю предупреждениями подобного рода. Конечно, подчас они могут оказаться всего лишь голосом расшалившихся нервов, но, как вы помните, именно такое предупреждение спасло меня в деле Серого Пса и в экспериментах с Желтым Пальцем… ну и в других случаях. Словом, я повернулся на месте к своим спутникам и выдохнул:

– Выходим! Ради бога, скорее.

Буквально через мгновение мы оказались в коридоре.

Тут к неистовому этому свисту и вою примешался зловещий стон, а потом нас ударом грома поразила полная тишина. Я захлопнул дверь и запер ее, а потом, не выпуская из рук ключа, посмотрел на своих спутников. Они были бледны, как снег, и я подумал, что и сам, наверное, ничем не отличаюсь от них. Мы постояли на месте, охваченные недолгим молчанием.

– Пойдемте отсюда, выпьем немного виски, – проговорил, наконец, Тассок, постаравшийся придать своему голосу бодрости, и первым направился вниз.

Я шел последним и потому знаю, что все, не только я сам, то и дело оглядывались. Когда мы оказались внизу, Тассок пустил бутылку по кругу. Налив себе, он брякнул бокалом об стол и рухнул в кресло.

– Очаровательный сосед по дому, не правда ли! – проговорил он и почти без паузы добавил: – Но чего ради, Карнакки, вы с такой решительностью выставили нас из комнаты?

– Нечто словно бы приказало мне немедленно убираться, – ответил я. – Звучит, конечно, глуповато и суеверно, но когда тебе приходится иметь дело с подобного рода вещами, приходится обращать внимание и на самые странные из фантазий, пусть над тобой и насмеются.

Потом я рассказал ему о деле Серого Пса, и он то и дело с пониманием кивал.

– Конечно же, – продолжил я, – все это может оказаться не чем иным, как остроумным фокусом ваших соперников; но лично я, хотя и намереваюсь подходить к делу без предвзятости, все-таки считаю, что во всей этой истории есть нечто зловещее и опасное.

Мы еще немного поговорили, а потом Тассок предложил партию в бильярд, которую мы и сыграли в половину внимания, все время поглядывая в сторону двери и прислушиваясь к звукам; впрочем, таковых не было. После игры и кофе хозяин предложил пораньше отправиться в кровать и тщательно осмотреть комнату после наступления утра.

Моя спальня располагалась в более новой части замка, и дверь ее выходила в картинную галерею. Из восточной оконечности галереи можно было пройти в коридор восточного крыла, отделенный двумя старинными тяжелыми дубовыми дверями, казавшимися неуместными при взгляде на более современные двери отдельных комнат.

Добравшись до своей комнаты, я не стал ложиться в постель, но принялся распаковывать запиравшийся на ключ чемодан с аппаратурой, поскольку намеревался немедленно произвести один-два предварительных шага в своем исследовании этого необычайного свиста.

Наконец, когда весь замок погрузился в тишину, я выскользнул из своей комнаты и направился к выходу в большой коридор. Открыв одну из невысоких дверей, я провел лучом карманного фонарика по коридору. В нем было пусто, и я вошел внутрь, затворив за собой дубовые створки, а потом пошел по коридору, светя то вперед, то назад и держа револьвер наготове.

Для защиты я повесил на шею гирлянду из чеснока, и наполнивший коридор запах придавал мне уверенности, поскольку, как вам известно, овощ этот является удивительно надежным оружием против некоторых простых форм половинной материализации Аэйрьяи, с помощью которых, по моему мнению, производился этот свист. Хотя в тот период расследования я был вполне готов обнаружить его естественную причину, поскольку, как это ни удивительно, в подавляющем большинстве случаев, с которыми мне приходится иметь дело, не обнаруживается ничего сверхъестественного.

Помимо гирлянды, я вставил в уши по дольке чеснока: я не собирался проводить в комнате более нескольких минут, однако надеялся остаться в безопасности.

Дойдя до двери и опустив в карман руку за ключом, я вдруг ощутил тошнотворную вонь, однако не собирался возвращаться, если это зависело только от меня самого. Отперев дверь, я повернул ручку, а потом резко толкнул дверь ногой, как это сделал Тассок, и извлек револьвер, хотя и не рассчитывал, по правде говоря, воспользоваться им.

Я обвел лучом фонарика комнату и шагнул внутрь, испытывая при этом отвратительное и жуткое чувство, возникающее у человека, идущего навстречу притаившейся опасности. Постоял несколько секунд, выжидая, однако ничего не случилось, и в комнате было пусто – от угла до угла. А потом, понимаете ли, я вдруг осознал, что комната просто наполнена самым отвратительным безмолвием, понимаете? Причем безмолвием целенаправленным, тошнотворным, как любой из грязных звуков, которые позволено производить тварям. Помните, что я рассказывал вам о деле Безмолвного сада? Ну, так вот, эта комната была наполнена такой же зловещей тишиной – жестоким спокойствием чудовища, которое разглядывает тебя, оставаясь при этом незамеченным, и полагает, что ты попался. Ну, я сразу понял это и сорвал крышку с фонаря, чтобы осветить всю комнату, а потом взялся за дело, стараясь действовать с быстротой молнии, но внимательно оглядываясь по сторонам.

Я запечатал оба окна крест-накрест человеческими волосами, прикрепив их к рамам. Тем временем в атмосферу помещения медленно вползала непостижимая, едва заметная напряженность, и воздух в комнате сделался более густым. Я уже понимал, что здесь нечего делать без полной защиты, поскольку можно было не сомневаться: передо мной не просто проявление Аэйрьяи, а одна из самых худших форм – Сайитья, уже знакомая вам по делу Ворчащего Человека.

Закончив с окнами, я поспешил к громадному камину. В нем была устроена странная железная решетка, выступавшая с задней стороны арки. Я запечатал отверстие семью человеческими волосками – седьмой поперек шести остальных – и, едва я закончил с делом, как в комнате раздался насмешливый свист. По моему хребту пробежал нервный холодок, дотянувшийся через затылок и макушку до лба. Отвратительный звук наполнял комнату какой-то неожиданной гротескной пародией на свист – слишком громкий, чтобы принадлежать человеку, словно бы то насвистывало про себя некое наделенное гаргантюанским размером чудовище. В самый последний миг, накладывая завершающую печать, я уже не сомневался, что наткнулся на один из тех редких и жутких случаев, когда Не Имеющее Души воспроизводит функции Наделенного Душою. Схватив фонарь, я бросился к двери и оглянулся через плечо, прислушиваясь к ожидаемому появлению твари. Она явилась в тот самый момент, когда я положил кисть на дверную ручку – с визгом, полным невероятного гнева, пронзившим негромкое гудение свиста. Я вылетел наружу, хлопнул дверью и запер ее, а потом привалился к противоположной стене коридора с весьма «забавным» чувством, поскольку едва успел улизнуть… «Ибо несть ограды и не обрести ее святостию, внегда монстер имеет силу рещи чрез древо и камение» – так гласит «Манускрипт Зигзанда», и доказательство сему я получил в деле о Кивающей двери. Нет защиты от этой разновидности чудовища, разве что на малое время, поскольку оно способно воспроизвести себя внутри самого защитного материала, которым вы можете воспользоваться, или применить его в собственных целях… и имеет власть явиться внутри Пентакля, хотя и не сразу. Можно, конечно, произнести неведомую последнюю строку Обряда Саамаа, однако знание ее весьма сомнительно, а опасность – чрезвычайна; и даже тогда она может защитить лишь на «пятерицу сердечных биений», как сказано у Зигзанда.

Изнутри комнаты доносился постоянный и чуть задумчивый свист, однако он вскоре стих, и воцарившаяся тишина показалась мне еще худшей, ибо она была полна скрытой угрозы.

Чуть погодя я запечатал дверь скрещенными волосами, торопливо прошел по длинному коридору и, наконец, отправился в постель.

Долгое время я пролежал, не смыкая глаз, но все-таки сумел уснуть. Однако примерно в два часа ночи до слуха моего донесся гулкий свист, проникавший даже сквозь запертые двери. Звук был невероятно громким: казалось, он пронизывал весь дом ощущением ужаса. «Словно бы, – подумалось мне тогда, – некий чудовищный гигант веселится в безумном карнавале, начавшемся в конце дальнего коридора».

Я поднялся и сел на краю постели, не зная, следует ли сходить туда и взглянуть на печати, когда в мою дверь постучали, и внутрь вошел Тассок в накинутом на пижаму халате.

– Я решил, что вы тоже должны были проснуться, и поэтому пришел, чтобы поговорить, – начал он. – Не могу уснуть. Превосходно, не правда ли!

– Чрезвычайно! – сказал я, перебрасывая ему мою сигаретницу.

Тассок закурил, после чего мы просидели, наверное, час за разговором, и все это время из коридора до нас доносился этот немыслимый свист.

Наконец Тассок поднялся.

– Давайте возьмем оружие и посмотрим, что там делает это чудовище, – сказал он, поворачиваясь к двери.

– Нет! – воскликнул я. – Нет… Ради бога! Я не могу сказать вам ничего определенного, но не сомневаюсь в том, что место более опасное, чем сейчас эта комната, отыскать трудно.

– Так значит, это действительно привидение? – спросил он полным интереса голосом и без привычного веселья.

Конечно, я сказал ему, что не могу пока дать определенного ответа на этот вопрос, но надеюсь, что скоро положение дел прояснится. После этого я прочел ему небольшую лекцию по поводу ложной рематериализации одушевленной силы через неодушевленно-инертную. Наконец он начал понимать ту конкретную опасность, которую может представлять комната, если она – действительно место явления привидения.

Примерно через час свист вдруг прекратился, и Тассок отправился спать. Я тоже улегся в постель и, наконец, прихватил некую толику сна.

Утром я отправился в комнату. Печати на двери оказались неповрежденными. Убедившись в этом, я вошел внутрь. Печати и волосы на окнах также никто не потревожил, однако седьмой волосок, протянутый поперек большого камина, оказался разорванным. Это заставило меня призадуматься. Я понимал, что мог в спешке слишком сильно натянуть его, так что он потом лопнул; однако волосок вполне могло разорвать и что-то еще. Тем не менее, человек, например, вряд ли смог бы просочиться между шестью оставшимися целыми волосками просто потому, что не обратил бы на них внимания, проникнув в комнату через камин, а шагнул бы вперед, не подозревая о самом их существовании.

Сняв остальные волосы и печати, я заглянул в трубу. Наверху прямого дымохода виднелся клочок голубого неба. Широкий и чистый канал не позволял заподозрить существование тайного убежища или уголка. Тем не менее, я не мог довериться результатам столь поверхностного обследования, поэтому после завтрака влез в комбинезон и поднялся на самый верх дымохода и внимательно осмотрел его, однако ничего не нашел.

Потом я спустился и принялся обследовать всю комнату – пол, потолок и стены, разделив их на квадраты по шесть дюймов; простучав их молотком и обследовав щупом, я не обнаружил ничего аномального.

После этого я уделил три недели столь же тщательному исследованию всего замка, но ничего не нашел. Пришлось продолжить обследование уже с помощью микрофона, который я включил после того, как ночью опять начался свист. Дело в том, что если бы он производился с помощью какого-либо механического устройства, подобный эксперимент показал бы мне его источник, если бы тот был укрыт в одной из стен. Согласитесь, что иногда мне приходится использовать и весьма современные методы.

Конечно же, я не думал, что кто-то из соперников Тассока мог встроить в стену механическое устройство, однако считал возможным, что в давние времена в комнате могли поместить производящую свист штуковину – быть может, ради того, чтобы наделить комнату репутацией, способной избавить ее от любопытствующих. Понимаете, что я имею в виду? Конечно же, было возможно, что в таком случае некто, выведав секрет машинерии, мог сыграть дьявольскую шутку над Тассоком. Как я уже говорил, обследование стен с помощью микрофона позволило бы мне выяснить это, однако в замке не обнаружилось ничего подобного, и у меня практически не оставалось сомнений в том, что я имею дело с подлинным случаем так называемого наваждения.

И все это время замок каждую ночь оглашал исходивший из комнаты нестерпимый свист, иногда длящийся бóльшую часть ночи. Казалось, что некий коварный разум, зная о предпринятых мною исследованиях, свистел и гудел в знак безумного и полного насмешки презрения. Скажу вам, что ощущение это было настолько же необычайно, насколько и ужасно. Время от времени, разутый, ступая на цыпочках, я подходил в ночные часы к опечатанной двери (я всегда держал комнату под всеми возможными печатями), и часто свист внутри приобретал зловещую и жестокую нотку, словно бы наполовину одушевленный монстр видел меня сквозь закрытую дверь. И все то время визгливый, гнусавый свист наполнял собой коридор, так что я казался себе одиноким и несчастным парнишкой, ставшим сопричастным одной из мистерий ада.

Каждое утро я входил в комнату, обследуя натянутые мной волоски и наложенные печати. После первой недели я протянул параллельные волоски вдоль всех стен комнаты и по потолку, а на выложенном полированным камнем полу разложил маленькие бесцветные пластинки липкой стороной кверху. Каждая из них была пронумерована, и я раскладывал их согласно определенному плану – так, чтобы зафиксировать движение любого живого создания, если ему придет в голову сделать несколько шагов по полу.

Никакое материальное существо или создание не могло объявиться в комнате, не оставив следов, которые наутро сообщили бы мне об этом, однако каждый раз все оставалось на своем месте, и я начинал думать, что могу рискнуть переночевать в комнате внутри Электрического Пентакля. Я прекрасно понимал, что это безумный поступок, однако же ощущал, что зашел в тупик и готов на все.

Словом, однажды около полуночи я сломал печать и быстро заглянул внутрь. И тут, истинно говорю вам, вся комната испустила безумный вопль и словно бы потянулась ко мне всеми своими тенями – так, словно все стены разом выпятились в мою сторону. Конечно же, вы можете сказать, что в этом была виновата моя фантазия. Тем не менее, с меня хватило уже одного вопля, и я захлопнул дверь и запер ее, ощущая легкую слабость в ногах. Ощущение это мало кому покажется неизвестным.

И вот, когда я был готов уже к чему угодно, на меня свалилось известного рода открытие. Было около часа ночи, и я неторопливо обходил замок, стараясь ступать по мягкой траве. Оказавшись в тени восточного фасада, я услышал высоко над собой зловещий гнусавый свист, доносившийся из неосвещенного крыла. И тут же впереди меня послышался негромкий мужской голос, произнесший с явным удовольствием:

– Святой Георгий! Не знаю, как вы, ребята, но я бы не стал приводить жену в такой дом!

Фраза эта явно сошла с уст воспитанного ирландца.

Кто-то начал было отвечать, но последовало резкое восклицание, а затем я услышал шаги людей, разбегающихся во всех направлениях. Меня, совершенно очевидно, заметили.

Несколько секунд я не сходил с места, ощущая себя полным ослом. Итак, в конце концов, это они устроили всю историю с привидениями! Каким же дураком я, в конце концов, оказался? Я не сомневался, что нечаянно столкнулся с какими-то из соперников Тассока, а ведь буквально только что был уверен, что встретился с настоящим, подлинным и скверным Делом! Тут же снова нахлынули и воспоминания о сотнях мелких подробностей, которые заставляли меня сомневаться в этом. Впрочем, имел ли я дело с естественными существами или сверхъестественными силами, выяснить предстояло еще многое.

На следующее утро я сообщил Тассоку о своем открытии, и все следующие пять ночей мы внимательно следили за восточным крылом, однако так и не заметили никого поблизости; и все это время, почти от заката и до рассвета, зловещий свист гнусавил высоко над нами во тьме.

На следующее утро после пятой ночи я получил телеграмму, заставившую меня вернуться домой ближайшим кораблем. Я объяснил Тассоку, что просто обязан отлучиться на несколько дней, и велел нести караул вокруг замка. Потребовал я у него только одного: дать мне нерушимое обещание никогда не входить в комнату между закатом и рассветом. Я объяснил, что ничего определенного нам так и не удалось узнать, и что если комната действительно такова, какой показалась мне с самого начала, то лучше ему умереть, чем хоть раз войти в нее после наступления тьмы.

Приехав сюда и уладив собственные дела, я решил, что вам, друзья мои, будет интересно узнать об этом деле; кроме того, мне хотелось еще раз разложить обстоятельства в собственном уме, поэтому я и созвал вас. Завтра я вновь собираюсь туда, а по возвращении непременно расскажу вам нечто удивительное.

Кстати, я забыл поведать вам о любопытной вещи. Я попытался записать свист на фонограф, однако он не оставил на воске никакого отпечатка. И это действительно чрезвычайно странно, скажу я вам. Другая удивительная подробность заключается в том, что микрофон не усиливает звук – он даже не передает его, не замечает, ведет себя так, словно никакого свиста вообще не существует. Словом, в настоящее время я полностью озадачен, ничего не понимаю, и мне хотелось бы знать, не забрезжило ли что-то в ваших добрых и мудрых головах? В моей, по крайней мере, пока еще пусто. Ну, а теперь – доброй ночи, – сказал он, поднимаясь на ноги, и сразу же начал выпроваживать нас на улицу, на сей раз – без обычных грубостей.

Через две недели Карнакки прислал каждому из нас визитную карточку, и, как вы понимаете, на сей раз я не опоздал. Когда мы собрались, хозяин сразу же повел нас в столовую, а потом, когда мы отобедали и устроились поудобнее, начал с того же самого места, на котором закончил:

– А теперь слушайте внимательно: я расскажу вам нечто странное. Я вернулся назад поздно вечером, и мне пришлось пешком добираться до замка, так как я никого не уведомлял о своем возвращении. Стояла ясная лунная ночь, так что прогулка оказалась скорее удовольствием, чем неприятной обязанностью. Когда я приблизился к дому, он оказался погруженным во тьму, и я подумал, что неплохо будет обойти замок снаружи и проверить, несут ли стражу Тассок или его брат. Однако я не сумел их найти и решил, что они устали и отправились спать.

Проходя мимо восточного крыла, с фасада, я услышал доносившийся сверху знакомый гнусавый посвист комнаты, нарушавший ночную тишину. В нем звучала странная нотка – я слышу ее и сейчас – негромкая, постоянная, полная непонятной задумчивости. Я поглядел вверх на освещенное луной окно и вдруг подумал, что стоит принести лестницу из конюшни и попытаться заглянуть в комнату через окно.

Приняв это решение, я обогнул замок и вышел на задний двор, где среди скопища различных пристроек отыскал длинную и достаточно легкую лестницу… впрочем, до чего же тяжелой она оказалась для меня одного, ведает только Бог! Сначала мне даже показалось, что я никогда не сумею поднять ее в одиночку. Однако я, наконец, сумел справиться с делом и очень осторожно приставил концы лестницы к стене, чуть пониже переплета того окна, что было пошире, а после, стараясь двигаться бесшумно, поднялся. Наконец лицо мое оказалось на уровне подоконника, и я заглянул внутрь озаренной лунным светом комнаты.

Конечно же, нечестивый свист был здесь громче, однако в нем по-прежнему оставалась та нотка насвистывавшей негромко себе под нос нежити… попробуйте представить ее себе. И все же, невзирая на всю задумчивость, в свисте угадывалось нечто жуткое и громадное – колоссальная пародия на человека, словно бы до слуха моего доносился посвист чудовища, наделенного губами монстра и душой человека.

И вот в этот-то миг я увидел нечто. Пол посреди просторной и пустой комнаты вспучивался странной и мягкой с виду горкой, посреди которой зияло трепещущее отверстие, пульсировавшее в такт негромкому, но могучему гудению. Время от времени дыхание его прерывалось, отверстие словно втягивало воздух и вновь разражалось этой немыслимой мелодией. И тут до моего онемевшего ума дошло, что штука эта живая. Передо мной, освещенные лунным светом, находились губы – колоссальные, почерневшие, жестокие, покрытые волдырями…

Они вдруг надулись, превращаясь в целый холм силы и звука, жесткий и грубый, четко вырисовывавшийся в лунном свете. Густой слой пота лежал на громадной верхней губе. И в этот же самый миг свист превратился в безумный визг, заставивший меня оцепенеть наверху моей лестницы за окном. А потом, буквально в следующий момент, передо мной оказался ровный пол комнаты… гладкий полированный каменный пол, простиравшийся от стены к стене, и наступило абсолютное молчание.

Представьте себе, какими глазами смотрел я внутрь притихшей комнаты, вспоминая зрелище, которое только что было перед моим взором. Я казался себе больным и испуганным ребенком, желающим лишь спокойно спуститься с этой самой лестницы и как можно быстрее убежать прочь. Но в этот самый миг я услышал голос Тассока, взывавший ко мне изнутри комнаты и моливший, моливший, моливший о помощи. Боже мой! Я находился в таком потрясении; охваченному страхом, мне казалось, что ирландцы все-таки заманили его внутрь комнаты и теперь торжествуют. А потом зов повторился, и, разбив окно, я прыгнул внутрь комнаты, чтобы помочь бедняге. Я смутно ощущал, что зов исходил откуда-то из мрачного зева большого камина, и сразу же бросился к нему, однако возле камина никого не оказалось.

– Тассок! – крикнул я, и эхо моего голоса заходило по пустому помещению.

И в этот же самый миг меня словно озарило: я понял, что Тассока здесь не было, и никто не кричал. Охваченный мучительным страхом, я бросился к окну, и тут страшный и ликующий визг пронзил комнату. Слева от меня торцовая стена, вздуваясь, тянула ко мне пару немыслимых губ – черных, чудовищных, находившихся всего в ярде от моего лица. Нелепым и безумным движением я потянулся за револьвером, но не для того, чтобы стрелять в эту страшную нежить, а для себя самого, ибо грозившая мне опасность была страшнее тысячи смертей. И тут вдруг последняя неведомая строка обряда Саамаа негромко прозвучала в комнате. Случилось то, что мне уже приходилось переживать однажды. Вокруг меня с ровным и монотонным шорохом посыпалась пыль, и я понял, что жизнь моя ничего не стоит и в буквальном смысле слова висит на волоске посредине бурного, кружащего вокруг меня водоворота незримых тварей. А потом ощущение это оставило меня, и я понял, что, может быть, останусь в живых. Душа моя вновь соединилась с телом, жизнь и сила вернулись ко мне. Я отчаянно метнулся к окну и бросился наружу вперед головой, ибо признаюсь честно: в тот миг смерть была мне нипочем. Рухнув на лестницу, я соскользнул по ней вниз, перехватывая перекладины руками и извиваясь, живым добрался до самой земли, и сел там, где упал – в мягкой и влажной траве, посреди лужицы лунного света, а над моей головой через разбитое окно комнаты все доносился негромкий свист.

На этом все и закончилось. Поняв, что остался невредимым, я обошел замок и стуком в окно разбудил Тассока. Меня впустили, после чего мы долго беседовали за добрым виски, ибо я находился в полном расстройстве мыслей и чувств…

Рассказав по мере возможности все как было, я объяснил Тассоку, что всю отделку комнаты нужно сломать и каждый кусок ее сжечь в топке, окруженной Пентаклем. Он кивнул. Что еще можно было сказать? А потом я отправился спать.

Приставив к работе целую рать, за десять дней мы превратили убранство комнаты в дым и как следует прокалили горелкой каменные стены.

Когда рабочие начали сдирать панели, я получил твердые свидетельства начала этой кошмарной истории. Над большим камином, после того как сняли дубовые панели, обнаружился вмурованный в стену камень с витым орнаментом, на котором была старинная надпись. Древние кельтские письмена гласили, что в этой комнате был сожжен Диан Тинси, шут короля Альцофа, составивший песнь Глупости на короля Эрнора из Седьмого замка.

Справившись с переводом, я показал его Тассоку. Он разволновался, поскольку знал эту старинную повесть, и отвел меня в библиотеку, посмотреть на древний пергамент, на котором история эта была изложена во всех подробностях. Впоследствии я обнаружил, что местные жители прекрасно помнят об этом случае, хотя и считают его скорее легендой, чем подлинным историческим эпизодом. Но уж, во всяком случае, никто и не предполагал, что старинное восточное крыло замка Ястре представляет собой остатки древнего Седьмого замка.

Ветхий пергамент поведал мне о том, что в старину здесь совершили весьма грязное дельце. Получалось, что король Альцоф и король Эрнор являлись врагами, так сказать, от рождения, однако в течение многих лет их рознь ограничивалась лишь небольшими набегами. Так продолжалось до тех пор, пока Диан Тинси не пропел против короля Эрнора песнь Глупости, и сделал он это перед королем Альцофом; и такое одобрение высказал этой песне король Альцоф, что отдал шуту одну из придворных дам в жены.

Постепенно песню узнали все в округе, и, наконец, она дошла до слуха короля Эрнора. Он разгневался так, что пошел войной на старого недруга, взял его замок приступом и сжег короля Альцофа вместе с замком. А вот шута Диана Тинси победитель привез в свой собственный замок, где приказал вырвать ему язык за сочиненную песню и заточить в одной из комнат восточного крыла (явно использовавшейся для всяких неаппетитных дел), а жену шута взял себе на ложе – красоты ради.

Но однажды ночью жена Диана Тинси исчезла, а утром ее нашли в объятиях мужа. Тот сидел, насвистывая песню Глупости, поскольку петь ее он более не мог.

Тогда Диана Тинси зажарили живьем в громадном камине – возможно, на той самой решетке, о которой я уже упоминал, и до самого мгновения смерти шут насвистывал песню Глупости, слов которой не мог более произнести. После этого по ночам в комнате начали часто слышать какой-то свист, а потом появилась какая-то зловещая сила, так что никто не осмеливался заночевать в ней. Скоро и король перебрался в другой замок, ибо свист тревожил его. Ну, вот и все. Конечно же, я всего лишь коротко пересказал то, что было написано на пергаменте, но история достаточно любопытная. Как вам кажется?

– Да, – согласился я, отвечая за всех остальных. – Но как могла эта тварь набрать такую чудовищную силу?

– Один из случаев продолжения мысли, оказывающей положительное воздействие на окружающую материю, – ответил Карнакки. – Процесс должен был совершаться не одно столетие, чтобы возникло такое чудище. Это подлинный случай проявлений Сайитьи, которые лучше всего уподобить живой духовной плесени, пронизывающей саму структуру эфирных волокон и, конечно же, требующей для своего роста особого контроля над вовлеченной в него материальной субстанцией. В нескольких словах этого не объяснишь.

– Но что разорвало седьмой волосок? – спросил Тейлор, однако Карнакки не знал этого. Он повторил лишь, что, скорее всего, просто слишком натянул этот волос, а также объяснил, что, как они с Тассоком выяснили: разбежавшиеся от него ночью люди пришли к замку не для того, чтобы устроить какое-то безобразие, а чтобы послушать свист, вдруг сделавшийся предметом разговора во всей округе.

– И еще, – поинтересовался Аркрайт, – имеете ли вы представление о том, что определяет применение неведомой последней строки обряда Саамаа? Мне, конечно, известно, что ею пользовались Нечеловеческие Жрецы в Заклинании Раааии, но кто или что воспользовалось ею в вашем случае?

– Почитайте лучше монографию Харцанса и мое приложение к ней об астрале и астральной координации и интерференции, – ответил Карнакки. – Тема чрезвычайно интересная, и я могу только сказать, что вибрации человека нельзя изолировать от астрала, как всегда полагают в случае Нечеловеческого влияния, без мгновенной реакции Сил, определяющих круговращение нашего мира. Иными словами, мы снова и снова получаем доказательства существования защищающей нас несокрушимой Силы, всегда становящейся между душой – не телом, конечно, – человека и чудищами Внешнего мира. Вы меня поняли?

– Кажется, да, – ответил я. – То есть вы полагаете, что комната сделалась материальным выражением этого шута… что его прогнившая от ненависти душа выродилась в чудовище, так?

– Да, – проговорил Карнакки, кивая. – Полагаю, что вы достаточно точно выразили мою мысль. По странному совпадению считается, что мисс Доннехью ведет свое происхождение – во всяком случае, так мне рассказывали потом – от того самого короля Эрнора. Это наводит на любопытные размышления, не так ли? Брак совершается, и комната пробуждается к новой жизни. И как только мисс Доннехью входит в нее… а? Оно ожидало там долгое время. Грехи отцов. Да, я думал об этом. Они венчаются на следующей неделе, и мне предстоит быть дружкой жениха… отвратная перспектива. Однако Тассок выиграл свои пари! Только подумать, что было бы, войди она когда-нибудь в эту комнату. Жуткая перспектива, а?

Он мрачно закивал, и мы четверо кивнули ему в ответ. После этого Карнакки поднялся и проводил нас до двери, где в своей дружеской манере выставил из своей квартиры на набережную, на свежий ночной воздух.

– Доброй ночи, – распрощались мы, отправляясь по домам.

«Так что же случилось бы, если бы она вошла, а? Если бы вошла?» – вот какая мысль не оставляет меня теперь.

Обитатель последнего дома

Помню, другой вечер, и мы вчетвером – то есть Джессоп, Аркрайт, Тейлор и я – с разочарованием глядели на Карнакки, молча сидевшего в своем громадном кресле.

Мы явились, получив по почте обычное приглашение, которое, как вам известно, служило у нас несомненной прелюдией к доброй истории; однако, коротко поведав нам о деле Трех соломенных блюд, хозяин погрузился в глубокую задумчивость, хотя, как я уже отметил, вечер еще и не начинал приближаться к концу.

Однако случилось так, что некая жалостливая мойра, толкнув Карнакки под локоть, растормошила его память, и он заговорил снова, таким ровным и знакомым нам тоном:

– Дело о Соломенных блюдах напомнило мне о деле Обитателя, которое, как я когда-то считал, вполне могло заинтересовать вас. История эта случилась несколько, а точнее – изрядное количество лет назад, и степень моего знакомства с некоторыми, скажем так, любопытными вещами была тогда еще весьма невелика.

Я жил тогда вместе со своей матушкой в небольшом домике на южном берегу – на самой окраине Эпплдорна. Наш дом стоял последним в ряду загородных коттеджей, каждый из которых был окружен собственным садом, и премилое, скажу вам, то было местечко; старинные дома эти буквально утопали в розах, нависавших над окнами в свинцовых переплетах и дверями из настоящего дуба. Попробуйте-ка представить себе такую красоту.

С самого начала должен сказать вам, что мы с матерью прожили в этом домике два года, и за все это время не имели ни малейшего повода для беспокойства. И тут случилось нечто.

Было два часа ночи. Я как раз дописывал письма, когда дверь в спальню матери открылась, она вышла на лестницу и постучала по перилам.

– Хорошо, дорогая, – воскликнул я, полагая, что она просто напоминает мне о том, что я слишком засиделся, и давно уже пора лечь в постель. Потом я услышал, что матушка вернулась в спальню, и поспешил закончить свои дела, опасаясь, что она будет лежать без сна, пока не услышит, что я благополучно оказался в своей комнате.

Закончив писать, я зажег свечу, погасил лампу и поднялся наверх. Проходя мимо матушкиной спальни, я заметил, что дверь ее открыта, негромко пожелал ей спокойной ночи и спросил, не надо ли закрыть дверь. Поскольку ответа не последовало, я понял, что она вновь погрузилась в сон, и осторожно прикрыл дверь, после чего свернул к себе в комнату, располагавшуюся на противоположной стороне коридора.

И в это самое мгновение я вдруг ощутил едва заметное дуновение… прикосновение слабого, но очень неприятного запаха, хотя то, что возмутил меня именно запах, понял, только на следующий вечер. Понимаете? Так иногда случается, и человек вдруг осознает вещь, запечатлевшуюся в его сознании, быть может, год назад.

На следующее утро я между делом сказал матери, что видел, как она выходила из комнаты, и как закрыл за ней дверь. К моему удивлению она заверила меня в том, что вовсе не покидала комнаты. Я напомнил ей о том, что она два раза постучала по перилам, однако она была уверена в том, что я ошибся; и, в конце концов, я поддразнил ее, сказав, что она настолько привыкла к моему скверному обыкновению ложиться за полночь, что вышла укладывать меня спать, даже не проснувшись. Конечно же, она отрицала это, и я оставил тему, ощущая, однако, недоумение и не зная, верить ли своему объяснению или списать звуки на мышей, а открытую дверь объяснить тем, что мать неплотно закрыла ее, ложась спать. Впрочем, в глубинах моего подсознания уже пошевеливались более странные мысли, однако в то время я еще не испытывал настоящей тревоги.

На следующую ночь события приняли новый оборот. Около половины третьего я услышал, что дверь в комнату матери распахнулась, как и в предшествующую ночь, и сразу после этого мне показалось, что она резко постучала по перилам. Я прекратил работу и громко произнес, что долго не засижусь. Мать не ответила, и, не услышав, что она ложится в постель, я невольно удивился, подумав, не ходит ли она все-таки во сне?

С этой мыслью я поднялся и, взяв со стола лампу, отправился к остававшейся открытой двери в коридор. И тут-то я вдруг заволновался, поскольку до меня разом дошло, что когда я засиживался допоздна, мать никогда не стучала, а всегда звала. Как вы понимаете, я не был ни в малейшей мере испуган, а только ощущал известное смятение оттого, что она действительно проделывала это во сне.

Я быстро поднялся по лестнице и, когда оказался наверху, обнаружил, что матери на лестнице нет, но дверь в ее комнату открыта. Итак, получалось, что она улеглась обратно в постель, и я этого не слышал. Войдя в комнату, я обнаружил, что мать спокойно спит, однако некая смутная тревога заставила меня подойти ближе, чтобы внимательно посмотреть на нее.

Даже убедившись, что с ней решительно все в порядке, я, тем не менее, ощущал легкое беспокойство, испытывая теперь уже большую уверенность в том, что подозрения мои справедливы, и она спокойно вернулась в кровать, не просыпаясь и не осознавая того, что делает.

Как вы понимаете, ничего более умного мне просто в голову не приходило.

И тут до меня внезапно дошло, что в комнате странным образом слегка попахивает плесенью, и что непонятный и непривычный запах этот я ощутил еще вчера в коридоре.

Теперь я уже решительно забеспокоился и начал осматривать комнату матери, впрочем, не собираясь производить обыск и не рассчитывая что-нибудь найти, а скорее для того, чтобы убедить себя в том, что в комнате ничего нет. И все это время, понимаете ли, действительно не ожидал ничего обнаружить, надеясь рассеять собственную неуверенность.

Посреди моих поисков мать проснулась, и мне, конечно же, пришлось объясняться. Я рассказал ей и об открытой двери, и о стуках по перилам, и о том, что, поднявшись наверх, нашел ее спящей. Я умолчал о запахе, не слишком-то сильном, однако пришлось сказать, что двойное повторение одной и той же ситуации заставило меня понервничать и, быть может, пробудило фантазию, так что я решил оглядеться, хотя бы для того, чтобы успокоиться.

Я подумал, что не следует упоминать о запахе не столько потому, что не хотел пугать мать, не будучи испуган сам; просто в голове моей запах каким-то боком связывался с вещами слишком неопределенными и непонятными, чтобы о них можно было говорить. Конечно, сейчас я способен анализировать и облекать мысли в слова, но тогда даже не осознавал причину собственного молчания, не говоря уже о следствиях из нее.

Однако мои неосознанные ощущения отчасти передала словами моя мать.

– Какой отвратительный запах! – воскликнула она и, посмотрев на меня, немедленно умолкла, а потом добавила, все еще глядя на меня чуточку взволнованно: – Ты ощущаешь что-то неладное?

– Не знаю, – ответил я. – Ничего не могу понять, если только ты и в самом деле не ходишь во сне.

– Но запах… – проговорила она.

– Да, – ответил я. – Он озадачивает и меня. Я обойду весь дом, однако не могу представить себе возможной причины его появления.

Я зажег матери свечу и, взяв лампу, обошел остальные спальни, а потом и весь дом, в том числе все три подвала, что стало испытанием для моих нервов, поскольку на самом деле я нервничал в куда большей степени, чем готов был это признать.

Закончив обход, я вернулся к матери и сказал ей, что беспокоиться не о чем. В конце концов, нам удалось уговорить друг друга и поверить в то, что в сущности ничего не произошло. Матушка моя не хотела соглашаться с тем, что ходит во сне, однако с готовностью признала, что дверь распахнулась, так как она вчера едва тронула задвижку. Что касается стука, причиной ему было, конечно же, движение коробящегося старинного здания или мышь, сдвинувшая с места кусок отвалившейся штукатурки. Запах объяснить оказалось труднее, однако в итоге мы сошлись на том, что в нем была виновата сырая земля, и ночной ветерок донес до нас через окно влажный запах из сада или, кстати, с крохотного кладбища, располагавшегося за задней его стеной.

На этом мы и успокоились, и я, наконец, отправился в постель – спать. Теперь я вижу во всем этом характерный пример того, как хорошо мы, люди, умеем обманывать себя: умом я не мог принять ни одного из предложенных мною же объяснений. Попытайтесь представить себя в подобных обстоятельствах и увидите, насколько абсурдными могут стать любые наши попытки объяснить реальные события.

Утром, за завтраком, мы обговорили все заново и, согласившись, что ситуация странная, повинились друг другу в том, что в головы наши начала лезть всякая нелепица, которую, в общем, стыдно признавать. Странное, на первый взгляд, заключение, однако такова уж человеческая природа.

Но в ту же ночь дверь в комнату матери опять хлопнула сразу же после полуночи. Взяв лампу, я подошел к ее двери, которая оказалась закрытой. Я торопливо открыл ее и вошел внутрь, где обнаружил, что матушка лежит с открытыми глазами и весьма взволнована: стук разбудил ее. Однако более всего меня смутил тот мерзкий запах, который вновь ощущался в коридоре и в ее комнате.

Я принялся расспрашивать ее о том, все ли в порядке, и тут внизу дважды хлопнула дверь… Можете представить себе мои чувства? Мы с матерью переглянулись, потом я зажег ей свечу, а сам взял в руку кочергу и, держа в другой руке лампу, спустился по лестнице, начиная уже по-настоящему нервничать. Суммарный эффект столь странных событий начинал овладевать мной; кроме того все, так сказать, разумные объяснения явно оказались несостоятельными.

Мерзостный запах оказался внизу куда более сильным, особенно в передней комнате и в подвалах, но главным образом – в коридоре. Я старательно обыскал весь дом и, закончив с этим делом, убедился в том, что все окна и двери внизу были надежно закрыты и заперты, а во всем доме не находилось ни единой живой души, если не считать нас двоих. После этого я поднялся к матушке, и мы обсуждали с ней происшедшее более часа, в итоге придя к выводу, что, наверно, начитались всяких пустяков, однако сами, в душе, как вы понимаете, едва ли верили собственным словам.

Потом, когда мы сумели уговорить себя и прийти в более спокойное расположение духа, пожелав матушке доброй ночи, я отправился к себе и скоро сумел уснуть. Однако в ранний рассветный час, когда было еще довольно темно, меня разбудил громкий шум. Я сел в постели и прислушался. И тут снизу до слуха моего донеслось: «Бац! бац! бац!» – одна за одной захлопали двери… по крайней мере, так показалось моему слуху.

Охваченный внезапным испугом, я выскочил из постели, ощущая продравший по коже холодок; и тут, пока я зажигал свечу, дверь моей комнаты неторопливо открылась – я оставил ее незапертой, чтобы не ощущать себя полностью изолированным от матушки.

– Кто там? – вскричал я голосом, с одной стороны, вполне естественным, но отчасти придушенным, как нередко бывает от испуга. – Кто там?

И тут же услышал голос моей матушки:

– Это я, Томас. Но что происходит внизу?

Она уже вошла в комнату, и я заметил, что в одной руке она держит кочергу, а в другой – свечу. Я улыбнулся бы этой отваге, если бы не раздавшиеся внизу странные звуки.

Сунув ноги в шлепанцы, я снял со стены старый палаш, взял в руки свечу и попросил матушку не следовать за мной; впрочем, прекрасно зная, что просьба моя бесполезна, если она уже приняла решение; так и получилось, и во время моего обхода она исполняла обязанности своеобразного авангарда. И в известной мере я был очень рад ее обществу, что совсем нетрудно понять.

К этому времени двери перестали хлопать, и в доме воцарилась – быть может, по контрасту – кошмарная тишина. Однако я шел первым, высоко поднимая свечу и держа палаш наготове. Все двери внизу оказались открытыми, однако все наружные двери и окна были заперты, и я начал сомневаться в том, что звук производили захлопывающиеся двери. Можно было быть уверенным только в том, что кроме нас в доме не было никого, и в том, что по всему дому разносилось дуновение уже знакомого нам зловония.

Убеждать себя в чем-то рациональном было теперь абсурдно. В доме происходило нечто странное, и когда рассвело, я отправил матушку паковаться, а после завтрака посадил ее на поезд; сам же я взялся за дело, чтобы найти разгадку тайны.

Начал я с того, что отправился к домовладельцу и изложил ему все обстоятельства. От него я узнал, что, по свидетельству троих-четверых жильцов, двенадцать или пятнадцать лет назад дом заслужил дурную славу, и в итоге довольно долго простоял пустым; наконец его удалось по дешевке сдать некоему капитану Тобиасу с единственным условием держать язык за зубами, если он столкнется с какими-то странностями. Намерение лендлорда, как он сам откровенно признался мне, заключалось в том, чтобы с помощью жильца избавить дом от странных рассказов о нем, а потом продать – за любую сумму, которую удастся получить.

Итак, когда капитан Тобиас съехал после десяти проведенных в доме лет, всякие разговоры утихли, и когда я предложил сдать мне дом на пять лет, владелец буквально уцепился за предложение. Вот и все, как он дал мне понять. Когда я принялся расспрашивать его о подробностях совершавшихся тогда в доме странных событий, лендлорд сказал, что жильцы рассказывали ему о женщине, обходившей дом по ночам. Некоторые из жильцов вообще не видели ее, однако другие съезжали после первых нескольких месяцев.

Однако домохозяин особенно подчеркнул, что ни один из жильцов не жаловался на стук и хлопанье дверей. В отношении запаха он просто вознегодовал; однако, на мой взгляд, не имея особой причины. Разве что в его реакции можно было усмотреть косвенное обвинение в том, что я привел сливы в раковинах в плохое состояние.

В итоге я уговорил его заночевать в доме вместе со мной. Он немедленно согласился, в особенности после того, как я сообщил ему, что не намереваюсь предавать дело огласке и хочу докопаться до сути – поскольку сам он стремился избежать всяческих слухов о наваждении.

Лендлорд явился ко мне около трех часов дня, и мы внимательно осмотрели весь дом, не обнаружив при этом ничего необычного. После этого домовладелец проверил сливы, и, установив, что они находятся в полном порядке, мы начали готовиться к бессонной ночи.

Сперва мы позаимствовали два полицейских фонаря в соседнем участке, с начальником которого я был на дружеской ноге, а когда по-настоящему стемнело, лендлорд сходил домой за ружьем. Я уже упоминал, что при мне был палаш, и когда домовладелец вернулся, мы засиделись в моем кабинете почти до полуночи.

Тогда мы зажгли фонари и поднялись наверх. Разместив удобным образом фонари, ружье и палаш перед собой на столе, я отправился закрывать двери спален и опечатал их, после чего мы уселись и приглушили свет.

До двух часов ночи ничего не произошло, но как только пошел третий час – я определил это по циферблату часов, едва заметному в свете щели фонаря, – я вдруг ощутил чрезвычайную тревогу. Пригнувшись к лендлорду, я шепнул ему: «Непонятно почему, но мне кажется, что вот-вот произойдет нечто странное». Я попросил его приготовить фонарь, а сам потянулся к своему собственному. И в тот самый момент, когда я совершил это движение, наполнившая коридор тьма вдруг приняла темно-фиолетовый оттенок, но не так, как если бы в ней засиял свет, а словно естественная чернота ночи изменила окраску. И тогда, в этой тьме, из фиолетовых недр ночи вдруг явилось бегущее обнаженное дитя. Странным образом казалось, что дитя это не выделялось из окружавшей нас тьмы, но являло собой концентрацию ее странной атмосферы – как если бы преобразивший ночь мрачный цвет ее исходил от самого ребенка. Объяснить это невозможно, поэтому попробуйте представить.

Дитя пробежало мимо меня, двигаясь, как всякий обыкновенный упитанный ребенок, но при этом пребывая в абсолютном и непостижимом безмолвии. Внешне оно производило впечатление малыша, вполне способного пробежать под столом, однако я видел это дитя и сквозь столешницу, как бы сделавшимся лишь чуть более темной тенью на фоне фиолетовой тьмы. В тот же самый миг я увидел, как неровный фиолетовый свет вдруг высветил очертания ружейных стволов и моего палаша, превратив их в бледные силуэты, парящие над исчезнувшей твердью стола.

Интересно, что, наблюдая за всем этим, я подсознательно ясно и четко ощущал возле себя, у самого локтя, напряженное дыхание домовладельца, ожидавшего в нервной позе и не снимавшего руки с фонаря. Я в тот же миг понял, что он ничего не видит, но ждет во тьме реализации моего предупреждения.

Обращаясь умом к этим пустякам, я следил за ребенком, который отпрыгнул в сторону, укрывшись за каким-то едва угадывавшимся предметом, безусловно, не находившимся в коридоре. Я вглядывался во мрак, удивляясь чуду, а по спине моей от страха бегали мурашки. Не отводя от ребенка глаз, я разрешил куда менее важную проблему, определив, что представляли собой два черных облачка, повисших над частью стола. На мой взгляд, такая двойная работа разума, зачастую особенно явная в мгновения особенного напряжения, представляет собой необычайный интерес. Два облачка исходили от слабо светившихся силуэтов металлических корпусов фонарей, и то, что казалось черным для моего тогдашнего зрения, могло оказаться лишь тем, что нормальное человеческое зрение называет светом. С тех пор я навсегда запомнил это явление. Я дважды видел его: в деле о Темном свете и в известном вам деле Мейтсонов.

Размышляя над этими световыми явлениями, я поглядел налево, пытаясь понять, почему же прячется дитя, и вдруг услышал, как домохозяин выкрикнул: «Женщина!», однако сам ничего не увидел. Мною владело неприятное чувство, что рядом со мной находится нечто отвратительное, и тут я ощутил впившиеся в мою руку пальцы испуганного лендлорда. Снова взглянув в ту сторону, где пряталось дитя, я увидел, что оно выглядывает из своего укрытия и как будто бы всматривается в коридор, однако со страхом или нет – я не мог понять. Наконец ребенок выскочил из укрытия и побежал прочь, прямо через то место, где должна была начинаться стена спальни моей матери, которую чувство, позволявшее мне видеть все это, превратило в смутную вертикальную и бесплотную тень. Дитя немедленно исчезло из вида в тусклой фиолетовой мгле, и в этот миг я ощутил, как домовладелец придвинулся ко мне. Словно бы уклоняясь от чего-то, он вновь воскликнул внезапно охрипшим голосом: «Женщина! Женщина!» и неловким движением отодвинул шторку со своего фонаря. Однако я не видел никакой женщины, и коридор, по которому он беспокойно водил лучом своего фонаря, освещая в первую очередь дверь комнаты моей матушки, оказался пустым.

Не выпуская моей руки, лендлорд поднялся на ноги; движением механическим и неторопливым я поднял фонарь и включил его. Пребывая в некотором ошеломлении, я посветил на оставшиеся неприкосновенными печати на дверях, а потом принялся светить в разные концы коридора, однако он оставался пустым, и я повернулся к домовладельцу, говорившему нечто неразборчивое. Луч моего фонаря прикоснулся к его лицу, и я как-то тупо отметил, что оно покрыто бисеринками пота.

Наконец мысли мои улеглись и устроились в относительном порядке, и до меня начал доходить смысл его слов.

– Вы видели ее? Вы ее видели? – повторял он снова и снова, а потом я услышал собственный, вполне ровный голос, говоривший, что никакой женщины я не видел. Наконец, успокоился и домовладелец, и я узнал от него, что он видел женщину, появившуюся в конце коридора и прошедшую мимо нас. Однако он не мог описать ее и сказал только, что она то и дело останавливалась и оглядывалась вокруг, а оказавшись возле него, даже принялась пристально разглядывать стену, словно бы что-то разыскивая на ней. Однако в большей степени этого господина смущало то, что она как бы совсем не видела его. Он так часто повторял эти слова, что в итоге я несколько абсурдным образом сказал ему, что этому скорее следует радоваться. Но что все это значило? Вопрос этот оставался вопросом; и я почему-то был не столько испуган, сколько полностью ошарашен. До того времени мне приходилось видеть куда меньше, чем довелось потом; однако то, что я увидел, заставляло меня сорваться с якоря здравого смысла.

Итак, напарник мой видел женщину, которая что-то разыскивала, и которой не видел я. Я же видел убегающее дитя, прятавшееся от кого-то или от чего-то, тогда как он не заметил ни ребенка, ни всего остального – только женщину. Что все это значило?

Я не стал говорить домовладельцу о ребенке, поскольку находился в слишком большом недоумении и понимал, что любые попытки разумного объяснения окажутся тщетными. Он уже воистину одурел от увиденного, кроме того, этот человек явно не принадлежал к числу тех, кто способен разобраться в такой ситуации. Все это промелькнуло в моей голове, пока мы, стоя, светили фонарями во все стороны. И все это время за практическими действиями я вопрошал себя: что все это значит? Чего искала женщина; от чего спасалось дитя?

И тут, пока, взволнованный и потрясенный, я невпопад отвечал домовладельцу, на первом этаже резко хлопнула дверь, и сразу же после этого до моих ноздрей донеслась струйка той вони, о которой я уже говорил.

– Вот! – воскликнул я, обращаясь к лендлорду и в свой черед хватая его за руку. – Вот этот запах! Вы ощущаете его?

Он посмотрел на меня с настолько полным недоумением, что в порыве нервического гнева я даже встряхнул его.

– Да, – ответил лендлорд странным тоном, пытаясь навести луч плясавшего в его руках фонаря на верхнюю площадку лестницы.

– Пойдемте! – проговорил я, хватая свой палаш. Он последовал за мной, неловким движением прихватив ружье. Думаю, он сделал это скорее потому, что боялся остаться в одиночестве, чем из храбрости, которой в нем уже не осталось. Я никогда не осмеиваю подобную разновидность страха, ну, во всяком случае, крайне редко; дело в том, что, овладевая тобой, она оставляет от храбрости только клочки.

Я спускался по лестнице первым, посвечивая фонарем сперва в нижний коридор, а потом на двери и проверяя, закрыты ли они; запирая их, я загибал уголок коврика на каждую дверь, чтобы знать, открывали ли их. Обнаружив, что двери не открывали, я посветил лучом фонаря вниз лестницы, чтобы проверить коврик, который приложил к двери подвала. Жуткий испуг обрушился на меня: коврик лежал целиком на полу! Помедлив пару секунд, я принялся светить во все стороны коридора, а потом, собрав в кулак всю отвагу, спустился по лестнице.

Оказавшись на нижней ступени, я увидел на полу коридора влажный след и посветил на него фонарем. След этот на линолеуме коридора оставила влажная ступня; и след этот был необычным – странным, мягким, вялым и расплющенным, немедленно вселившим в меня чрезвычайный ужас.

Я светил фонарем во все стороны и обнаруживал эти немыслимые отпечатки во всем коридоре. Следы подходили к каждой закрытой двери. Что-то прикоснулось к моей спине, и я развернулся на месте, обнаружив, что домовладелец стоит рядом со мной, едва не навалившись на меня от страха.

– Все в порядке, – промолвил я весьма невыразительным шепотом, чтобы вдохнуть в него толику отваги: было заметно, что все тело лендлорда содрогалось. Но пока я пытался успокоить его настолько, чтобы он мог оказаться полезным, ружье его разрядилось с оглушительным грохотом. Мой компаньон подскочил на месте и разразился отчаянным воплем, а я от неожиданности выругался.

– Дайте мне его сюда, бога ради! – проговорил я, забирая ружье у него из рук; и в тот же миг на садовой дорожке послышались торопливые шаги, и полукруглое окно над дверью осветилось. Дверь толкнули, после этого раздался громовой стук, поведавший нам о том, что звук выстрела услышал и полисмен.

Я отправился к двери и открыл ее. К счастью, констебль знал меня, и, пригласив его внутрь, я сумел объяснить положение дел достаточно быстро. Пока мы были заняты этим делом, на дорожке появился инспектор Джонстон, хватившийся офицера и увидевший свет и открытую дверь. Я в возможно краткой форме рассказал ему о случившемся, однако не стал упоминать о ребенке или о женщине, поскольку подробность эта была для него слишком фантастической. Показав инспектору странные влажные следы, уводившие к закрытым дверям, я поспешил рассказать ему о коврике, положенном мной углом к двери и оказавшимся плашмя на полу, что свидетельствовало о том, что дверь открывали.

Инспектор кивнул и сказал констеблю, чтобы тот встал наверху лестницы, у двери, ведущей в подвалы. Затем он попросил, чтобы в холле зажгли лампу, после чего взял фонарь у полисмена и первым отправился в переднюю комнату. Настежь распахнув дверь, он замер у входа и посветил в комнату фонарем, а потом шагнул вперед и заглянул за дверь; впрочем, там не оказалось никого, однако весь полированный дубовый пол между коврами был заляпан этими жуткими растекающимися следами, а в комнате царило страшное зловоние.

Инспектор старательно осмотрел первую комнату, а потом с теми же предосторожностями перешел в среднюю. Там ничего не оказалось, как в кухне и кладовой, однако во всех комнатах обнаружились влажные следы, прекрасно заметные на деревянном полу или линолеуме; и повсюду стоял этот запах.

Прекратив осмотр комнат, инспектор потратил несколько минут на проверку того, упадет ли коврик, если дверь откроется, или останется стоять, как ни в чем не бывало, но во всех случаях коврики падали и оставались лежать.

– Небывалое событие! – пробормотал Джонстон себе под нос и направился к двери в подвал.

Для начала он спросил, есть ли окна в подвале, и, узнав, что оттуда нельзя выйти, кроме как через дверь, оставил эту часть дома напоследок.

Когда Джонстон приблизился к двери, полисмен отдал ему честь и что-то проговорил негромким голосом; некие нотки в его интонации заставили меня посветить на этого человека. Он был очень бледен и казался взволнованным и возбужденным.

– Ну, что там? – проговорил с нетерпением Джонстон. – Говорите!

– Сюда пришла женщина, сэр, и прошла прямо через эту дверь, – четко произнес констебль тем невыразительным тоном, который можно нередко услышать от необразованного человека.

– Что-что?! – возопил инспектор.

– Сюда пришла женщина и прошла прямо через эту дверь, – пробубнил монотонно констебль.

Инспектор за плечо повернул его к себе и принюхался к дыханию.

– Нет! – проговорил он, наконец, и едким тоном добавил: – Надеюсь, вы вежливо открыли дверь перед дамой?

– Дверь оставалась закрытой, сэр, – бесхитростно молвил полисмен.

– Вы с ума сошли… – начал Джонстон.

– Нет, – достаточно ровным тоном вмешался в разговор стоявший позади инспектора домовладелец. Он явно успел овладеть собой. – Я тоже видел наверху женщину.

– Инспектор Джонстон, – проговорил я, – здесь, похоже, кроется нечто загадочное. Я также видел наверху весьма необыкновенные вещи.

Инспектор как будто бы собрался сказать что-то в ответ, но вместо этого снова повернулся к двери и стал так и этак светить на коврик и на пол возле него. Я увидел, что странные и вселявшие омерзение следы вели прямо к двери подвала, и последний из них наполовину скрывался под дверью, хотя полисмен только что сказал, что она оставалась закрытой.

И тут, не имея никакой цели, не осознавая собственных слов, я спросил у домовладельца:

– А на что были похожи ее ноги?

Ответа не последовало, так как инспектор приказал констеблю открыть дверь в погреб, и тот не проявил желания повиноваться. Джонстон повторил приказ, и полисмен, наконец, исполнил его, странным автоматическим движением распахнув дверь. Из подвала ударило жуткое, вселяющее ужас зловоние, и инспектор отступил на шаг.

– Боже мой! – проговорил он, все-таки возвращаясь к двери и посветив вниз на лестницу; однако там ничего не было видно, кроме неестественных следов, остававшихся на каждой ступени. Тогда инспектор ярко осветил верхнюю ступень, на которой шевелился какой-то небольшой объект. Он нагнулся, чтобы рассмотреть его, мы с полисменом последовали данному им примеру. Не хочется лишний раз пробуждать в вас отвращение, однако это был червь. Полисмен попятился.

– Кладбище, – проговорил он, – …за домом, на задах.

– Тихо! – проговорил Джонстон со странным нажимом, и я понял, что, наконец, испугался и он. Встав в дверях, он осветил фонарем ступень за ступенью, прослеживая уходящие в темноту следы; потом сделал шаг назад, и все мы отступили вместе с ним от открытой двери. Инспектор огляделся по сторонам, и у меня возникло чувство, что он ищет какое-нибудь оружие.

– Где ваше ружье? – спросил я у хозяина дома, и он принес его из передней и передал инспектору, который немедленно извлек пустую гильзу из правого ствола. Он протянул руку за снаряженным патроном, и лендлорд торопливо вынул заряд из кармана. Зарядив ружье, инспектор щелкнул затвором, повернулся к констеблю и шагнул к двери в подвал.

– Пошли.

– Я не пойду, сэр, – проговорил бледный, как смерть, полисмен.

Внезапно инспектор схватил своего подчиненного за шкирку и резким движением послал его вперед, во тьму, в которой тот с воплем и исчез. Инспектор немедленно последовал за ним с фонарем и ружьем в руках, а я поторопился следом, держа палаш наготове. За своей спиной я слышал движения домовладельца.

Оказавшись внизу лестницы, инспектор помог полисмену подняться на ноги, и тот неловко покачнулся, не сразу восстановив равновесие; инспектор немедленно направился в передний погреб, и подчиненный тупо последовал за ним, явно не испытывая теперь намерения в ужасе броситься наутек.

Мы все столпились в переднем погребе, светя фонарями в разные стороны. Инспектор Джонстон обследовал пол, и я увидел, что следы покрывали его повсюду и даже заходили в углы. Мне вдруг вспомнилось, что дитя пыталось скрыться от чего-то. До меня уже начинало кое-что доходить.

Мы дружно вышли из погреба, в котором более нечего было искать. В следующем подвале следы также хаотическим образом покрывали весь пол, словно бы оставившее их нечто искало какую-то вещь или вслепую следовало тени неведомого запаха.

В третьем подвале следы кончались возле мелкого колодца, в прежние времена снабжавшего водой весь дом. Колодец был наполнен водой до краев, причем вода оставалась настолько чистой, что, посветив фонарями, мы увидели камешки на дне. На этом поиски можно было заканчивать, и мы встали возле колодца, переглядываясь в полнейшей и жуткой тишине.

Джонстон еще раз осмотрел следы, а потом снова посветил фонариком в чистую воду неглубокого колодца, внимательно изучая каждый дюйм на его дне; однако ничего не было видно. Лишь отвратительный запах наполнял погреб, и все мы молчали, постоянно поводя фонарями во все стороны.

Инспектор оторвался от изучения колодца и невозмутимо кивнул мне, признавая таким образом, что теперь разделяет наше мнение; тем временем вонь в подвале сделалась еще более отвратительной, и в ней как будто бы угадывалась угроза, едва ли не материально подтверждавшая, что чудовищная тварь невидимо находится среди нас.

– Сдается мне… – начал инспектор, указав лучом фонаря на лестницу; тут нервы констебля уже не выдержали, и он бросился к ней со странным горловым звуком.

Домовладелец торопливым шагом последовал за ним, мы с инспектором тоже не стали медлить. Я шел последним, и Джонстон короткое мгновение подождал меня, прежде чем подняться, так что мы начали восхождение вместе, ступая на одни и те же ступени и светя назад фонарями. Оказавшись наверху, я трясущимися руками захлопнул и запер дверь, а потом утер лоб.

Инспектор попросил меня налить его подчиненному бокал виски, а потом отослал его продолжать обход. Сам он ненадолго задержался со мной и домовладельцем, и мы договорились о том, что на следующую ночь он присоединится к нам, и мы будем наблюдать за колодцем от полуночи до утра. После этого он оставил нас с первыми лучами рассвета, а мы заперли дом и отправились спать к лендлорду.

Днем мы вернулись в дом и занялись приготовлениями к ночи. Хозяин держался крайне спокойно, и я чувствовал, что после кошмарных переживаний минувшей ночи на него можно полностью положиться.

Мы открыли все окна и двери и старательно проветрили весь дом, потом зажгли все лампы, которые были в доме, снесли их в подвал и расставили так, чтобы повсюду было светло. После этого спустили вниз три кресла и стол и поставили их в том отделении подвала, где находился колодец. И, наконец, протянули через весь погреб тонкую фортепьянную струну примерно в девяти дюймах от пола, на такой высоте, чтобы всякое движущееся в темноте существо зацепилось за нее.

Сделав все это, мы с лендлордом обошли весь дом и опечатали в нем каждое окно и дверь – кроме входной и той, что была наверху, ведущей в подвал лестницы.

Тем временем местный жестянщик был занят работой по моему заказу; выпив чая в доме лендлорда, мы с ним отправились посмотреть, как продвигаются дела у мастера. Работа была завершена. Готовое изделие оказалось похожим на лишенную дна высокую клетку для попугая, сплетенную из очень толстой проволоки, высотой около семи футов и диаметром фута в четыре. К счастью, я не забыл предусмотреть, чтобы она разделялась по ширине на две половины, иначе мы не могли бы пронести ее сквозь двери и спустить вниз по лестнице в погреб.

Я распорядился, чтобы жестянщик доставил клетку в дом и накрепко соединил там обе половины. На обратном пути мы зашли в скобяную лавку, где я купил тонкую пеньковую веревку и железный блок, какие в Ланкашире используются для подъема грузов едва ли не в каждом доме, а также пару вил.

– Не трогать же это руками, – пояснил я лендлорду, и он кивнул, несколько побледнев.

Когда клетку доставили, спустили в подвал и соединили обе ее половины, я отослал мастера, и мы с хозяином дома накрыли ею колодец, на который и был рассчитан размер моего сооружения. После некоторых трудов нам удалось подвесить ее на железном блоке так, что, будучи поднятой к потолку и отпущенной, она всякий раз идеально плюхалась в воду – как колпачок, которым гасят свечи. Добившись этого, я снова поднял ее к потолку, чтобы была наготове, и крепко привязал веревку к толстому деревянному столбу, стоявшему посреди подвала.

Итак, к десяти часам все было готово, в том числе пара вил и два полицейских фонаря; не забыл я и о виски и сэндвичах. Под столом были припасены несколько ведер с дезинфекционным средством.

Чуть позднее одиннадцати часов во входную дверь постучали, и, выйдя к ней, я обнаружил инспектора Джонстона, прихватившего с собой одного из своих сыщиков. Вы, конечно же, понимаете, насколько я был рад появлению этого человека, увеличившего собой численность нашей ночной стражи; он показался мне крепким, спокойным, умным и собранным – как раз таким, какого я бы выбрал сам для того жуткого дела, совершить которое нам предстояло наступавшей ночью.

Впустив в дом инспектора и детектива, я закрыл и запер входную дверь, а потом, пока инспектор держал фонарь, старательно опечатал ее лентой и воском. Дверь над лестницей в погреб я закрыл и опечатал подобным же образом.

Когда мы спустились в погреб, я предупредил Джонстона и его подчиненного, чтобы они не споткнулись о проволоки, а потом, заметив удивление инспектора, начал объяснять сделанные мной приготовления и намерения, которым он выразил полное одобрение. Я с удовольствием увидел, что и детектив, слушая меня, кивает, одобряя все предпринятые предосторожности.

Опустив фонарь на землю, инспектор взял одни вилы и взвесил их на руке, а потом посмотрел на меня и кивнул.

– Отличная штуковина, – проговорил он. – Жаль только, что вы не предусмотрели еще одну пару.

Потом мы заняли свои места, а детектив устроился на табурете, взятом из угла погреба. Пока стрелка часов не показала без четверти двенадцать, мы поужинали за непринужденной беседой сэндвичами и виски, а потом убрали со стола все, кроме фонарей и вил. Одни из них я вручил инспектору, другие взял сам, а потом, поставив свое кресло так, чтобы привязанная к клетке веревка была под рукой, я обошел погреб и погасил все лампы.

Нащупав рукой кресло, я удобным образом разместил поблизости вилы и фонарь, после чего предложил всем соблюдать полнейшее молчание во время нашего бдения. Кроме того, я попросил их не включать фонарей, кроме как по моему сигналу.

Я положил свои часы на стол возле фонаря, слабое свечение которого позволяло мне видеть время. Где-то с час ничего не происходило, и в подвале царила полная тишина, нарушавшаяся разве что иногда неловким движением. А вот примерно в половине второго я ощутил то же сильное непреодолимое беспокойство, которое посетило меня предыдущей ночью. Торопливо протянув руку, я освободил завязанную вокруг столба веревку. Инспектор явно заметил мое движение, поскольку я увидел, что слабый отсвет его фонаря немного шевельнулся, как если бы он, приготавливаясь, положил на него руку.

По прошествии какой-то минуты я заметил, что окружавшая нас тьма переменила цвет, начиная неторопливо приобретать фиолетовый оттенок. Я поспешно огляделся по сторонам, окруженный этим новым сумраком, и понял, что фиолетовый буквально на глазах становится гуще и гуще. Средоточие или ядро перемены появилось где-то за колодцем, на почтительном расстоянии, и с невероятной скоростью приблизилось к нам почти в один момент. Вот оно оказалось рядом, и я снова увидел крошечное обнаженное дитя – бежавшее и казавшееся сотканным из той фиолетовой ночи, которая его окружала.

Ребенок двигался вполне естественным образом, в точности так, как я это уже описывал, но в такой полнейшей тишине, что казалось: именно он и несет с собой это безмолвие. Примерно на половине расстояния между столом и колодцем дитя торопливо пригнулось, оглядываясь на что-то невидимое, и торопливо припало на колени, как бы прячась за чем-то, смутно обрисовавшемся во мраке, однако не принадлежащим нашему миру, ибо между нами и колодцем не было ничего, кроме голого пола.

Я с удивительной ясностью слышал дыхание всех остальных, а наручные часы на столе отбивали время с медлительностью и внушительным скрипеньем настольных часов моего деда. Каким-то образом я понял, что никто из присутствующих не видит того, что видел я.

Вдруг сидевший рядом со мной домовладелец с шипением выдохнул сквозь зубы, и я понял, что он заметил нечто невидимое для меня. Скрипнул стол, и я ощутил, что инспектор наклонился вперед, вглядываясь во что-то. Домовладелец протянул ко мне руку во мраке, не сразу нащупав мою ладонь.

– Женщина! – шепнул он мне на ухо. – Там, над колодцем!

Я внимательно посмотрел в ту сторону, но ничего не увидел, разве что фиолетовая тьма стала в том месте чуть тусклее.

Торопливо переведя взгляд на то место, где пряталось дитя, я увидел, что оно выглядывает из укрытия. Внезапно ребенок вскочил и бросился бежать по направлению к середине стола, казавшегося смутной тенью, закрывавшей от моего взгляда невидимый пол. Когда дитя пробежало под столом, стальные зубцы моих вил вдруг засветились неровным фиолетовым светом. Чуть в стороне, во мраке, обрисовались очертания других вил: инспектор приготовил их к бою. Не могло быть и тени сомнения в том, что он видел нечто. Металлические корпуса пяти фонарей на столе вспыхнули тем же самым странным светом, и каждый из них окружило облачко полнейшей тьмы, сгустившееся там, где наши глаза видят естественный свет, сочившийся из узких щелей; и в этой полнейшей тьме металл каждого фонаря казался кошачьим глазом, сверкнувшим в полной черной шерсти корзине.

Оказавшись позади стола, дитя снова остановилось и замерло, слегка раскачиваясь на ногах, создавая этим впечатление, что на самом деле оно легче пушинки одуванчика. Причем в тот же самый момент другой части моего сознания казалось, что я вижу его сквозь толстое, хотя и невидимое стекло, и что ребенок этот подвергается воздействию сил и условий, находящихся за пределами моего разумения.

Дитя вновь оглянулось, и взгляд мой обратился в ту же самую сторону, куда оно глядело. Я смотрел на другую сторону и ясно видел свою клетку, обрисованную светом – до последней проволочки и узелка; выше разливалась полоска мрака, а над нею тускло светился железный блок, привернутый мной к потолку.

Взгляд мой в смятении метался по подвалу; пол повсюду перечеркивали тонкие огненные линии, и я вдруг вспомнил фортепьянные струны, которые мы с домовладельцем недавно натянули. Однако больше ничего не было видно, только возле стола мерцали неясные сполохи, а на противоположной стороне его проступали тусклые очертания револьвера, по всей видимости, находящегося в кармане детектива. Помню, отметив это, я странным образом ощутил некоторое подсознательное удовлетворение. Неподалеку от меня на столе растекалась бесформенная лужица света; после короткого раздумья я понял, что вижу стальные детали моих часов.

Думая над такими пустяками, я несколько раз посмотрел на дитя, несколько раз обвел взором подвал, и отметил, что оно по-прежнему как бы прячется от кого-то. И вот внезапно ребенок пустился бежать и немедленно превратился в далекое и мелкое зернышко этой странной цветной тьмы.

Домовладелец негромко вскрикнул и дернулся, словно стараясь переместиться поближе ко мне и избежать соприкосновения с чем-то, а инспектор вдруг охнул, словно его внезапно окатили холодной водой. И тут фиолетовый свет разом погас, и я ощутил близость чего-то чудовищного и отвратительного.

В напряженном молчании тьма подвала казалась абсолютной, лишь фонари на столе испускали слабое свечение. А потом во тьме и безмолвии в колодце заплескала вода, словно бы нечто украдкой восставало из колодца, и вода капелью выдавала его движение. В тот же самый миг на меня вдруг дунуло мерзостью.

Выкрикнув предупреждение инспектору, я отпустил веревку. С громким плеском железная конструкция рухнула в воду; преодолевая страх, я напряженной рукой открыл затвор моего фонаря и направил его луч на клетку, крикнув остальным последовать моему примеру.

Когда свет выхватил из тьмы мое сооружение, я увидел, что оно возвышается над водой примерно на два фута, а внутри него находится нечто непонятное, однако знакомое. Я глядел, полагая, что вот-вот узнаю, что это такое, а когда вспыхнули все остальные фонари, понял, что вижу баранью ногу. Нога была зажата в мясистом кулаке, поднимавшемся из воды. Я стоял и в полнейшем недоумении ожидал, чем все это закончится. Однако через мгновение над водой появилось широкая бородатая физиономия, которую я уже готов был признать лицом давнего утопленника. Затем волосы в нижней части лица зашевелились, явив губы, которые, в свой черед, разошлись, сплюнули воду и закашлялись. Вынырнувшая другая рука стерла воду с тут же заморгавших глаз, обратившихся в сторону фонарей.

– Капитан Тобиас! – вдруг выкрикнул детектив. Инспектор повторил то же самое имя, и оба они, разразившись хохотом, бросились к клетке. Я же остался на месте – пережитое напряжение еще не совсем оставило меня. Находившийся в клетке человек держал баранью ногу как можно дальше от себя и зажимал нос.

– Поднять ентот проклятый капкан, живва! – выкрикнул он напряженным голосом; однако пытавшиеся не дышать инспектор и детектив попросту перегнулись пополам от хохота, а лучи их фонарей плясали по стенам подвала.

– Живва! Живва! – повторил находящийся в клетке человек, все еще зажимая нос и пытаясь говорить понятно.

Тогда Джонстон и детектив, наконец, умолкли и подняли клетку. Человек в колодце попытался нырнуть обратно, но офицеры не позволили ему этого сделать и в мановение ока вытащили из воды. Они удерживали его на месте, с одежды злоумышленника стекала вода, и инспектор указал большим пальцем на мерзкую ногу; зацепив ее одними из вил, лендлорд побежал с нею наверх, на свежий воздух.

Тем временем я налил выуженному из колодца человеку стаканчик виски, за что он поблагодарил меня приветливым движением головы, и, одним глотком опорожнив стакан, протянул руку за бутылкой, которую осушил до дна столь же непринужденно, как если бы в ней была вода.

Как вы помните, до нас в этом доме обитал капитан Тобиас; именно он и вынырнул из колодца. Из последовавшего разговора я узнал, что капитан оставил дом по той лишь причине, что его разыскивала полиция за контрабанду. Он отсидел срок в тюрьме и вышел на свободу лишь пару недель назад, но, возвратившись домой, обнаружил там новых жильцов. Пробравшись в дом через колодец, стенки которого не доходили до самого дна – я еще кое-что скажу об этом, – он поднялся наверх по маленькой лесенке в стене подвала, открывавшейся под панелью возле спальни моей матушки. Панель можно было открыть, повернув левый стояк двери спальни, причем в результате этой операции дверь обязательно открывалась.

Капитан без всякой горечи пожаловался на то, что панель покривилась, и каждый раз, когда он открывал ее, издавала громкий треск. Его-то я, видимо, и принял за стук. Тобиас не стал рассказывать, что ему понадобилось в доме, однако было и так очевидно, что он спрятал что-то внутри и намеревался достать. Однако поскольку проникнуть в дом незамеченным было невозможно, он решил выгнать нас, полагаясь на скверную репутацию дома и собственные артистические способности в роли привидения. Должен признать, что капитан достиг своей цели. Затем он намеревался вновь снять дом, и тогда, располагая неограниченным количеством времени, найти спрятанное. Дом устраивал его в высшей степени, поскольку в нем был проход, который, как я узнал потом, соединял колодец с подземельем церкви, расположенной неподалеку от стены сада, а подземелье это, в свой черед, соединялось с пещерами в береговых утесах, спускавшихся за церковью к воде.

По ходу беседы капитан Тобиас предложил мне уступить ему дом, и поскольку это идеальным образом устраивало меня, так как я был уже сыт им по горло, а также никоим образом не противоречило интересам лендлорда, было решено, что полиция не станет выдвигать против него никаких обвинений и замнет все дело.

Я спросил капитана о том, не видел ли он в этом доме чего-нибудь действительно странного, и что именно он видел, если таковое случалось. Он ответил, что действительно видел расхаживающую по дому женщину. Услышав это, все мы переглянулись. Капитан добавил, что она никогда не беспокоила его, и что видел ее всего два раза, причем и в том, и в другом случае сразу же после трудного спасения из рук таможенников.

Капитан Тобиас был наблюдательным человеком и, увидев, что я прикладывал коврики к дверям, обходя их в паре старых мокрых шерстяных шлепанцев, он старательно придавал коврикам то положение, в котором нашел их. Червяк свалился с мерзкой бараньей ноги совершенно случайно и ни в коей мере не являлся частью его хитроумного плана. Капитан был в высшей степени восхищен тем впечатлением, которое сумел произвести на нас. Замеченный же мной запах плесени исходил со стороны маленькой потайной лестницы, когда капитан открывал панель. Дверь хлопала также благодаря его стараниям.

Вот и все, что касается исполнения капитаном роли призрака; перейдем к более трудным вещам – к объяснению действительно загадочных явлений. С самого начала было очевидно, что в доме и в самом деле водится нечто странное, проявлявшее себя в облике женщины. Разные люди видели ее, причем при различных обстоятельствах, поэтому женщину эту едва ли можно отнести к области вымысла; в то же время может показаться странным, что, прожив в доме два года, я ни разу не видел ее, в то время как полисмен столкнулся с ней после проведенных в нем двадцати минут… после чего ее видели все – и лендлорд, и детектив, и инспектор.

Могу только предположить, что в каждом случае причиной являлся страх, открывавший чувства для восприятия присутствия женщины. Полисмен оказался человеком нервным и, находясь в состоянии испуга, сумел увидеть женщину. То же самое относится и ко всем остальным. Я не видел ничего, пока не испытал подлинный страх, и даже тогда увидел не женщину, а дитя, бегущее от чего-то или от кого-то. Однако об этом потом. Говоря коротко, не испытав сильнейшего страха, человек не может покориться воздействию силы, проявляющейся в качестве женщины. Это соображение вполне объясняет тот факт, почему некоторые из жильцов не замечали в доме ничего странного, а другие съезжали немедленно. Чем более чувствительными оказывались они, тем меньшей была степень страха, необходимая для того, чтобы заставить их ощутить присутствующую в доме силу.

Странное свечение всех металлических предметов в подвале видел только один я. Причина этого естественным образом осталась неясной; неизвестна мне и причина, наделившая меня способностью видеть этот свет.

– А дитя? – спросил я. – Можете ли вы объяснить, какую роль играло оно во всем этом? И почему вы не видели женщину, а они не видели ребенка. Не являлось ли и то и другое проявлением одной и той же силы в восприятии разных людей?

– Нет, – возразил Карнакки, – хотя я не могу этого объяснить. Однако я вполне уверен, что женщина и дитя не только представляли собой две различных и законченных сущности, но даже пребывали в разных плоскостях бытия.

Некую идею можно почерпнуть из «Манускрипта Зигзанда», где сказано, что «мертворожденное дитя забирает себе Карга». Конечно, это утверждение надо понимать в общем смысле, однако в нем может содержаться элементарная истина. Но прежде чем пояснить его, позвольте высказать вам некую довольно часто повторяемую идею. Возможно, физическое рождение является всего лишь вторичным процессом; и прежде чем это происходит, материнский дух ищет и находит малый элемент – первичное эго или душу ребенка. Может случиться, что некая капризность заставляет таковую прятаться и уклоняться от материнского духа. Быть может, я видел как раз нечто в этом роде. Я всегда пытался придерживаться этого мнения; однако нельзя забывать и о том чувстве отвращения, которое я ощущал, когда незримая женщина проходила возле меня. Отвращение это заставляет меня обращаться к идее, выдвинутой «Манускриптом Зигзанда», и согласно которой я видел мертворожденное дитя, эго которого или душу которого забирает Карга. Иными словами, некое чудовище из Внешнего Круга. Мысль эту следует считать беспримерно ужасной, хотя бы уже из-за ее фрагментарности. Она заставляет нас предполагать, что душа ребенка застревает между двумя жизнями, и целую вечность бежит от чего-то немыслимого и невероятного… и непостижимого для наших чувств.

Более мне нечего сказать об этом, да и к чему уделять много внимания предмету, известному нам настолько неполно? Но кто может сказать, существует материнский дух или нет…

– А колодец? – спросил Аркрайт. – Как в него попадал капитан?

– Как я уже говорил, – ответил Карнакки, – боковая стенка колодца не доходит до дна, поэтому достаточно только окунуться в воду и вынырнуть по другую сторону стены, под полом подвала, и подняться по лестнице. Конечно же, по обе стороны стены вода стоит на одинаковом уровне. И не спрашивайте меня о том, кто устроил такой вход и лестницу, я этого не знаю. Как я уже говорил, дом этот очень стар, а в старину подобные устройства считались весьма полезными.

– Но дитя, – проговорил я, возвращаясь к интересовавшей меня теме. – Вы хотите сказать, что в этом доме произошли неудачные роды, и таким образом он, если можно так выразиться, вступил в соприкосновение с силами, послужившими причиной трагедии?

– Да, – ответил Карнакки, – именно такое толкование этому феномену дает «Манускрипт Зигзанда».

– Но могут существовать другие подобные дома… – начал я.

– Они существуют, – произнес Карнакки, вставая. – А теперь убирайтесь, – добродушно молвил он, прибегая к привычной формуле.

Через пять минут мы оказались на набережной и в задумчивости разошлись по домам.

Незримый конь

В тот день я получил приглашение от Карнакки и, прибыв к нему, обнаружил, что мой друг пребывает в одиночестве. Когда я вошел, он явно неловким движением поднялся и протянул мне левую руку – правая была перевязана, а лицо покрывали ссадины и синяки. Мы обменялись рукопожатиями, и хозяин предложил мне свою газету, от которой я отказался. После этого он передал мне стопку фотоснимков и вернулся к чтению. Да, таков он и есть, Карнакки. Ни слова от него и ни одного вопроса с моей стороны. Он все расскажет нам сам в надлежащее время. Я около часа разглядывал фотографии, оказавшиеся в основном снимками (иногда сделанными со вспышкой) чрезвычайно красивой девушки. Правда некоторые из фотографий заставляли удивляться тому, что красота ее остается столь явной, вопреки выражению такого испуга и потрясения на лице, что трудно было не поверить: снимали ее в присутствии непосредственной и самой грозной опасности.

В основном отсняты были интерьеры различных комнат и коридоров, и на каждом из снимков присутствовала эта девушка – либо вдалеке и в полный рост, либо поближе, когда на фото умещалась только ладонь, или рука, или часть головы и кусочек платья. Все снимки были сделаны с какой-то определенной целью, связанной скорее с получением изображений не самой девушки, а ее окружения, и, как вы можете себе представить, они весьма заинтересовали меня.

В самом низу стопки, однако, я наткнулся на нечто совсем уж необычайное. На этом снимке девушка стояла одна, фигура ее была четко обрисована яркими лучами вспышки. Лицо девушки было обращено чуть вверх, словно бы ее внезапно испугал какой-то шум. А прямо над ней из теней складывалось или выступало одно-единственное огромное копыто.

Я долго рассматривал этот снимок, понимая лишь то, что он имеет отношение к очередному странному делу, заинтересовавшему нашего друга. Когда появились Джессоп, Аркрайт и Тейлор, Карнакки молча протянул ко мне руку за снимками, которые я возвратил с таким же безмолвием, а потом все мы отправились обедать. Проведя за столом покойный часок, мы расставили кресла кружком, устроились поудобнее, и Карнакки приступил к очередному рассказу.

– Я побывал на Севере, – неторопливо и задумчиво начал он, перемежая слова глубокими затяжками. – У Хисгинсов в Восточном Ланкашире. Страннейшая там приключилась история, да вы сами убедитесь в этом, после того как я закончу рассказ. Кое-что об этой конской истории, как иногда ее называют, было мне уже известно, однако я и предположить не мог, что мне лично придется заняться ею, и, откровенно говоря, никогда не принимал ее всерьез – вопреки собственному правилу не иметь предвзятых мнений. Странные мы существа, люди!

Итак, я получил телеграмму с просьбой о встрече, что указывало на то, что у отправителя ее неприятности. В назначенный день и час ко мне явился старый капитан Хисгинс. Он рассказал мне множество новых подробностей в отношении конской истории. Впрочем, я, естественно, уже знал основные моменты, как, например, то, что если первым ребенком в семье оказывается девочка, то перед замужеством ей будет досаждать своими явлениями призрачный конь.

Необычайная подробность, как вы сами понимаете, и, хотя семейное предание было мне известно давно, я все-таки предполагал, что подобные рассказы следует относить к старинным легендам. Дело в том, что в последних семи поколениях в семействе Хисгинсов первенцами становились только мальчики, да и в самой этой семье давно стали считать это предание относящимся к области выдумки.

Переходя к нынешнему положению дел, скажу, что самым старшим ребенком в настоящее время является девушка. И родственники, и подруги часто дразнили ее и подшучивали над ней, утверждая, что, поскольку она стала первой первородной дочерью за семь поколений, то ей следует за семь верст обходить всех молодых людей или отправляться прямо в монастырь, если она хочет избежать наваждения. Такое поведение близких людей, на мой взгляд, свидетельствует о том, насколько легкомысленным стало отношение к преданию, более не заслуживавшему ни капли доверия. Вы согласны?

Два месяца назад мисс Хисгинс был помолвлена с молодым флотским офицером Бомонтом, и уже в самый вечер дня помолвки, еще до ее официального объявления, случилось чрезвычайное происшествие, заставившее капитана Хисгинса связаться со мной, в результате чего я отправился к нему в поместье, чтобы начать разбирательство. Из доверенных мне старинных семейных анналов и документов я установил, что за полтора века и ранее до нашего времени в семействе, вне всяких сомнений, происходили, если выражаться самым нейтральным образом, чрезвычайные и крайне неприятные совпадения. За два предшествовавших этому времени столетия в семи поколениях семьи появились пять первородных девочек. Все они выросли и были помолвлены и все скончались после помолвки; двое совершили самоубийство, одна выпала из окна, одна умерла от разрыва сердца – предположительно в результате сильного испуга. Пятую девушку убили вечером в парке у дома, однако, каким именно образом, сказать невозможно; похоже было на то, что ее лягнула лошадь. Нашли бедняжку уже мертвой. Как вы видите, все эти смерти, и даже самоубийства, можно было объяснить вполне естественными причинами, не примешивая никаких потусторонних факторов. И все же в каждом из перечисленных случаев девушки, вне всякого сомнения, претерпевали после помолвки необычайные и ужасные переживания, поскольку во всех случаях упоминалось ржание незримой лошади, звонкая поступь ее копыт или другие необычайные и совершенно необъяснимые явления. Словом, вы теперь понимаете, насколько необыкновенным было дело, которым меня попросили заняться.

Описания позволили мне уяснить, что досаждавшее девушкам наваждение было настолько кошмарным и постоянным, что двое из женихов, по сути дела, сбежали от дам своего сердца.

И, по-моему, именно эта подробность более всего другого заставила меня почувствовать, что я имею дело не просто с цепью неприятных совпадений.

Я выяснил все это, не потратив много времени, после чего с большой тщательностью обратился к подробностям происшествия, случившегося с мисс Хисгинс вечером после ее помолвки с Бомонтом. Оба они шли рядом по широкому нижнему коридору после наступления сумерек и до того, как зажгли лампы, когда в непосредственной близи от них внезапно раздалось кошмарное ржание. Сразу же после этого Бомонт получил сильнейший удар или пинок, который сломал его правое предплечье. Сбежавшиеся члены семьи и слуги попытались понять, что произошло. Принесли огни и обыскали коридор, а потом и весь дом, но ничего необычного не обнаружили. Можете представить себе общее волнение и полные недоверия разговоры о старой легенде. Потом уже, посреди ночи, старый капитан был разбужен стуком копыт громадной лошади, снова и снова галопировавшей вокруг замка.

После этого Бомонт и девушка несколько раз слышали с наступлением сумерек стук копыт в нескольких комнатах и коридорах, а три ночи спустя Бомонта разбудило ночью странное ржание, доносившееся со стороны спальни его возлюбленной. Он бросился к отцу девицы, и вместе они побежали к ее комнате. Девушка, разбуженная конским храпом, раздавшимся едва ли не возле ее постели, проснулась и тряслась от ужаса.

Ночью, предшествовавшей моему прибытию в дом, случилось новое явление, и все обитатели его, как вы можете себе представить, пребывали в состоянии нервного возбуждения и испуга. Большую часть первого дня я провел, как уже намекал, за исследованием деталей, но после обеда позволил себе расслабиться, и весь вечер играл в бильярд с Бомонтом и мисс Хисгинс. Оставив игру примерно часов в десять, мы выпили кофе, и я попросил Бомонта подробно рассказать мне о том, что произошло предыдущим вечером. Они с мисс Хисгинс сидели в будуаре его тетушки, и старая леди караулила их, коротая время за книгой. Смеркалось, лампа находилась с ее стороны стола. Дом не был еще освещен, так как сумерки наступили раньше обычного времени. Так вот, похоже, что дверь в коридор была открыта, и девушка внезапно произнесла:

– Шшш! Что это?

Оба они прислушались, и тут Бомонт услышал этот звук – стук лошадиных копыт возле входной двери.

– Твой отец? – предположил молодой человек, однако девушка напомнила ему, что капитан не ездит верхом. Конечно, как вы себе представляете, по коже обоих уже бегали мурашки, однако Бомонт постарался стряхнуть с себя страх и вышел в коридор посмотреть, что происходит у входа. В прихожей было довольно темно, и стеклянные панели внутренней двери ярко выделялись на фоне общего полумрака. Подойдя к двери, Бомонт посмотрел на подъездную дорожку, но ничего не заметил. Взволнованный и озадаченный, он открыл внутреннюю дверь и вышел на поворотный круг, и за его спиной сразу же с грохотом захлопнулась входная дверь. Молодой человек сказал мне, что при этом ощутил вдруг, что оказался в ужасной ловушке – так, во всяком случае, он выразился. Повернувшись на месте, он вцепился в дверную ручку, но какая-то неведомая сила удерживала ее с противоположной стороны. И тут, прежде чем он сумел осознать это, сила исчезла, и он сумел повернуть ручку и открыть дверь. Задержавшись на мгновение, молодой человек оглядел прихожую, поскольку еще не успел прийти в себя настолько, чтобы сообразить, испуган он на самом деле или нет. Тут он услышал, что возлюбленная посылает ему воздушный поцелуй из недр мрачной, неосвещенной прихожей, и понял, что она последовала за ним из будуара. Отослав ей ответный поцелуй, он шагнул от порога, чтобы приблизиться к ней, и тут в миг внезапного и мучительного озарения понял, что поцелуй ему посылала отнюдь не любимая… а нечто неизвестное, попытавшееся завлечь его в одиночестве во тьму, в то время как невеста его и не думала выходить из комнаты. Бомонт отпрыгнул назад и в то же мгновение снова услышал звук поцелуя, но на сей раз уже ближе. Тогда он закричал во весь голос:

– Мэри, не выходи из будуара! Не выходи до тех пор, пока я не приду к тебе!

Девушка что-то ответила ему из-за двери, и тогда молодой человек разом зажег с дюжину спичек, поднял их над головой и попытался оглядеть прихожую. В ней не было никого, но пока догорали спички, до слуха Бомонта с пустынной подъездной дорожки донесся стук копыт громадного коня.

Итак, конскую поступь слышали оба, и молодой человек, и девушка, но после более основательных расспросов я сумел выяснить, что тетушка ничего не слыхала, хотя она, бесспорно, была несколько глуховата и к тому же находилась в глубине комнаты. Конечно, молодые люди пребывали в чрезвычайном волнении и им могло послышаться все что угодно. Дверь же мог захлопнуть внезапный порыв сквозняка, вызванный тем, что открылась какая-нибудь из внутренних дверей; что касается неподдававшейся ручки, ее могло попросту заклинить.

В отношении поцелуев и конского галопа я заметил, что если поразмыслить трезво, звуки эти являются достаточно обыкновенными. Я напомнил Бомонту о том, что, как ему самому превосходно известно, конский топот далеко разносится по ветру, и он мог слышать не что иное, как поступь пробегавшего далеко от дома коня. Что касается поцелуя, звук его похож на многие шумы: скажем, на шелест бумаги или листвы, особенно когда ты пребываешь в состоянии напряженности и способен напридумывать бог весть что.

Я закончил эту небольшую проповедь в защиту здравого смысла от истерии, пока мы тушили огни и выходили из бильярдной. Однако ни Бомонт, ни мисс Хисгинс упорно не соглашались со мной в том, что проявили, со своей стороны, излишнюю склонность к фантазии.

К этому времени мы вышли из бильярдной и находились в коридоре. Я как раз усердно пытался натолкнуть обоих молодых людей на более обыкновенные объяснения происшедшего с ними случая, когда не к ночи помянутый, как говорят в таких случаях, стук копыт прозвучал в только что оставленной нами темной бильярдной комнате.

Я ощутил, как холодок пробежал по спине и затылку, а мисс Хисгинс поперхнулась, как страдающее коклюшем дитя, и, всхлипывая на ходу, бросилась бежать по коридору. Бомонт, напротив, повернулся на месте и отпрыгнул назад на пару ярдов. Я, как вы понимаете, тоже чуточку отступил.

– Вот оно, – проговорил он бесцветным негромким голосом. – Теперь-то вы, быть может, поверите нам?

– Что-то здесь, бесспорно, есть, – прошептал я, не отводя взгляда от запертой двери бильярдной комнаты.

– Шшш! – пробормотал он. – Вот оно снова.

Казалось, что по комнате неторопливыми и размеренными шагами расхаживает огромная лошадь. Жуткий, холодный ужас овладел мной, не позволяя вздохнуть, – это чувство знакомо вам – и тут я понял, что мы, должно быть, отступили назад, так как перед нами вдруг открылся длинный коридор. Мы остановились и прислушались. Звуки продолжались с беспощадной настойчивостью, словно бы мерзкая тварь получала злобное удовлетворение, расхаживая по комнате, в которой мы только что находились. Поймите, каково нам было тогда!

Потом наступила тишина, и посреди затянувшегося безмолвия до нашего слуха донесся взволнованный ропот людей, собравшихся в большом зале. Звуки явным образом спускались к нам вдоль широкой лестницы: родные собрались вокруг мисс Хисгинс, чтобы защитить ее.

Кажется, мы с Бомонтом простояли в конце коридора минут пять, ожидая новых звуков из бильярдной. Тут я осознал, какому жуткому страху позволил себе покориться, и сказал ему:

– А теперь я намереваюсь посмотреть, что творится в бильярдной.

– И я тоже, – ответил молодой офицер.

Он был бледен как мел, однако отваги ему хватало. Я сказал, чтобы он подождал мгновение, и сбегал в свою спальню, чтобы забрать оттуда камеру со вспышкой, а заодно опустил револьвер в правый карман и надел кастет на левую руку – так он будет наготове и не помешает мне возиться с фотоаппаратурой.

Потом я бросился к Бомонту. Тот вынул руку из кармана, чтобы показать мне, что держит в ней пистолет, я кивнул, но шепнул, чтобы он не торопился стрелять, поскольку могло оказаться, что все происходящее – только дурацкий розыгрыш. Он снял лампу с крюка в коридоре и пристроил ее на сгибе поврежденной руки, так что со светом проблем у нас не было. После этого мы направились в сторону бильярдной, представляя собой, как вы понимаете, пару весьма напуганных джентльменов.

Все это время из комнаты не доносилось ни звука, однако как только мы оказались в какой-то паре ярдов от двери, о прочный паркетный пол бильярдной вдруг ударило тяжелое конское копыто. Буквально в следующее же мгновение мне показалось, что весь дом содрогнулся под поступью копыт неведомой, но огромной твари, неторопливо приближающейся к выходу. Мы с Бомонтом отступили на пару шагов, однако вовремя вспомнили о мужестве и стали ждать, накрепко вцепившись в ручку двери. Жуткая поступь приблизилась и вдруг смолкла… наступил миг полного безмолвия, хотя, по чести сказать, стук сердца где-то на уровне горла и шум крови в висках в буквальном смысле слова оглушали меня. Смею сказать, что таким образом мы прождали с полминуты, после чего прогремел новый удар копыта. Сразу же после этого звуки начали приближаться, как будто нечто невидимое прошло сквозь закрытую дверь, и грохот копыт воистину обрушился на нас. Мы с Бомонтом отпрыгнули в разные стороны, и я, откровенно говоря, попытался вжаться в стену. Грохот огромных копыт проследовал между нами и медленно, со смертоносной целеустремленностью прошествовал по коридору. Я внимал этой поступи, а в ушах моих шумела кровь, тело застыло, я буквально не мог вздохнуть. На какое-то время сил моих оставалось достаточно лишь для того, чтобы всматриваться в глубь коридора. Я ощущал только одно: нам грозит самая страшная опасность. Понимаете?

И тут ко мне внезапно вернулась отвага. Отметив, что грохот копыт слышен теперь возле дальнего конца коридора, я резким движением навел туда камеру и нажал на вспышку. Бомонт выпустил в ту же сторону целый град пуль и бросился вперед с криком:

– Чудовище идет за Мэри. Бежим к ней! Бежим!

Я бросился следом за ним. Оказавшись на главной лестничной площадке, мы услышали стук копыт по ступеням, и на этом в тот раз все закончилось. Больше не раздалось ни звука.

Внизу, в большом зале, возле потерявшей сознание мисс Хисгинс скучились домашние; чуть поодаль несколько слуг, не отрываясь, смотрели на парадную лестницу, и никто из них не произносил ни слова. На лестнице, ступени на двадцатой снизу, с обнаженной шпагой в руке стоял старый капитан Хисгинс, замерший на месте при последнем ударе копыт. Признаюсь, что в жизни не видел никого благороднее этого старика, пытавшегося защитить свою дочь от нападения адской твари.

Надеюсь, вы поймете, с каким ужасом я миновал то место на лестнице, где остановились копыта и стих звук шагов. Казалось, что невидимое чудовище все еще остается там. Странно было, однако, что конская поступь не возобновляется – ни вверх, ни вниз.

Потом мисс Хисгинс отвели в ее комнату, и я передал родственникам, что поднимусь к ней, как только будет возможно. Мне сказали, что это можно сделать в любое время, и я попросил капитана помочь мне принести чемодан с инструментами, который, затем, мы вместе доставили в спальню девушки.

Я распорядился, чтобы кровать мисс Хисгинс выдвинули на середину комнаты, окружил ее Электрическим Пентаклем, а потом приказал, чтобы в комнате расставили лампы, но при этом – ни при каких обстоятельствах не зажигать свет внутри Пентакля, а также не входить в него и не выходить обратно. Мать несчастной девушки я посадил внутрь Пентакля, поместив при этом ее служанку снаружи, чтобы та могла отнести нам любое известие, и самой миссис Хисгинс не было необходимости покидать защитный круг. Я предложил также, чтобы отец девушки заночевал в комнате, причем – имея при себе надежное оружие.

Оставив спальню, я обнаружил, что Бомонт ожидает за дверью в состоянии самого горестного беспокойства. Я рассказал ему о принятых мерах и объяснил, что мисс Хисгинс может считать, что находится в полной безопасности внутри… скажем так, возведенной мной ограды, и что помимо того, что отец проведет ночь в комнате дочери, я сам стану на страже возле ее двери. Я сказал Бомонту, что хотел бы, чтобы он составил мне компанию, поскольку ясно было – находясь в таком состоянии, молодой человек не сумеет заснуть, а компаньон мне совершенно не помешает. Кроме того, я хотел иметь его под присмотром, поскольку не было никаких сомнений, что ему в некотором отношении угрожает большая опасность, чем девушке. Таким, по крайней мере, было мое мнение, и с тех пор оно не переменилось, в чем вам еще предстоит убедиться.

Я спросил, не станет ли он возражать, если я на ночь нарисую вокруг него Пентакль, и получил согласие. Впрочем, молодой офицер заметил, что он не знает, считать ли ему такой поступок чистым суеверием или же просто усмотреть в нем дурацкую возню, но настроение его переменилось, когда я поведал ему ряд подробностей относительно дела Черной Вуали, в котором погиб молодой Астер. Помните, он тоже назвал эту предосторожность примером глупого суеверия и остался вне Пентакля, бедняга!

Ночь прошла спокойно. Лишь перед самым рассветом мы услышали поступь галопировавшего вокруг дома коня, как и говорил капитан Хисгинс. Престранное, скажу вам, было чувство. После этого какое-то шевеление послышалось и внутри комнаты. Забеспокоившись, я постучал в дверь, и из спальни вышел капитан. Я спросил его, все ли в порядке, на что он ответил утвердительно и тут же поинтересовался, слышал ли я галоп, так что мне стало понятно, что донесшийся снаружи топот не миновал его ушей. Я предложил ему до рассвета оставить дверь спальни чуть приоткрытой, поскольку нечто явно бродило поблизости. Оставив щелочку, он вернулся внутрь комнаты – к своей жене и дочери.

Здесь следует сказать, что меня мучили сомнения в отношении надежности защиты вокруг мисс Хисгинс. Звуки, присущие наваждению, оказались в такой степени материальными, что я готов был уже уподобить настоящее дело делу Харфордов, в котором внутри Пентакля материализовалась детская рука, принявшаяся стучать по полу. Жуткая была история, как вы все прекрасно помните. Тем не менее, до утра ничего более не произошло, и после того, как день полностью обрел силу, мы отправились по постелям.

Бомонт постучал ко мне около полудня, я спустился и совместил завтрак с ланчем. Мисс Хисгинс также находилась внизу, причем – в прекрасном расположении духа, если учитывать все обстоятельства. Она сказала, что, благодаря моему присутствию, впервые ощутила себя в безопасности за все последние дни. Она сообщила мне также, что из Лондона приезжает ее кузен Гарри Парскет, и она уверена, что он сделает все возможное, чтобы помочь нам прогнать привидение. После этого они с Бомонтом отправилась в парк, чтобы немного погулять вдвоем.

Я тоже покинул дом и обошел его кругом, однако никаких следов копыт не обнаружилось, и остаток дня я потратил на обследование особняка, также закончившееся безрезультатно.

Завершив исследования до темноты, я отправился в свою комнату, чтобы переодеться к обеду, а в тот момент, когда вновь сошел вниз, как раз прибыл кузен Мэри. Он оказался одним из самых приятных людей, каких мне доводилось встречать. Наделенный огромной отвагой, он относился к той разновидности мужчин, на помощь которых мне бы хотелось рассчитывать в столь трудном деле, как это. Я видел, что более всего его озадачивала наша вера в реальность наваждения, и успел даже почувствовать желание, чтобы что-нибудь произошло – просто для того, чтобы он поверил в подлинность всей истории. Так и случилось – в порядке отмщения.

Бомонт и мисс Хисгинс отправились пройтись перед сумерками, а капитан Хисгинс попросил меня зайти в кабинет для небольшого разговора, пока Парскет пошел со своими вещами наверх, потому что приехал без слуги.

Разговор с капитаном затянулся надолго, и я отметил, что наваждение явным образом связано не с домом, а с самой девушкой, и что чем скорее состоится брак, тем лучше, поскольку Бомонт получит право постоянно находиться при ней… более того, явления могут прекратиться после того, как брак будет осуществлен.

Старый джентльмен кивнул в знак согласия, выслушав первую часть моего заключения, а потом напомнил, что троих страдавших от наваждения девиц отправили подальше от дома, где они и встретили смерть. И тут наша беседа оказалась прервана самым пугающим образом: в комнату влетел необычайно побледневший старик-дворецкий.

– Мисс Мэри, сэр! Мисс Мэри, сэр! – выдохнул он. – Она кричит… в парке, сэр! А люди говорят, что они слышат коня…

Капитан немедленно бросился к стойке с оружием, схватил свою старую шпагу и выбежал, на ходу доставая ее из ножен. Также вылетев вон из комнаты, я промчался наверх по лестнице, схватил фотоаппарат со вспышкой и тяжелый револьвер, крикнул у двери Парскету: «Конь!» и помчался по лестнице к входной двери.

Снаружи в сумерках раздавались далекие крики, от группы редких деревьев доносились звуки выстрелов. И тут, по левую руку от меня, из тьмы донеслось истинно адское заливчатое ржание. Мгновенно повернувшись на месте, я нажал на вспышку. Полыхнувший свет явил мне росшее неподалеку большое дерево, листья которого подрагивали под ночным ветерком. Ничего больше мне не удалось разглядеть, а потом тьма, в десять раз гуще прежней, навалилась на меня, и я услышал, как откуда-то из-за спины Парскет спрашивает, не видел ли я чего. В следующее же мгновение он оказался рядом, и в его обществе я почувствовал себя спокойнее, поскольку некая невидимая тварь находилась возле нас, а яркая вспышка на мгновение лишила меня зрения.

– Что это было? Что это было? – твердил он взволнованным голосом. А я все вглядывался во тьму и механически отвечал: «Не знаю. Не знаю».

Впереди снова послышались крики, прогремел выстрел. Мы побежали на звук, крича, чтобы в нас не стреляли – в темноте и панике с подобной опасностью следует считаться в первую очередь. Двое егерей пробежали вперед по подъездной дорожке с фонарями и ружьями; сразу же после этого нестройный рядок фонарей направился к нам от дома: это вышли на помощь несколько слуг. Они догнали нас, уже когда мы оказались рядом с Бомонтом, который стоял над мисс Хисгинс, зажав в руке револьвер. Тут я увидел его лицо, на котором через весь лоб протянулась длинная рана. Стоявший возле него капитан то и дело пробовал шпагой воздух вокруг себя и вглядывался во тьму; чуть позади него находился старый дворецкий, державший в руках боевой топор, взятый в зале с одной из стоек с оружием. Тем не менее, ничего неожиданного нам заметить не удалось.

Мы отвели девушку в дом, оставили ее на попечение матери и Бомонта и послали грума за доктором, а сами вместе с четырьмя другими егерями, при оружии и фонарях, прочесали весь парк, но вновь ничего не нашли.

Вернувшись, мы обнаружили, что доктор уже побывал в доме и уехал. Он перевязал рану Бомонта, к счастью, оказавшуюся неглубокой, и отправил мисс Хисгинс в постель. Мы с капитаном поднялись наверх и обнаружили, что Бомонт уже стоит на страже возле двери в спальню девушки. Я спросил у молодого человека, как он себя чувствует, а потом, когда мисс Хисгинс и ее мать приготовились впустить нас, мы с капитаном вошли внутрь и устроили Пентакль вокруг постели. Женщины уже расставили лампы по всей комнате, и, установив ту же стражу, что и в предыдущий день, я присоединился к остававшемуся снаружи Бомонту.

Пока я находился в спальне, наверх поднялся Парскет, и мы расспросили Бомонта, пытаясь установить, что именно произошло в парке. Получалось, что они возвращались домой с прогулки от западной сторожки. Уже успело стемнеть, когда мисс Хисгинс вдруг произнесла: «Шшш!» и замерла на месте.

Бомонт также остановился и прислушался, но сперва ничего не услышал, и лишь потом вдруг уловил далекую поступь конских копыт, стремительно приближавшихся по траве. Он сказал невесте, чтобы она не беспокоилась, и предложил поскорее вернуться домой, однако, коня не так-то просто было обмануть. Уже менее чем через минуту удары копыт зазвучали совсем близко, и молодые люди припустились бегом. Тут мисс Хисгинс споткнулась, упала и закричала так, что голос ее донесся до слуха дворецкого.

Попытавшись помочь ей подняться, Бомонт услышал грохот копыт уже рядом с собой. Распрямившись, он выпустил все пять зарядов револьвера в сторону звука. Он сказал нам, что в отсвете последнего выстрела увидел прямо над собой нечто вроде колоссальной конской головы и сразу после этого получил жестокий удар, бросивший его наземь. В этот самый миг к ним подбежали капитан и дворецкий, а остальное мы, конечно, уже знали.

Часов в десять вечера дворецкий принес нам поднос с едой, чему я был очень рад, так как за вечер успел как следует проголодаться. Тем не менее, я предостерег Бомонта, чтобы он в рот не брал ничего спиртного, а также отобрал у него трубку вместе со спичками. В полночь я начертил вокруг него Пентакль, а мы с Парскетом уселись по обе стороны снаружи, поскольку я не сомневался в том, что наваждение будет направлено только против молодого человека или мисс Хисгинс.

Мы успокоились. В обоих концах коридор освещали большие лампы, так что света хватало; к тому же все мы были вооружены: Бомонт и я – револьверами, а Парскет прихватил с собой ружье. Я дополнительно запасся фотокамерой и вспышкой.

Мы то и дело переговаривались шепотом, и капитан дважды выходил из спальни, чтобы побеседовать с нами. Примерно в половине второго ночи в коридоре воцарилась полная тишина, а по прошествии нескольких минут я, не открывая рта, поднял руку, поскольку в ночи как бы раздался конский галоп. Я постучал в дверь спальни и, когда капитан вышел в коридор, шепнул ему, что как будто бы услышал поступь коня. Некоторое время мы вслушивались в тишину, и Парскет с капитаном, вроде бы, тоже расслышали звук, однако теперь уже я не был настолько уверен в собственном слухе. Впрочем, через некоторое время далекий конский топот, похоже, вновь донесся до моего уха.

Я сказал капитану Хисгинсу, что, на мой взгляд, ему лучше оставаться в спальне, только чуточку приоткрыть дверь, как он и поступил. Однако после этого мы ничего более не слышали, а там наступил и рассвет, и все мы с радостью отправились по кроватям.

Когда меня позвали к ланчу, я получил повод для удивления: капитан Хисгинс сообщил мне, что утром собрался семейный совет, решивший последовать моей рекомендации и сыграть свадьбу без промедления. Бомонт уже выехал в Лондон за особой лицензией, и все надеялись на то, что обвенчать молодых людей можно будет уже завтра.

Это решение порадовало меня, поскольку казалось самым благоразумным выходом из чрезвычайного положения. Словом, я мог продолжать свое расследование, однако, покуда брак нельзя было считать совершившимся, мне не следовало отходить от мисс Хисгинс далеко.

После ланча я решил сделать несколько пробных снимков мисс Хисгинс в привычной для нее обстановке: дело в том, что иногда фотокамера позволяет увидеть предметы, незаметные для обыкновенного взгляда.

Учитывая это, и отчасти ради того, чтобы под этим предлогом как можно дольше находиться в обществе девушки, я попросил мисс Хисгинс поучаствовать в моих экспериментах. Она согласилась, и я провел в ее обществе несколько часов – расхаживая по дому, переходя из комнаты в комнату и всякий раз не забывая нажать на спуск камеры, когда у меня вдруг возникало такое желание, вне зависимости от того, в комнате или в коридоре находились мы в этот момент.

Обойдя таким образом весь дом, я спросил мисс Хисгинс о том, хватит ли у нее отваги повторить наши эксперименты в подвале. Она согласилась, и я заручился обществом капитана и Парскета, поскольку абсолютно не намеревался нарочно уводить ее во тьму, не имея помощи и поддержки.

Приготовившись, мы спустились в винный погреб; капитан Хисгинс нес при себе ружье, а Парскет – специально приготовленный экран и фонарь. Я распорядился, чтобы девушка стала посреди погреба, а Парскет и капитан держали экран за ее спиной. Я нажал на кнопку вспышки, и мы перешли в следующий погреб, где повторили эксперимент.

Потом, в третьем погребе, огромном и темном, как ночь, с нами произошло чрезвычайное и жуткое событие. Я поставил мисс Хисгинс в самой середине помещения, а ее отец и Парскет, как и прежде, держали экран. Когда все было готово и я нажал на спуск, по подвалу разнеслось то самое страшное заливистое ржание, которое я слышал в парке. Источник его находился как бы над головой девушки, и в свете вспышки я успел разглядеть, что она напряженно вглядывается вверх, в пустоту. В моментально наступившей темноте я крикнул, чтобы капитан и Парскет немедленно вывели мисс Хисгинс на свет, а когда мое приказание было незамедлительно исполнено, захлопнул и запер дверь, нанеся на стояки ее рамы друг против друга первый и восьмой знаки Обряда Саамаа и соединив их через порог тройной чертой.

Тем временем Парскет и капитан Хисгинс доставили девушку к матери и оставили ее там в полуобморочном состоянии, в то время как я оставался на страже возле двери погреба в скверном расположении духа: во-первых, оттого что за дверью этой находилась весьма мерзкая тварь, и, во-вторых, от негодования на себя самого и стыда за то, что подверг мисс Хисгинс опасности.

Я оставил при себе ружье капитана, а потом, когда они вместе с Парскетом спустились ко мне, в руках их оказались ружья и фонари. Не могу описать вам то телесное и духовное облегчение, которое я испытал, услыхав их шаги… но все-таки, попытайтесь представить, каково мне было стоять у двери этого подвала. Сумеете, а?

Помню, я успел заметить, перед тем как начал открывать дверь, насколько бледным казался Парскет, как посерело лицо старого капитана, и подумал, что ничем сейчас не отличаюсь от них. И это, знаете ли, произвело определенный эффект на мои нервы, ибо заново напомнило о том, что за дверью меня ожидает воистину жуткая тварь. Одна только сила воли заставила меня приблизиться к двери и повернуть ключ.

Чуть помедлив, я нервным движением широко распахнул дверь и поднял фонарь высоко над головой. Подошедшие ко мне Парскет и капитан тоже начали светить фонарями, однако подвал оказался совершенно пустым. Конечно же, я не стал доверять результатам поверхностного осмотра, и мы потратили втроем несколько часов на тщательное исследование пола, потолка и стен. Чего только мы ни пережили, осматривая этот подвал… Тем не менее, в итоге пришлось признать, что ничего сверхъестественного нам обнаружить не удалось, и мы ушли, но перед этим я опечатал дверь, а снаружи поставил на каждом из стояков первый и последний знаки Обряда Саамаа, как и прежде, соединенные тройной линией.

Как только мы поднялись наверх, я с тревогой осведомился о состоянии мисс Хисгинс, но она сама вышла ко мне, чтобы сказать о том, что с ней все в порядке, и что мне не о чем беспокоиться и не в чем обвинять себя. Тут я почувствовал облегчение и отправился одеваться к обеду, после которого мы с Парскетом пошли в одну из ванных комнат, чтобы проявить отснятые мной негативы. Тем не менее, ни на одной из пластинок ничего не обнаружилось, пока мы не добрались до последней, отснятой в подвале. Проявлял Парскет, а я вынес стопку уже закрепленных негативов и рассматривал их при свете лампы.

Старательно просмотрев всю стопку, я услышал восклицание Парскета и, вбежав к нему, увидел, что он изучает полупроявленный негатив, поднеся его к красной лампе. Запечатленная на нем девушка напряженно вглядывалась вверх, однако потрясла меня нависшая над ней тень огромного копыта, вырисовывавшаяся во мраке. И это я сам навлек на нее такую опасность – вот какая мысль мучила меня в это мгновение.

Как только проявление закончилось, я опустил промытую пластинку в фиксаж, а потом рассмотрел ее при свете. Сомнений не было: над головой мисс Хисгинс вырисовывалось колоссальное сумрачное копыто. И все же я ничем не приблизился к какому-либо знанию, и мог только предупредить Парскета, чтобы тот ничего не говорил девушке, дабы этим не увеличить ее испуг, однако показал снимок капитану, поскольку тому подобало представлять степень опасности.

На ночь ради спокойствия мисс Хисгинс мы предприняли те же самые предосторожности, что и ранее. Парскет составил мне компанию, однако до рассвета мы дожили без всяких приключений, и я отправился спать.

Спустившись к ланчу, я узнал, что Бомонт прислал телеграмму, в которой обещал приехать в начале пятого, а кроме того, мне сообщили, что послали депешу пастору. Конечно же, было ясно, что дамы в доме пребывают в огромном волнении.

Поезд Бомонта опоздал, и он появился уже ближе к пяти, однако пастор так и не прибыл, а появившийся, наконец, дворецкий сказал, что посланный за ним кучер вернулся в одиночестве, так как святого отца куда-то неожиданно вызвали. Экипаж за ним посылали еще два раза в течение вечера, однако священник так и не вернулся, и совершение бракосочетания пришлось отложить на следующий день.

Вечером я вновь установил вокруг постели девушки свою защиту, а капитан и его жена, как и прежде, остались рядом с дочерью. Бомонт, как я и ожидал, настоял на том, что будет нести вместе со мной караул, однако пребывал он в явном волнении – не за себя, как вы понимаете, а за мисс Хисгинс. Он сказал, что испытывает полную уверенность в том, что этой ночью будет предпринято последнее и ужасное покушение на жизнь дамы его сердца.

Конечно же, я ответил, что все дело в нервах, однако на самом деле весьма встревожился, поскольку мне пришлось повидать слишком многое, и я превосходно знал, что в подобных обстоятельствах предчувствие неотвратимой беды не обязательно объясняется одними только нервами. Более того, Бомонт был настолько искренне и бесхитростно убежден в том, что ночь принесет некое чрезвычайное откровение, что я попросил Парскета протянуть длинный шнурок от колокольчика дворецкого вдоль всего коридора, а самому дворецкому велел не раздеваться и приказать то же самое двум лакеям. Ему надо будет по первому сигналу немедленно явиться ко мне с двумя фонарями, которые должны содержаться наготове и гореть всю ночь напролет. Если же колокольчик по какой-то причине не зазвонит, и я дуну в свисток, он должен отреагировать на свист, как на звонок колокольчика.

Оговорив все эти мелкие детали, я нарисовал Пентакль вокруг Бомонта и настоятельно велел ему оставаться внутри звезды, что бы ни произошло. Наконец все было сделано, и мне оставалось только ждать и молиться о том, чтобы ночь прошла так же спокойно, как и предыдущая.

Мы почти не разговаривали, и около часа ночи нами овладело такое волнение и тревога, что Парскет наконец встал и принялся расхаживать по коридору, чтобы как-то успокоить себя. Через некоторое время я присоединился к нему, и примерно около часа мы ходили бок о бок, изредка негромко переговариваясь, пока я, наконец, не зацепился ногой за шнурок от звонка и не упал, ничего, впрочем, не повредив и не наделав шума.

Когда я поднялся, Парскет поманил меня к себе.

– А вы заметили, что звонок не прозвонил? – шепнул он.

– Боже мой! – пробормотал я. – А ведь это действительно так.

– Минуточку, – отозвался он. – Шнурок, наверное, зацепился за что-то.

Оставив свой револьвер и взяв в руку лампу, он на цыпочках отправился в низ дома, держа револьвер Бомонта наготове в правой руке. Помню, тогда мне подумалось: какой отважный все-таки парень!

И тут Бомонт сделал мне знак, требуя полной тишины. Сразу же после этого я услышал тот самый звук – гулко раздававшуюся в ночи поступь конских копыт. Скажу честно, меня словно мороз продрал по коже. Звук растаял вдали, оставив после себя такое, знаете ли, жуткое и странное уныние. Я дернул за шнурок от звонка, надеясь, что Парскет услышит его, а потом принялся ждать, оглядываясь по сторонам.

Миновало, быть может, минуты две, полные какой-то неземной тишины. А потом в дальнем освещенном конце коридора прогрохотали огромные конские копыта, лампа, звякнув, упала на пол, и мы оказались в темноте. Я изо всех сил дернул за шнурок и дунул в свисток, а потом навел аппарат и нажал на вспышку. Ослепительный свет залил коридор, ничего так и не осветив, а потом на нас ударом грома обрушилась тьма.

Я услышал, что капитан оказался возле двери спальни, и крикнул, чтобы он скорее вынес лампу, но вместо этого что-то заколотило в дверь, и я услышал, что к голосу капитана присоединились женские крики. Я ощутил испуг оттого, что чудовище могло проникнуть в спальню, но в то же самое мгновение по коридору вдруг прокатилось то злобное и заливчатое ржание, которое мы слышали в парке и подвале. Я вслепую нащупал шнурок колокольчика, вновь дунул в свисток и крикнул, чтобы Бомонт оставался в Пентакле, что бы ни произошло. После я снова крикнул, чтобы капитан вынес лампу, но тут в дверь спальни что-то грохнуло. Схватив спички, я попытался добыть хоть толику света, прежде чем немыслимое и незримое чудовище нападет на нас.

Спичка чиркнула о коробок и неярко вспыхнула, и в это короткое мгновение я услышал за спиной какой-то негромкий звук. Охваченный безумным ужасом я обернулся и увидел в неярком свете еще не погасшей спички чудовищную конскую голову возле Бомонта.

– Смотрите, Бомонт! – отчаянно завопил я. – Оно возле вас!

Спичка немедленно погасла, и возле моего уха тут же прогремел выстрел из обоих стволов двустволки Парскета – Бомонт явно нажал на оба спусковых крючка одновременно. Пламя выстрела на короткий миг осветило огромную голову и окруженное дымом чудовищное копыто, как будто бы неторопливо опускавшееся на Бомонта. Я без промедления трижды разрядил свой револьвер. Раздался глухой удар, и кошмарное тягучее ржание прозвучало уже совсем рядом со мной. Дважды выстрелив на звук, я ощутил удар, бросивший меня на спину и, поднявшись на колени, во весь голос закричал, требуя помощи. За закрытой дверью спальни кричали женщины, изнутри доносился стук в дверь, и я как-то вдруг осознал, что Бомонт возле меня борется с какой-то мерзкой тварью. Мгновение-другое я оставался на месте, не ощущая ничего, кроме тупого страха, а затем вслепую, едва ли не одеревенев от страха, бросился к нему на помощь, выкрикнув его имя. Скажу вам честно – меня едва ли не мутило от ничем не прикрытого страха. Из тьмы донесся негромкий задушенный звук; бросившись на него, я вцепился в громадное, покрытое шерстью ухо – и тут же получил сильнейший удар, от которого мне стало дурно. Слабый и ослепленный, я нанес ответный удар и покрепче вцепился рукой в немыслимую вещь.

Тут вдруг за моей спиной раздался оглушительный треск и вспыхнул яркий свет. В коридоре появились огни, раздались шаги и крики.

Руки мои оторвались от мохнатой шкуры; я глупо закрыл глаза. С громким криком кто-то стоящий надо мной обрушил на меня тяжелый удар, подобно рубящему тушу мяснику… а потом на меня что-то повалилось.

Капитан и дворецкий помогли мне подняться на колени. На полу лежала огромная конская голова, из которой торчали человеческие ноги. К рукам лежавшего были прикреплены внушительного размера копыта. Таким оказалось наше чудовище. Капитан что-то перерезал шпагой, которую держал в руке, нагнулся и поднял маску – ибо это была маска и ничто другое, – и я увидел лицо человека, которое она скрывала под собой. Это был Парскет. На лбу его открылась глубокая рана – капитан задел его шпагой, разрезая маску. Я недоуменно перевел взгляд от него на Бомонта, сидевшего привалившись спиной к стене, а потом вновь посмотрел Парскета.

– Боже мой! – выдавил я наконец и умолк – так стыдно мне было за этого человека, который как раз открыл глаза. А ведь я симпатизировал ему, понимаете?

И тут, когда Парскет уже начал приходить в себя и оглядываться по сторонам, произошла вещь странная и совершенно немыслимая. Из конца коридора до нас вдруг донесся стук копыт. Бросив взгляд в ту сторону, я немедленно обратил взор к Парскету и заметил гримасу жуткого страха на его лице. Приподнявшись с трудом на локте, он посмотрел в конец коридора, а мы, остальные, замерли как скульптурная группа. Помню, я не отводил глаз от конца коридора, а из комнаты мисс Хисгинс за моей спиной все доносились негромкие всхлипывания и шепот.

Тишина затянулась на несколько секунд, а потом копыто в конце коридора ударило снова, и тяжелая поступь начала приближаться к нам. И знаете, даже в тот момент мы прежде всего подумали о том, что это Парскет привел в действие какой-то хитроумный механизм, и пребывали в странном состоянии, соединявшем в себе испуг и сомнение. Кажется, все глядели на злоумышленника, пока капитан вдруг не выпалил:

– Немедленно прекрати эту глупость. Или тебе еще мало?

Страх и волнение по-прежнему одолевали меня: приближалось нечто неотвратимое и ужасное. В этот момент Парскет наконец выдавил:

– Это не я! Боже мой! Это не я! Боже мой! Это не я!

И тут, понимаете ли, до всех нас как-то разом дошло, что по коридору к нам приближается нечто действительно страшное. Все дружно ощутили желание броситься наутек, и даже старый капитан Хисгинс отступил вместе с дворецким и лакеями.

Бомонт лишился сознания: как я обнаружил впоследствии, он получил серьезный удар. Я привалился к стене – по-прежнему стоя на коленях, отупевший и ошеломленный настолько, что не смел даже и мечтать о бегстве, – а громоподобные конские шаги все приближались ко мне, сотрясая своею тяжестью прочный пол. Потом звуки мгновенно умолкли, и я с болезненной очевидностью понял, что тварь остановилась напротив двери в спальню. Парскет, пошатываясь на нетвердых ногах, встал в дверном проеме, раскинув руки и стараясь заполнить его собой. По бледному как снег лицу его струилась кровь из раны во лбу. Я отметил, что он смотрит внутрь коридора каким-то особенным… отчаянным, неотступным, невероятно властным взглядом, хотя смотреть было на самом деле не на что. И вдруг – цок, цок, цок – копыта загремели в обратную сторону. В тот же самый миг Парскет повалился лицом вперед.

Из группки мужчин, теснившихся друг к другу, послышались голоса. Два лакея и дворецкий попросту бежали прочь с фонарями в руках, но капитан только привалился спиной к стене и поднял свой фонарь над головой. Ровная поступь коня миновала его, оставив невредимым, и зазвучала, все дальше и дальше отступая от нас по тихому дому, а потом наступила мертвая тишина. Лишь тогда, посеревший как сама смерть капитан шевельнулся и сделал в нашу сторону несколько шагов – медленных и неровных.

Я перебрался к Парскету и, с помощью капитана, перевернул его тело. Знаете, я сразу понял, что он мертв… можете себе представить, какие это вызвало чувства в моей душе!

Я посмотрел на капитана, который внезапно проговорил:

– Он… он… он… – и я понял, что Хисгинс хочет сказать мне, что Парскет стал между его дочерью и тем, что только что ушло вон из коридора. Поднявшись, я помог капитану устоять на ногах, хотя собственные конечности едва подчинялись мне. Тут лицо его дрогнуло, он опустился на колени возле Парскета и зарыдал, как испуганное дитя. Из спальни выглянули женщины, и я оставил старика на их попечение, а сам повернулся к Бомонту.

Вот практически и вся история, и мне осталось только прокомментировать некоторые необъясненные моменты.

Должно быть, вы поняли, что Парскет любил мисс Хисгинс, и этот факт является объяснением многой чертовщины. Вне сомнения, на нем лежит изрядная доля ответственности за наваждение; на мой взгляд, он виноват в нем почти целиком, однако, понимаете ли, я не могу ничего доказать, и все, что могу сказать вам, основывается лишь на логических выводах.

Во-первых, очевидно, что Парскет намеревался отпугнуть Бомонта, а когда обнаружилось, что он не в состоянии этого сделать, по-моему, пришел в такое отчаяние, что и в самом деле вознамерился убить соперника. Об этом неприятно даже говорить, но факты заставляют меня думать подобным образом.

Не сомневаюсь, что руку Бомонту сломал именно Парскет. Ему были известны все подробности так называемой легенды о коне, и он решил использовать старинную историю в собственных целях. Очевидно, он изобрел способ незаметно проникать в дом и выходить из него – должно быть, через одно из многочисленных, доходящих до пола двустворчатых окон, или же раздобыл ключ к той или иной садовой двери, – и когда его считали отсутствующим, на самом деле находился неподалеку и приходил в удобное для себя время.

Случай с воздушным поцелуем в темном зале я отнес на счет нервного воображения Бомонта и мисс Хисгинс, однако должен сказать, что стук копыт за дверью замка объяснить трудновато. Тем не менее, я все еще придерживаюсь прежнего мнения об этом и считаю, что в нем не было на самом деле ничего сверхъестественного.

Стук копыт в бильярдной и в коридоре производил с нижнего этажа сам Парскет, ударяя в деревянную обшивку потолка привязанным к одному из оконных крючков деревянным бруском. Внимательное обследование позволило мне обнаружить вмятины в поверхности дерева.

Звуки лошадиной поступи вокруг дома также, наверное, устраивал Парскет, который мог привязать коня где-нибудь невдалеке, в посадках, если только он не производил их собственноручно, хотя в таком случае я не могу понять, как он мог передвигаться достаточно быстро, чтобы создавать нужную иллюзию. Впрочем, абсолютной уверенности в этом вопросе я не ощущаю. Как вы помните, я так и не сумел отыскать конских следов.

Ржание в парке также следует отнести на счет успехов Парскета в области чревовещания, и на Бомонта там нападал тоже он: когда я предполагал, что он в спальне, он, должно быть, все время находился вне дома и присоединился ко мне лишь после того, как я выбежал из входной двери. Все это вполне возможно. Я хочу сказать здесь то, что Парскет мог послужить причиной уже перечисленных событий, потому что, если бы он заметил нечто серьезное, то, конечно же, отказался бы от своей выходки, понимая, что в ней более нет нужды. Не могу понять, каким образом ему удалось не получить пулю в саду и в том последнем безумном финале, о котором я только что поведал вам. Как вы, наверное, поняли, он был совершенно лишен страха за себя.

Когда мы слышали конский галоп вне дома, притом что Парскет находился среди нас, то, должно быть, обманывали себя. Никто не испытывал в этом большой уверенности, кроме, конечно же, самого Парскета, который естественным образом поощрял нас в этом заблуждении.

Случай, когда мы услышали ржание в погребе, стал, на мой взгляд, первым откровением для Парскета, получившего возможность заподозрить, что здесь кроется нечто неладное и куда более опасное, чем его обман. Ржал он сам, так же как делал это в парке; однако, припоминая, как ужасно он выглядел после этого, я ничуть не сомневаюсь в том, что к производимым им звукам в подвале прибавилась некая адская нотка, перепугавшая самого Парскета. Тем не менее, впоследствии он мог уговорить себя в том, что пал жертвой разыгравшейся фантазии. Конечно, не следует забывать и о том, какое воздействие на него должна была оказать реакция мисс Хисгинс.

Далее, отсутствовавший священник, как выяснилось впоследствии, отправился, так сказать, по ложному вызову, явно подстроенному Парскетом, чтобы получить несколько дополнительных часов на достижение той своей цели, которую вы легко назовете, поскольку злодей уже понял, что Бомонт просто так не отступит. Противно даже думать об этом, однако приходится. В любом случае, очевидно, что он был все это время несколько не в себе. Странная болезнь эта любовь!

У меня нет никаких сомнений в том, что Парскет в каком-то месте перерезал шнурок к звонку дворецкого, чтобы иметь возможность под благовидным предлогом оставить нас. Это дало ему возможность унести из коридора одну из двух ламп. После этого ему осталось разбить вторую и уже в полной темноте предпринять свое покушение на Бомонта.

Парскет также запер дверь спальни и взял с собой ключ, который нашелся в его кармане. Это помешало отцу девушки выскочить к нам на помощь с лампой в руках. Однако капитан Хисгинс сумел взломать дверь тяжелой кочергой, и именно его удары в дверь произвели столь пугающее впечатление в обступившем нас мраке.

В отношении чудовищного копыта, повисшего над мисс Хисгинс в подвале, я не могу быть полностью уверен. Парскет мог подделать снимок, поскольку меня не было в комнате; это легко удалось бы всякому человеку, знающему, как делаются подобные вещи. Однако понимаете ли, изображение не производит впечатления поддельного. Тем не менее, в пользу подделки указывает столько же, сколько и против, и потом, фотоснимок все-таки не настолько четок, чтобы по нему можно было сделать определенные выводы, поэтому я не стану занимать ни ту, ни другую сторону. Но снимок, конечно, жуткий.

Ну а теперь последнее страшное происшествие. Никаких других кошмаров более не наблюдалось, поэтому мои выводы страдают чрезвычайной неопределенностью. Если бы мы собственными ушами не слышали те последние звуки, и если бы Парскет не обнаружил свой жуткий испуг, все дело можно было бы объяснить уже названными мной естественными причинами. Более того, как вы могли заметить, я придерживаюсь того мнения, что других здесь искать не стоит, однако не вижу, каким образом можно истолковать самые последние звуки конского топота и тот страх, который отразился при этом на лице Парскета.

Его смерть?.. Нет, она не доказывает здесь ничего. Обследование бесхитростно объяснило ее сердечным приступом. Причина вполне естественная и не позволяет считать, что злодей действительно умер, став между девушкой и некой невероятной и чудовищной тварью.

Выражение на лице Парскета и брошенный им вызов твари, гремевшей копытами по полу коридора, ясным образом свидетельствуют: в итоге, он все-таки осознал подлинность того, что доселе считал только кошмарным подозрением. И страх его перед подступавшей колоссальной опасностью был острее и искренней моего. А потом он совершил свой прекрасный и благородный поступок!

– Но причина? – спросил я. – Какова была причина?

Карнакки покачал головой.

– Ее знает один только Бог, – ответил он с особой, искренней почтительностью. – Если тварь действительно была такой, какой казалась, могу предложить объяснение, не противоречащее здравому рассудку, но, тем не менее, способное оказаться полностью ошибочным. Мне все же подумалось, что вы согласитесь с моими аргументами, хотя для этого потребуется прочесть длинную лекцию по мысленной индукции, что Парскет произвел, как бы это сказать – наведенное наваждение – нечто соответствующее настрою его отчаянных мыслей. Не знаю, как выразиться лучше в нескольких словах.

– Однако в старину случаи наваждения были подлинными! – напомнил я. – Разве в этой повести нет крупицы истины?

– Вполне возможно, что есть, – согласился Карнакки, – но я не думаю, чтобы эти старинные истории имели какое-то отношение к пережитому нами. Я еще не сумел привести в порядок собственные мысли, однако впоследствии сумею сказать, почему так думаю.

– А как насчет свадьбы? И погреба… в нем ничего не нашли? – спросил Тейлор.

– Да, свадьбу сыграли в тот же день, несмотря на трагедию. Учитывая все то, что я просто не в состоянии объяснить, это был самый разумный поступок. Да, я велел, чтобы вскрыли пол того подвала, так как нечто подсказывало мне, что именно там я могу отыскать какой-то ключ ко всей истории, однако там ничего не нашлось. Тем не менее, переживание было таким страшным и необыкновенным. Я никогда не забуду выражения на лице Парскета… а потом мерзкого стука огромных копыт, удаляющихся по тихому коридору.

Карнакки поднялся и любезно произнес привычную формулу:

– А теперь убирайтесь!

И мы вышли на тихую набережную и отправились по домам.

Корабль с привидениями

– Что слышно о Карнакки? – спросил я Аркрайта, столкнувшись с ним в Сити.

– Ничего, – ответил он. – Должно быть, в отъезде, расследует какое-нибудь новое дело. Скоро получим открытку с приглашением в дом номер четыреста семьдесят два по Чейни Вок и узнаем все подробности. Странный он все-таки человек…

И, кивнув мне, мой друг направился своим путем.

Прошло уже несколько месяцев с того самого дня, когда мы четверо – Джессоп, Аркрайт, Тейлор и я – в последний раз получали приглашения зайти в дом № 472 и выслушать рассказ Карнакки о его самом последнем деле. Что это были за истории! Самые разнообразные, необычайные, правдивые до последнего слова, полные загадочных и чрезвычайных происшествий, захватывающих слушателя и заставляющих его пребывать в трепетном молчании до самого окончания рассказа.

Как ни странно, уже на следующее утро я получил немногословную открытку, приглашавшую меня прибыть в дом № 472 ровно в семь часов вечера. Я стал первым гостем, вскоре после меня появились Джессоп и Тейлор, а прежде чем прозвучало приглашение к обеду, в дверях появился и запоздавший Аркрайт.

После обеда Карнакки, по своему обыкновению, оделил нас табаком, уютно устроился в любимом кресле и приступил непосредственно к той истории, ради которой и пригласил нас к себе.

– Я совершил путешествие на одном из настоящих старинных кораблей, – начал он без всяких прелюдий, – он носит название «Ярви» и принадлежит моему старому другу, капитану Томпсону. Я предпринял это путешествие в основном ради поправки здоровья, однако предпочел старину «Ярви», потому что капитан Томпсон нередко рассказывал мне, что на этом корабле творится что-то странное.

Я часто приглашал его сюда, когда он оказывался на берегу, и пытался выудить из него какие-то подробности, однако, как это ни удивительно, он никогда не мог рассказать мне ничего определенного. Он как будто бы понимал, о чем хочет рассказать, однако, когда необходимо было облечь свое знание в слова, оно как бы теряло всякую реальность. Обыкновенно он заканчивал тем, что говорил, дескать, там можно увидеть всякое, а потом недоуменно разводил руками и далее не мог сказать о происходящем на судне ничего, кроме некоторых второстепенных подробностей.

«Никак не могу удержать на своем корабле матросов, – часто говаривал он мне в таких случаях. – Они пугаются, они видят всякое и чувствуют всякое. Я потерял уйму людей. Падают с рей, понимаешь ли. Корабль начинает пользоваться дурной славой», – и он скорбно качал головой.

Старина Томпсон был во всем молодец. Поднявшись на борт, я обнаружил, что он отвел мне под лабораторию и мастерскую целый пролет кают. Он приказал плотнику устроить в пустой каюте по моим указаниям полки и все прочее, что было мне нужно. Так что через пару дней я мог расставить по стеллажам все необходимые для охоты на привидения приборы и устройства, как электрические, так и механические, поскольку взял с собой внушительное количество оборудования, рассчитывая с его помощью познакомиться с тайной, в отношении которой капитан проявлял одновременно и уверенность, и сомнения.

В две первые недели плавания я погрузился в привычные для меня методы тщательного и даже исчерпывающего обследования. Проведя его со всей возможной дотошностью, я не обнаружил на всем судне никаких аномалий. Я простучал и обмерил каждый оконный переплет и каждую переборку этого старого корабля, изучил каждый трюм и все до единого люки, однако по прошествии двух недель, невзирая на проявленное усердие, не заметил и не обнаружил совершенно ничего интересного.

Пожилой барк, на первый взгляд, казался вполне крепким стариканом, неторопливо перебиравшимся из порта в порт, и за исключением не поддающегося описанию ощущения необычайной тишины, которая постоянно царила на корабле, я не мог найти и малейшего признака того, что оправдало бы торжественные и постоянные уверения капитана в том, что скоро я, мол-де, сам все увижу. Так он часто повторял, когда мы вдвоем прогуливались по полуюту и останавливались, чтобы надолго, со страхом и ожиданием, обратить взгляд к неизмеримым морским просторам.

А потом, на восемнадцатый день путешествия, действительно случилось нечто. Мы со стариной Томпсоном, как обычно, гуляли по полуюту, когда он вдруг остановился и посмотрел на бом-брамсель[5], как раз затрепыхавшийся возле мачты. Поглядев на находившуюся неподалеку ветровую вертушку, он сдвинул шляпу на затылок и поглядел на море.

– Ветер стихает, мистер. Ночью нас ждут хлопоты, – проговорил капитан, указывая в наветренную сторону. – Посмотри-ка туда?

– Что там? – спросил я, ощущая забавный легкий холодок, вызванный не одним только любопытством. – И где?

– Справа от бимса[6], – проговорил он. – Приближается со стороны солнца.

– Ничего не вижу, – ответил я после долгой попытки разглядеть что-либо на необъятных просторах тихого моря, превратившихся в стеклянную гладь, после того как стих ветер.

– Вон там какая-то тень, – проговорил капитан, потянувшись к биноклю. Настроив резкость, он принялся что-то рассматривать, а затем передал прибор мне и указал пальцем.

– Она находится прямо под солнцем, – повторил он, – и приближается к нам со скоростью в несколько узлов.

Он говорил удивительно спокойно и деловито, и все же в голосе его угадывалось некоторое волнение, поэтому я немедленно взял бинокль и принялся вглядываться в указанном им направлении. И через минуту я заметил ее – нечеткую тень на поверхности моря, как будто бы приближавшуюся к нам. Я всматривался в эту тень и в то же время готов был поклясться, что ничего не вижу, не теряя при этом уверенности в том, что на поверхности воды действительно находится нечто и приближается к кораблю.

– Это всего лишь тень, капитан, – проговорил я наконец.

– Именно так, мистер, – просто ответил он. – Глянь-ка за корму, на норд.

Голос его звучал совершенно спокойно – так говорит человек, уверенный в том, что знает, и находящийся перед лицом события, с которым ему уже приходилось встречаться, и все же оно всякий раз присаливает его природную деловитость глубоким волнением.

Услышав эти слова капитана, я повернулся на месте и направил бинокль в сторону севера.

Какое-то время ушло на поиски, пока я водил биноклем взад и вперед по выгнувшемуся серой дугой морю. А потом что-то промелькнуло в стекле – нечто непонятное… тень, легшая на поверхность воды и приближавшаяся к кораблю.

– Странно, – пробормотал я, ощущая легкое прикосновение неизвестного.

– А теперь посмотри на запад, мистер, – произнес капитан прежним ровным и невозмутимым тоном.

Посмотрев на запад, я буквально через пару мгновений обнаружил третью тень, также как будто бы приближавшуюся к нам.

– Боже мой, капитан, – воскликнул я, – что это значит?

– Именно это я и хочу узнать, мистер, – сказал капитан. – Я уже не один раз видел эти тени, и иногда мне казалось, что я вот-вот сойду с ума. Иногда они выглядят четкими, иногда их едва видно, иногда они похожи на живое создание, а иногда их ничем иным, кроме как глупой фантазией, и не назовешь. Теперь ты по-прежнему удивляешься, что я не сумел надлежащим образом описать их?

Я не стал отвечать, поскольку как раз вглядывался в южную сторону горизонта, вдоль барка. И едва ли не на самом горизонте бинокль мой отыскал нечто темное и неопределенное на поверхности моря… тень, как будто бы приобретавшую более четкие очертания.

– Бог мой! – снова пробормотал я. – Мне это не снится. Это…

Я вновь повернулся к востоку.

– Приближаются с четырех сторон, вот так, – проговорил капитан Томпсон и дунул в свой свисток.

– Спустить три больших паруса, – приказал он помощнику, – и скажи ребятам, чтобы подняли фонари. И чтобы все были внизу задолго до наступления темноты.

Выслушав приказания, помощник отправился исполнять их.

– Сегодня я никого по реям не пошлю, – сказал мне капитан. – Я уже достаточно потерял людей подобным образом.

– Но может быть, это только тень, капитан, – проговорил я, с искренним усердием рассматривая серое пятно на востоке. – Или клок тумана, или опустившееся вниз облачко.

Я и сам не верил своим словам, хотя и произносил их. Что касается старого капитана Томпсона, он не стал утруждать себя ответом, но просто протянул руку, чтобы забрать у меня свой бинокль.

– Оказавшись вблизи, они редеют и исчезают, – промолвил он наконец. – Я это знаю, потому что часто видел их. Облачка эти останутся возле корабля, только ни ты, ни я, и никто другой их не увидит, но они будут рядом. Хотелось бы мне, чтобы уже настало утро. Вот так!

Он снова передал мне бинокль, и я начал по очереди рассматривать каждую из приближающихся к нам теней. Все произошло именно так, как говорил мне капитан Томпсон. По мере своего приближения к нам они таяли, становясь прозрачными, и, наконец, растворились в сером сумраке, так что я вполне мог вообразить, что видел всего лишь четыре серых облачка, естественным образом исчезнувших и ставших неосязаемыми и невидимыми.

– Жаль, что я не убрал и брамсели, хотя собирался это сделать, – заметил, наконец, капитан. – Не могу даже подумать о том, чтобы послать сегодня людей по реям, если только не возникнет истинной необходимости.

Отойдя в сторону от меня, он бросил взгляд на циферблат анероида[7] и отправился дальше уже с несколько более довольным видом, пробурчав на ходу:

– Хоть стрелка-то на месте стоит…

К этому времени все матросы уже спустились на палубу, и сгустившаяся ночь не мешала мне наблюдать за странными, растворявшимися в пространстве тенями, приближавшимися к кораблю.

Тем не менее, можете представить себе, как я чувствовал себя на полуюте рядом со старым капитаном Томпсоном. Я то и дело бросал через плечо быстрые и нервные взгляды. Мне казалось, что во тьме за поручнями таится неведомая и непонятная тварь, разглядывавшая корабль.

Я расспрашивал капитана на тысячу ладов, однако не мог извлечь из него ничего, кроме того, что ему уже было и так известно. Казалось, что он просто был не в состоянии открыть свои знания кому бы то ни было, однако я не мог обратиться ни к кому другому, поскольку весь экипаж корабля, включая помощников, был набран из новичков, что само по себе было фактом многозначительным.

«Ты все увидишь собственными глазами, мистер», – такими словами капитан отвечал на все мои расспросы, и мне уже начинало казаться, что он боится выразить известные ему факты словами. И все же однажды, когда я тревожно оглянулся назад, ощутив, что нечто находится за моей спиной, он заметил с прежней невозмутимостью: «Опасаться нечего, мистер, пока ты находишься на палубе и на свету».

Учитывая ситуацию, самообладание его следует назвать чрезвычайным. Капитан, казалось, не испытывал за себя страха.

Вечер шел без происшествий до одиннадцати часов, когда на корабль без малейшего предупреждения обрушился яростный порыв шквального ветра. В голосе урагана звучало нечто чудовищное и сверхъестественное; казалось, что некая сила использовала стихию в своих адских целях. Однако капитан сохранял спокойствие. Спустили три брамселя. За ними последовали три верхних топселя[8]. Тем не менее, шторм все грохотал над нами, почти заглушая голос парусов в ночи.

– Пусть рвутся в клочья! – крикнул капитан мне на ухо, стараясь перекричать ветер. – Не могу помешать этому. И не пошлю наверх ни одного человека, пока не начнут трещать мачты. До тех пор я спокоен.

Ветер не стихал после этого почти целый час и даже только усиливался, пока в полночь не пробили восемь склянок. Все это время мы со шкипером расхаживали по полуюту, и он то и дело поглядывал во тьму над головой, где хлопали и трепетали паруса.

Я, со своей стороны, не мог сделать совсем ничего. Мне оставалось только озираться вокруг и вглядываться в полнейшую тьму, в которой словно бы застыл наш корабль. Постоянный напор ветра и производимые им звуки поддерживали в душе моей постоянный ужас, ибо нечто сверхъестественное явным образом разгуливало в атмосфере. Впрочем, не могу сказать, насколько чувство это было порождено подлинной реальностью, а насколько разгулявшимися нервами и разбушевавшимся воображением. Могу только сказать, что при всем моем опыте мне никогда не случалось переживать ничего подобного выпавшему на мою долю во время того шквала испытанию.

Когда пробили восемь склянок, и на палубу вышла новая вахта, капитану пришлось послать всех матросов на реи, чтобы убрать паруса, поскольку он уже начал беспокоиться, что потеряет мачты в случае дальнейшего промедления. Приказание было исполнено, и барк обрел соответствующий шторму вид.

Тем не менее, хотя дело было успешно выполнено, опасения капитана оправдались и притом самым ужасным образом: когда матросы начали спускаться с рей, наверху раздались громкие вопли и крики, после чего до моего слуха донесся глухой удар о верхнюю палубу, за которым последовал второй подобный звук.

– Господи боже! Сразу двое! – воскликнул капитан, хватая фонарь из переднего нактоуза[9] и бросаясь на верхнюю палубу. Все было так, как он и сказал. Двое из матросов упали или же были сброшены с рей, как подумалось мне, и лежали теперь без движения на палубе. Во тьме над нами прозвучало несколько негромких голосов, а затем наступила необычная тишина, если не считать постоянных порывов ветра, свистевшего и завывавшего в снастях, подчеркивая тем самым полное страха молчание, овладевшее людьми на реях. И тут я заметил, что матросы быстро спускаются и, торопливо попрыгав один за другим на палубу, обступают упавших, обмениваясь короткими восклицаниями и вопросами, не переходившими в разговор и глохнувшими в общем молчании.

И все это время я ощущал самое необычайное уныние духа, страх, горе и гнетущее ожидание, ибо мне, стоявшему там, на палубе, возле двоих мертвецов, под дуновением необычного и злого ветра, казалось, что над всем кораблем парит темная сила, и что новых ужасов нам не миновать.

На следующее утро отслужили короткую и печальную панихиду, простую и грубоватую, однако выслушанную с глубоким почтением, и обоих погибших подняли с крышки люка и отправили за борт. Но пока я провожал взглядом их короткий полет в синее море, меня осенила идея, и часть дня я посвятил обсуждению ее с капитаном, после чего оставшееся до заката время занимался размещением и установкой своей электрической аппаратуры. Завершив это дело, я вышел на палубу и хорошенько огляделся. Вечер выдался ясный и тихий, и в таковом качестве превосходно подходил для задуманного мной эксперимента, ибо после гибели обоих матросов ветер угас самым внезапным и многозначительным образом, и водная гладь вокруг уподобилась прозрачному стеклу.

Я уже полагал, что в известной степени понимаю основную причину странных, пусть и неопределенных явлений, свидетелем которых стал в предшествующий вечер… причем, явления эти, согласно мнению капитана Томпсона, были непосредственной причиной гибели двоих моряков.

Я же считал, что причину этих событий следует искать в малоизвестном, но совершенно понятном явлении, именуемом в науке аттрактивными вибрациями. Харзам в своей монографии, посвященной индуцированным потусторонним явлениям, указывает на то, что таковые непременно вызываются наведенными, то есть временными вибрациями, возникающими благодаря какой-то внешней причине.

Вопросы эти сложны для понимания в столь короткой беседе, как наша, однако после долгого раздумья я решил произвести эксперимент и проверить, сумею ли создать отвращающую контрвибрацию, что трижды удалось сделать Харзаму и лишь однажды (да и то – отчасти, по причине несовершенства аппаратуры, находившейся в моем распоряжении) – мне.

Как я только что говорил, технические соображения едва ли уместны в столь кратком рассказе, да и едва ли они буду интересны вам, предпочитающим удивительную и сверхъестественную сторону моих расследований. Тем не менее, даже такой информации достаточно, чтобы показать вам направление моих поисков и позволить разумно проследить мои надежды и ожидания в отношении так сказать «отвращающих» вибраций.

Посему, когда солнце спустилось к десяти градусам над видимым горизонтом, мы с капитаном начали вглядываться в море, чтобы вовремя обнаружить появление теней. Наконец я заметил под самым солнцем ту самую движущуюся серую тень, которую видел вчера, и почти одновременно капитан Томпсон сообщил мне, что видит такую же дымку на юге.

Когда мы заметили подобные облачка на севере и востоке, я немедленно включил свои электрические приборы, которые должны были посылать отвращающее воздействие к далеким и едва заметным теням, невозмутимо приближавшимся к судну.

Еще в самом начале вечера капитан велел убрать все паруса, кроме топселей, заявив, что до исправления погоды не станет рисковать абсолютно никем. Согласно его словам, все чрезвычайные и сверхъестественные явления всегда происходили в спокойную погоду. И в данном случае слова его оказались совершенно оправданными, поскольку в ночную вахту на судно обрушился самый жуткий шквал, сорвавший с реи передний топсель.

Когда поднялся ветер, я лежал на рундуке в салоне, но сразу же выбежал на полуют, когда корабль накренился под напором чудовищного дуновения. Воздух давил на мачты с сокрушительной силой, грохот его оглушал.

Однако за всем грохотом бури, за натиском шквала я ощущал действие некой сверхъестественной и грозной силы, самым неприятным образом напрягавшее мои нервы. Происходившее нельзя было объяснить никакими естественными причинами. Однако, несмотря на то, что ветер сорвал топсель, Томпсон не послал на реи ни единого человека.

– Пусть их рвутся! – проговорил старый капитан. – Если бы можно было, на эту ночь я оставил бы наверху одни реи!

Примерно в два часа ночи шквал внезапно прекратился и небо над кораблем очистилось. После этого мы со шкипером оставались на полуюте, часто поглядывая на освещенную верхнюю палубу. И один из таких взглядов явил мне нечто странное: словно бы некая призрачная тень промелькнула между моими глазами и оттертыми добела досками палубы. Тем не менее, тень промелькнула и исчезла, а я не мог с уверенностью сказать, что увидел нечто конкретное.

– Ясно как божий день, мистер, – прозвучал у моего плеча голос капитана. – Я видел такую тень только однажды… в том плавании мы потеряли половину матросов. Думаю, надо поворачивать к дому. Добром все это не кончится.

Спокойствие, проявленное капитаном в такой ситуации, взволновало меня не меньше, чем подтверждение им того, что я действительно увидел некий сверхъестественный объект, пролетевший между мной и расположенной в восьми футах под моими ногами верхней палубой.

– Великий Боже, капитан Томпсон, – воскликнул я, – истинно адское зрелище!

– Именно так, – согласился он. – Я же говорил тебе, мистер: потерпи – и увидишь. И это еще совсем не все. Подожди немного – и увидишь все море вокруг покрытым черными облачками, движущимися вместе с кораблем. И все же я не видел их на борту, кроме одного раза. Могу только предполагать, что нас теперь ждет.

– И что же именно? – спросил я, однако, невзирая на все расспросы, мне так и не удалось извлечь из капитана что-либо вразумительное.

– Сам увидишь, мистер. Подожди и увидишь. Ты попал на необычный корабль. – Примерно такими словами отвечал он на всякий мой вопрос.

После этого разговора я простоял на полуюте до самого конца вахты, опершись на поручень, разглядывая верхнюю палубу и иногда посматривая на корму. Шкипер вновь принялся расхаживать по полуюту, однако теперь он то и дело останавливался возле меня и невозмутимым тоном спрашивал, не видел ли я еще кого из… этих.

Несколько раз мне удавалось заметить нечто неопределенное, мелькавшее в свете фонарей и исчезавшее… в некоторых местах время от времени начинал трепетать воздух, напоминая след, оставленный объектом, на грани видимости пролетевшим здесь и тут же исчезнувшим, прежде чем мозг мой успевал запечатлеть что-то определенное.

Впрочем, ближе к концу вахты нам с капитаном было явлено нечто чрезвычайно удивительное. Он как раз подошел ко мне и остановился перед поручнем.

– А вот и еще один, – отметил он в своей обыкновенной спокойной манере, тронув меня за плечо и кивнув в сторону правой половины верхней палубы, в двух-трех футах слева от того места, на котором мы стояли.

В указанном им месте, примерно в футе над палубой, парило тусклое и расплывчатое темное пятно. Постепенно становясь более видимым, оно обнаруживало и движение: непрерывно кружащий маслянистый вихрь растекался от середины пятна наружу.

Тварь растеклась до нескольких футов в поперечнике, почти затмив собой освещенные доски палубы. Движение от центра к периферии ее сделалось теперь очень четким, и странный контур сей чернел и становился все более и более плотным, скрывая под собой палубу.

Я вглядывался с огромным интересом, и тут по твари из центра прокатилась волна разрежения и почти немедленно словно бы растворилась в воздухе, и от облачка осталась лишь округлая тень, повисшая между нами и палубой. Наконец, тень эта еще более разредилась и исчезла, и оба мы обнаружили, что рассматриваем участок палубы, со всеми его досками и смолеными швами, освещенный выставленными на ночь фонарями.

– Весьма странно сие, мистер, – задумчиво проговорил капитан, нащупывая в кармане трубку. – Весьма странно.

Потом он раскурил трубку и вновь принялся расхаживать по полуюту.

Штиль затянулся на неделю, море уподобилось стеклу, а каждую ночь без предупреждения налетал этот необычайный шквал, поэтому капитан приказывал в сумерках крепить все, что можно было закрепить, и терпеливо дожидался подходящего ветра.

Каждый вечер я заново принимался за эксперименты со своими «отвращающими» вибрациями, но так и не добился никакого результата. Впрочем, не знаю, имею ли я право утверждать, что действия мои не возымели никакого эффекта: штиль постепенно принимал все более неестественный характер, а море все в большей степени становилось похожим на стеклянную равнину, возмущавшуюся лишь невысокими и пологими маслянистыми буграми. В отношении остального можно сказать, что днем вокруг царило безмолвие, настолько глубокое, что его следовало бы называть нереальным, ибо рядом с кораблем не пролетала ни одна морская птица, а движения судна оставались такими незаметными, что скрип деревянных частей и такелажа, обыкновенно сопровождающих штиль, раздавался достаточно редко.

Море как будто сделалось символом простора и уединения, и мне даже казалось, что нет нигде никакой суши, нет вокруг никакого мира, и только великий океан разбегается во все стороны от нашего корабля. Налетавшие по ночам загадочные шквалы принимали все более бурный характер, и иногда я готов был подумать, что ветер способен вырвать из корабля сам рангоут его, однако, к счастью, мы не испытали подобных повреждений.

Шли дни, я убедился, наконец, в том, что эксперименты мои дают весьма четкие результаты, хотя и противоположные тем, которые я надеялся получить, ибо теперь на закате похожее на дым серое облачко поднималось в каждой стороне горизонта сразу же после того, как я выключал свои вибрации, в результате чего я прекратил новые попытки, и эксперименты мои приобрели чисто поисковый характер.

Наконец после того, как такое состояние дел затянулось уже на целую неделю, я провел долгие переговоры со старым капитаном Томпсоном, и он согласился разрешить мне провести смелый и окончательный эксперимент. Я намеревался оставить вибрации включенными на полную мощность от самого заката до рассвета и вести тщательное наблюдение за результатами.

Все было подготовлено к этой цели. Спустили большие паруса и брамсели, свернули все остальные паруса, закрепили все, что было на палубе. С носа спустили плавучий якорь, вытравив длинный трос. Так сделали для того, чтобы судно развернулось носом к волне, с какой бы стороны света ни налетел на нас очередной из таинственных ночных шквалов.

Вечером команду отправили в носовой кубрик и велели матросам веселиться, спать или заниматься собственными делами, но только не выходить ночью на палубу, что бы ни происходило на ней и вокруг корабля. На всякий случай мы заперли левую и правую двери, после чего я нанес первый и восьмой знаки обряда Саамаа на каждую притолоку, соединив их тройными линиями, скрещенными на каждом седьмом дюйме. Вы, Аркрайт, глубже меня погрузились в магические науки и знаете, что это означает. После этого я окружил весь носовой кубрик снаружи проводом и подсоединил его к своей аппаратуре, которую расположил в кормовой кладовой для парусов.

– В любом случае, – объяснил я капитану, – матросы рискуют не больше, чем во время обычного, пусть и жуткого, шторма. Реальная опасность будет грозить тем, кто станет осуществлять воздействие. Путь прохождения вибраций образует своего рода гало[10] вокруг приборов. Мне придется находиться возле них, чтобы управлять вибрациями, и я охотно иду на этот риск, однако вам лучше оставаться в своей каюте, и три помощника должны сделать то же самое.

Однако старый капитан отказался от такой возможности, а три помощника выпросили у него разрешение остаться наверху, чтобы увидеть самое интересное. Я серьезнейшим образом предупредил их о том, что они могут оказаться в весьма неприятной и безвыходной ситуации, но они готовы были рискнуть, и должен сказать, что я не пожалел об их присутствии.

После этого я занялся делом, прибегая к их помощи, когда это было необходимо, и таким образом привел в порядок все свое оборудование. Затем я провел провода из каюты сквозь световой люк, выставил на ноль циферблат вибратора и отрегулировал прерыватель, прочно привернув свои машинки к палубе полуюта в свободном месте между передней стороной светового люка и крышкой ящика для парусов.

Далее я усадил капитана вместе с тремя помощниками рядом друг с другом и велел им не двигаться, что бы ни происходило, после чего взялся за дело уже в одиночестве, нарисовав мелом временный Пентакль, охвативший нас всех вместе с моей аппаратурой.

Потом я постарался побыстрее разместить вокруг нас трубки моего Электрического Пентакля – спешка объяснялась тем, что уже начинало смеркаться. И как только это было сделано, я подключил ток к вакуумным трубкам, и вокруг нас немедленно вспыхнуло тусклое, болезненное и бледное свечение, казавшееся в последнем вечернем свете холодным и нереальным.

Сразу же после этого я отправил вибрации во все стороны и уселся возле пульта. Тут я снова переговорил с остальными, предупредив их о том, что, если им дороги собственные жизни, Пентакль нельзя покидать, что бы они ни увидели или ни услышали. Моряки согласно закивали, и я понял, что они полностью осознают степень неведомой опасности, которой подвергаемся все мы.

А потом мы стали ждать. Все были в непромокаемой одежде, – поскольку я ожидал бурных и весьма неожиданных выходок со стороны стихии, – готовые к любой ночной буре. Не забыл я и еще об одном важном деле и вовремя конфисковал все спички, чтобы никто по забывчивости не раскурил трубку, ибо световой луч может стать тропой для некоторых Сил.

Вооружившись морским биноклем, я стал обшаривать горизонт. На всех милях, уходивших к далекому горизонту на поверхности моря вокруг корабля, собирался странный и смутный мрак. Он становился все более явным, и мне уже казалось, что это легкий и низкий туман ложится на воду вдали от корабля. Я внимательно вглядывался вдаль, капитан и трое помощников также следовали моему примеру с помощью своих биноклей.

– Набегает на нас на скорости в несколько узлов, мистер, – негромко промолвил старик. – Искушаем судьбу, скажу я тебе. Надеюсь только, что все закончится благополучно.

Капитан ограничился лишь этими словами, и за последующие невероятные часы ни он сам, ни помощники его не проронили ни звука. Над морем сгущалась ночь, и мы впятером потеряли из вида наползавший на нас круг тумана, погрузившись в глубокое и угнетавшее нас безмолвие посреди бледного свечения Электрического Пентакля.

По прошествии некоторого времени сверкнула странная и бесшумная молния. Под словом «бесшумная» я имею в виду то, что если вспышки ударяли вблизи от нас, озаряя гладкую поверхность моря, то грома не было; кроме того мне казалось, что и сами вспышки не были подлинными. Странно сказать, однако у меня сложилось именно такое впечатление. Вокруг нас словно бы сверкали знаки, символы молний, но не было самого электричества. Конечно, я не пытаюсь воспользоваться здесь этим словом в его техническом смысле.

Вдруг странное содрогание сотрясло весь корабль от носа до кормы и затихло. Оглядевшись по сторонам, я обратил взор к четверым морякам, ответившим мне взглядами, полными испуга и немого удивления, но никто из них не промолвил и слова.

Миновало примерно пять минут, в течение которых не было слышно буквально ни звука, если не считать тихого жужжания моей аппаратуры, и не было видно совсем ничего, кроме бесшумных молний, вспышка за вспышкой освещавших море вокруг корабля.

А потом произошло нечто совершенно необычное. Странная дрожь вдруг снова прокатилась по корпусу корабля и стихла. Следом за этим корабль закачало, сперва от носа до кормы, а потом с борта на борт. Не могу подобрать иного сравнения, лучше показывающего суть движения корабля, но мне показалось, что его подхватила рука невидимого гиганта, принявшегося крутить и вертеть наше судно в каком-то непонятном и болезненном ритме. Так продолжалось, насколько я могу судить, минуты две, затем корабль несколько раз встряхнуло сверху донизу, после чего по корпусу опять пробежал трепет и настал полный покой.

После этого в течение целого часа ничего практически не происходило; корабль лишь дважды тряхнуло, причем после второго раза повторилась та странная качка, но уже в ослабленном виде. Продлилась она в течение нескольких секунд, потом вокруг опять воцарилась зловещая и гнетущая ночь, черную тишину которой лишь время от времени пронзали бесшумные вспышки молний. Все это время я старательно изучал облик моря и атмосферы вокруг корабля.

Очевидно было только одно: окружавшая корабль серая стена еще более придвинулась к судну, так что даже при самых ярких молниях можно было увидеть лишь четверть мили чистой воды вокруг корабля. Далее перед взглядом возникала сумрачная стена, в которой не было глубины и которой по-прежнему не хватало силы, так что нельзя было понять, реальна ли она на самом деле или же некое непонятное явление скрыло от глаз далекое море. Не знаю, понятно ли выразил я свою мысль.

Странные бесшумные молнии делались все более яркими и сверкали все чаще. Так продолжалось до тех пор, пока вспышки не стали практически непрерывными, и окружавший нас участок моря не оказался постоянно залит светом. И все же яркие молнии как будто бы не могли погасить бледный свет множества тусклых огней, в безмолвии круживших вокруг нас.

Тут я начал испытывать странные и непонятные затруднения при дыхании. Каждый вздох давался с большим трудом и сопровождался неприятным ощущением. Три помощника и капитан также задыхались, судорожно хватая воздух, и слабое жужжание аппаратуры доносилось до моего слуха как бы из огромной дали. А вокруг нас царила такая тишина, что ее скорее можно было уподобить тупой головной боли, терзающей мозг.

Минуты медленно сменяли друг друга, и вот я вдруг увидел кое-что новое. Вокруг корабля плавали в воздухе серые силуэты, настолько размытые, что сперва я даже не был уверен в том, что вижу их, однако по прошествии некоторого времени стало понятно, что это далеко не так.

Беспрестанно полыхавшие молнии уже ясно высвечивали их во тьме… тени стали темнее и заметно увеличились в размерах. Казалось, они находятся в нескольких футах над уровнем моря… они принимали форму горба.

Примерно с полчаса, показавшиеся мне бесконечно долгими, я рассматривал эти странные горбатые силуэты… холмики мрака, плавающие над самой поверхностью воды, и медленно и непрерывно кружившие вокруг корабля, превращая все происходящее в сон.

А потом обнаружилась новая деталь: каждая из этих горок, обращаясь вокруг корабля, начала пульсировать. В то же время я заметил, что таким образом они раскачивают судно, поначалу еле уловимо.

Однако колебания корабля становились все более ощутимыми: сперва поднимался нос, следом за ним вздымалась корма, корабль словно поворачивался на миделе[11]. Потом движение это прекратилось, и судно стало на ровный киль, что сопровождалось серией странных толчков, как будто кто-то постепенно опускал парусник в воду, преодолевая сопротивление.

Тут немыслимые молнии разом погасли, так что мы оказались в полной темноте, и только бледное болезненное свечение Электрического Пентакля парило над нами, да слабо жужжала в кромешной тьме моя аппаратура. Представляете ли вы себе, каково было нам пятерым – напряженным, настороженным, задающимся вопросом: что же будет?

Началось все совсем не страшно – правый борт корабля чуть дернулся вверх раз, второй, потом третий, и все судно отчетливо накренилось на левый борт. Движение продолжалось неторопливыми и ритмичными рывками, разделявшимся явно просчитанными паузами, и я вдруг понял, верите ли, в какой огромной опасности мы оказались, ибо некая неведомая, колоссальная сила переворачивала наш корабль под покровом мрака и безмолвия той ночи.

– Бог мой, мистер, прекрати это! – донесся до меня хриплый и полный тревоги голос капитана. – Еще мгновение – и мы перевернемся! Перевернемся!

Опустившись на колени, он оглядывался по сторонам, отчаянно цепляясь за палубу. Трое помощников капитана также держались за палубу руками, чтобы не соскользнуть к краю из-за сильного крена. В этот самый миг борт корабля дернулся в последний раз, и палуба стала едва ли не отвесной стеной. Я протянул руку к рычагу вибромашины и переключил его. Палуба тотчас несколько выровнялась, поскольку борт рывком опустился на несколько футов. Далее движение продолжалось теми же рывками, пока корабль снова не оказался на ровном киле.

Но когда это произошло, я сразу же ощутил изменение в напряженности атмосферы и услышал доносящийся со стороны правого борта громкий шум. Это взревел ветер. За первой ослепительной вспышкой молнии последовали другие, над нами забушевал гром. Вой ветра, налетавшего на нас с правого борта, превратился в оглушительный визг, а потом молнии погасли, и раскаты грома растворились в жутком вопле ветра. Страшный вой, доносившийся до нашего слуха из тьмы, покрывал все прочие звуки. Казалось, что где-то в миле от корабля посреди моря вдруг вырос огромный утес, посылавший вниз оглушительные, чудовищные по силе вопли. Я понимаю, что слова эти могут показаться вам странными, но просто не могу выразиться иначе, потому что именно таким воспринимал я происходящее… Как можно иначе описать ту странную и глухую пустоту над нашими головами… пустоту, тем не менее, полную доносившихся к нам сверху звуков. Понятно ли я говорю? Необычайное было ощущение… необычайное, и вместе с тем, в нем чудилась нотка величия, как если бы мы вдруг очутились у подножия какого-то чудовищного по своей сущности, затерянного мира.

А затем ветер рухнул на нас, ошеломляя своим голосом, силой и яростью. Мы были раздавлены и оглушены. Судно качнулось на левый борт под давлением ветра на рангоут. Ночь бесновалась, обрушивая на нас снежно-белую пену неисчислимыми тоннами. Мне не приходилось переживать ничего подобного. Все мы распластались на полуюте, держась за что только возможно. Пентакль давно разлетелся на атомы, и мы находились в полной темноте во власти невероятного шторма.

К утру буря улеглась, а к вечеру мы уже бежали под свежим ветерком; тем не менее, насосы работали в полную силу, так как у нас возникла весьма основательная течь, оказавшаяся настолько серьезной, что через два дня нам пришлось пересесть в шлюпки. Впрочем, нас подобрали в ту же самую ночь, и нам не пришлось испытать сколь-нибудь серьезных неприятностей. Что касается «Ярви», корабль сейчас благополучно покоится на дне Атлантического океана, где ему и место до скончания света.

Завершив свой рассказ, Карнакки выбил трубку.

– Но вы еще не объяснили нам, – запротестовал я, – что именно сделало этот корабль таким зловещим? Не рассказали, чем именно отличался он от всех остальных кораблей? Почему его посещали эти тени и видения? Каково ваше мнение об этом?

– Ну, – начал Карнакки, – с моей точки зрения, он являлся фокусом. Этим техническим термином я хочу сказать, что корабль этот испускал «аттрактивные вибрации», то есть обладал силой притягивать к себе все оказывавшиеся поблизости психические волны, как это делает медиум. Способ, которым приобретаются эти «вибрации» – если снова воспользоваться техническим термином, конечно, остается предметом для предположений. Корабль мог нажить такую способность за годы своего существования, благодаря каким-то подходящим для этого условиям, или он мог быть наделен этой способностью с того самого дня, как на верфи был заложен его киль. Я хочу сказать, что к такому итогу могло привести все: состояние атмосферы, уровень электрических напряжений… даже удары молотков и случайное сочетание материалов. И это лишь, если говорить об уже известных факторах. Однако огромное количество неизвестных не позволяет нам вести праздные разговоры на эту тему. Мне хотелось бы напомнить вам собственное мнение о том, что некоторые разновидности сверхъестественных явлений могут иметь своей причиной аттрактивные вибрации. Как я уже отмечал, такие вибрации могут возникать при постройке корабля… потом при соответствующих условиях в некоторых сочетаниях материалов, без сомненья, могут наводиться электрические токи. Словом, более подробный разговор на эту тему кажется мне бесполезным. Скорее я хочу напомнить вам о том, что стекло будет вибрировать, отзываясь на звучание определенной клавиши пианино, и пресечь дальнейшие вопросы своим собственным, до сих пор не имеющим ответа: а что такое электрический ток? И когда мы сумеем получить ответ на него, тогда придет время и для следующего шага, совершаемого уже в более догматичной манере. Мы находимся всего лишь на границе неизведанной и загадочной страны. И в таковом случае я полагаю, что оптимальным выбором для всех вас является дом и постель.

Столь резким образом завершив свой рассказ, Карнакки с максимальной любезностью выставил нас на тихую и промозглую набережную, от всей души поблагодарив каждого за пожелания доброй ночи.

Находка

Получив от Карнакки привычную открытку с приглашением отобедать, я поторопился отправиться на Чейни Бок, где нашел пришедших ранее Аркрайта, Тейлора и Джессопа, и по прошествии нескольких минут мы уже сидели вокруг обеденного стола.

Мы, как всегда, хорошо отобедали, и, следуя негласному обыкновению, принятому на наших собраниях, Карнакки говорил буквально обо всем на свете, но только не о том, чего ждали от него мы. И лишь когда все удобно разместились в креслах, он начал рассказ, уютно попыхивая трубкой:

– Дело вышло очень простое, требовавшее минимального умственного анализа. Я как-то разговорился с Джонсом из издательства «Малбри и Джонс», выпускающего «Библиофила» и «Книжный стол», и он упомянул, что натолкнулся на книгу, носящую название «Акростихи Дампли».

Единственный известный ныне экземпляр этой книги находится в Кайленском музее. И эта вторая копия, найденная мистером Людвигом, оказалась подлинной. Малбри и Джонс вынесли такое заключение, и всякий человек, знакомый с их репутацией, охотно примет их вердикт.

Я услышал о книге от своего старого приятеля Ван Дилла, голландца, обедавшего в нашем клубе.

– Что вам известно о книге, называющейся «Акростихи Дампли?» – спросил я его.

– С тем же успехом, друг мой, вы можете спросить меня, что мне известно о вашем Лондоне, – ответил он. – Знаю все, что положено знать, то есть очень немногое. Был напечатан только один экземпляр этой замечательной книги, и сейчас он находится в Кайленском музее.

– Именно так я и полагал, – проговорил я.

– Книгу эту написал Джон Дампли, – продолжил он, – презентовавший ее королеве Елизавете по случаю сорокалетия. Она испытывала страсть к словесным играм подобного рода… однако Дампли вознес эту литературную гимнастику на чрезвычайную высоту, пересказывая непристойные сплетни двора с ехидным остроумием, притворной невинностью и непревзойденным мастерством в области злословия.

Набор рассы́пали, а рукопись сожгли сразу же после того, как был отпечатан предназначенный для королевы экземпляр. Книгу ей поднес лорд Вельбек, каждый год выплачивавший Джону Дампли двадцать английских гиней и двенадцать овец, а также двенадцать бочонков пива «Миллер Эббот» – чтобы держал язык за зубами. Он хотел, чтобы автором книги считали его, и потому, без сомнения, снабдил Дампли самыми скандальными и интимными подробностями жизни видных представителей двора, о которых написана эта книга. Имя лорда поместили на обложке вместо имени Дампли; хотя в те времена умение хорошо писать не ставилось в заслугу человеку знатного происхождения, однако присущее «Акростихам» остроумие высоко ценилось при дворе.

– А я и не знал, что книга была настолько известной, – проговорил я.

– Она пользовалась истинной славой в узком кругу, – продолжил Ван Дилл, – благодаря своей уникальности и ценности – исторической и литературной. Сегодня найдутся коллекционеры, готовые запродать душу дьяволу ради второго ее экземпляра. Однако найти ее невозможно.

– Случается, что происходит и невозможное, – возразил я. – Мистер Людвиг предложил на продажу второй экземпляр. Меня просили исследовать этот вопрос. Отсюда и мой интерес к книге.

Ван Дилл взорвался негодованием:

– Это невозможно! Еще один обман!

Тут я прибег к своему оружию:

– Господа Малбри и Джонс признали ее несомненно подлинной, а их мнение, как вам известно, является в высшей степени авторитетным. Не вызывает сомнений и рассказ мистера Людвига о том, как он купил эту книгу у старьевщика на Черинг-Кросс-род. Продавец, мистер Бентлоуз, у которого я только что побывал, утверждает, что подлинность книги вполне возможна, хотя и маловероятна. В любом случае он находится в глубокой тоске – по вполне понятным причинам.

Ван Дилл поднялся на ноги.

– Поехали к Малбри и Джонсу, – проговорил он взволнованным тоном, и мы отправились прямиком в контору знаменитых библиофилов, где Дилла прекрасно знали.

– Что все это значит? – провозгласил он уже на самом пороге кабинета издателей. – Что это еще за ерунда с «Акростихами» Дампли? Покажите мне эту книгу. Где она?

– Профессор интересуется недавно обнаруженным экземпляром «Акростихов», – объяснил я находившемуся за своим столом мистеру Малбри. – Он несколько расстроен полученным от меня известием о находке.

Наверное, во всей Англии не нашлось бы другого человека, которому Малбри показал бы эту книгу по столь краткой рекомендации, кроме, разве что, ее законного владельца. Однако Ван Дилл относится к числу великих специалистов книжного дела, поэтому Малбри просто повернулся в своем кресле и отпер дверцу большого сейфа. Достав из нее завернутый в бумагу том, он встал и церемонно вручил его профессору.

Буквально выхватив книгу у него из рук, Ван Дилл сорвал с нее обертку, подбежал к окну, где было светлее, и там почти час рассматривал ее, с помощью увеличительного стекла изучая шрифт, бумагу и переплет.

Наконец опустившись в кресло, он потер лоб ладонью.

– Что скажете? – спросили мы все.

– Похоже, что подлинная, – проговорил он. – Но прежде чем вынести окончательное суждение, я должен иметь возможность сравнить этот экземпляр с хранящимся в Кайленском музее.

Мистер Малбри поднялся со своего места и закрыл конторку.

– Буду рад сопровождать вас, профессор, – проговорил он. – И мы охотно опубликуем ваше мнение в следующем номере «Библиофила», который специально посвящаем Дампли – учитывая тот колоссальный интерес, который, как мы ожидаем, вызовет эта находка в среде любителей книги.

Когда мы прибыли в музей, Ван Дилл послал свою карточку старшему библиотекарю, и нас пригласили в его кабинет. Здесь профессор изложил факты и представил книгу, которую принес с собой. Библиотекарь проявил живейший интерес и, бегло осмотрев наш экземпляр, сказал, что считает его подлинным, однако должен сравнить с хранящимся в музее.

Он велел принести музейную книгу, и все три эксперта примерно на час погрузились в исследование, в то время как я внимательно прислушивался к их разговору и время от времени записывал в блокнот собственные выводы.

Наконец все трое пришли к единодушному заключению о том, что найденный экземпляр «Акростихов», вне сомнения, является подлинным и напечатанным в то же самое время и тем же шрифтом, что и хранящийся в музее.

– Джентльмены, – произнес я, – могу ли я задать вам пару вопросов как лицо, представляющее интересы мистеров Малбри и Джонса? Во-первых, мне хотелось бы спросить у директора библиотеки, выдавался ли когда-нибудь его экземпляр за пределы музея?

– Конечно, нет, – ответил библиотекарь. – Редкие книги никогда не выносятся из музея, и просмотр их, как правило, производится в присутствии нашего сотрудника.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Это очень важный факт. Еще мне хотелось бы знать, почему вы все так уверены, что существовал только один экземпляр книги?

– Дело в том, – сказал библиотекарь, – что, как могли бы сказать вам мистер Малбри и профессор Дилл, лорд Вельбек в своих личных мемуарах пишет, что им был отпечатан всего лишь один экземпляр. Он делает на это упор – стремясь тем самым подчеркнуть уникальность преподнесенного им королеве подарка. Он явным образом утверждает, что был отпечатан всего один экземпляр, и что работа эта была выполнена в его присутствии в доме печатников Пеннивеллов на Лампри-корт. Их имя можно видеть в начале книги. Кроме того, он утверждает, что лично присматривал за тем, как рассыпали набор, и что собственными руками сжег рукопись и пробные отпечатки. Его утверждения об этом носят столь непререкаемый и окончательный характер, что я отказался бы считать подлинным любой найденный экземпляр, если бы он не прошел самой строгой проверки, которую выдержала эта вот книга. Она лежит сейчас перед нами, – продолжил он, – и поскольку является подлинной, нам приходится доверять скорее собственным чувствам, чем утверждению лорда Вельбека. Находка этой книги поразит мир собирателей подобием громового удара. Если я не ошибаюсь, она сотрясет все литературные голубятни!

– А не могли бы вы оценить ее примерную стоимость? – спросил я.

Он пожал плечами:

– Трудно сказать. Если бы я был богатым человеком, то не пожалел бы за нее и тысячи фунтов. Находящийся здесь профессор Дилл, к счастью, в большей мере, чем я, наделен мирскими богатствами и, вероятно, предложит за эту книгу и большую цену! Полагаю, что если мистеры Малбри и Джонс не купят ее, она вскоре отправится за океан, в Америку, следом за уже уехавшей туда половиной земных богатств.

После этого мы расстались и направились каждый своим путем. Я вернулся сюда, выпил чашку чая и надолго погрузился в раздумья, поскольку совершенно не был убежден в том, что в этом деле все настолько чисто и ясно, как могло показаться.

– Итак, – сказал я себе, – изложим свои аргументы ясным и непредубежденным образом, и посмотрим, что из этого получится. Начнем с неопровержимого утверждения, содержащегося в мемуарах лорда Вельбека о том, что был напечатан лишь один экземпляр «Акростихов». Этот титулованный джентльмен явно приложил чрезвычайные усилия для того, чтобы не было напечатано второго экземпляра… потом он сжег даже пробные отпечатки. Найденный вновь экземпляр не представляет собой переплетенных гранок, все три эксперта начисто отвергли такую идею. Все указывает на то, что я назвал бы установленным фактом номер один: был отпечатан только один экземпляр.

Теперь делаем следующий шаг: сегодня было доказано, что существует и вторая копия книги. Это следует считать установленным фактом номер два. И оба этих факта противоречат друг другу, что является явным парадоксом. Поэтому, хотя из двух утверждений я в конечном счете вынужден буду принять второе, тем не менее, нельзя полностью отвергнуть и недвусмысленное утверждение, сделанное лордом Вельбеком в его мемуарах. В нем должно крыться нечто большее, чем открывается взгляду.

Карнакки на несколько минут обратил все свое внимание к трубке, прежде чем продолжил рассказ.

– За следующие несколько дней, – продолжил он, – прибегнув к простейшей дедукции и полученным с ее помощью выводам, я сумел разоблачить одно из наиболее хитроумных и глубоких по замыслу преступлений из всех, с какими мне приходилось встречаться.

Я связался со Скотленд-Ярдом, моими клиентами, мистерами Малбри и Джонсом, владельцем найденной книги Ральфом Людвигом и библиотекарем мистером Ноттсом. Детективу из Скотленд-Ярда была назначена встреча со всеми нами в помещении «Библиофила» и «Книжного стола», и я сумел уговорить Ноттса принести с собой музейный экземпляр «Акростихов».

В известном смысле я срежиссировал сцену, пригласив все заинтересованные персонажи в маленькую контору почтенного в свои сто лет «Еженедельника коллекционера».

Собрание наше было назначено на три часа дня, и когда собрались все приглашенные, я предложил всем выслушать мою короткую речь.

– Джентльмены, – обратился я к ним, – мне бы хотелось, чтобы вы проследили вместе со мной ту линию рассуждений, которую я хочу предложить вашему вниманию. Два дня назад мистер Людвиг принес в это помещение книгу, предположительно существовавшую в единственном экземпляре. Исследование этой находки тремя экспертами, тремя самыми авторитетными специалистами во всей Англии, показало, что книга является подлинной. Это факт – номер один. Факт номер два состоит в том, что существовала весьма веская причина для предположения о том, что двух оригинальных экземпляров этой книги просто не могло существовать.

Итак, благодаря заключению экспертов, мы вынуждены считать первый факт не подлежащим сомнению. Однако теперь остается объяснить второй факт, то есть найти ту причину, благодаря которой принято считать, что первоначально был отпечатан только один экземпляр книги.

Я обнаружил, что, хотя мне приходится признать факт существования второго экземпляра, тем не менее, мне не удается найти упомянутую причину. Поэтому, не считая себя удовлетворенным, я решил придерживаться той линии расследования, которая могла указать мне на возможную причину. Я отправился в Кайленский музей и начал задавать вопросы.

Мне уже было известно от мистера Ноттса, что редкие издания никогда не выдаются на сторону из музея. Изучение регистрационного журнала показало мне, что за последние два года «Акростихи» выдавались для просмотра только три раза, трем различным людям и каждый раз при этом находился сотрудник библиотеки. Это как будто бы служило доказательством того, что я гонюсь за чем-то несуществующим; однако разум мой настаивал на том, что многое остается еще необъясненным. Поэтому я отправился домой и вновь погрузился в размышления.

Однако все отданные размышлениям часы привели меня лишь к одному выводу: разгадку мне следует искать только в личностях троих людей, получавших книгу для ознакомления за последние два года. Я выяснил их имена – Чарльз, Нобл и Уотерфилд. Цепь моих размышлений потребовала помощи эксперта-графолога, и мы вдвоем посетили музей, причем визит этот позволил мне установить, что размышления направили меня по верному пути. Эксперт заявил, что почерки троих находящихся под вопросом личностей соответствуют одному и тому же человеку.

Мой следующий шаг был совсем простым. Я явился сюда, в контору, и попросил, чтобы мне, если это возможно, предоставили образец почерка мистера Ральфа Людвига. Таковая возможность нашлась, и эксперт уверил меня в том, что именно мистеру Людвигу принадлежат все три подписи, оставленные в регистрационном журнале музея.

Следующий шаг моих размышлений направил меня по тому пути, которым, возможно, шел мистер Людвиг. Могу только предположить, что в руки его каким-то образом попал макет томика «Акростихов», оказавшийся в какой-нибудь связке, приобретенной им на распродаже у Бентлоуза. Этот макет с чистыми страницами мог быть изготовлен издателем или переплетчиком, чтобы показать лорду Вельбеку внешний облик его заказа. Этим методом, как вам известно, часто пользуются в издательском деле. Переплет может представлять собой точную копию законченной книги, однако внутри переплета находится только белая чистая бумага, той же толщины и качества, что и в готовой книге. Таким образом издатель сможет заранее увидеть, как будет выглядеть его книга.

Я совершенно уверен в том, что описываю первый этап реализации хитроумного замысла мистера Людвига. Он нанес только три визита в музей, и как вы увидите через минуту, если бы он не располагал факсимильной копией издания «Акростихов» уже при первом посещении, то не сумел бы реализовать свой замысел. Более того, если я правильно понимаю психологическую подоплеку случившегося, именно попавший в его руки макет навел нашего героя на весь замысел. «Не так ли, мистер Людвиг?» – спросил я его, однако он отказался отвечать на этот вопрос и погрузился в глубокое уныние.

– Остальное, джентльмены, – продолжил я, – очевидно без дополнительных рассуждений. Явившись в музей в первый раз, чтобы изучить хранившийся там экземпляр, он ловко подменил его принесенным с собой макетом. Библиотекарь принял от него эту вещицу, внешне совершенно идентичную оригиналу, и поместил ее в картонку. Этот этап, конечно, представлял собой единственный крупный риск в маленьком приключении мистера Людвига. Меньший риск заключался в том, что кто-то может заказать «Акростихи» до того, как он вновь подменит книгу оригиналом, как это и предполагалось заранее, пересняв на фотопленку каждую его страницу. Не так ли, мистер Людвиг? – спросил я его вновь, однако он и в этот раз отказался открыть рот.

– Это, – продолжил я, – и послужило причиной его второго визита, когда он возвратил оригинал и начал печатать на ручном станке подготовленные им по фотоснимкам страницы. Располагая полным отпечатанным текстом, он переплел его в обложку макета, вновь посетил музей и подменил экземпляры, на сей раз взяв с собой принадлежащий музею и оставив вместо него свою превосходную копию. Каждый раз, как вы понимаете, он пользовался новым именем, старался изменять почерк и, вероятно, прибегал к какой-нибудь маскировке, потому что никак не мог позволить себе оставить какие-то следы в музее. Это все, что я хочу сказать вам; однако не думаю, чтобы мистер Людвиг стал опровергать мою историю, а, мистер Людвиг?

Закончив свою историю, Карнакки принялся выколачивать трубку.

– Не могу представить, зачем он украл эту книгу, – проговорил Аркрайт. – Не мог же он надеяться продать ее.

– Не совсем так, – ответил Карнакки. – Во всяком случае, действуя не на легальном рынке, он продал бы ее какому-нибудь беспринципному коллекционеру, который, зная, что книга украдена, заплатил бы мистеру Людвигу какие-то гроши и в конечном счете мог бы даже передать его полиции. Но разве вы не понимаете, что в том случае, если музейный экземпляр оставался на своем месте, он мог бы без страха продать свою книгу на аукционе тому, кто предложит наивысшую цену, как обнаружившийся подлинный второй экземпляр? Ему хватило здравого смысла, чтобы понять, что его экземпляр подвергнется безжалостному исследованию и проверке, и поэтому предпринял свою третью подмену, оставив свою изготовленную с максимальным качеством копию в музее, взяв взамен нее подлинный экземпляр.

– Но ведь обе книги должны были подвергнуться сравнению, – возразил я.

– Совершенно верно, однако экземпляр музея не был бы подвергнут такому строгому досмотру. Все сочли бы эту книгу стоящей вне всяких подозрений. И если бы три эксперта уже в музее уделили столько же внимания поддельному оригиналу, сколько и подлинной копии, не думаю, чтобы этот случай дал мне повод для этого небольшого рассказа… Что ж, вы услышали неплохой пример влияния предвзятого мнения. А теперь убирайтесь!

Он с привычной любезностью выставил нас из своего дома, и через несколько минут все мы уже оказались на набережной.

Свинья

Мы как раз завершили обед, и Карнакки пододвинул свое кресло к огню и раскурил трубку.

Джессоп, Аркрайт, Тейлор и я также заняли любимые места в ожидании, когда Карнакки приступит к рассказу.

– То, о чем я намереваюсь рассказать вам, произошло в соседней комнате, – проговорил он после хорошей затяжки. – Ужасная была история. Внимание мое к этому случаю привлек доктор Уиттон. Однажды вечером мы беседовали за трубкой в клубе о помещенной в «Ланцете» статье, и Уиттон упомянул, что аналогичный случай произошел с человеком по имени Бейнс. Я немедленно заинтересовался. Происшествие было связано с одним из тех дефектов, прорех, как я их называю, в окружающем человека защитном барьере… так сказать, брешей в той духовной изоляции, которая отделяет человека от мира внешних чудовищ.

Судя по тому, что я знал об Уиттоне, можно было сказать, что пользы от него не будет. Все вы знакомы с Уиттоном. Он человек порядочный, упрямый, практичный, не терпящий никакой чепухи, что весьма кстати в его собственном деле, когда речь идет о сломанной ноге или ключице; однако обращаться к нему с делом Бейнса было бы бесполезно.

Карнакки некоторое время пыхтел трубкой, а мы ожидали, когда он продолжит свой рассказ.

– Я сказал Уиттону, чтобы он прислал ко мне Бейнса, врач согласился, и в следующую субботу Бейнс явился ко мне. Этот невысокий и чувствительный человек понравился мне с первого взгляда. После некоторой преамбулы мы приступили к беседе, и я попросил его рассказать о том, что тревожит его – о том, что доктор Уиттон называет своими снами.

– Это не просто сны, – сказал Бейнс. – Видения эти настолько реальны, что кажутся мне действительными переживаниями, причем кошмарными по сути своей. Однако в них нет ничего настолько определенного, о чем можно было бы рассказать. Они обыкновенно приходят в тот миг, когда я пребываю на грани сна и вот-вот засну. В такие мгновения я вдруг проваливаюсь в какое-то глубокое и непонятное место, наполненное необъяснимым ужасом. Я никогда не успеваю понять, куда попадаю, или увидеть что-то конкретное, пока не получаю некое предупреждение… понимание того, что попал в страшное место – в некую разновидность ада, где мне совершенно не положено находиться; и предупреждение настойчиво и даже властно требует, чтобы я убирался оттуда, немедленно убирался, чтобы избежать встречи с великим ужасом.

– А способны ли вы в такие мгновения вернуться? – спросил я его. – Можете ли вы проснуться?

– Нет, – ответил он. – Именно этого я сделать не могу, невзирая на все усилия. Я не могу остановить своего продвижения по этому адскому лабиринту, как я его называю, навстречу неизвестному мне кошмару. Предупреждение повторяется, причем во все более и более строгой форме – как если я в те мгновения бодрствую и внемлю. Нечто велит мне проснуться, проснуться, что бы ни происходило со мной, и наконец мое сознание вдруг оживает, и я понимаю, что тело мое находится в постели, однако душа, суть моего существа, еще остается внизу, в этом аду, где бы он ни находился, подвергаясь неизвестной и неописуемой словами опасности… опасности столь великой, что все существо мое оказывается пораженным ужасом. И все это время я твержу себе самому, что должен проснуться, – продолжил он, – однако дух мой остается внизу, и сознание мое ощущает, что со мной сражается мощная невидимая сила. Я понимаю, что если не проснусь в этот миг, то никогда не проснусь вообще, однако все глубже и глубже погружаюсь в великий ужас уничтожения моей души. Тут я вступаю в борьбу, и тело мое напрягается, оставаясь в постели. Но та сила, что пребывает внизу, в лабиринте, обретает новую мощь, повергая меня в отчаяние, куда более сильное, чем все известное мне в этой жизни. Я понимаю, что если сдамся, если прекращу сопротивление и не проснусь, то окажусь во власти этого чудовищного ужаса, безмолвно добивающегося погибели моей души.

Наконец я совершаю последнее, уже немыслимое усилие, и разум мой наполняет тело подобием призрака моей собственной души. Я могу даже открыть глаза и видеть – собственным мозгом, сознанием, собственным зрением. Я вижу свою постель, знаю, какую позу в ней занимаю; однако подлинное мое «я» остается там, внизу, в аду, окруженное великой опасностью. Понимаете ли вы меня?

– Абсолютным образом, – ответил я.

– И тогда, знаете ли, – продолжил он, – я снова начинаю борьбу. Там, внизу, в той преисподней, душа моя стремится освободиться от терпеливого злого зова, требующего, чтобы она продвигалась каждый раз все дальше и дальше, к некоему углу, обогнув который, как мне известно, я более никогда не сумею вернуться в этот мир. Отчаянно напрягая мозг и сознание, я пытаюсь противостоять ему. Но мука моя столь велика, что я закричал бы, если бы окоченевшее от страха мое тело не обмирало в постели.

И тут, в тот самый момент, когда сила готова оставить меня, душа и тело одерживают победу и неторопливо сливаются воедино. И я оказываюсь в собственной постели, измученный этой страшной и жестокой борьбой. Чувство царящей вокруг страшной жути все еще не оставляет меня, словно бы некое чудище безмолвно выскользнуло из своей преисподней, последовало за мной наверх и незримо повисло надо мной, грозя распростертому в постели телу. Понятны ли вам мои слова? – спросил он. – Я словно бы нахожусь в присутствии жуткой и таинственной силы.

– Да, – сказал я. – Мне понятны ваши переживания.

Лоб Бейнса был покрыт бисеринками пота, так остра была в его душе память о пережитых мучениях. Сделав небольшую паузу, он продолжил.

– А теперь самая любопытная часть этого сна, или видения, если хотите. Измученный, в своей постели, я всегда слышу звук. Он посещает меня, когда спальня еще полна той жути, которая как будто бы последовала за мной из преисподней. Звук доносится до меня из невыразимых глубин, и это всегда голос свиньи… обыкновенное, знаете ли, свиное хрюканье. Оно ужасно. Но сон всегда остается одним и тем же. Иногда он посещает меня целую неделю, из ночи в ночь, так что я в буквальном смысле слова начинаю бояться уснуть, однако же вовсе не спать невозможно. И я уже подозреваю, что именно так люди сходят с ума, не так ли? – закончил он вопросом.

Кивнув, я посмотрел на его тонкое и умное лицо. Бедняга! Он действительно переживает все это, не может быть и тени сомнения.

– Рассказывайте дальше, – предложил я. – Хрюканье… на что в точности оно похоже?

– На обычное свиное хрюканье, – повторил он, – только куда более ужасное. Я слышу все те хрюканья и взвизгивания, которые можно услышать, если внести ведро с кормом в свинарник, в котором находится сотня животных… такое стадо свиней найдется не на одной крупной ферме. И все эти визги и хрюканья сливаются в единый жестокий хаос… только это не совсем хаос. В нем угадывается жуткая организующая мысль. Я слышал ее… эту, так сказать, мелодию свиной славы, складывающуюся из хрюканья, сопенья и визга… скрепленного и прошитого вместе свиногласиями. Иногда мне казалось, что в ней присутствует определенный ритм, который задает гаргантюанский хрюк, то и дело возвышающийся над миллионом свиных голосов… оглушительный хрюк, воспринимающийся как удар. Понимаете ли вы меня? Он сотрясает все… он подобен духовному землетрясению. Из этой преисподней исходит свиной гвалт, складывающийся из визга, сопенья, пыхтенья, хрюканья, а затем над ним возвышается чудовищный хрюк, восходящий над всеми звуками, доносящийся из глубин… голос мерзкой свиноматки, покрывающий низменный хор свиного голода… Нет, бесполезно! Я не могу описать его. И никто не сможет. Это просто ужасно! И я боюсь, что сейчас вы скажете мне, что я переутомился, что мне нужно переменить обстановку или взбодриться, что мне нужно взять себя в руки, чтобы не попасть в сумасшедший дом. Если бы только вы могли понять меня! Доктор Уиттон как будто бы что-то понимал, как мне кажется, но я знаю, что он послал меня к вам в качестве последней надежды. Он видит во мне будущего клиента пристанища умалишенных. Я чувствовал это.

– Ерунда! – возразил я. – И не надо говорить чушь. Вы нормальны в той же мере, как и я сам. И ваше душевное равновесие подтверждается тем, что вы способны четко представить то, что нужно сказать мне, и передаете свою мысль в настолько ясной форме, что мой разум начинает воспринимать ваши переживания.

Я намереваюсь начать расследование вашего дела, и, если причиной окажется, как я подозреваю, один из тех редких случаев возникновения дефекта или бреши в том защитном барьере, который я мог бы назвать духовной изоляцией, ограждающей нас от чудищ внешнего мира, у меня практически нет сомнений в том, что мы сможем избавить вас от видений. Однако мы еще не приступили к делу, которое, безусловно, может оказаться опасным.

– Я готов пойти на риск, – ответил Бейнс. – Потому что у меня нет больше сил терпеть.

– Очень хорошо, – сказал я. – Теперь идите и возвращайтесь сюда в пять часов. К этому времени я приготовлю все необходимое. И не беспокойтесь о состоянии своего ума. С ним все в порядке, и скоро вы почувствуете себя совершенно нормальным человеком. Не унывайте и не задумывайтесь над своим положением.

Весь оставшийся день я готовил к этому делу свой рабочий кабинет, который находится вот за той дверью. Когда Бейнс вернулся к пяти часам, я был уже готов и сразу же повел его туда.

Сейчас темнеет около половины седьмого, и мне хватило времени, чтобы закончить все приготовления к наступлению темноты. Я всегда предпочитаю быть готовым к ее приходу.

Когда мы вошли в комнату, Бейнс прикоснулся к моему локтю.

– Я еще не сказал вам об одной вещи, – сказал он несколько смущенным тоном. – Мне немного стыдно рассказывать о ней.

– Выкладывайте, – проговорил я.

Недолго поколебавшись, он выпалил:

– Я рассказывал вам о хрюканье. Так вот, я тоже хрюкаю. Я знаю, что это ужасно. Когда я лежу в постели после своего возвращения наверх и слышу эти звуки, я тоже хрюкаю, словно бы в ответ. Я не могу остановить себя и хрюкаю, хрюкаю. Что-то заставляет меня это делать. Я никогда не признавался в этом доктору Уиттону, – просто потому, что не смог открыться. И теперь вы, конечно, сочтете меня сумасшедшим.

Договорив, он посмотрел мне в лицо встревоженными и полными стыда глазами.

– Я вижу в этом вполне естественное следствие сверхъестественных событий, и хорошо, что вы рассказали мне об этом, – сказал я, похлопав его по плечу. – Оно логическим образом вытекает из того, что вы рассказали мне. У меня было два случая, в некоторой степени похожих на ваш.

– И что случилось с этими людьми? – спросил он. – Они поправились?

– Один из них жив и благоденствует, мистер Бейнс, – ответил я. – Другой утратил отвагу и погиб – к радости всех заинтересованных сторон.

С этими словами я запер за нами дверь, и Бейнс, как мне кажется, не без тревоги принялся рассматривать мои приборы.

– Что вы собираетесь делать? – спросил он. – Эксперимент будет опасным?

– В достаточной мере, – ответил я, – если вы не будете выполнять мои инструкции буквально во всем. Оба мы можем не выйти из этой комнаты живыми. Можете ли вы дать мне слово в том, что будете повиноваться мне, что бы ни произошло?

Бейнс обвел взглядом комнату и посмотрел на меня.

– Да, – ответил он, и знаете, я сразу ощутил, что в нужный момент этот человек не подведет.

После этого я приступил к последним приготовлениям, которых требовало начало ночных трудов. Я сказал, чтобы Бейнс снял сюртук и башмаки, а потом облачил его с головы до ног в толстый резиновый комбинезон со шлемом, перчатками и наушниками из того же самого материала.

Переодевшись в подобное одеяние сам, я начал следующую стадию приготовлений.

Сначала мне следует сказать вам, что моя рабочая комната почти квадратная – тридцать девять на тридцать семь футов, и простой дощатый пол ее прикрыт сверху плотным полудюймовым резиновым ковром.

Я полностью освободил пол от посторонних вещей, но в самом центре комнаты поставил покрытый сверху стол с прозрачной столешницей на стеклянных ножках, вакуумные трубки и батареи, а также три особых прибора, требовавшихся мне для проведения эксперимента.

– А теперь, Бейнс, – позвал я его, – подойдите и станьте около стола. Не шевелитесь. Мне надо соорудить вокруг нас защитный барьер, и после того, как он будет замкнут, никто из нас и ни при каких условиях не должен пересекать его даже движением руки или ноги.

Мы вышли на середину комнаты, он встал возле прозрачного стола, а я принялся раскладывать вокруг нас вакуумные трубки. Я намеревался воспользоваться недавно усовершенствованной мной новой системой защиты от потусторонних явлений. Она, должен сказать вам, состоит из семи цветных кругов вакуумных трубок, начинающихся снаружи с красного, и далее по направлению внутрь оранжевого, желтого, зеленого, голубого, синего и фиолетового.

В комнате было еще довольно светло, однако на улице явно начинало темнеть, и я старался как можно раньше закончить работу.

Однако, соединяя вакуумные трубки друг с другом, я вдруг ощутил некое нервное напряжение и посмотрел на Бейнса, стоявшего у стола и неотрывно смотревшего прямо перед собой. Он казался не просто погруженным в неуютные воспоминания – утопавшим в них.

– Бога ради, перестаньте думать об этих ужасах, – обратился я к нему. – Чуть погодя мне будет нужно, чтобы вы не думали ни о чем другом, но сейчас, в этой специально оборудованной комнате лучше не задерживаться мыслью на подобных предметах, пока не будет возведена ограда, думайте о предметах обыкновенных, легких, – о театре например… скажем, о последней постановке, которую вы видели в «Гайети»[12]. Я сейчас вам все расскажу.

Через двадцать минут барьер вокруг нас был завершен, и я подсоединил батареи. Внутри комнаты теперь воцарились серые сумерки, и холодное свечение семи разноцветных кругов производило чрезвычайное впечатление.

– Боже! – воскликнул Бейнс. – Как красиво… просто здорово!

Далее я начал размещать свой инструментарий, состоявший из специального фотоаппарата, модифицированного фонографа с наушниками вместо рупора и стеклянного диска, собранного из многих фатомов[13] стеклянных вакуумных трубок, уложенных особенным образом. К вставленному внутрь электроду вело два проводника.

К тому времени, когда я осмотрел и наладил все три устройства, по сути дела настала ночь, и темноту в комнате нарушало только свечение семи вакуумных трубок.

– А теперь, Бейнс, – сказал я, – нужно, чтобы вы легли на этот стол. Опустите руки по бокам тела, лежите спокойно и думайте. Вы должны сделать две вещи: во-первых, лежать и сосредотачиваться на подробностях постоянно докучающего вам сна, и, во-вторых, не сходить с этого стола, что бы вы ни увидели и ни услышали, и что бы ни случилось, если только я не разрешу вам это сделать. Надеюсь, вы меня поняли?

– Да, – ответил он, – надеюсь, что вы можете положиться на меня, и я не выкажу себя дураком. Почему-то мне кажется, что при вас я нахожусь в безопасности.

– Рад слышать, – ответил я. – Но я не хочу, чтобы вы преуменьшали степень опасности. Она может оказаться ужасной. А теперь позвольте мне закрепить этот обруч на вашей голове, – добавил я, устанавливая электрод.

Я дал Бейнсу еще несколько наставлений, указав ему сосредоточиться на звуках, которые он слышал после пробуждения, и ни в коем случае не позволять себе уснуть.

– Не надо говорить, – сказал я, – и не замечайте меня. Если вы решите, что я мешаю вам сосредоточиться, закройте глаза.

Он лег на спину, и я подошел к стеклянному диску, устанавливая камеру перед ним так, чтобы объектив находился напротив центра диска.

Я едва успел закончить это дело, когда по вакуумным трубкам диска пробежала рябь зеленоватого света. Она погасла, и, быть может, на минуту настала полная тьма. А потом волна зеленоватого света вновь прокатилась по диску и закружила в пляске различных оттенков от густой темной зелени до уродливой тьмы – вперед и назад, вперед и назад.

Через полсекунды или около того оттенки зелени пронзила вспышка желтизны, уродливой отвратительной желтизны, а потом по диску прокатилась волна грязно-красного цвета. Она погасла так же быстро, как и зажглась, и уступила место пляшущей зелени, сменившейся вспышками мерзкой и гнусной желтизны. Примерно каждую седьмую секунду диск тускнел, и все прочие цвета затапливал накат грязного багрянца, затмевавшего все.

«Бейнс настраивается на звуки», – сказал я себе и с известной долей беспокойства продолжил работу, окликнув через плечо моего клиента:

– Не пугайтесь, что бы ни произошло. Все в порядке!

Я занялся камерой. Вместо пленки или пластинок в нее был вставлен длинный рулон специально подготовленной бумаги. Засвечивать ее нужно было, вращая ручку и пропуская ленту через аппарат. На прокручивание ленты ушло около пяти минут, и все это время доминировали зеленые цвета, однако каждую седьмую секунду по вакуумным трубкам диска пробегали всплески тусклого багрянца. Вспышка эта была подобна ритму в некоторой неслышной, но, тем не менее, неприятной мелодии.

Вынув из камеры отснятую бумажную ленту, я уложил ее горизонтально на два стеллажа, которые устроил на своем модифицированном граммофоне. Там, где на бумагу оказали воздействие появлявшиеся на диске цветовые волны, на подготовленной поверхности появлялись причудливые и неправильные завитки.

Отмотав примерно фут ленты, я подсоединил ее свободный конец к пустому барабану на противоположной стороне аппарата, который в свой черед присоединил к приводящему часовому механизму граммофона. Далее я взял мембрану и аккуратно расположил ее над лентой. Вместо обычной иглы мембрана была оснащена прекрасно изготовленной кистью из металлических волокон примерно в дюйм шириной, перекрывавшей всю ширину ленты. Эта тонкая и гибкая кисть легко прикасалась к подготовленной поверхности бумаги, и когда я включил мотор, лента потекла под кисть, и тонкие волоски следовали всем малым шероховатостям поверхности.

Я приложил наушники к ушам и сразу же понял, что преуспел в своем замысле и действительно записал то, что слышал Бейнс в своем сне. На самом деле, я даже слышал внутренним слухом то, что он старался вспомнить. Я слышал слабое и далекое хрюканье, визг и пыхтение бесчисленного стада свиней. Необычайное было ощущение, и в то же время чрезвычайно ужасное и злое. Оно испугало меня, намекнув, что я внезапно и неожиданно оказался возле чего-то мерзкого, отвратительного и опасного.

Столь сильным и властным было это ощущение, что я сдернул наушники с ушей и сел, обводя взглядом комнату, пытаясь привести в норму свои чувства. Свет кругов делал комнату странной и нереальной, и у меня было такое чувство, что надо мной в воздухе парит нечто чудовищное. Я вспомнил то, что Бейнс рассказывал мне об ощущении, которое возникало у него всякий раз после того, как он поднимался из… того места: словно некая жуткая атмосфера следовала за ним вверх и наполняла его спальню. Теперь я полностью понимал его – настолько понимал, что для описания своего состояния в уме своем использовал те же самые фразы, что и он.

Обернувшись к Бейнсу, чтобы сказать ему кое-что, я увидел нечто необычное в центре «барьера».

Но теперь, прежде чем продолжить свое повествование, я должен объяснить вам, друзья, что совершенствовавшаяся мной новая защита обладает, так сказать, некоторыми фокусирующими свойствами.

В «Манускрипте Зигзанда» это формулируется следующим образом: «Избегай разнообразия цвета; и да не станешь внутри преграды из цветных огней; ибо цветом восхищается Сатана. И не может он обретаться в Бездне, если ты выступишь против него, вооружившись красным пурпуром. Посему будь предупрежден. Не забудь, что голубизна, цвет Господнего Неба, дарует безопасность и защиту».

Именно из этого утверждения, взятого из «Манускрипта Зигзанда», я позаимствовал саму идею моей новой защиты. Я хотел, чтобы этот защитный круг обладал фокусирующими и притягивающими качествами, на которые указывает манускрипт. Я провел множество экспериментов и доказал, что красный и фиолетовый цвета – две крайних противоположности спектра – представляют собой крайнюю опасность; поэтому я подозреваю, что они на самом деле притягивают к себе или фокусируют внешние силы. Любое действие или вмешательство экспериментатора чрезвычайно усиливается в своем результате, если оно предпринимается внутри преграды, составленной из этих цветов в определенных пропорциях и оттенках.

В то же самое время голубой цвет оказывает общее защитное действие. Желтый кажется мне нейтральным, а зеленый надежно защищает в определенных пределах. Оранжевый, насколько я могу судить, оказывает привлекающее воздействие, а синий сам по себе несколько опасен, хотя в определенных комбинациях с другими цветами может обеспечить весьма надежную защиту. Я еще не раскрыл и десятой доли возможностей, которые предоставляют мои круги. Они образуют некий цветовой оргáн, на котором я как бы играю мелодию из комбинаций цветов, которая может оказаться или безопасной, или адски ужасной по своим последствиям. Как вам известно, у меня есть пульт с отдельным выключателем для каждого из цветовых кругов.

Итак, друзья мои, вы теперь прекрасно поймете то волнение, которое я ощутил, заметив любопытное явление, обнаружившееся в самой середине моей защиты. Там появилась тень в виде кольца, однако она не лежала на полу, но как бы парила в нескольких дюймах над ним. Тень сгущалась и чернела прямо на моих глазах. Она как будто бы распространялась из своего центра во все стороны и все время делалась все темнее и темнее.

Я наблюдал в немалом удивлении, поскольку включенная мной комбинация цветов сулила известную безопасность… так сказать общую защиту. Дело в том, что я не намеревался фокусировать ее, пока не узнаю побольше. Вообще говоря, я собирался ограничить первый эксперимент поверхностным исследованием той сущности, с которой мне предстояло иметь дело.

Торопливо нагнувшись, я прикоснулся ладонью к полу, показавшемуся мне на ощупь совершенно нормальным, что заново убедило меня в том, что происходящее не связано с бесчинствами Сайитья, ибо таковая способна вовлечь в процесс нападения и использовать в нем сам материал защиты. Она может материализоваться буквально из всего, за исключением огня.

Наклонившись, я немедленно заметил, что ножки стола, на котором лежал Бейнс, уже отчасти скрыты все сгущавшейся тенью, а очертания рук моих сделались неясными в то мгновение, когда я ощупывал пол.

Распрямившись, я отодвинулся на пару футов, чтобы рассмотреть явление с некоторого расстояния. И в этот миг меня поразило то, что стол сделался каким-то другим… необъяснимо низким.

«Тень прячет его ножки, – подумал я. – Интересно, однако не следует позволять процессу заходить слишком далеко».

Я обратился к Бейнсу, пожелав, чтобы он перестал так концентрироваться:

– Расслабьтесь немного…

Однако он не ответил, и мне вдруг показалось, что стол сделался еще ниже.

– Бейнс, – уже закричал я, – перестаньте думать об этом!

И тут же все понял.

– Проснитесь! Проснитесь немедленно! – вскричал я.

Он уснул… позволил себе то самое, чего ни в коем случае не следовало делать, и опасность ситуации для нас обоих теперь возрастала вдвое. Неудивительно, что я добился столь хороших результатов!

Бедняга был переутомлен бессонными ночами. Я шагнул к нему, однако он молчал и не шевелился.

– Проснитесь! – крикнул я еще раз, тряхнув его за плечо. Отголоски моего голоса загуляли по пустой комнате, но Бейнс лежал недвижно, как мертвец.

Тряхнув его снова, я заметил, что уже до коленей погрузился в круглую тень. Она напоминала отверстие какой-то ямы. Ноги мои, начиная от коленей, утратили четкие очертания. Я топнул, и пол под моими ногами показался теплым и прочным, однако можно было не сомневаться в том, что ситуация зашла слишком далеко, и потому, шагнув к своему пульту, я переключил его на полную защиту.

Немедленно повернувшись обратно к столу, я испытал жуткое и досадное потрясение: стол, вне всякого сомнения, осел. Крышка его теперь находилась всего в паре футов от пола, а ножки, на взгляд, укоротились, подобно опущенной в воду палке. Погруженные в этот необычный круг, сотканный из темных теней и чрезвычайно напоминавший отверстие бездонной ямы, они казались короткими и нечеткими. Четкой оставалась только крышка стола, на которой лежал неподвижный Бейнс, вместе с ним буквально на моих глазах она погружалась в этот черный круг.

Нельзя было терять ни мгновения, и молниеносным движением я обхватил Бейнса руками и оторвал от стола. И в этот самый миг он хрюкнул… как боров, в самое мое ухо.

Звук этот пронзил меня иглой чистейшего ужаса. Мне казалось, что я держу на руках не человека, а свинью. Я едва не выронил Бейнса, а потом повернул его лицом к свету и попытался заглянуть в глаза. Они были полуоткрыты и обращены ко мне, и он смотрел на меня так, словно прекрасно видел.

Он снова хрюкнул, и небольшое тело его содрогнулось от этого звука.

Я вновь обратился к нему:

– Бейнс, вы слышите меня?

Глаза его по-прежнему смотрели в мои, и, не отрывая взгляда, он снова хрюкнул, как настоящая свинья.

Высвободив одну руку, я хлестко ударил его по щеке.

– Проснитесь, Бейнс! – закричал я. – Проснитесь!

Однако с тем же успехом можно было ударять по щеке труп.

Бейнс не отрывал от меня глаз. И тут, пригнувшись, я заглянул в его глаза более внимательно… Прежде мне никогда еще не доводилось видеть взгляд, полный такого безумного, неотступного и осознанного ужаса. Он сразу же заставил меня забыть про любую брезгливость. Вы понимаете меня?

Я бросил короткий взгляд на стол. Теперь он вернул себе прежнюю высоту и казался во всех отношениях нормальным. Необычная тень, напомнившая мне вход в жерло бездны, куда-то исчезла. Я ощутил облегчение, поскольку мне казалось, что, воспользовавшись полной защитой, я совершенно исключил всякую возможность частичной фокусировки. Я положил Бейнса на пол, и принялся раздумывать над тем, что мне теперь делать. Я не смел сделать и шага за пределы барьера, пока не рассеются любые опасные напряжения, способные задержаться в комнате. Не следовало и позволять ему оставаться спать в том состоянии, в котором он находился – даже внутри полной защиты… для этого требовались особые приготовления, а я не сделал их.

Признаюсь честно, я ощущал безумную тревогу. Взгляд мой снова обратился к Бейнсу, и я испытал новое потрясение: характерная круглая тень уже охватывала его лежащее на полу тело. Руки и лицо мужчины сделались странно расплывчатыми и нечеткими, словно бы видимыми сквозь несколько дюймов чем-то окрашенной воды, однако глаз его ничто не скрывало. Они смотрели вверх, смотрели немым и ужасным взглядом, пронзавшим эту жуткую сгущающуюся темноту.

Остановившись, одним резким движением я оторвал своего клиента от пола и взял на руки, и тут он хрюкнул в третий раз – совсем как свинья. Проклятье!

Стоя посреди барьера и держа Бейнса на руках, я снова оглядел комнату, а потом перевел взгляд назад – на пол. Густая тень все еще охватывала мои ноги, и я поспешно перешел на другую сторону стола. Посмотрев на тень, я обнаружил, что она исчезла; а потом снова поглядел вниз, на ноги, и буквально обмер: еще слабая тень уже окружала меня со всех сторон.

Я сделал шаг в сторону, и тень на моих глазах сделалась невидимой; а потом снова, не торопясь, пятно это стало окружать мои ноги.

Сделав еще шаг, я оглядел комнату, обдумывая возможность броска к двери. И прямо в этот же миг понял, что сделать это будет невозможно; поскольку в атмосфере комнаты творилось нечто неопределенное… некая тень скользила, кружила около барьера.

Посмотрев на ноги, я увидел, что тень вокруг них сделалась густой.

Я шагнул вправо и, когда тень исчезла, вновь оглядел просторную комнату, почему-то показавшуюся мне чудовищно огромной и незнакомой. Не знаю, сможете ли вы понять такое ощущение.

Внимательно вглядываясь, я заметил нечто, парившее в воздухе комнаты. Я не отводил глаз, должно быть, с минуту. За это время нечто сумело трижды облететь барьер. И вдруг я увидел его более четко: оно было подобно облачку черного дыма.

Тут у меня появился новый предмет для заботы: я вдруг ощутил какое-то совершенно необычное головокружение и одновременно почувствовал, что куда-то погружаюсь… погружаюсь телесно. Полный мерзкого страха, я посмотрел вниз и увидел, что уже по бедра погрузился в темное пятно, во всем, безусловно, подобное жерлу преисподней. Способны ли вы понять ситуацию? Я погружался в эту яму, и Бейнс оставался на моих руках.

Жуткий гнев овладел мной, и я нанес перед собой короткий удар правой ногой. Ничего плотного она не ощутила, пройдя сквозь темную мерзость и уткнувшись в стол. Волосы на моей голове стояли дыбом, по спине бегали мурашки – невидимое и неощутимое нечто создавало некое подобие электрического поля. Мне показалось, что если бы поле это было сильней, то я не сумел бы прорваться сквозь него. Интересно, сумел ли я донести до вас свои ощущения?

Я немедленно повернулся назад, однако тварь исчезла, но и здесь, возле стола вокруг ног моих начинала сгущаться серая округлая тень.

Шагнув на другую сторону стола, я на мгновение припал к нему: накатившая на меня волна ужаса – ужаса чрезвычайного, не похожего на все, что мне приводилось испытывать прежде – сотрясала все мое тело от ног до головы. Я ощущал, что в этот конкретный миг нахожусь рядом с тем, к чему не вправе приближаться ни один человек, если он хочет сохранить свою душу. И мне вдруг подумалось, что я, должно быть, еще не испытал и доли того кошмара, который испытывал в эти мгновения Бейнс, оцепеневшее тело которого покоилось на моих руках.

Снаружи барьера уже можно было видеть несколько загадочных облачков. Каждое из них казалось клубком черного дыма. Они росли прямо на моих глазах, и я несколько минут рассматривал их, постоянно переступая с места на место внутри возведенной мной защиты, чтобы не позволить тени вновь окружить мои ноги.

Наконец я понял, что эта постоянная смена положения превратилась в неторопливую и равномерную ходьбу по кругу внутри защиты, причем все это время мне приходилось держать на руках неестественно оцепеневшее тело бедняги Бейнса.

Это уже начинало утомлять меня, ибо, хотя он был невелик ростом, одеревеневшее тело оказалось чрезвычайно неудобно и утомительно держать; тем не менее, я не мог придумать, что можно сделать в таком положении. Дело в том, что я уже перестал трясти его или пытаться разбудить – по той простой причине, что ментально он находился в столь же бодром состоянии, как и я, и оцепенение охватывало его лишь телесно, являясь одним из следствий духовного воздействия сил зла, о котором он рассказывал мне.

К этому времени я уже выключил красный, оранжевый, желтый и зеленый круги, и мы находились под полной защитой синей области спектра… я видел, что отвращающие вибрации трех цветов, голубого, синего и фиолетового распространялись от вакуумных трубок, однако их явно не хватало для нашей защиты, и мне оставалось только попытаться каким-то образом принудить Бейнса к еще более глубоким усилиям воли, чем он и так прилагал, или рискнуть и опробовать новую комбинацию защитных цветов.

Я чувствовал в эти мгновения, как медленно и неуклонно нарастает опасность: грозные напряжения собирались в воздухе вне барьера, страшней и страшней становилось и наше положение внутри круга. Постоянные возвращения тени доказывали, что степень моей защиты остается недостаточной.

Короче говоря, я опасался, что находящийся в своей странной коме Бейнс в буквальном смысле этого слова представляет собой дверь в стене моей обороны, и если я не сумею разбудить его или найти правильную комбинацию цветов, создающую вибрацию, отвращающую воздействие именно угрожавших нам сил, нас ожидают весьма мрачные перспективы. Я понимал, что совершил непростительную ошибку, опрометчиво позволив Бейнсу уснуть, подпав под гипнотический эффект воспоминаний о своих пусть и кошмарных снах.

В том случае, если мне не удастся повысить отражающую способность барьеров или разбудить своего подопечного, оставалось думать или о бегстве к двери, – хотя собравшаяся с наружной стороны барьера атмосфера начисто исключала подобный метод спасения, – или о том, чтобы выбросить Бейнса за пределы защитного круга, что, конечно же, равным образом было попросту невозможно.

Все это время я ходил и ходил по кругу внутри барьера и вдруг заметил, что угрожавшая нам опасность приобрела новый оборот. Внутри находившейся посреди защитного круга тени образовался густо-черный круг примерно в фут шириной. Он рос прямо на моих глазах. Видеть это было ужасно. Чернота расползалась, и поперечник ее уже достигал ярда.

Я поспешно опустил Бейнса на пол. Внешняя сила явно прилагала колоссальные усилия, чтобы прорваться внутрь защиты, и мне оставалось только прибегнуть к последней мере, чтобы заставить его проснуться. Схватив ланцет, я закатал левый рукав его рубашки.

Я понимал, что иду на огромный риск, поскольку нет сомнения в том, что кровь чрезвычайным образом привлекает падших духов.

У Зигзанда это особенно подчеркивается в одном отрывке, который звучит приблизительно так: «В крови заключен Глас, взывающий ко всему пространству, и Чудища Бездны слышат его, а услышав, – алчут. Такоже обладает она великой силой, дабы возвратить назад душу, безрассудно удалившуюся от тела, в котором ей положено обитать по природе. Однако горе тому, кто прольет кровь в час смертельной беды, ибо Чудища непременно услышат Глас Крови».

Мне приходилось идти на такой риск. Я понимал, что кровь будет взывать к внешним силам; но равным образом мне было известно, что я должен вопиять еще более громко, чтобы достучаться до той части сущности Бейнса, которая заплутала в глубинах преисподней.

Прежде чем нанести ему порез, я посмотрел на тень. Она разрослась, и ближний ее край уже находился не более чем в двух футах от правого плеча Бейнса, и край этот подползал на глазах все ближе и ближе к нему – так перемещается тлеющий край бумаги. Облик тени сделался куда менее призрачным и бесплотным, чем прежде. Он буквальным образом уподобился жерлу черной бездны.

– Пора, Бейнс, – проговорил я, – заставьте себя вернуться. Проснитесь! – и с этими словами быстро провел ланцетом по его коже.

Я постарался, чтобы ранка была небольшой. На ней собралась капелька крови, пробежала по запястью и скатилась на пол. И в этот самый миг произошло то, чего я как раз и боялся. По комнате прокатился громовой раскат, и над полом вовне барьера загуляли грозные с виду сполохи мрачного света.

Я воззвал к своему пациенту еще раз, пытаясь говорить голосом уверенным и ровным, хотя круг жуткой тени растекся на всю часть окруженного защитным кольцом пола, так что мы с Бейнсом как будто бы висели над неизреченно-черной пустотой, полной мрака и ужаса, взиравших на меня из ее недр. И все это время, опустившись на колени возле распростертого на полу Бейнса, я ощущал под ногами прочный пол.

– Бейнс! – вновь воззвал я к нему, стараясь, чтобы в голосе моем не прозвучало отчаяние. – Бейнс, проснитесь! Проснитесь же, наконец! Проснитесь!

Однако он и не думал шевелиться, только смотрел на меня глазами, полными тихого ужаса, обращенными ко мне из глубин какой-то жуткой вечности.

К этому мгновению вся тень вокруг нас уже сделалась черной, и я вновь ощутил это странное и жуткое головокружение. Вскочив на ноги, я подхватил Бейнса и, перешагнув через первый из предохранительных кругов, фиолетовый, стал между ним и синим, прижимая спящего к себе так, чтобы ни одна часть его беспомощного тела не могла выставиться за пределы синего и голубого кругов.

Из черного жерла тени, заполнившей теперь всю охваченную моим оборонным кольцом часть комнаты, раздался слабый звук – донесшийся не откуда-то из близи, но из каких-то неведомых бездн. Слабым он был, едва слышным и растворявшимся в пространстве, однако же я угадал в нем несомненный свиной гвалт, создаваемый неисчислимым множеством этих животных. И в этот самый миг, словно отвечая на услышанный призыв, Бейнс по-свиному хрюкнул на моих руках.

Так стоял я между стеклянными вакуумными трубками защитных кругов, в потрясении взирая в разверзшееся под моим правым локтем черное и грозное жерло, опускающееся в самые недра ада.

Все произошло настолько не так, как я предполагал, и при этом столь постепенно и вместе с тем столь внезапно, что я не мог узнать себя самого. Разбитый умственным параличом, я не мог думать ни о чем другом, кроме того что всего в двадцати футах от меня находится дверь, закрывающая от меня нормальный и обыкновенный мир; а мне приходится здесь иметь дело с неведомой опасностью, не имея ни малейшего представления о том, как можно избежать ее.

Друзья мои, вы поймете лучше весь ужас нашего положения, если я скажу вам, что в синем свете внешних кругов я видел теперь сотни и сотни маленьких облачков, подобных клочьям черного дыма, бесконечной и упрямой вереницей круживших вокруг и снаружи барьера.

И все это время я держал на руках одеревеневшее тело Бейнса, пытаясь не поддаваться брезгливости, неизбежно возникавшей при каждом испущенном им свином хрюканье. Он хрюкал каждые двадцать или тридцать секунд, как бы отвечая на свиногласие, доносившееся снизу и едва слышное для моего уха. Честно скажу вам, что мне было бы проще держать труп, чем стоять там на грани между физической смертью, с одной стороны, и гибелью души, с другой.

Тут из бездны, находившейся столь близко от меня, что локоть мой и плечо нависали над ней, снова донесся слабый, едва различимый свиной ропот, такой далекий, что его можно было счесть отголосками эха.

Бейнс отозвался на него настолько свиноподобным визгом, что каждая фибра моего существа воспылала истинно человеческим и оправданным отвращением, и холодный пот покрыл мое тело буквально с ног до головы. Собрав волю в кулак, я попытался заглянуть в жерло великой бездны, и тут второй раз по всей комнате прокатился тихий гром, сотрясший и ожегший каждый сустав в моем теле.

Наклонившись, чтобы заглянуть в бездну, я ненароком на миг выставил одну из пяток Бейнса за пределы синего круга, и доля напряжения, скапливавшегося снаружи барьера, явным образом разрядилась через нас с ним. Если бы я стоял внутри защитного кольца, а не был изолирован от него фиолетовым кругом, тогда последствия оказались бы для нас куда более серьезными, а так мне удалось обойтись психическим ощущением той жуткой грязи, которое здоровый и нормальный человек всегда испытывает, оказавшись в непосредственной близости от чудовищ внешнего мира. Помните, как я описывал вам то же самое чувство, которое испытал, оказавшись возле руки, фигурировавшей в деле Врат?

Интересно упомянуть и про чисто физические эффекты воздействия: левый ботинок Бейнса вспороло, брючина обгорела до колен, а на ноге остались какие-то спиральные, синего цвета отметины.

Я замер на месте, удерживая Бейнса и сотрясаясь всем телом. Голова болела, и в каждом суставе ощущалось странное онемение, однако любая физическая боль не шла ни в какое сравнение с одолевавшим меня умственным унынием. Я чувствовал, что нам с Бейнсом пришел конец! У меня не было места, чтобы повернуться или пошевелиться в пространстве между самым внутренним фиолетовым кругом и голубым снаружи, поскольку расстояние между ними составляло всего тридцать один дюйм, включая дюйм ширины синего круга. Итак, я был вынужден оставаться там в полном бездействии, в любой момент ожидая нового потрясения и не имея уже способности думать.

В таком положении я простоял минут пять. После того как его поразило напряжением, Бейнс более не хрюкал, и за это я был искренне ему благодарен, хотя и могу признаться, что на один миг заподозрил, что он умер.

Из черных уст слева от меня не доносилось ни звука, и я сумел постепенно вернуть себе душевное равновесие, оглядеться и чуточку подумать. Я снова чуть наклонился, чтобы заглянуть непосредственно внутрь адского жерла. Край округлого отверстия теперь вырисовывался вполне четко и казался образованным твердым материалом, подобным черному стеклу.

Твердость эта прослеживалась на вполне внушительное расстояние, хотя и не слишком явно. Середину этого удивительного феномена занимала простая и ничем не смягченная чернота… бархат ее, казалось, втягивал в себя свет из комнаты. Я не видел ничего другого, и если из дыры этой исходило что-то помимо полного молчания, это следовало назвать страшным зовом, который с каждой минутой пугал меня все больше и больше.

Я повернулся медленно и осторожно, стараясь, чтобы ни я сам, ни Бейнс какой-то частью своего тела не выставился за пределы синего круга. И тут я заметил, что состояние комнаты за его окружностью изменилось самым решительным образом: странные клочья черного дыма умножились в числе и превратились в мрачную и неровную преграду, неустанно обращавшуюся вокруг, и полностью скрывавшую от меня стены комнаты.

Быть может, минуту я потратил на изучение этого явления, и тут комната слегка содрогнулась. Сотрясение продлилось три или четыре секунды, а потом все как будто успокоилось; однако повторилось снова через половину минуты, а потом повторилось еще, и еще, и еще раз. Странный ритм этих колебаний напомнил мне вдруг о деле с наваждением «Ярви». Помните его?

Комната еще раз содрогнулась, и волна смертоносного света заиграла снаружи барьера; и тут внезапно помещение наполнил странный ропот… оглушительный визг и хрюканье, целая буря свиных голосов.

Она сменилась полным молчанием, и лежавший на моих руках оцепенелый Бейнс получил возможность дважды хрюкнуть в ответ. Тогда оглушительный поток свиногласия разразился снова, заливая комнату потопом визга, сопения, пыхтения и воя. А когда поток постепенно ослабел, над головой моей прокатился гаргантюанский хрюк, который была способна породить только глотка колосса, после чего на комнату вновь обрушился сокрушительный хор многомиллионного свиного стада.

В этом звуке слышался не хаос – в нем угадывался некий дьявольский ритм. И внезапно он стих, превратившись в многогортанный свиной шепот, нарушавшийся лишь отдельными и не слишком громкими хрюканьями немыслимых свиных легионов; а потом над нами снова прокатился оглушительный свиной голос. И когда он смолк, миллионный глас несчетного свиного множества снова запульсировал в комнате; и каждую седьмую секунду, – чтобы знать это, мне не были нужны остававшиеся на запястье часы, – глотка неведомого чудовища исторгала немыслимой силы хрюк, а Бейнс, оцепеневший на моих руках, вторил человеческим горлом свиной мелодии.

Истинно говорю вам: я содрогался всем телом, и так покрытым холодным потом. Кажется, я молился, но если молитва и сходила с моих уст, то я не помню, о чем просил в ней. Мне никогда еще не приходилось испытывать и ощущать того, что ощущал я там, в этом пространстве шириной в тридцать один дюйм, держа на руках хрюкающую тварь и прислушиваясь к адской мелодии, доносившейся из самой великой бездны, когда по правую руку от меня кружили силы, способные превратить мою плоть в кучку опаленных лохмотьев, если бы мне пришло в голову перескочить через барьеры.

А потом, с такой же внезапностью, с которой приходит неожиданный гром, буря свиногласия стихла, настала тишина, и комнату наполнил немыслимый ужас.

Молчание тянулось и тянулось. Вы можете счесть мои слова глупыми, однако тишина как будто капала в комнату. Не знаю, почему мне так казалось, однако эти слова передадут вам то, что я ощущал, стоя и держа на руках тело негромко похрюкивавшего Бейнса.

Круглое, мрачное, угольной черноты облако, охватило мою защиту извне и кружило вокруг, кружило, кружило медленным и нескончаемым движением. А за этой черной стеной вращающегося облака незримым для меня образом в комнату втекало безмолвие смерти. Понятно ли я говорю?

Можете представить себе, какому безумному умственному и психическому напряжению я подвергался… Однако меня весьма серьезно интересует причина, согласно которой мозг мой настаивал на том, что по всей комнате гуляет капель тишины: я либо приближался тогда к сумасшествию, либо психически настроился своими чувствами на некую аномальную реальность, в которой тишина перестала являться абстракцией и сделалась для меня конкретной и определенной, так как, если воспользоваться глупой и неточной аналогией, невидимая атмосферная влажность становится конкретной и зримой, осаждаясь в качестве воды. Интересно, занимает ли вас эта мысль в той же степени, что и меня?

И тут, нечто во мне подсказало, что неспешно приближается новая жуть. Это предчувствие… знание, зовите его как угодно, оказалось настолько сильным, что я вдруг ощутил, как горло мое словно сдавила внешняя сила… Я понял, что не могу более терпеть; что если произойдет что-то еще, я просто достану свой револьвер и выстрелю в голову Бейнсу, а потом и себе, закончив, таким образом, эту страшную историю.

Впрочем, это чувство скоро прошло; я ощутил некий прилив сил и готовность встретить свою судьбу лицом к лицу. К тому же меня вдруг осенила первая, еще не слишком определенная идея в отношении того, как можно обеспечить свою безопасность; однако я был слишком ошеломлен, чтобы в точности сообразить, каким образом можно помочь себе.

Тут в комнату проник низкий, доносящийся откуда-то издали визг, и я понял, что беда совсем рядом. Я неторопливо нагнулся влево, стараясь, чтобы ноги Бейнса не выставились из синего круга, и заглянул вниз, в черноту жерла, отвесно уходившего в неведомые глубины прямо под моим левым локтем.

Визг умолк, однако в недрах черноты появилось нечто – какое-то далекое светящееся пятно. Погрузившись в угрюмое молчание, я в течение десяти долгих минут разглядывал это пятно. Оно постоянно увеличивалось и стало как бы заметнее, и все же терялось в далекой и страшной бездне.

И пока я стоял и глядел, вновь раздалось негромкое хрюканье, и Бейнс, все это время казавшийся поленом в моих руках, ответил на него тихим животным визгом, заново пробудившим во мне отвращение.

А потом произошла любопытная вещь: вокруг края жерла, только что казавшегося черным стеклом, вдруг появилось мертвенное свечение. Оно запульсировало, вращаясь вдоль края в обратную сторону вращению черного пухлого облака, стеной кружившего вовне барьера.

Странный свет этот скоро погас, и неизмеримые глубины донесли до меня жуткое дыхание чудовищной твари, поднимавшейся наверх из преисподней. Если бы я сказал, что на меня пахнуло вонью, эти слова достаточно хорошо описали бы суть происходящего, однако я не в силах описать то духовное омерзение, которое мне пришлось испытать. Мне казалось, что эта тварь замарает меня до самых недр моего существа, если я не сумею отразить ее приближение последним напряжением воли.

Я резко отодвинулся от жерла в сторону внешнего из кругов. Не следовало допускать, чтобы какая-нибудь часть моего тела оказалась над бездной, открытой воздействию отвратительной силы, поднимающейся из неведомых глубин.

Таким образом, отвернувшись от центра созданной мной защитной ограды, я увидел нечто новое, ибо по ту сторону мрачной стены, вершившей свое движение снаружи, совершалось нечто… нечто многоликое.

Первым делом я заметил странное возмущение во вращающейся облачной стене. Возмущение это располагалось дюймах в восемнадцати от пола, прямо напротив меня. Здесь вращающуюся черную стену что-то мутило, как если бы кто-то орудовал в ней. Странное это возмущение имело в поперечнике не более фута, и оно не осталось напротив меня, движение стены сносило его в сторону.

Когда оно снова оказалось напротив меня, я заметил, что стена чуть прогибается внутрь в мою сторону; когда его отнесло прочь, я заметил в стене еще одно похожее возмущение, а за ним третье, за ним четвертое; находясь в разных частях неторопливо вращающейся черной стены, все они отстояли не более чем на восемнадцать дюймов от пола.

Когда первый из выступов вновь оказался напротив меня, я заметил, что легкая выпуклость явно превращается в тянущееся ко мне щупальце.

Выступы эти покрывали теперь всю движущуюся стену. Они тянулись внутрь и удлинялись и все время находились в постоянном движении.

Внезапно один из них лопнул или раскрылся у самой вершины, и изнутри на мгновение выглянул кончик бледного, но, несомненно, свиного рыла. Мерзкий пятачок исчез почти мгновенно, однако я успел рассмотреть его во всех подробностях; и через какую-то минуту справа от меня выглянул второй, исчезнувший столь же быстро… скоро я не мог взглянуть на основание странного движущегося вокруг барьера кольца, чтобы не увидеть в том или ином его месте выставившегося на мгновение кончика свиной морды.

Ум мой пребывал при этом в весьма странном состоянии. Меня со всех сторон, спереди, сзади и по бокам, окружало столько сверхъестественного, что в известном отношении это служило даже средством против страха. Понимаете? Я был настолько ошеломлен, что творящиеся вокруг меня ужасы делались от этого менее реальными. Я взирал на них как дитя, глядящее из окна скорого поезда на пролетающий мимо ночной ландшафт, странным образом освещаемый огнями неизвестных заводов. Попробуйте понять это.

Тело Бейнса недвижно каменело в моих руках; и спина моя уже перетрудилась настолько, что все тело превратилось в одну тупую боль, однако я лишь отчасти осознавал это, на мгновения выпадая из психической реальности в физическую, чтобы переложить клиента поудобнее, отыскав другое положение, более терпимое для моих утомленных рук и спины.

Тут вдруг объявилось и нечто новенькое – густое и весомое, одиночное хрюканье властным и диким образом вкатилось в комнату. Неподвижное тело Бейнса дрогнуло на моих руках, и он трижды хрюкнул в ответ голосом молодого поросенка.

В верхней части движущейся стены черные облака расступились, и в прорехе мелькнуло на мгновение свиное копыто и нога до колена. Оно находилось примерно в девяти или десяти футах над полом. Едва копыто исчезло, по ту сторону облачной вуали послышалось низкое хрюканье, вдруг превратившееся в целый хорал визга, сопения и воя, сливающегося в единый мотив. Мелодии чудовища… хрюк за хрюком, визг за визгом, вой за воем сливались в жуткое крещендо, воплощавшее в себе звериную алчность, подвиги и деяния из некоего адского подземелья… Однако не стоит стараться, я не способен передать его. Моя власть над словом попросту недостаточна для того, чтобы выразить человеческой речью все, что открывало мне это завывающее свиноголосие. В нем чувствовалось нечто настолько необъяснимо низменное в своей чудовищности и жути, настолько находящееся за пределами понимания человеческой души, что обыкновенный страх смерти, при всех сопровождающих его муках, ужасах и скорбях, казался чем-то мирным и тихим, бесконечно святым рядом со страхом перед неведомыми исполнителями этой жуткой и грубой мелодии. И звук этот обитал рядом со мной, в этой комнате, находился совсем неподалеку. И все же я как будто не замечал ее стен, словно бы находился в гулком и огромном, воистину гаргантюанском коридоре. Забавно! Эти два слова – гаргантюанский коридор – застряли в моей памяти.

И пока хаотическое биение свиноустой мелодии пульсировало вокруг меня со всех сторон, его пронзал одинокий хрюк, одинокий и повторяющийся голос Свиньи, ибо теперь у меня не было никаких сомнений в том, что я имею дело именно с этим чудовищем, со Свиньей.

В «Манускрипте Зигзанда» тварь эта описывается следующим образом: «Сие есть Свиния, над которой властен лишь один Всемогущий. Тот, кто во сне или в час беды услышит глас рекомой Свинии, да удалится. Ибо сия Свиния принадлежит к роду внешних Чудовищ; да не приблизится к ней никто из людей, и да удалится он, услышав ее голос, ибо властвовала Свиния в первом мире, и будет править вторым в конце его. И поелику властвовала Свиния на земле, хощет она вернуться на землю. Жутким будет ущерб душе твоей, если не устрашишься и подпустишь к себе эту тварь. И так скажу всем: если нагрянет на вас злая сия беда, помните о кресте, ибо единственно он вселяет в Свинию ужас».

Там сказано много больше, однако я не помню всего, и то, что я воспроизвел, представляет самую суть.

Итак, я держал Бейнса, разражавшегося свиным визгом всякий раз в ответ на голос Свиньи. Удивляюсь тому, что я не сошел с ума прямо на месте. Должно быть, вызванное ситуацией оцепенение мыслей и чувств помогло мне пережить это мгновение.

Спустя минуту, а быть может, и через пять минут я вдруг ощутил предупреждение, пробившееся сквозь мои оцепенелые чувства. Я повернул голову; однако за спиной моей ничего не было, тогда наклонившись влево, я заглянул в ту черную бездну, которая открывалась прямо под моим локтем. В этот миг всяческое рыкающее свиногласие смолкло, и я заглянул в недра черного эфира, из которых неторопливо всплывала бледная и далекая, огромная свиная морда.

Она росла и росла с каждым мигом. Неподвижная с виду, бледная свиная харя поднималась из неведомых глубин. Только тогда, в тот самый миг я окончательно понял, с каким чудовищем имею дело.

Быть может, целую минуту я взирал во тьму на эту тварь, парившую в великой дали подобием некой далекой планеты, повисшей в ошеломляющей пустоте. И тут ко мне разом, в единый миг, вернулась вся власть над собой и над своими способностями. Если чрезмерное напряжение наделило меня благодатной анестезией ошеломления, то внезапное явление этого высшего ужаса, напротив, вырвало меня из бездействия. Один-единственный момент вырвал меня из апатии и направил к спасению.

Я понял, что благодаря какой-то случайности далеко переступил все прежде знакомые мне пределы и оказался теперь на той почве, где не имеет права пребывать человеческая душа, и что через горстку ничтожных земных минут могу расстаться с жизнью.

О том, перешел ли Бейнс тот предел, за которым для него уже не было возврата, я не знал, да и не мог знать. Я осторожно положил его на бок между внутренними кругами – то есть между фиолетовым и синим – и он остался лежать, неторопливо похрюкивая. Опасаясь того, что страшный момент все же настал, я извлек пистолет. Следовало покончить с нашими жизнями еще до того, как эта тварь поднимется из глубин: ибо как только Бейнс в своем тогдашнем состоянии подпадет, если можно так выразиться, под индуктивные силы чудовища, он перестанет быть человеком.

И тогда случится, как это было с Астером, оставшимся вне Пентакля в деле Черной Вуали, то, что можно назвать только патологической духовной переменой – иначе говоря, произойдет гибель души.

Тем не менее, нечто посоветовало мне не стрелять. Быть может, это покажется вам чем-то невероятным, но я уже намеревался убить Бейнса и остановила меня лишь полученная извне четкая весть.

Признаюсь, она вселила в меня огромную надежду, ибо я понял, что в происходящее с нами вмешались силы, управляющие вращением внешних сфер. Однако сам факт такого вмешательства еще раз показал мне, в какую духовную опасность попали мы, ибо эта непостижимая защитная сила вмешивается в нашу жизнь лишь для того, чтобы стать между душой человека и чудовищами внешнего мира.

Получив это известие, я распрямился как хлыст и повернулся к бездне, ступив над фиолетовым кругом прямо в жерло тьмы. Я пошел на этот риск, чтобы добраться до своего пульта, оставшегося на стеклянной полке под крышкой стола. Я не мог избавиться от ужаса, овладевавшего мной при мысли о том, что я могу упасть прямо в эту жуткую черноту. Ноги мои ступали по твердому полу, однако я как будто ступал над черной пустотой, подобной открывшейся под моими ногами беззвездной ночи, и харя приближавшейся Свиньи маячила где-то далеко под моими ногами… безмолвная и немыслимая тварь из бездны – бледная, всплывающая наверх свиная морда, обрамленная немыслимой чернотой.

Два быстрых и нервных шага позволили мне оказаться возле находившегося в центре комнаты стола, стеклянные ножки которого явно зависли в пустоте. Я схватил свой пульт, выдвинул эбонитовую пластину, на которой находился выключатель голубого круга. Питавшая этот контур батарея находилась справа в ряду из семи батарей, причем каждая из них была помечена буквой, соответствовавшей цвету ее круга, так что в миг необходимости я мог моментально выбрать нужную мне.

Схватив переключатель с буквой «Г» на нем, я получил достаточно суровое предупреждение о тех неведомых опасностях, которым я подвергался, совершая свое короткое путешествие в два шага: жуткое головокружение внезапно возвратилось, какой-то страшный миг я видел все вокруг, словно сквозь мутное стекло или воду.

Под моими ногами где-то вдалеке маячила Свинья, которая странным образом сделалась привлекательнее на вид и много ближе… она казалась уже колоссальной. Получалось, что она приблизилась ко мне буквально за один миг. И тут вдруг мне показалось, что я перемещаюсь вниз всем своим телом.

Я ощущал, что жуткая сила стремится столкнуть меня в это жерло, однако напряжением всей своей воли я нырнул в скрывавшее все вокруг дымное облако и достиг фиолетового круга, внутри которого передо мной лежал Бейнс.

Там я опустился на корточки и, вытянув обе руки перед собой, подцепил ногтями указательных пальцев эбонитовое основание голубого круга и приподнял его, но так осторожно, чтобы, когда эбонитовая пластина достаточно оторвалась от пола, запустить под нее кончики пальцев. Я постарался, чтобы пальцы мои не заходили дальше внутренней стороны светящейся трубки, располагавшейся на двухдюймовом основании из эбонита.

Я распрямлялся крайне неторопливо, поднимая с собой край голубого круга. Ноги мои находились между синим и фиолетовым кругами, и только голубой круг отделял меня от внезапной смерти: если бы трубка лопнула под тем необычным напряжением, которое я прилагал к ней в тот миг, мы с Бейнсом немедленно переселились бы в иной мир.

Итак, друзья, можете представить себе, как я себя чувствовал. Пальцы, в особенности кончики их, и запястья мои неприятно покалывало, голубой круг странным образом вибрировал, словно под напором неведомых частиц, в немыслимом числе бомбардировавших его. А вокруг светящихся стеклянных трубок на пару футов от моих рук кипело облачко крошечных искр, образовавших необычайное гало.

Переступив через синий круг, я толкнул голубым кругом медленно кружившую черную облачную стену, отчего вокруг трубки побежали бледные вспышки. Они разбегались в стороны, пока не достигли того места, где голубой круг пересек синий, и там замерцали, производя резкий треск.

Я медленно и осторожно продвигался вперед с голубым кругом, и тут произошло самое неожиданное: стена облака отступила от него и как будто бы поредела. Опустив свой край круга на пол, я переступил через Бейнса и шагнул прямо в жерло преисподней, перенося над столом другой край круга. Эбонитовые пластины скрипели, словно бы собираясь немедленно переломиться, однако кольцо выдержало.

Вновь поглядев в недра этой тьмы, я увидел под собой жуткую и бледную голову Свиньи, охваченную кружком непроглядной ночи. Меня поразило то, что она слабо светилась… каким-то гнилостным собственным светом. И находилась совсем рядом – относительно, конечно. Никто не мог бы определить расстояние в этой черной пустоте. Снова взявшись за край голубого круга, я наполовину выставил его за пределы синего, а потом подхватил Бейнса и перенес его на часть пола, огороженную голубым кругом. После этого я поднял круг и перенес его вперед настолько быстро, насколько смел это сделать, поеживаясь при всяком скрипе соединений, непривычных к подобному обращению. И все это время подвижная облачная стена отступала перед краем голубого круга так, как если бы ее выдувал невидимый и неслышимый ветер.

Время от времени над голубым кругом стали мерцать неяркие искры, и я уже начинал опасаться, что он может не выдержать моих усилий, пока я не вытащу его целиком за пределы общего круга защиты.

Я надеялся, что как только это произойдет, все сверхъестественные напряжения вокруг нас прекратятся и снова сконцентрируются вокруг колец под притяжением противоположно заряженного поля.

Тут за моей спиной что-то резко стукнуло, и задребезжал голубой круг, уже полностью перенесенный мной за пределы фиолетового и синего кругов, и оставленный на полу. В тот же самый миг по комнате прокатился негромкий раскат грома, за которым последовал непонятный мне рык. Черная кружащая пелена вокруг нас просветлела, и комната вновь стала видимой, только видеть в ней было нечего, кроме характерного мерцания синего света, пробегавшего над полом.

Обернувшись к своей защите, я увидел, что она окружена черной вращающейся стеной тумана, снаружи казавшейся совершенно странной. Она напоминала слегка подрагивавшую широкую трубу, сотканную из черного облака и протянувшуюся от потолка к полу, а сквозь нее я иногда замечал с той или иной степенью ясности очертания синего и фиолетового кругов. И тут комнату вдруг наполнило жуткое присутствие, придавившее меня весом ужаса, содержавшего в себе самую суть духовной смерти.

Стоя на коленях возле Бейнса в голубом круге, временно ошеломленный и лишенный возможности мыслить, я не мог найти дальнейшего пути к спасению, и в тот миг это было мне безразлично. Я понимал, что только что избежал немедленного уничтожения, и был настолько возбужден, что меньшие ужасы вызывали у меня безразличие.

Бейнс все это время спокойно лежал на боку. Перекатив его на спину, я попытался рассмотреть его глаза, стараясь ни в коем случае не заглядывать прямо в них, поскольку если мой подопечный уже пересек тот предел, из-за которого не возвращаются, он мог быть опасен. То есть, если заблудшую часть его существа уже потребила Свинья, Бейнс должен был сделаться духовно доступным для нее и мог представлять уже не более чем плотскую оболочку, оставшуюся от человека, заряженную излучением чудовищного эго Свиньи, и потому являть собой то, что я за неимением лучшего определения назову духовной заразой, каковая лучше всего передается взглядом и способна вызывать чрезвычайно опасное воспаление мозга.

Я обнаружил в глазах Бейнса выражение крайнего расстройства, обращенного внутрь; собственно, не выражение, а рефлекс, переданный от ментального ока физическому глазу и как бы приводящий его в состояние задумчивости, а не зрения. Не знаю, понятно ли я выразился? И вдруг со всех сторон комнаты вновь послышался топот копыт, производя впечатление того, что тысяча или более свиней от полной неподвижности перешли в безумное бегство. Вся буйная волна животного звука как будто бы направлялась к по-прежнему кружившей и подрагивавшей трубе черного дыма, поднимавшейся от пола до потолка по периметру фиолетового и синего кругов.

Звуки вдруг смолкли, и я увидел, как из середины моего защитного круга поднимается нечто. Поднимается упорно и неторопливо… бледное и огромное, разрывающее колыхавшуюся и кружившую облачную трубу… чудовищное и мерзкое рыло, восставшее из неисповедимой бездны… Оно поднималось все выше и выше, делалось подобием отвратительного холма. За поредевшей облачной завесой я увидел один маленький глаз… с тех пор я не могу посмотреть на глаз обыкновенной свиньи, не вспомнив этого ощущения. Глаза той Свиньи пылали пламенем ада, и злобное знание сверкало из их глубин.

И тут внезапно мной овладел жуткий ужас, ибо я заметил начало того конца, которого страшился все это время… за медленным кружением облачной завесы фиолетовый круг оторвался от пола. Его зацепило и подняло чудовищное рыло.

Напрягая зрение, пытаясь разглядеть то, что совершается внутри колыхавшейся облачной трубы, я увидел, что фиолетовый круг тает, и ручейки фиолетового огня стекают по обе стороны бледного рыла. И когда он расплавился до конца, атмосфера в комнате преобразилась. Черная труба вспыхнула тусклым и мрачным багрянцем, густой красный свет наполнил все помещение.

Изменение это было похоже на то, как если бы я смотрел через цветное стекло на какой-то источник света и стекло это вдруг вырвали из моей руки. Однако чувства донесли до меня еще одну перемену. Жуть, появившаяся в комнате, оказалась совсем рядом с моей душой. Понимаете ли вы это? До этого мгновения она просто угнетала меня – так, как перспектива смерти смущает дух в один из холодных и мрачных дней. Но теперь присутствие этой жути превратилось в непосредственную угрозу, я воистину ощущал приближение мерзости. Это было жутко, жутко и непереносимо.

И тут Бейнс зашевелился. Впервые с того момента, как он уснул, оцепенение оставило его, и, перекатившись на живот, он по-звериному встал на четвереньки, а потом рванулся с места через голубой круг прямо к твари, находившейся внутри моей защиты.

Вскрикнув, я дернулся, чтобы остановить его, однако цели этой достиг не мой голос. Это сделал голубой круг – Бейнс отлетел от него, словно отброшенный какой-то невидимой рукой. По-свиному подняв кверху голову, он взвизгнул как поросенок и припустил внутри голубого круга, обегая его раз за разом. Дважды пытался он проникнуть сквозь круг к жути, ожидавшей его за колышущейся дымной стеной, и каждый раз его отбрасывало, после чего он разражался свиным визгом, а гулявшие по комнате отголоски его воплей превращались в доносящиеся из великого далека.

К этому времени я был уже вполне уверен, что Бейнс и в самом деле пересек ту черту, за которой не бывает возврата, и понимание этого родило в моей душе новый, незнакомый с надеждой ужас и жалость к моему клиенту, а также жестокий страх за себя самого. Я знал, что в таком случае рядом со мной находится не Бейнс, а чудовище и что ради собственной безопасности мне следует выставить его за пределы голубого круга.

Прекратив свою безустанную беготню по кругу, он лежал теперь на боку, то и дело хрюкая самым отвратительным образом. А когда медленно кружащие облака чуть проредились, я вновь с достаточной ясностью увидел мертвенно-бледную харю. Она все еще поднималась, но медленно, очень медленно, и во мне опять возникла надежда на то, что защита окажется способной задержать ее. Я увидел, что жуть эта смотрит на Бейнса, и в этот же миг спас свою жизнь и душу, поглядев вниз. Там, возле моих ног, на полу лежала похожая на человека тварь, тянувшая ко мне руки, чтобы ухватить за щиколотки. Еще секунда – и я вылетел бы наружу из круга. Понимаете, что случилось бы со мной в таком случае?

Времени на колебания не оставалось. Прыгнув с места, я навалился коленями на Бейнса. После недолгого сопротивления он сдался; но я снял с себя подтяжки и завязал ими его руки за спиной. Само прикосновение вселяло в меня отвращение, как если бы я прикасался не к человеку, а к чудовищу.

Закончив это дело, я заметил, что красное свечение в комнате заметно сгустилось и в ней стало темнее. После разрушения фиолетового круга в комнате стало существенно темнее, но в сгущавшейся в ней тьме угадывалось куда более жуткое качество. Казалось, что в атмосферу комнаты проникло нечто… какая-то разновидность чистейшего мрака, и вопреки свету голубого кольца, и отблескам синего, спрятанного внутри облачной трубы, красного было больше, чем чего-то еще.

Напротив меня огромное, скрытое облаком чудовище казалось неподвижным внутри синего круга. В любой момент я мог видеть его смутные очертания, а там, где облачный круг редел, отчетливо различал мерзостную, увенчанную рылом груду, светящуюся мертвенным, бледным светом, обращенную ко мне одним гаргантюанским боком, возле основания которой из щели сверкал белком единственный глаз.

Наконец посреди мрачного ржавого тумана я увидел то, что убило во мне надежду и повергло в жуткое отчаяние, ибо синий круг, последний барьер моей обороны, медленно пополз в воздух, поднимаясь вместе со Свиньей. Я видел, как жуткое рыло постепенно выпирало вверх из облака… медленно, медленно ползло оно, поднимая вместе с собой синий круг. Охваченный легшим на комнату мертвым безмолвием, я странным образом ощутил, что притихла и насторожилась вся вечность, словно бы некие силы ощутили тот ужас, который привлек я в мир… И тогда я понял, что к нам приближается кто-то… кто-то нисходящий из неведомого далека. Я ощущал это какой-то скрытой от меня самого и неведомой частью собственного мозга. Понимаете? С небесных высот спускался к нам свет. Я словно бы слухом улавливал его движение. На полу возле меня бесформенной и неподвижной грудкой съежилось тело Бейнса, а за трепещущей облачной вуалью проступала громадная, светящаяся собственным светом и увенчанная рылом бледная груда… адское чудище, отвратительное, смертоносное и неизмеримо опасное посреди кровавой атмосферы комнаты.

Нечто сказало мне, что оно предпринимает последнюю попытку, стараясь предупредить приближающуюся к нам помощь. Синий круг находился уже в нескольких дюймах от пола, и я ожидал, что он вот-вот рассыплется ручейками синего огня, стекающими по обе стороны бледного рыла. Он же вдруг с заметной скоростью пополз вверх. Чудовище побеждало.

Снаружи, в дальних просторах непрерывно зарокотал гром. Посланец высот торопился, однако он просто не мог успеть. Из тихого бормотанья гром превратился в ровную волну звука… Сила ее нарастала, становилась все громче, однако синий круг, сверкавший в залитой кровавым багрянцем комнате, уже на фут оторвался от пола. Я как будто бы заметил первую струйку индигового огня… последний круг моей обороны начинал плавиться…

И в этот самый миг доносившийся из небесного пространства гром приближения вестника, который мой разум слышал настолько отчетливо, превратился в сокрушительный, сотрясающий рев скорости, заставившей комнату затрепетать и завибрировать. Вспышка чудесного голубого пламени на мгновение вспорола вращающуюся трубу от верхушки до основания, и на один короткий миг я увидел Свинью во всей ее чудовищной сути – жестокой, мерзкой и вселяющей ужас.

Тут стенки трубы вновь сомкнулись, скрывая от меня тварь, и вращающуюся стену вдруг прикрыл купол, сотканный из тихого голубого света… цвета, присущего самому Богу! Облако сгинуло, словно его и не было, и от пола до потолка в потрясающем душу величии, напоминавшем о Сущем, встал купол голубого огня, перехваченный на равных расстояниях тремя кольцами зеленого света. Не было ни движения, ни звука, не было и мерцаний, однако я не мог ничего разглядеть в этом свете: ибо взирать в него было все равно, что глядеть в небеса. Однако я ощущал, что к нам на помощь явилась одна из тех всевластных сил, которые правят вращением высших сфер, ибо сотканный из голубизны купол, перехваченный тремя лентами тихого зеленого пламени, несомненно являлся внешним, видимым знаком великой охраняющей силы.

Минут десять стоял я в полном молчании в голубом круге, наблюдая за происходящим. Минуту за минутой отступал багрянец, и комната наполнялась светом. И по мере того, как становилось светлее, тело Бейнса также проявлялось из бесформенной тени, являя деталь за деталью, пока я не увидел подтяжки, которыми стянул его запястья.

И вдруг он чуть пошевелился и слабым, но абсолютно нормальным голосом произнес:

– Боже мой, это случилось опять! Боже мой! Я снова видел этот кошмар!

Я торопливо нагнулся к нему, развязал руки, помог повернуться и сесть. Бейнс в расстройстве схватил мою руку обеими своими.

– В итоге я снова уснул, – сказал он. – И опять побывал внизу. Боже мой! На сей раз я едва не попался. Я оказался в том жутком месте, за углом находилось нечто страшное, и мне не позволяли вернуться. Я сражался с ним, сражался века и века. Я ощущал, что схожу с ума. Схожу с ума! Я едва не попал в ад. Я слышал, как вы зовете меня обратно с какой-то жуткой высоты. Ваш голос гулял по этим желтым коридорам. Да-да, желтым. Я знаю это. И я пытался вернуться, но не мог этого сделать.

– Вы видели меня? – спросил я, когда он, задохнувшись от волнения, умолк.

– Нет, – ответил Бейнс, припадая головой к моему плечу. – Уверяю вас: на сей раз я едва не попался. Теперь я не осмелюсь заснуть до конца своих дней. Почему вы не разбудили меня?

– Разбудил, – ответил я. – И большую часть времени держал вас на руках. Вы смотрели в мои глаза так, словно знали, что я нахожусь рядом.

– Действительно, – сказал он. – Теперь я помню это; но мне казалось, что вы находитесь наверху жуткой дыры во многих милях от меня, а эти жуткие твари хрюкали, визжали, выли и пытались поймать меня и оставить там внизу. Но я не видел ничего, кроме желтых стен этих коридоров. И всегда за ближайшим углом пряталось нечто страшное.

– Ну, во всяком случае, теперь вы находитесь в безопасности, – проговорил я. – И даю вам полную гарантию того, что в будущем вам не о чем будет беспокоиться.

В комнате стало совсем темно, если не считать света, исходящего от голубого круга. Купол исчез, пропала и кружащая цилиндрическая стена тумана, сгинула Свинья, и свет в синем круге погас. Атмосфера в комнате также сделалась нормальной и мирной, что я доказал, повернув ближайший к себе выключатель, чтобы ослабить защитную силу голубого круга и получить возможность «ощутить» внешние напряжения. Потом я повернулся к Бейнсу и сказал:

– Пойдемте. Пойдемте отсюда. Вам надо поесть и отдохнуть.

Но Бейнс уже спал, как усталый ребенок, опустив голову на ладонь.

– Бедняга! – проговорил я и взял его на руки. – Бедняга!

Перейдя к главному пульту, я снял ток с защитных контуров четырех стен и двери, а потом вынес Бейнса в нашу милую и обыденную повседневность. Было чудесно выйти целым и невредимым из этой комнаты ужасов, и еще более чудесно было видеть напротив распахнутую дверь моей собственной спальни, за которой виднелась мягкая, застеленная постель… такая обыкновенная, такая знакомая. Вы, конечно, понимаете меня, друзья.

Я отнес Бейнса в комнату, уложил на кушетку и только потом осознал, насколько досталось мне самому: потянувшись за бутылкой, чтобы налить себе, я выронил ее, и мне пришлось откупоривать новую.

После этого я налил проснувшемуся Бейнсу и велел ему лечь в постель.

– А теперь пристально посмотрите мне в глаза. Вы слышите меня? Сейчас вы уснете крепко и спокойно, а если что-то обеспокоит вас, вспомните мой приказ и проснетесь. Итак, спать… спать… спать!

Я сделал над его глазами с полдюжины пассов, и он снова уснул. Теперь я знал, что в случае опасности он поступит так, как надо, и проснется. Я намеревался теперь приступить к лечению, соединявшему гипнотическое внушение с сеансами токов у доктора Уиттона.

Ту ночь я спал на кушетке, а когда утром отправился проведать Бейнса, оказалось, что он еще спит. Посему, оставив его досматривать сладкие сны, я отправился в свой экспериментальный зал, обследовать обстановку. Меня ожидала удивительная картина.

Как вы можете себе представить, внутрь комнаты я входил с весьма смешанными чувствами. Было довольно странно стоять посреди нее и в синем свете особым образом обработанных окон видеть еще светившийся на прежнем месте голубой круг, а за ним мою световую защиту, все круги которой погасли, в центре – стол на стеклянных ножках, считаные часы назад погруженный в чудовищную сущность Свиньи. Скажу вам честно, все пережитое вчера казалось мне жутким и безумным сном. Как вам известно, мне случалось проводить в этой комнате самые разные исследования, однако никогда я не оказывался так близко к катастрофе.

Оставив дверь открытой – закрывать ее у меня еще не хватало духа, – я подошел к вакуумным трубкам, послужившим мне защитой. Мне было крайне интересно узнать, что произошло с ней под воздействием такой силы, какой являлась Свинья. Я обнаружил несомненные признаки того, что проявление это, вне сомнения, принадлежало к разряду Сайитья, поскольку фиолетовый круг действительно расплавился, и это не было психической или физической иллюзией. От него остался только кольцевой след, закапанный расплавленным стеклом. Эбонитовое основание испарилось полностью, однако пол и все вокруг осталось неповрежденным. Как вам известно, духи, относящиеся к разряду Сайитья, часто повреждают, уничтожают или используют в своих целях сам материал, применяемый для защиты от них.

Перешагнув через внешний круг и обратив свое внимание к синему, я заметил, что он насквозь проплавился в нескольких местах. Еще доля мгновения – и Свинья получила бы возможность невидимым облаком жути и разрушения распространиться в воздухе нашего мира. И спасение пришло к нам именно в этот, предельный момент. Впрочем, я едва ли сумею передать вам полностью все мысли, которые бродили в моей голове, пока я рассматривал уничтоженный барьер…

Карнакки начал выколачивать трубку, что служит у него верным знаком того, что он закончил свою историю и готов ответить на любые вопросы, которые могут возникнуть у нас.

Тейлор оказался первым.

– Но почему вы не воспользовались Электрическим Пентаклем наряду со своими новыми спектральными кругами? – спросил он.

– Дело в том, – ответил Карнакки, – что Пентакль представляет собой исключительно оборонительное устройство. Я же намеревался иметь возможность на ранней стадии эксперимента сфокусировать свое воздействие, а потом, в критическое мгновение, изменить комбинацию цветов, чтобы защититься от результата фокусировки. Улавливаете?

Дело в том, – продолжил он, не заметив понимания в наших глазах, – что внутри Пентакля никакая фокусировка невозможна, он имеет чисто оборонительную природу. Даже если бы я отключил ток от Электрического Пентакля, мне все равно пришлось бы нейтрализовать ту особенную и, вне сомнения, защитную силу, которой обладает его форма и которой было бы достаточно, чтобы размазать фокус.

В той новой исследовательской работе, которой я занят, я пользуюсь фокусировкой, и потому Пентакль находится под запретом, но я не уверен, что это существенно. Нельзя сомневаться в том, что моя новая спектральная защита станет абсолютно непреодолимой, как только я научусь правильно пользоваться ею, однако для этого потребуется какое-то время. Это последнее дело кое-чему научило меня. Я никогда не пробовал соединять зеленый цвет с голубым, однако три зеленых полосы на голубом куполе заставили меня задуматься. Если бы только мне были известны правильные комбинации! Но мне лишь предстоит их определить. Значение этих сочетаний станет вам понятнее, когда я напомню вам, что в некоторых ограниченных пределах зеленый цвет становится опаснее красного, а уж красный-то является буквально воплощением опасности.

– А скажите нам, Карнакки, – спросил я, – что представляет из себя Свинья? Вы знаете это? Какова природа этого чудовища? Вы и в самом деле видели его, или это был какой-то жуткий и немыслимый сон? И откуда вам известно, что она принадлежит к числу чудовищ внешнего мира? И какова разница между ней и той тварью, которую вы видели в деле о Вратах Чудовища? И что…

– Тихо! – усмехнулся Карнакки. – Не все сразу! Я отвечу на все ваши вопросы, однако, скорее всего, не в том порядке, в котором они были заданы. Начнем с того, на самом ли деле я видел Свинью. Должен сказать, что в целом все предметы, которые имеют призрачную природу, мы воспринимаем не глазами, а умственным взором, обыкновенно доносящим до мозга то, что фиксируют наши глаза, но обладающим и более тонкой психической способностью, не всегда развитой до нужного уровня.

Когда мы видим призрачные явления, наш ментальный глаз одновременно доносит до мозга то, что открыто ему, и то, что воспринимает физический глаз. Оба зрения соединяют свои картины таким образом, что нам кажется, будто мы действительно видим плотским оком все то, что открывается мозгу.

Таким образом, мы лишь получаем образ того, что видим физическими глазами как материальную, так и нематериальную сторону сверхъестественного явления, ибо обе эти части его воспринимаются и открываются мозгу механизмом, рассчитанным на конкретную цель, и потому обладают равной степенью реальности, то есть равной материальностью. Вы следите за ходом моих рассуждений?

Мы кивнули, и Карнакки продолжил:

– Аналогичным образом, когда нечто угрожает нашему психическому телу, мы обыкновенно воспринимаем эту опасность как грозящую телу физическому, поскольку ощущения и впечатления нашей психики накладываются на телесные, точно таким же образом, как накладывается видение психического и телесного ока.

Наши ощущения смешиваются так, что невозможно отличить физическое от психического. Попробую объяснить свою мысль получше. При столкновении с привидением человеку может показаться, что он падает, то есть падает в физическом понимании этого слова; однако на самом деле падать будет его психическая сущность, или душа – зовите, как угодно. Однако мозг усматривает в этом падение вообще. Вы поняли меня?

И, тем не менее, постарайтесь запомнить, что опасность не делается меньше оттого, что падает психическое тело. Я имею в виду то ощущение, которое я испытал, переступая через жерло этой преисподней. Мое физическое тело могло непринужденно перейти через него и ощущало под ногами прочный пол, но психическое тело находилось на грани падения. На самом деле можно сказать, что я в буквальном смысле перенес через жерло свое внутреннее тело, удерживая его притяжением своей жизненной силы. Понимаете, для моего психического тела это жерло было столь же реально и вещественно, как какая-нибудь угольная яма для тела физического. И только напряжение жизненной силы не позволило психическому телу выпасть из меня и как ядро провалиться в вечные глубины, повинуясь титаническому притяжению монстра.

Как вы помните, притяжение Свиньи было слишком сильным для моей жизненной силы, и в психическом отношении я уже начинал падение. И сразу же мой мозг ощутил то, что ему пришлось бы воспринять в случае подлинного падения моего физического тела. Это был безумный риск, но, как вам уже известно, мне приходилось идти на него, чтобы добраться до пульта и батарей. Когда я испытывал физическое чувство падения и видел вокруг себя черные туманные стенки жерла, это умственный взор предоставлял мозгу всю информацию. Мое психическое тело на самом деле уже падало и находилось ниже края жерла, но – сохраняя контакт со мной. Иными словами, мои магнетические тела, физическое и психическое, оставались соединенными. Мое физическое тело по-прежнему прочно стояло на полу комнаты, но если бы я во всякий момент усилием воли не заставлял его держаться, психическое тело полностью разорвало бы контакт со мной и как призрачный метеорит кануло бы на дно, повинуясь притяжению Свиньи.

То интересное ощущение, которое я испытал, заставляя себя преодолевать сопротивление среды, являлось не физическим ощущением, в том смысле как мы понимаем это слово, а психическим ощущением моего существа, вынужденного пересечь тот разрыв, который уже сформировался между моим падающим психическим телом, находившимся внутри жерла, и физическим телом, остававшимся на полу в комнате. И этот разрыв наполняла сила, препятствовавшая соединению моей души и тела. Ужасное ощущение. Помните, что мозг мой еще мог смотреть глазами психического тела, хотя оно уже удалилось от меня на приличное расстояние? Необычайное, признаюсь вам, чувство.

Однако продолжим… Все призрачные явления крайне разрежены в своем нормальном состоянии. Они становятся физически опасными во всех тех случаях, когда приобретают концентрацию. Наилучшей иллюстрацией здесь может служить всем знакомое электричество – сила, которую мы чересчур легкомысленно считаем изученной и понятной, потому что дали ей имя и научились использовать, если воспользоваться популярным выражением. Но мы абсолютно ничего не понимаем в нем! Оно по-прежнему остается великой тайной. В своем диффузном обличье электричество представляет нечто воображаемое и не изображенное, однако, обретая концентрацию, оно сулит внезапную смерть. Вы поняли меня?

Воспользуемся, к примеру, этим объяснением в качестве весьма и весьма примитивной иллюстрации сущности Свиньи. Она соответствует одной из тех колоссальных, во много миллионов миль, туманностей, которые лежат во Внешнем круге, и поэтому я называю эти силы Чудовищами Внешних сфер. Что представляют они собой на самом деле, – огромный вопрос. Иногда мне хотелось бы знать, представляет ли Доджсон, что не на всякий вопрос его существует ответ, – Карнакки усмехнулся. – Однако попробуем это сделать. Эту планету, и предположительно все остальные, конечно, окружают сферы, которые я именую эманационными. Они образованы чрезвычайно легким газом, ну, скажем, эфиром. Бедный эфир, ему в свое время крепко досталось!

Возвратимся на мгновение к школьным дням и вспомним, что в какое-то время Земля представляла собой просто сферу, образованную чрезвычайно горячими газами. Эти газы конденсировались в виде минералов и прочих твердых и жидких тел; однако среди них есть и такие, какие до сих пор не подверглись конденсации – например, воздух. Итак, мы имеем земной шар из плотной материи, по которому можно топать в свое удовольствие; и сферу эту окружает облако газов, необходимых для поддержания всей жизни, какой мы ее понимаем, то есть воздух.

Однако эта газовая сфера не является единственной. Как я вынужден был заключить, вокруг нее существуют еще более крупные и разреженные газовые пояса, слой за слоем охватывающие весь наш мир. Они образуют то, что я именую внутренними сферами. Их в свой черед окружает сфера, или пояс, который я за неимением лучшего слова назвал эманационным.

Тот круг, который я называю Внешним, не может находиться менее чем в сотне тысяч миль от Земли, и толщина его, по моей оценке, находится в пределах от пяти до десяти миллионов миль. Я полагаю, хотя и не могу этого доказать, что он вращается не вместе с Землей, а в противоположном направлении, причину чему можно отыскать в теоретическом обосновании конструкции некоторых электрических машин.

У меня есть основания предполагать, что вращение этого внешнего круга время от времени возмущается неизвестными мне причинами, основанными, однако, на чисто физических феноменах. Далее, Внешний круг является психическим по своей сути, однако имеет и физический характер. Чтобы проиллюстрировать это, я вновь обращусь к электричеству и скажу, что так же, как электричество оказалось для нас совершенно непохожим на все предыдущие представления о материи, так отличается от них и Психический, или Внешний круг. Тем не менее, он остается физическим по своему происхождению, и в том смысле, как физично электричество, так физичен в своих основах и Внешний, или Психический круг. Для наглядности скажем, что он относится к Внутреннему кругу таким же образом, как сам Внутренний круг – к верхним слоям воздуха, и как воздух, каким мы знаем этот газ, – к воде, а вода – к твердой материи. Понимаете, к чему я клоню?

Мы закивали, и Карнакки продолжил:

– Ну, а теперь, прямо к тому, к чему я подвожу вас. Я предполагаю, что чудовищные облака в миллионы миль длиной, плавающие в Психическом, или Внешнем кругу, порождены элементами этого круга. Они представляют собой колоссальные психические силы, рожденные элементами этого круга, точно так, как осьминог или акула рождены природой моря или воды, а тигр, как и любая другая физическая сила, рожден на грани земли и воздуха.

Далее, физический человек полностью составлен по природе своей из элементов земли и воздуха, к которым я отношу солнечный свет и воду – и некоторых добавок! Иными словами, без земли и воздуха он просто не может существовать! Или, выражая ту же мысль несколько иначе, воздух и земля сами рождают материи его тела и мозга, а потому, возможно, и всю махину интеллекта.

Теперь приложим ту же линию рассуждения к Психическому, или Внешнему кругу, настолько, впрочем, разреженному, что я могу лишь приблизительно приравнять его к нашему пониманию эфира, и, тем не менее, содержащему все необходимое для производства некоторых фаз развития силы и интеллекта. Однако эти элементы пребывают в форме, столь далекой от материи, как эманации запаха далеки от самого запаха. Равным образом способность Внешнего круга производить силу и разум обнаруживает не больше сходства с животворной способностью земли и воздуха, чем материя его напоминает материю нашей планеты. Надеюсь, выражаюсь понятно.

Итак, мне кажется, что мы пришли к представлению об огромном психическом мире, порожденном миром физическим, лежащим вовне относительно нашей планеты и полностью объемлющим ее, за исключением дверей, о которых я надеюсь рассказать вам в другой вечер. Этот колоссальный психический мир Внешнего круга рождает, если я могу воспользоваться этим термином, собственные психические разумы и силы, чудовищные по своей сути и благие, точно так же, как этот мир рождает свои физические силы – людей, животных, насекомых и так далее, благих и злых.

Чудовищные сущности Внешнего круга настроены враждебно по отношению ко всему, что мы, люди, считаем благом, точно так же, как акула или тигр враждебны в физической области ко всему, что желательно людям. Они хищны по природе – так как хищна всякая позитивная сила. Их желания в отношении нас несравненно более жутки для наших умов, чем показалось бы овце наше вожделение к ее плоти, будь она чуточку разумной. Они грабят и разрушают, чтобы удовлетворить свою похоть и голод, точно таким же образом, как удовлетворяют эти свои потребности все прочие формы бытия. И желания этих монстров в основном, если не всегда, направлены на психическую сущность человека.

Вот собственно и все, что я могу сказать вам сегодня. Однажды я соберусь и расскажу вам о великой загадке Психических дверей. А пока, удовлетворил ли я ваше любопытство, Доджсон… хотя бы отчасти?

– И да, и нет, – ответил я. – Вы положили первый кирпич, однако у меня осталось еще десять тысяч вопросов, ответы на которые мне хотелось бы знать.

Карнакки поднялся.

– Вон отсюда! – любезным тоном произнес он привычную формулу. – Убирайтесь! Я хочу спать.

И, по очереди обменявшись с ним рукопожатием, мы вышли на тихую набережную.

Похождения капитана Голта

Бриллианты прекрасной дамы

Пароход «Лондон Сити», 4 марта

Видите ли, на моем корабле случается иногда, что женщин одолевает желание взбрыкнуть против правил, и тогда они просят меня провести их драгоценности в обход таможни. Раз иди два я отвечал им согласием и не всегда сожалел об этом. Дело в том, что на свете встречаются леди более честные, чем согласно общим представлениям о дамской природе может быть честной женщина.

Впрочем, я придерживаюсь общего правила отвечать отказом на подобные просьбы, ибо не следует смешивать дело и удовольствие; кроме того, я не советовал бы полагаться на женщину, когда приходится разделять с ней секреты. Она нередко проявляет излишнюю наклонность следовать собственным представлениям о честной игре.

Нет, конечно, не стоит утверждать, будто дамы не умеют хранить тайну. Женщина способна на это. Она может хранить тайну до тех пор, пока не поседеет сам Старина Ник, то есть, дьявол, – если это устраивает ее. Но в этом и вся загвоздка! Невозможно сказать, когда ей взбредет в голову перестать держать язык за зубами. И если она вдруг сочтет, что ей выгоднее заговорить, чем молчать, то снимет крышку со своей кастрюльки и выпустит из нее тайну на волю, вне зависимости от того, в какую дыру тебя может отправить это деяние.

Тем не менее, я никак не могу запретить себе заводить дружеские связи во время путешествий с одного берега пруда на другой. Возьмем, к примеру, миссис Эрнли, симпатичную молодую вдову, американку и обладательницу кучи долларов, проявившую ко мне приязнь с самого первого дня плавания.

Я заметил эту особу в тот самый момент, когда она поднялась на борт, и немедленно отдал распоряжение главному стюарду посадить ее за мой стол. Должность капитана дальнего плавания всегда предоставляет подобные мелкие возможности скрасить долгие вахты, ничтожное жалованье и внушительную ответственность!

Мы великолепно поладили, и поскольку при миссис Эрнли не было кавалера, я принял ее под свое покровительство.

Вот и тогда она находилась вместе со мной на нижнем мостике, считая, что помогает мне «стоять вахту», а на самом деле мешая. Ибо как я мог заниматься работой, когда она стояла рядом, смотрела на меня, и рассказывала совершенно невозможные вещи об «аммериканцах» – с бесхитростностью, казавшейся не совсем благопристойной, но, тем не менее, только казавшейся?

– Я накупила в Париже и Лондоне уйму всякого барахла, – сообщила она мне, – и теперь боюсь, что в Нью-Йоркской таможне на меня посмотрят очень кисло. А как вы считаете, капитан Голт?

– Боюсь, что вы правы, – ответил я.

По правде сказать, я даже чуть испугался, ибо именно такими словами женщины обыкновенно начинают просить меня спрятать где-нибудь на корабле их товар, чтобы он благополучно избежал внимания офицеров таможни.

– Ввозная пошлина на подобные вещи очень несправедлива, – пожаловалась она. – И я готова требовать, чтобы нам, женщинам, предоставили право голоса, и мы получили возможность изменить положение дел. Надеюсь, вы, капитан, не считаете женщин неспособными принять участие в голосовании? Позвольте сказать, что иная наша сестра будет посообразительнее, чем половина мужчин.

– Я не против вашего участия в голосовании, – проговорил я, – если оно будет производиться на честных для мужчин условиях.

– То, что честно для одного пола, честно и для другого! – возразила она.

– Несколько неопределенное утверждение, – заметил я. – Право голоса в наше время является эквивалентом физической силы. От природы ее у женщин меньше, чем у мужчин, и поэтому ситуация, когда женщина голосует на равных условиях с мужчиной, является несколько надуманной, ибо подразумевает, что она равна ему физически.

– Может быть, я и ошибаюсь, – ласковым голосом сказала она, – однако у женщины умной мозгов в наличии будет побольше, чем у простого рабочего. И тем не менее, вы позволяете ему голосовать.

– Именно так, – ответил я, чуть улыбнувшись ее попытке опровергнуть мой истинно мужской аргумент. – Рабочий в отличие от вашей сестры обладает правом голоса, потому что право это в наши дни заменяет физическую силу. Теперь, когда мужчина хочет что-то иметь, он голосует, а не начинает драку. В прежние времена он вступал бы за свои права в бой; а впрочем, наверно, сражался бы и в наши дни, если бы его голос уступил голосам многочисленной стаи мужчин, физически являющихся рядом с ним комарами. Можно сказать, что право равным образом присутствует в законе и в силе. По справедливости право голоса есть даже у коровы на лугу. Впрочем, хотелось бы знать, как эти животные проголосовали бы по поводу чистого сливочного масла и забоя своих телят…

– Голосование среди коров меня абсолютно не интересует, – возразила она, – однако уверяю вас, капитан: как только мы, женщины, получим свои права, то первым делом отменим дурацкий налог на женские украшения и безделушки. Так сказать начисто сотрем его с грифельной доски. Ведь если дело пойдет тем же путем и дальше, одеваться смогут только очень богатые женщины.

– Эта проблема прежде почему-то не представлялась мне под подобным углом, – заметил я. – Удивительно! Однако существуют и более дешевые ткани – некоторые набивные ситцы смотрятся очень прилично. Эту отвратительную, придуманную мужчинами пошлину очень легко обойти…

– Капитан, – вдруг перебила меня она, – а вы не сделаете для меня кое-что?

Фатальный момент настал, и я понимал, что не могу более оттягивать его. Она намеревалась попросить меня рискнуть свободой и работой ради ее собственной выгоды. Но как еще мог я ответить ей, оставаясь мужчиной?

– Капитан Голт, – сказала она, – В Париже я приобрела одну чрезвычайно дорогую вещь.

– Да? – спросил я уже безнадежным тоном. – Колье или тиару?

– Вот! Посмотрите! – проговорила она, раскрывая передо мной свою сумочку.

– И сколько вы заплатили за эту вещь? – спросил я. – Вам следовало бы запереть ее в сейф. И ради бога не показывайте ее никому на корабле. Никто не должен знать, что вы везете с собой такой предмет. Обязанности капитана дальнего плавания и так достаточно тяжелы без того, чтобы их еще более обременяли подобные вопросы. Будьте добры, закройте свою сумочку и отнесите ее в корабельный сейф! Там она окажется в большей безопасности.

– Я заплатила за нее почти миллион долларов, – проговорила дама, не отводя от меня глаз, – и, наверно, еще столько же мне придется заплатить в таможне. Но я намереваюсь обмануть таможенников, потому что не хочу потратить даже цент на оплату этой вздорной, этой мерзкой пошлины.

– Миссис Эрнли, – промолвил я, – очевидно, вы ничего не знаете об американских таможенниках. Моя дорогая леди, позвольте мне кое-что рассказать о них. Они – люди смекалистые и вполне возможно, что в данный момент им уже известно о вашей покупке, а также о том, сколько вы заплатили за нее.

– Нет, – возразила она, – они не могут знать ничего. Капитан, я твердо решила, что не буду платить никакую пошлину. Это же чистый грабеж, платить примерно шестьсот тысяч долларов за ввоз одного ожерелья! Поэтому я договорилась через подругу с ювелиром месье Жервеном, мы встретились с ним в ее доме, и я купила там эту очаровательную вещицу, заплатив за нее наличными. Ну, вы видите, что они ничего не могут узнать!

– Моя дорогая миссис Эрнли, – запротестовал я, – когда речь заходит о Федеральной таможне, уверенным нельзя быть ни в чем. Такой уж американцы народ, как вам известно. Если они мошенничают, то мошенничают безукоризненно; если выполняют служебный долг, то делают это соответствующим образом, причем сорока различными способами одновременно. Так уж они устроены. Они считают, что должны быть эффективными каждым фунтом собственного веса, какими бы там они не являлись на самом деле. И можете не сомневаться в том, что, когда в Нью-Йорке на борт нашего корабля поднимутся таможенники, они будут знать, что у вас при себе эта вещь, а также имя ювелира, у которого вы ее приобрели, и уж конечно, будут представлять, сколько вы за нее заплатили.

Миссис Эрнли упрямо тряхнула головой. Настолько, знаете ли, чертовски привлекательной головкой, что мне было безразлично, кивает она в знак согласия или от возмущения. Очаровательной она была в обоих случаях.

– Я совершенно уверена в том, что они ничего не знают! – попыталась убедить меня она. – Я была очень, даже слишком осторожна. Я уверена в этом, капитан, и готова поставить свой последний доллар на то, что таможенники ваши ни сном, ни духом не ведают, что я купила такую вещь. При всех своих тайных агентах и всем прочем. И, да, я знаю об их методах больше, чем вам кажется, капитан Голт! Я слышала, как об этом говорили мои родственники, а они служат в Министерстве финансов. Нет, я понимаю, что у меня проблема, но, как мне кажется, могу справиться с ней, особенно в том случае, если вы мне поможете. Понимаете ли, я все продумала… продумала самым тщательным образом. И у меня есть надежный план. Так вы поможете мне, капитан? Только не считайте, что я хочу заставить вас рисковать неизвестно чего ради. Я неспособна на такую низость! Я выплачу вам определенный процент, если вы поможете мне… Процент от стоимости этого ожерелья. Ну как, согласны?

– Что ж, – заметил я, взяв некоторую паузу на размышления, – такое возможно; но я не люблю смешивать бизнес и дружбу. Дело не в проценте.

– Я не могу иначе обращаться к вам за помощью, капитан Голт, – сказала она. – Пять или десять процентов вас устроят?

– Ну, – продолжил я с легкой улыбкой по поводу ее небрежного тона, – надо полагать, что два с половиной процента совершенно устроят меня.

– Тогда по рукам, – ответила она. – А вот и мой план. Заказывая ожерелье, я заказала и его точную копию из кварца – знаете этот новый материал, который можно принять за хороший бриллиант?

– Наверное, кварц призматический? – предположил я. Она кивнула:

– Ну да. Теперь оба ожерелья находятся в моей сумочке, и я не могу отличить их, и не смогла бы этого сделать, капитан, если бы не завязала шелковую ленточку на подлинном. А теперь выслушайте мой план: вы должны взять настоящее и спрятать его – o, я прекрасно знаю, что вы умеете мастерски обойти таможню! A фальшивое будет лежать в моей сумочке. И если окажется, что они все-таки узнали о моей покупке, и будут обыскивать меня, то обнаружат поддельное и решат, что их ввели в заблуждение. Но после того, как меня обыщут, вы вернете мне настоящее – при первой же удобной возможности, в обмен на чек в пять процентов его стоимости.

– Два с половиной процента, – поправил я.

– А теперь отведите меня куда-нибудь, где я смогу передать вам эту вещь, – продолжила дама, не обращая внимания на поправку, и я отвел ее в штурманскую рубку, где она извлекла из своей сумочки оба ожерелья. Выглядели они восхитительно, и, хотя сам я после внимательного рассмотрения вполне мог отличить одно от другого, внешний вид обоих украшений был способен с первого взгляда обмануть многих мужчин, считающих себя знатоками бриллиантов. Но если взять оба украшения порознь, сомневаюсь, что я смог бы определить подлинное без дополнительной проверки.

– Очень хорошо, – сказал я. – А теперь я спрячу эту вещь в безопасном месте.

Тут она передала мне подлинное ожерелье – сотканную из света нить, чудесную во всех отношениях. Я положил драгоценную вещицу в карман, но не стал рассказывать, где буду прятать ее.

6 марта, вечер

Когда речь заходит о драгоценностях, женщины становятся похожими на маленьких девочек, а мужчины – на мальчишек. Миссис Эрнли по меньшей мере два раза в день уговаривает меня дать ей посмотреть на свое великолепное ожерелье и поиграть с ним. И пока она возится со своей игрушкой, сидя на диванчике в моей штурманской рубке, я опускаюсь напротив нее на рундук и смотрю.

Хороша же она была!

– Почему вы так внимательно на меня смотрите, капитан Голт? – спросила она меня сегодня днем, с шаловливым таким огоньком взглянув в мою сторону.

– Полагаю, что именно по той самой причине, которую вы заподозрили, моя дорогая леди, – проговорил я, внутренне усмехнувшись ее лукавству. – Ваша внешность приятна для взора, и вы в общем и целом представляете собой интересный объект для размышления людям моего темперамента. И сейчас я гадаю, какую следующую черту собственной личности вы обнаружите – слабость или добродетель? Откровенно говоря, ожидаю слабости.

– Не ошибитесь, капитан: во мне нет никаких слабостей! – заверила она меня в своей милой и изящной манере. – Можете принять этот факт на веру!

– Убежденность, моя дорогая леди, является результатом взаимодействия разума и опыта! – заметил я. – Однако, согласно своему собственному представлению, я вижу в вас среднего человека – добротное сочетание достоинств и слабостей. До сих пор вы являли мне свою сильную сторону, так что теперь разум согласно опыту утверждает, что вы должны явить мне и обратную сторону монеты.

– Капитан Голт! – воскликнула она. – Вы пытаетесь забраться в глубины моей души. Будьте же разумны, посмотрите на эту сверкающую прелесть. Видели ли вы когда-нибудь нечто подобное? Я просто не могла не купить это ожерелье. Я не смогла сказать себе «нет». И мне хотелось бы увидеть такую женщину, которая сумела бы это сделать. Но, вы, конечно же, захотите назвать это желание слабостью!

– Слабостью, которую я не могу осуждать, поскольку она должна принести мне двадцать пять тысяч долларов, – заметил я.

Дама настолько удивилась, что мне пришлось пояснить:

– Если вы не забыли, это полагающаяся мне часть. Два с половиной процента от миллиона долларов как раз и составляют двадцать пять тысяч.

– Ох! – произнесла она несколько неожиданным тоном. – А как же иначе? Я не собиралась забывать об этой цифре.

Я промолчал; однако ж не мог не подумать о том, что как раз здесь и сейчас откроется ее маленькая слабость. Миссис Эрнли явно была потрясена той суммой, в которую выливались для нее мои комиссионные; хотя видит Бог, я брал с нее недорого, особенно с учетом того, сколько собиралась слупить с нее таможня. Однако никогда нельзя сказать заранее, как отреагирует женщина на подобные вещи. Тем более что дамам нередко удается совмещать экстравагантные расходы с мелочной экономией.

Остаток времени, проведенного в моей штурманской рубке, она молчала, и я даже решил слегка пройтись по ее внезапной задумчивости.

– Моя дорогая леди, – проговорил я, – если оплата моего труда так смущает вас – простите за напоминание, – мы можем одурачить нашего общего врага просто по дружбе и удовольствия ради!

Она принялась с пылом протестовать, мол, подобные соглашения пересмотру не подлежат, и на щечках ее появился такой красноречивый румянчик, что у меня не осталось никаких сомнений в том, что попал я в самую точку. Тем не менее, она совершенно недвусмысленным образом заявила, что плата остается за ней, и устное слово ее столь же крепко, как если бы оно было подкреплено подписью и печатью, а также заверено и зарегистрировано у адвоката. И все это время она крутила в пальцах эту великолепную большую цепь, сотканную из света и стоящую миллион долларов.

Наконец она вернула мне ожерелье и отправилась переодеваться к обеду. И, – о, женская природа! – она подменила ожерелье, оставив мне имитацию, что я понял за минуту внимательного исследования. Причем не случайно, доказательство было у меня в руках, ибо она перевязала служившую меткой шелковую ленточку, с подлинного ожерелья на поддельное.

Воистину неисповедимы женские пути! Однако в том случае, если речь идет о деньгах, мужчине в его отношении к женщине может помочь простое правило, если только он правильно понимает мотив, определяющий ее поступки. Ибо действия женщины в таком случае обусловлены либо безумной щедростью, либо еще более безумной скаредностью. В моем же случае было совершенно ясно, что именно заставило эту женщину совершить такой поступок. Она была ошеломлена тем, что помимо миллиона долларов обязалась выплатить еще двадцать пять тысяч, и потому сунула мне фальшивое ожерелье, полагая, что сумеет выпутаться сама и таким образом избавится от необходимости платить мне. Ей не хватило смелости сказать мне об этом в лицо; однако можно было не сомневаться, что, благополучно пройдя таможню с настоящим колье, она отправит мне вежливую записку, в которой поведает о том, что передумала и решила взять дело в собственные руки. Возможно она даже предложит мне оставить себе стеклянное ожерелье на память – без нотки цинизма, просто как женщина. Она совершенно искренно будет хотеть, чтобы я принял эту вещицу на память о ней! Не стоит удивляться тому, что простодушный прямолинейный и логически мыслящий мужчина приходит в смятение, ибо женщина, всегда следует своим порывам, в то время как он всегда предполагает, что она руководствуется своим разумом, кстати говоря, чаще всего уже атрофировавшимся.

Так что теперь будет крайне интересно понаблюдать за ее дальнейшими маневрами!

9 марта

– За последнюю пару дней вы ни разу не поинтересовались своим колье, – сказал я ей этим утром, после того как пригласил подняться на нижний мостик. – Признайтесь, вам надоело общество старого морского волка! Признавайтесь немедленно!

– Нет, – ответила она. – Я просто запретила себе это делать, потому что хочу показать вам, что могу быть много сильней, чем вы думаете.

«Все женщины – лгуньи, – прошептал я в сердце своем. – Наверно они просто не в состоянии справиться с собой, не более чем мужчина способен отказать себе в возможности быть логичным на чужой счет».

Однако вслух ничего произносить не стал, и минуту-другую мы просто прогуливались по мостику, не говоря ни слова.

– Однако быть сильным, вовсе не значит быть сильным там, где это дается тебе с легкостью, – проговорил я наконец.

– Вашу мысль сложно понять, – ответила она. – Не можете ли вы изложить ее как-то иначе, капитан Голт, или я не пойму, что именно вы пытаетесь сказать мне.

– Я имею в виду, – продолжил я, – что если, например, обяжусь не лгать для того лишь, чтобы доказать, каким атлетом являюсь в нравственной области, то это ничего не докажет по той простой причине, что ложь не является моим уязвимым местом. Конечно, когда приходится, я лгу безукоризненным образом, но, тем не менее, не разделяю склонности Анании[14]. Располагая двумя путями выхода из сложного положения, я не всегда предпочту ложь. Вы меня понимаете?

– Конечно, – ответила она. – Но я не вижу, в какой связи находится этот эпизод с тем, что я не интересуюсь своим ож… – то есть вашим обществом и моим ожерельем. Я действительно очень хотела побывать в вашем обществе и посмотреть на него. Но не будьте тщеславны! Я предпочла остаться в стороне. Разве способность оставаться вдали от того, что ты очень хочешь видеть, не доказывает твою силу?

– Моя дорогая леди, – ответил я, – Бог сотворил Адама, и уже вдвоем они создали Еву – это я к тому, что на результат не следует полагаться.

– То есть? – переспросила она.

– Адама никак не стоило допускать к участию, – поведал я ей. – Человеческое существо безусловно является своего рода машиной. На мой взгляд праотец был еще во многом любителем и поступил, не подумав.

– Как это грубо! – возмутилась она.

– Истина, однако, всегда грубовата, – заметил я. – К тому же я не из тех, кто станет закрывать глаза на грехи ближнего, если заметит их. Знаете ли, я испытываю по-настоящему братское чувство в отношении старого сэра Элмота[15]. Думаю, он оправдал свое имя. Он действительно меткий стрелок.

– О чем вы говорите? Это пустые слова, или в них есть какой-то смысл? – спросила она с искренним недоумением.

– И так и этак, – ответил я. – Этому старому любителю, то есть Адаму, следовало вовремя включить голову, то есть логику, и вы могли бы вычислить все это самостоятельно. Предлагаю вам пари, ровно на ту сумму, которую вы обязались выплатить мне за избавление вашего ожерелья от таможенного досмотра – на двадцать пять тысяч долларов.

– Что… что вы хотите сказать? – чуть побледнев, дрогнувшим голосом переспросила она. – И какое же пари вы мне предлагаете?

Она смотрела мне прямо в глаза, пристально, внимательно, с напряженным ожиданием.

– Что вы не сумеете самостоятельно обвести таможню вокруг пальца, – проговорил я, отвечая ей ровным взглядом. – Я не намеревался просить у вас комиссионные, более того, в два раза уменьшил предложенную вами сумму, но даже если бы я согласился работать из полных пяти процентов, это было бы для вас выгодной сделкой.

Теперь она побледнела уже как простыня и даже ухватилась руками за переднее ограждение мостика, чтобы не пошатнуться, однако я не стал щадить ее; ибо если можно еще было раздавить в ней эту низость молотом стыда, я намеревался проделать это.

– Но почему вам не хватило нравственных сил, когда мы обговаривали условия, сказать мне правдиво, в какую именно сумму выльются для вас эти два с половиной процента от миллиона долларов? – спросил я. – Почему вы не смогли честно сказать мне, что не намереваетесь платить мне так много? Я бы в тот же самый момент расторг сделку. И, что более важно, проникся бы уважением к вам за наличие нравственной силы, заставившей вас сказать правду, хотя, конечно же, и сожалел бы о нотке низости, прокравшейся в наши взаимоотношения; ибо вы очень богатая женщина и способны заплатить в два раз больше той суммы, которую я запросил у вас за сокрытие от таможни вашего ожерелья. Я уже говорил, что не просил у вас ничего за эту услугу. Я мог бы помочь вам бесплатно – дружбы ради, но когда вы обратились ко мне с деловым предложением, воспринял его на деловой основе. Поскольку речь шла о том, чтобы сохранить вам шестьсот тысяч долларов, рискуя при этом утратой личной свободы и своим положением капитана сего корабля, я согласился принять за это двадцать пять тысяч долларов. Но вы обошлись со мной не просто низко, но в тысячу раз хуже: вы обманули меня, вы солгали мне, и не один раз; и каждая ваша новая ложь глубоко ранила меня, поскольку вы очернили в моих глазах не только себя, но весь свой пол, ибо мужчина судит о женщинах в целом по тем особам, которых знает лично, по их благим или скверным поступкам. Скажу вам откровенно, миссис Эрнли: мне хотелось бы, чтобы ваше колье кануло бы на дно морское, прежде чем вы превратите его в средство еще более уронить ваше дамское сословие в моих глазах.

– Прекратите! Прекратите немедленно! – внезапно охрипшим голосом выпалила она. За то время, пока я произносил свою обвинительную речь, миссис Эрнли успела раз-другой покраснеть, но к этому мгновению смертельно побледнела и замерла, содрогаясь всем телом.

– Помогите… помогите мне сойти вниз по этому вашему трапу, – проговорила она, и я помог ей спуститься на палубу.

– А теперь оставьте меня, – едва ли не шепотом выдохнула она. – Дальше я справлюсь сама. И я не потерплю более вашего присутствия рядом с собой. Я поступила плохо, но ваше общество невыносимо… вы осрамили меня…

Я проводил ее взглядом. Пройдя по палубе, она свернула к какому-то из спускавшихся вниз трапов, после чего я вернулся на мостик. Но я не сожалею о своем поступке. Меня не оставляет стойкое и неприятное ощущение того, что каждая встреченная мной в жизни женщина окажется низменной, лживой, склонной к предательству или даже чему-то еще более худшему. И если я сумею помочь исправиться хотя бы одной из них, то можно удовлетвориться и этим.

19 марта, ночь

Сегодня утром мы пришвартовались, и до этого миссис Эрнли ни разу не появилась возле меня по собственной воле. Ну а потом была эта сумасшедшая сцена с участием таможенников.

Поначалу я не мог понять, надо мне сообщать об ожерелье, или же нет, однако в итоге решил, что лучше будет заявить о нем, и сообщить, что оно было передано мне на сохранение миссис Эрнли, пассажиркой первого класса. Если оно должно было обмануть собой таможенников, выступая в качестве подлинного купленного ею ожерелья, и выставить ее невинной покупательницей дешевой подделки из граненого стекла, это могло бы заставить их воздержаться от самого решительного обыска. И видит Бог, что я был готов помочь бедной женщине по мере своих сил.

Когда глава команды таможенных досмотрщиков явился ко мне в штурманскую рубку, он сразу же задал мне наводящий вопрос, из которого стало достаточно ясно, что ему довольно много известно о покупке, совершенной в Париже миссис Эрнли.

– Капитан, – начал он, – от одного из наших людей, находившихся на борту вашего судна, мне известно, что вы с миссис Эрнли успели достаточно подружиться на пути через океан; поэтому я хочу, чтобы вы проявили себя подлинным ее другом и убедили эту женщину быть хорошей девочкой и предъявить нам свое ожерелье. Мы достаточно много знаем о нем, капитан, поэтому ради бога, не пытайтесь устроить какой-нибудь блеф и не поощряйте ее к этому. В противном случае обещаю вам крупные неприятности. Нам известно, что ожерелье находится на корабле, и мы рассчитываем увидеть его собственными глазами. Нам надлежит взыскать за него таможенную пошлину в шестьсот тысяч долларов, и мы собираемся получить эти деньги, однако она клянется, что у нее нет никакого ожерелья, и мои сотрудницы-досмотрщицы не сумели обнаружить его. Итак, капитан, вразумите даму, объясните, что она не вправе пронести подобную вещь мимо нас. В случае добровольного согласия, полагаю, мы не станем взыскивать с нее за недостоверную декларацию.

– Мистер, – ответил я, – быть может, вы разыскиваете именно эту вещь? – с этими словами я подошел к своему столу и извлек поддельную вещицу из ящика. – Миссис Эрнли просила меня присмотреть за этой штуковиной.

Облегченно вздохнув, он буквально вцепился в ожерелье, подбежал с ним к северному окну, поднес к свету, достал из жилетного кармана великолепный с виду бриллиант, вставил его в конец небольшого стального стержня и принялся сравнивать с ним «камни» ожерелья.

Вдруг вскрикнув, он выхватил из кармана увеличительное стекло, вставил в глаз, а потом поднял вверх конец стального стрежня, и я заметил, что в нем находится тестер. Таможенник аккуратно царапнул острием один из «камней» ожерелья, после чего с разочарованным видом повернулся и бросил его на мой стол, предназначенный для мореходных карт.

– Поосторожнее, друг мой! – предостерег его я. – Похоже, что вы не в себе!

– Поосторожнее? – возразил он. – Вот что, капитан, оставьте эту игру! Не знаю, зачем она дала вам эти стекляшки, однако догадываюсь. Вся ерунда стоит не дороже платиновой оправы, в которую вставлены эти граненые стеклышки. Впрочем, честно признаю, что никогда не видел столь хорошей работы. Но нам, капитан, нужен подлинный товар, так что не выступайте против нас. Помогите нам и все будет мило-здорово, но если пойдете против, и вам самому достанется, и леди попадет в тюрьму, ибо здешний судья недавно сказал во время заседания, что намеревается проучить богатых дамочек, доказав им, что нельзя дурачиться с законами США и не считаться с кое-какими из них.

– Сделаю все возможное, – пообещал я, – чтобы исправить ситуацию. Но дама безусловно передавала его мне как подлинный предмет.

Взяв в руки ожерелье, я понес его к ящику, и тут в дверь штурманской постучали, а затем в щель просунулась голова одного из таможенников.

– Мы нашли его, сэр! – произнес он полным волнения голосом. – Мисс Синкс нашла его в вентиляционном коробе каюты этой дамы. Вы придете, сэр? Она сейчас устраивает внизу скандал. Наверно, будет лучше, если и капитан пройдет туда. Кое-кто из пассажиров уже намеревается помешать нашим людям.

Главный досмотрщик уже был наполовину за пределами рубки, однако остановился и поманил меня за собой. И как только мы оказались в главном салоне, в который открывалась дверь каюты миссис Эрнли, я обнаружил, что на корабле и в самом деле начался бунт.

Возле каюты моей дамы собралась небольшая толпа пассажиров первого класса. Дверь была открыта, и за головами пассажиров я видел миссис Эрнли и молодую, аккуратно одетую женщину. Миссис Эрнли была одета к выходу и явно собиралась сойти на берег. Она стояла посреди своей каюты и с явным отчаянием прижимала что-то к груди, в то время как молодая женщина старалась отобрать у нее эту вещь.

В это самое мгновение, один из таможенников вошел в каюту, чтобы помочь женщине-досмотрщице отобрать у миссис Эрнли столь трепетно оберегаемый ею предмет. Американка взвизгнула, и по толпе собравшихся у дверей прокатился недовольный ропот.

– Разве можно так обращаться с дамой?! – услышал я чье-то восклицание, возвысившееся над общим негодованием.

Немедленно отреагировав, я взял за локоть главного досмотрщика.

– Ради Господа, свистните вашему парню, чтобы он прекратил докучать леди, – проговорил я, – дабы у нас не возникли ненужные осложнения.

– Сренсен! – гаркнул главный таможенник. – Перестаньте, наконец.

Услышав его, пассажиры обернулись, и я получил возможность взять дело в свои руки.

– Леди и джентльмены, – объявил я, – у миссис Эрнли возникло некоторое недоразумение с таможенной службой Соединенных Штатов. Не сомневаюсь в том, что вы не намереваетесь смущать ее более необходимого, посему позвольте сторонам самим найти путь к примирению. Вы можете довериться мне в том, что, находясь на моем корабле, эта леди может рассчитывать на любезное обхождение.

– Вот это правильно, капитан! – отозвался один из мужчин. – Если досмотр необходим, пусть он будет проведен как положено, так я скажу.

– Вы можете не сомневаться в том, что начальник таможенной службы и я отнесемся к леди со всем подобающим уважением, – ответил я. – Он должен иметь возможность выполнить свои обязанности, не делая их более неприятными, чем это необходимо. А теперь прошу вас всех отойти от дверей. В драматической сцене нет никакой необходимости.

Теперь, когда закономерное для мужчины желание, требующее любезного обращения с женщиной, было удовлетворено, толпа растаяла как снег, я вошел внутрь каюты и прикоснулся к плечу досмотрщицы.

– Минуточку, позвольте мне. Возможно я сумею уговорить миссис Эрнли послушать меня и прекратить конфликт.

Женщина глянула через мое плечо на своего шефа, который, должно быть, кивнул в знак согласия на мое вмешательство, ибо она немедленно выпустила миссис Эрнли из своей хватки.

– Миссис Эрнли! – начал я. – Миссис Эрнли! Прошу вас послушать меня. Вы должны отдать ожерелье. Вам придется заплатить пошлину, однако начальник таможни любезно заверил меня в том, что не будет выдвигать против вас никаких обвинений, если вы согласитесь на то, чтобы события далее пошли законным путем. – Я бросил взгляд через плечо на главного таможенника и негромко спросил: – Я ведь правильно понял ваше обещание? И могу полагаться на ваше слово?

Тот кивнул. Я видел, что ему искренне жаль дамочку; однако служба есть служба, а Дядя Сэм должен получить свой положенный по закону шмат мяса.

– А теперь, миссис Эрнли, прошу вас передать мне ожерелье, чтобы закончить на этом печальную сцену. Все мы искренне сочувствуем вам, но вы должны понимать, что за предметы роскоши необходимо платить, и что таможня никому не делает скидок. Давайте ожерелье сюда. – И я, очень осторожно разведя ее ладони, вынул из них плотно завернутую цепочку блестящих камней.

Она стояла, глядя не на меня, но только на камни, пока я передавал их старшему таможеннику. Женщину била крупная дрожь, и я вдруг попросил досмотрщицу поддержать ее, потому что побоялся, что она вот-вот упадет в обморок.

Старший таможенник пару раз пропустил между пальцев искрящуюся светом нитку, словно бы сам был зачарован ее переливами, а потом повернулся, и высунул голову в дверь каюты.

– Джим, – окликнул он своего сотрудника, – сбегай наверх и приведи мистера Малча. Это наш официальный оценщик, – пояснил он, вновь поворачиваясь ко мне. – Он даст оценку ожерелью, и никаких ошибок после его экспертизы нет и быть не может!

Примерно через пару минут этот самый Джим вернулся с мистером Малчем – длинным, тощим и с виду упрямым мужчиной.

– Давай его сюда, Соутар, – произнес он, – и я просвещу тебя относительно стоимости этого товара!

Он поднес ожерелье к иллюминатору и положил на койку – ту самую, которую занимала миссис Эрнли. После чего достал из кармана футляр и нагнулся к ожерелью.

Все это время я находился возле миссис Эрнли и пытался отвлечь ее разговором, чтобы снять напряжение. Женщина-досмотрщица, очевидно та самая мисс Синкс, которая нашла ожерелье, зашла за спину миссис Эрнли, чтобы подхватить, если ей вдруг станет плохо. Должен сказать, что все досмотрщики обходились с ней предельно корректно и заботливо. Однако оценщик вдруг разразился презрительным смехом.

– Скажи на милость, Соутар, неужели тебе не хватает ума, чтобы отличить стекляшку от настоящего камня?! – проговорил он, поворачиваясь к нам с ожерельем в руке. – Я не вижу здесь ни одного бриллианта. Это подделка – граненые стекляшки, кварц. Если эта леди купила его как настоящий товар, то ее надули самым наглым образом!

Миссис Эрнли пронзительно вскрикнула.

– Но это подлинная, подлинная вещь! Я знаю это! Я заплатила за нее миллион долларов! – Она бросилась к оценщику и самым грубым образом выхватила у него ожерелье.

– Подлинное стекло, мадам! – проговорил он суровым тоном. – И по моему разумению вы можете ввозить в страну такие вещицы телегами, не опасаясь таможни. Мы не будем протестовать! Хотя оправа, конечно, великолепна. Настоящая платина, но вы явно считали, что покупаете гораздо более дорогой предмет!

Миссис Эрнли выронила ожерелье, с тихим звоном скользнувшее на пол, и упала в обморок, однако мисс Синкс вовремя подхватила ее.

Я помог уложить даму на диван, а затем поднял злосчастное ожерелье, свернул и бросил на столик.

– Бедняжка! – посочувствовал миссис Эрнли главный таможенник. – Через какую Вольтову дугу переживаний ей пришлось пройти. Пожалуй, ей стоит заявить в полицию на этого парижского ювелира! Если только они сумеют найти этого типа, чего не приходится ожидать, после того как ему удалось без особого труда прикарманить целый миллион!

Однако досмотрщика тут же посетила свежая идея, и я заметил подозрительный огонек в его глазах.

– Капитан Голт, мне хотелось бы еще раз глянуть на ожерелье, которое поручила вашему попечению эта милая леди! – проговорил он с едкой ноткой в голосе. – Что если я просто ошибся? Пусть мистер Малч подтвердит мое заключение. Он знает, что есть что.

– Ну, конечно, – ответил я. – Пройдемте в штурманскую рубку.

Он дал знак оценщику, и все мы пошли в штурманскую рубку. Подойдя к шкафчику, я извлек из него первое ожерелье, и не говоря ни слова передал его оценщику. Вся эта история, откровенно говоря, стала надоедать мне.

– Тот же самый граненый хрусталь! – пренебрежительно пожав плечами, объявил мистер Малч, проделав несколько экспериментов. – Стало быть, этот парижский тип заработал целую кучу долларов! Пойдем Соутар. Простите за беспокойство, кэптен, но такова наша с вами служба.

– Именно, – согласился я самым сухим тоном, который мне удалось изобразить.

Как только они ушли, я спустился вниз проведать миссис Эрнли. Когда я постучал в дверь, она уже пришла в себя и помогала служанке собирать вещи. Она повернулась ко мне, бледная как снег, и, моргнув покрасневшими глазами, сказала:

– Прошу вас уйти, капитан Голт. Спасибо вам за все, что вы сделали для меня. А теперь я хочу одного: уйти с этого корабля и никого более не видеть. Я оказалась глупой и слабой женщиной. Прошу вас, уйдите.

И конечно, мне пришлось уйти.

Но тем же вечером, закончив все дела, я оделся подобающим образом и вызывал такси к кораблю. Я намеревался посетить миссис Эрнли в ее большом особняке на Мэдисон-сквер. Причиной моего визита было возвращение поддельного ожерелья, хотя я не был уверен в том, что она согласится принять меня.

Однако, когда я назвал себя, выяснилось, что меня примут, и я вошел, гадая, в каком настроении застану хозяйку. Миссис Эрнли находилась в каком-то миленьком будуаре, и когда я прибыл, она праздно и печально играла со вторым ожерельем; однако как только я вошел в комнату, отбросила его на стол и поднялась навстречу мне.

– Утрата миллиона долларов разом, – начал я, как только она снова села, – тяжелый удар даже для такой богатой женщины, как вы.

– Да, – согласилась она уже спокойным голосом, – однако, как мне кажется, сейчас, когда я уже успокоилась, меня в первую очередь мучит не денежная потеря. Получилось так, что я сплоховала, не так ли, капитан Голт? Признаюсь, что за всю свою жизнь мне никогда еще не было так стыдно за себя, как сейчас.

Я кивнул.

– Рад слышать такие слова. И если вы действительно так себя чувствуете, то выходит, что приобрели больше, чем потеряли, моя дорогая леди.

– Возможно, – проговорила она, впрочем, не без сомнения в голосе, протянув руку к ожерелью, которым только что играла. – Полиция отправила каблограмму на материк; и наверно приложит все силы, чтобы найти этого жулика, месье Жервена, который продал мне эту безделицу; впрочем, я не удивляюсь тому, что она произвела на меня такое впечатление. Даже этот знаток, этот таможенник, не сразу понял, что это такое.

Я снова кивнул.

– Миссис Эрнли, вы во многих отношениях удачно выпутались из ситуации и осознали полученный урок, не так ли?

– Да, – неторопливо сказала она. – Не думаю, что мне удастся забыть все, что пережила сегодня, да и во время всего путешествия, кстати. Капитан Голт, должно быть, вы презираете меня. Вы считаете, что я доказала собственную слабость. Вы же говорили это. – Она промокнула глаза платком и пробормотала: – Должно быть, богатство лишает человека нравственного чувства.

– На мой взгляд, жизнь – это либо учеба, либо вырождение, – ответил я. – Однако контрабандный провоз бриллиантов не обязательно свидетельствует о последнем. Здесь речь идет скорее о том, как правильно использовать ситуацию. Но это – дело мужское. Женщина слишком уверена в том, что ей достанутся вершки, а остальным корешки. A это означает уклонение от обстоятельств. Но вот уклонение от обстоятельств и есть откровенное вырождение.

Она кивнула и негромко произнесла:

– Должно быть вы правы, капитан Голт. Женщина как таковая считает, что может съесть пирог, но при этом он останется на тарелке. Что очевидным образом немыслимо и невозможно!

Я поднялся на ноги, улыбаясь той милой и искренней манере, в которой она подавала свои слова.

– Однако в вашем случае, драгоценная леди, это самое немыслимое и невозможное, или что-то в подобном роде, произошло. Я сейчас все объясню, однако вам будет приятно узнать, что ожерелье, которое вы держите в собственных руках, стоит примерно миллион долларов наличными, и я бы на вашем месте убрал его сегодня в надежное место, прежде чем вы ляжете спать.

Пока я говорил, миссис Эрнли поднялась на ноги и, держа ожерелье в правой руке, посмотрела сперва на меня, а потом на украшение, явным образом не доверяя собственным ушам.

– Как это? – проговорила она наконец голосом низким и гулким, подобающим человеку, только что пережившему нервное потрясение, почти что парализовавшее его и зажавшее голосовые связки. – Как это?

– Прошу вас сядьте, – проговорил я, помогая ей снова опуститься в собственное кресло. – С вами все в порядке… Вы уверены?

Не произнеся ни звука, она кивнула мне.

– Тогда слушайте, – начал я. – В ваших руках находится ожерелье стоимостью в миллион долларов. То самое, которое вы купили в Париже. Подлинное, вне всяких сомнений. Я позаботился об этом. И сейчас объясню вам, как мне удалось это сделать. Когда таможенник пришел в мою штурманскую рубку, я показал ему поддельное ожерелье, он обследовал его и обнаружил подделку. Тут явился один из его людей, и сообщил, что они обнаружили подлинное в вентиляторе вашей каюты. Я изобразил, что кладу поддельное в один из шкафов моей рубки, но на самом деле крепко зажал его в руке. Потом я последовал за шефом таможенников вниз и уговорил вас отдать мне настоящее ожерелье, которое вы скатали в шар и зажали в руке, после того, как отобрали его у досмотрщицы. Затем я отдал таможеннику фальшивое, которое держал наготове, сохранив при себе настоящее. Конечно, они и во второй раз обнаружили, что фальшивое ожерелье столь же фальшиво, каким было и в первый раз! Итог был заранее очевиден. После этого, как вы помните, вы выхватили у него ожерелье, когда их эксперт сказал, что это всего лишь хрусталь, упали в обморок и выронили ожерелье на пол. Я помог положить вас на диван, после чего подобрал с пола фальшивое ожерелье и якобы бросил его на столик в вашей каюте, но бросил не его, а настоящее, фальшивое же приберег в руке. Не хотите ли в этом месте восхититься моим самообладанием, позволившим мне бросить на столик прямо под носом таможенного эксперта ожерелье стоимостью в миллион долларов как какую-то дешевку? Какой великолепный мне удался блеф, согласитесь, моя леди?

– Ну конечно! Конечно! Конечно! – заохала она с явной радостью. – A что было потом?

– A потом, наверно, я сделал самый правильный ход, когда таможенник вдруг решил, что должен еще раз посмотреть на то ожерелье, которое осталось у меня в рубке. Так вот, я повел их вместе с экспертом наверх, подошел к ящику запустил в него руку с поддельным ожерельем, как бы доставая его, для того, чтобы его можно было обследовать уже в третий раз. Они естественно снова заинтересовались этой ниткой хрустальных стекляшек! Кстати говоря, я принес его вам, – и я достал фальшивое ожерелье из кармана и положил его на стол.

Миссис Эрнли поднялась на ноги, подошла к небольшому секретеру. Минуту спустя я понял, что она начала заполнять чек на мои, надо понимать, комиссионные.

Подойдя к ней, я положил руку на чековую книжку.

– Моя дорогая леди, я не могу взять от вас никаких денег за свой поступок. Наши деловые отношения закончились в тот самый момент, когда вы подменили ожерелья… Однако из чистого любопытства мне хотелось бы знать, какую сумму вы намеревались вписать в чек?

– Можете посмотреть! – ответила она, и я приподнял ладонь. Там стояло сто тысяч долларов.

– Искренне рад! – сказал я. – Похоже вы сумели раздавить этот недостаток в себе. И вы, безусловно, принадлежите к числу тех немногих женщин, которых я могу помянуть добром. Но я не могу принять этот чек, милая леди. И если вы хотите проследовать далее по начатому вами пути, пошлите его в Дом Моряка. Насколько мне известно, там очень нуждаются в деньгах.

Мы обменялись рукопожатием, и я отправился восвояси, хотя она и уговаривала меня остаться, явив при этом самую добрую и ласковую сторону женского характера.

– Какой вы странный человек, капитан Голт, – сказала она, когда я повернулся в дверях и с улыбкой поклонился ей.

– Возможно! – сказал я. – Все люди выглядят несколько странными на чужой взгляд, если удается снять крышку с котелка их души!

Однако, оказавшись на улице, я не мог не подумать о том, насколько верно мое понимание женского характера. Дама действует либо покоряясь безумной низости, либо столь же безумному благородству!

И, на мой взгляд, прав был старина Адам, не потрудившийся снабдить это сословие умом!

Агент таможни

Пароход «Монтроз», 18 июня

В этом рейсе на мою голову свалилось столько неприятностей с парочкой пассажиров, что я невольно пожалел о тех временах, когда командовал торговым судном. Поднявшись утром на мостик, я обнаружил, что мистер Уилмит, мой первый помощник, позволил одному из пассажиров, некоему мистеру Брауну, подняться на мостик и выпустить нескольких ценных голубей. Ситуация не ограничивалась этим: мой третий помощник снимал для него время по одному из судовых хронометров.

Боюсь, что, судя по сказанным мной словам, я вышел из себя.

– Мистер Уилмит, – проговорил я, – прошу вас объяснить мистеру Брауну, что на мостике ему нечего делать. Мне хотелось бы, чтобы он немедленно удалился отсюда, и еще попросите его запомнить этот факт на будущее. Если мистеру Брауну угодно наслаждаться полетом голубей, не имею против этого занятия никаких возражений, однако прошу его оказать мне любезность и развлекаться не на моем мостике!

Я, безусловно, не имел ни малейшего желания щадить чувства мистера Брауна, ибо это была не первая его выходка: вчера он притащил в обеденный салон несколько этих птиц и принялся демонстрировать их своим многочисленным приятелям, то есть выпустил летать по салону, а всем известно, какие грязные твари эти голуби! Я сказал ему пару ласковых слов перед всем салоном, и, по-моему, пассажиры со мной согласились. Этот тип съехал с катушек со своими голубями.

Есть еще одна ходячая неприятность – путешествующий полковник, вечно старающийся вторгнуться на мой мостик, чтобы покурить и поболтать. Мне пришлось прямо и откровенно сказать, чтобы он держался подальше от мостика, – так же как и мистеру Брауну, разве что, пожалуй, в несколько другой манере. Плюс пара леди, постарше и помоложе, вечно толкущихся возле ведущего на мостик трапа, если можно так выразиться. Сегодня, воспользовавшись удобной возможностью, я рассказал старшей о своем восьмом сыне, полагая, что это успокоит ее; впрочем, этого не произошло; она немедленно затараторила о милых детках; и это при том, что я даже не женат и солгал самым прискорбным образом благодаря этой чертовке! Ну и конечно, старшая леди немедленно все сообщила младшей, после чего та решительным образом оставила меня на попечении своей дуэньи. Помилуй мя Бог!

Но более всех остальных пассажиров мне докучает мистер Аглаи – человечек болезненный, полный, смуглый, невысокий и в самой адской степени любознательный. Он всегда обретается где-то рядом, и я даже убежден в том, что он успел завести тесную дружбу с обслуживающим меня парнем.

Конечно же, я уже давно догадался, что он является агентом таможни, высматривающим контрабандные бриллианты. Нимало не сомневаюсь в том, что необходимость в существовании подобной живности на наших кораблях существует, ибо если обвести вокруг пальца таможню, на драгоценных камнях и жемчуге можно заработать кучу денег.

Сегодня я едва не спустил на Аглаи полканá, сказав без всяких обиняков, что знаю, кто он, и потому требую, чтобы он не совал свой нос ни в мою рубку, ни в мои дела, а обратил свое внимание на публику, располагающую теми тысячами, которые потребны для успешной торговли подобного рода товаром.

Тип этот по сути дела уже совал нос в мою каюту; когда я подошел к нему со спины, он, однако, сумел объяснить ситуацию достаточно правдоподобно, сказав, что сперва постучал и якобы услышал, как я ответил ему «войдите». Он-де явился ко мне затем, чтобы я взял на сохранение очень ценный бриллиант. Аглаи тут же извлек из жилетного кармана камень в замшевом мешочке и сказал мне, что тот будет в большей безопасности, находясь под надежным замком. Я естественно объяснил ему, что буду хранить его бриллиант на обычных условиях, а когда он поинтересовался моим мнением о бриллианте, проявил прямо-таки удивительную любезность, так как было очевидно, что он хотел разговорить меня на эту тему.

– Великолепный камень! Не сомневаюсь в том, что он стоит многие тысячи. В нем должно быть двадцать или тридцать каратов, – объявил я, прекрасно зная при этом, что имею дело с хорошо ограненной стекляшкой, ибо успел попробовать ее щупом на внутреннем крае моего кольца; в отношении размера я допустил продуманный ляп, ибо если бы это был бриллиант, вес его превысил бы шестьдесят каратов.

Толстячок-агент чуть нахмурился, и я было решил, что сумел намекнуть этому парню на то, что он карабкается на неправильное дерево; однако тут же, по выражению глаз, понял, что он, как и прежде, подозревает меня, и всего лишь заносит в категорию людей, ничего не смыслящих в бриллиантах. После того, как он ушел, я обдумал наш разговор и понял, что хотел бы дать этому жабенку небольшой урок.

19 июня

Ночью меня осенила великолепная идея.

Сегодня вечером мы швартуемся в порту, и у меня есть время обдумать ее. Вчера вечером за обедом, как всегда бывает на этих рейсах, сама собой возникла тема бриллиантов; и пассажиры принялись рассказывать всякие байки, иногда старые, иногда новые, о том, как кому-то особо ловким способом удалось обвести таможню вокруг пальца.

Один из сидевших за моим столом пассажиров изложил сомнительную историю, из которой следовало, что некто накормил утку бриллиантами, поместив камни в скатанные из хлеба шарики, и таким хитрым образом сокрыв свои драгоценности в очень важный момент своего беззаконного бытия.

Это навело меня на мысль: таможенный агент слишком перенапряг мои нервы, и если я не сумею выставить его по виду и сути дураком, то сделаюсь грубым с ним, a грубость в отношении пассажиров в моем положении не принадлежит к предметам, желательным для пользования.

Внизу, на колодезной палубе[16], я держу курятник с черными южноафриканскими ошейниковыми курами, которых везу брату, занимающемуся разведением этих птиц и даже выведшему несколько удивительных пород.

Послав слугу за тарелкой со свежим мякишем, я выудил со дна моего флотского сундучка коробку с тем добром, которое на островах мы называли «туземными блестками», то есть с поддельными бриллиантами из граненого стекла, игравшими самым замечательным блеском. Коробочка эта находилась при мне с давних времен… вместе с прочими реликвиями, завалявшимися после моего развлекательного путешествия в те края.

Сев за стол, я принялся скатывать хлеб в шарики, a потом вминать в них свои «бриллианты». И делая это, заметил, что кто-то заглядывает в выходящее в салон окно. Я бросил взгляд на зеркало, висевшее на противоположной переборке моей каюты, и увидел мелькнувшую в нем физиономию моего слуги.

Именно этого я и ожидал.

«Вот оно как, мой друг! – сказал я самому себе. – Надо полагать, что больше нам с тобой плавать не суждено! Ибо пускай сейчас ты не опасен мне, но положение может со временем измениться».

Закончив упрятывать в хлеб эти «бриллианты», я направился к своему курятнику и начал скармливать птицам катышки. И едва впихнув последний из больших комков в зоб одной из них, в буквальном смысле слова врезался в мистера Аглаи, появившегося из-за угла курятника. Очевидно, слуга мой успел донести ему о том, что я кормлю контрабандными бриллиантами кур, и он явился, чтобы лично убедиться в том, что я пытаюсь скрыть следы преступления, совершенного в присутствии на борту агента таможни!

Было довольно забавно видеть, как агент попытался натянуть на свою физиономию отсутствующее выражение и одновременно извиниться за проявленную неловкость, в которой он обвинил качку. Кстати говоря, он не имел никаких оснований находиться в этой части корабля, о чем я и сообщил ему самым любезным образом, поскольку хотел, чтобы у него создались причины думать, что я смущен и раздосадован его появлением здесь, в такой критичный – якобы – для меня момент.

Потом, отправившись в радиорубку, я застал в ней мистер Аглаи, посылавшего радиограмму, и пока радист Мелсон передавал, я присел в уголке писать якобы собственный текст.

Однако вместо того, чтобы сочинять свое, я заносил на бумагу точки и тире, которые выстукивал радист. Текст был закодирован и гласил:

lyaybozwreyaajgooavooiowtpq2232imvn67amnt8ts. 17. Aglae. g.v.n.

Я улыбнулся: это был новейший официальный шифр, но ключ к нему имелся в моей записной книжке. Всегда желательно иметь, как это называется, друга в высших сферах. Впрочем, друг мой вращается в сферах не слишком высоких. Во всяком случае, его работа не слишком высоко оплачивается, хотя секретарская должность в некоем государственном учреждении обеспечивает ему доступ к документам, которые позволяют ему сводить концы с концами.

После того, как мистер Аглаи отбыл восвояси, я достал собственный ключ, и перевел его радиограмму, пока Мелсон отправлял мою. Текст гласил:

Курам скормлены сотни бриллиантов в хлебных шариках. Встречайте прямо с лоцманским катером. Помечу клетку. Я вообще не должен фигурировать в этом деле. Самая удачная операция за последние годы. 17. Аглаи. g.v.n.

Радиограмма в качестве прикрытия была адресована на частный адрес, ибо мистер Аглаи потеряет всякую ценность в качестве агента таможни в том случае, если начнет отправлять шифровки непосредственно в свою штаб-квартиру. Цифра 17 перед его именем, как мне было известно, являлась его официальным номером; это заинтересовало меня и произвело некоторое впечатление, ибо мне уже приходилось слышать о неведомом Номере 17. Этому типу удалось провести крупные аресты среди занимающихся бриллиантами контрабандистов. Я задумался о том, как он может выглядеть, с учетом, как я начал подозревать, ложной толщинки на животе и крашеных волос, а также наносных заграничных манер.

Буковки «g.v.n.», следовавшие за подписью, являлись внутренними «ключами» к посланию. Шифр был действительно сложным в том плане, что для длинного сообщения нужно было пользоваться ограниченным числом символов, утраивая их прочтение с помощью различных комбинаций. Сочетание этих комбинаций определяет и главный «ключ», и последовательность букв, всегда записываемых в этом шифре после подписи.

Выходя из радиорубки, я измыслил еще одну великолепную идею. Прихватив в качестве предлога горстку хлебных крошек, я спустился на колодезную палубу, чтобы поглядеть на своих породистых курочек, и столкнулся лицом к лицу с как раз отходившим от курятника Номером 17, как я его теперь называл.

Теперь-то уж я без обиняков сказал этому типу, что делать в этой части корабля ему абсолютно нечего, и потребовал у него объяснений касательно причины, приведшей его сюда после всего, что я говорил ему утром.

Должен сказать, что у Номера 17 на удивление крепкие нервы.

– Простите, капитан, – ответил он. – Дело в том, что я потерял свой портсигар. Я вспомнил, что держал его в руках, когда утром наткнулся на вас, и потому решил, что выронил его где-то здесь.

И он показал мне эту вещицу, зажатую между большим и указательным пальцами.

– Вот, как раз нашел его здесь на палубе, – пояснил он. – Слава богу, что его никто не раздавил. Это для меня радость, потому что я очень ценю эту вещь…

– Отлично, мистер Аглаи, – сказал я, пряча усмешку, которую во мне всегда вызывал его причудливый иностранный акцент. Кстати говоря, если правда то, что мне говорили, парень этот – шотландец по крови, рождению и воспитанию. Отсюда видно, что даже шотландец может проявить кое-какие способности!

Когда он ушел, отвесив мне предварительно едва заметный поклон, я принялся осматривать клетку с курами, стараясь при этом не проявлять больше внимания, чем обычно во время моих обыкновенных визитов к своим цыпляткам, угощая их хлебными крошками.

Если бы я не прочитал шифровку, то вряд ли заметил бы отметины, которые мистер Аглаи оставил на курятнике: три небольших точки треугольником, и крохотные цифры 1 и 7 в его середине. Знак этот был нарисован внизу одной из стоек клетки заостренным мелком, и его можно было прикрыть монеткой в полпенни.

Ухмыльнувшись под нос, я отправился к корабельному плотнику за палочкой мела. Стружка – так мы называли плотника – стамеской заострил мне его в точку, и убрав мел в карман, я продолжил свой ежедневный обход корабля.

В первую очередь мне было необходимо установить местопребывание мистера Аглаи, ибо если он тихо шпионит за мной и увидит, чем я занят, то может испортить мне все удовольствие. Я обнаружил его на верхней палубе в задней части курительного салона, занятого чтением Le Petit Journal[17], с видом исключительно иностранным и истинно невинным.

«Ах ты мелкий черт!» – выругался я в душе, и с облегчением спустился на колодезную палубу. И там самым непринужденным и аккуратным образом скопировал личный знак мистера Аглаи на птичьей клетке, располагавшейся как раз над той, в которой вез черных ошейниковых кур своему брату. В нынешнем рейсе клетку эту занимали мерзкие голуби мистера Брауна, которых отныне по моему настоянию было запрещено приносить в салон.

Продублировав метку, я пересадил четверых моих черных курочек из нижней клетки в верхнюю, к голубям мистер Брауна, руководствуясь тем соображением, что, когда таможенники нагрянут к нам с лоцманом, они обнаружат помеченными обе клетки, и кур в них, и отреагируют предсказуемым образом. Им придется открыть верхнюю клетку, чтобы достать четырех кур, после чего из нее состоится массовый исход голубей мистера Брауна, увеличивая собой общую сумятицу и являя общее коварство моего замысла.

Мистер Браун будет беспредельно разгневан и несказанно многоречив. Я уже представлял себе его голос: «Никогда не слышал ни о чем подобном! Черт бы побрал вас, сэр! Я напишу об этом безобразии в “Таймс”».

После чего, подумалось мне, на сцену придется выйти Номеру 17 и дать кое-какие полуофициальные объяснения тому, что объяснить официально он не сможет. После чего стоимость его как агента таможни снизится процентов на двадцать пять, ибо присутствующие на борту люди (среди которых, конечно, найдутся джентльмены, занятые в алмазном бизнесе) получат возможность внимательно посмотреть на знаменитого агента номер 17, и узнать его в последующие времена, как бы он ни старался замаскировать свою обаятельную персону, – в самый неловкий и несвоевременный момент. Во всяком случае, он точно так подумает!

С другой стороны, в маленькой и бодрой цепочке моих личных трудностей мистер Аглаи будет присутствовать лишь отчасти. Он надолго запомнит, что эти курьезные обстоятельства оказались пустышкой – ведь ему не удалось перехватить самую серьезную за много лет партию контрабанды. Пусть мистер Браун получит свои извинения, даже компенсацию, если таковая положена ему по закону.

Шутка ли дело: перевести моих породистых чернушек на курятину со всей возможной скоростью, и ничего не обнаружить в их потрохах!

По моему телу уже шли мурашки от удовольствия, когда я представлял себе всю ожидавшую меня картину… Наконец, краткий отчет официального оценщика, поданный шефу таможни, и едкий комментарий шефа агенту номер 17 о том, что ни один закон не запрещает капитану корабля скармливать своим любимым курам стекляшки, безразлично, граненые или нет, для улучшения или же ухудшения их пищеварения.

Далее последует возмещение пяти дюжин моих чернушек хотя бы в денежном эквиваленте, в честных долларах – предположительно долларах казначейства. Согласно моим прикидкам, если престиж агента номер 17 не может не пойти вниз, то и цена моих курочек не может не возрасти.

Я защелкнул задвижку на малой дверце верхней клетки, и принялся рассматривать моих четверых курочек и голубей мистера Брауна. Куры кудахтали, вышагивая в той достойной и рассеянной манере, свойственной всем курам яйцекладущего возраста. Голуби поперепархивали с места на место, a потом вернулись к привычному воркованию. Наконец, в ковчеге сем воцарились мир и покой; впрочем куры скоро поняли, что голубиный корм является также хорошим куриным кормом, и с честной решимостью приступили к работе, желая наполнить ненаполнимое чрево.

* * *

Таможенный досмотр явился вместе с лоцманом и, после обыкновенной в таком случае преамбулы, затребовал моего присутствия при вскрытии клетки с курами. Проходя мимо, я отметил, что мистер Аглаи все еще находится в верхнем курительном салоне и явно намеревается там и оставаться. Его решение восхитило меня.

Таможенники собрались на колодезной палубе. Их шеф объяснил, что они получили конфиденциальную информацию, послужившую основой их действиям, и официально спросил меня, располагаю ли я бриллиантами, которые следует задекларировать.

– К своему глубокому прискорбью вынужден признаться, что на сей раз оставил свой алмазный фонд дома, мистер, – поведал я ему. – Декларировать могу только то, что вас кто-то ввел в заблуждение!

– Самым случайным образом мы придерживаемся другого мнения, кэп, – ответил он. – Я предоставил вам возможность признаться, но вы пренебрегли этой возможностью. Так что теперь не взыщите! – Он повернулся к одному из своих людей и приказал: – Откройте нижнюю клетку, Эллис. Выгребайте кур и отдавайте торговцу птицей.

Птиц по одной стали доставать из клетки, и присутствующий при этом птичник немедленно сворачивал им шеи. С точки зрения ошейниковых кур моего брата, мой коварный план, конечно же, следовало назвать самым неудачным, но, в конечном счете, такова их судьба, и я подумал, что в данной ситуации не имею оснований для личного недовольства.

Однако невзирая на это приятное внутреннее чувство, я выразил официальный и самый серьезный протест против такого деяния, и обратил внимание присутствующих на то, что кто-то должен заплатить и заплатит за подобное «беззаконие» – так я выразился. Шеф просто пожал плечами и велел своим людям извлечь четырех кур из верхней клетки. Его подручный просунул руку в окошко клетки; однако куры, конечно, с достоинством разошлись в разные стороны. Тут он как бы осерчал, распахнул настежь всю переднюю стенку клетки и засунул внутрь голову вместе с плечами.

План мой немедленно осуществился. Сухо и резко прошелестела сотня пар крыльев, и воздух можно сказать побелел от голубей; подручный попятился спиной из клетки с парой моих черных красоток в каждой волосатой лапе навстречу гневу своего босса.

– Неуклюжий козел! – оскалился тот. – Что…

И тут произошло второе предугаданное мною событие.

– Черт побери, сэр! – завопил запыхавшийся мистер Браун, протиснувшись к клеткам. – Черт побери! Черт побери вас лично! Вы выпустили из клетки моих голубей! Какого, позвольте спросить, пекла ради?! Какого пекла, говорю…

– Вы совершенно правы, сэр, в своем негодовании, – вставил я. – По-моему, эти чиновники просто сошли с ума!

Однако по всей видимости мистер Браун уже успел забыть обо всем на свете, кроме своих обожаемых голубей. Вытащив большие золотые часы и блокнот, он лихорадочно пытался отмечать моменты отлета и направления, в которых исчезали разные группы его птиц. Конечно же ему пришлось немедленно сдаться, ибо основная масса голубей, сделав положенные предварительные круги, уже под различными углами направлялась к берегу.

Далее мистер Браун явил большую степень мужественности, чем я предполагал возможной в любителях голубиного полета, и достиг таких высот обличительного красноречия, которые одновременно заставили большинство пассажиров первого класса направиться к месту происшествия, вынудив при этом некоторых дам, даже замужних, спешно удалиться.

Шеф предпринял несколько попыток успокоить его, однако они оказались бесполезными, и он дал знак птичнику приступить к потрошению ценных курочек моего брата, каковой процесс тот производил с невероятным мастерством, моментально превратив колодезную палубу в подобие бойни. Тем временем мистер Браун продолжал излагать свое возмущение.

Наконец шеф был вынужден послать гонца, и явившийся – явно против собственной воли – мистер Аглаи начал давать объяснения.

Мистер Браун на мгновение прекратил свои обвинения, мистер Аглаи говорил, пассажиры собирались поближе, и наконец шеф попросил меня приказать им всем разойтись. Но я только пожал плечами: мои планы предусматривали, чтобы агент был разоблачен в присутствии как можно большего количества свидетелей.

– Я и не думал помечать эту клетку, сэр, – самым любезным тоном проговорил агент номер 17. – Я пометил клетку капитана с курами…

– Вздор! – перебил его шеф. – Ваша метка присутствует на обеих клетках!

Тут меня осенило: а шеф-то не прочь ослабить позиции Номера 17, ибо тот, по всей видимости, карабкался вверх по служебной лестнице несколько быстрее, чем это устроило бы шефа. Впрочем, я понимал, что последний не будет слишком разговорчивым на тот случай, если операция закончится той масштабной удачей, которую предрекал Номер 17.

Мне еще не приходилось видеть человека, настолько взволнованного, как этот агент, когда он убедился в том, что помечены обе клетки. Отвернувшись от них, он уставился на меня, однако я отвечал ему спокойным и невозмутимым взглядом.

– Так вот оно что, – громким голосом проговорил я, – вы приставили ко мне этого низменного шпиона? То-то, помню, мне становилось не по себе всякий раз, когда я проходил мимо этого господина!

Невысокий человечек оделил меня яростным взглядом, и я подумал, что он вот-вот выйдет из себя, однако в этот самый момент мистер Браун после небольшого перерыва продолжил свои обвинения.

Все это время птичник быстро и не переставая потрошил кур, и я заметил перед ним небольшую кучку моих граненых стекляшек.

Таможенники прихватили с собой официального оценщика – настолько важными показались им перспективы благодаря депеше агента номер 17 – и тип этот, оторвавшись от кружка зачарованных красноречием мистера Брауна слушателей, подошел к живодеру и принялся рассматривать «бриллианты».

Я самым невозмутимым образом наблюдал за тем, как он осторожно опробовал первый камень, нахмурился, взял другой. Через какие-то пять минут он и мясник почти одновременно закончили работу, и оценщик презрительно швырнул на стол последний из «алмазов».

– Мистер Фрэнкс! – громко обратился он к шефу. – Должен сообщить, что в потрохах этих кур нет ни единого бриллианта. В них обнаружено большое количество кусочков граненого хрусталя, стоимостью десять центов за дюжину, а вот алмазов ни одного. Надо полагать, что наш мистер Аглаи, наконец, допустил промашку.

Я ухмыльнулся, понимая, что Номер 17 не вызывал симпатии даже у оценщика. Но тем не менее расхохотался, поглядев сперва на шефа, потом на физиономию Номера 17, a потом снова на шефа.

Мистер Браун запнулся посреди пятнадцатого описания замечательного, но, увы, не подлежащего публикации письма, которое он намеревался отправить в «Таймс» по поводу нанесенного ему ущерба и оскорбления. Но когда он возобновил свою речь, слушатели по общему согласию удалились подальше, чтобы иметь возможность слышать себя самих; и в данный момент и на этом месте шеф смог наконец высказать кое-какие собственные соображения и чувства по поводу проведенной Номером 17 блистательной выдающейся операции.

За все это время агент не произнес ни слова, однако внезапно глаза его зажглись, и он поднял руку, останавливая словоизлияния шефа.

– Великий Боже, сэр! – произнес он высоким надтреснутым, полным понимания голосом. – Голуби! Голуби! Этот Браун нас одурачил. Куры были предназначены для меня, для отвода глаз… чтобы я не мог зачуять запах голубиного пирога. Это же почтовые голуби, сэр! Каким же дураком я был!

Я объяснил мистеру Аглаи, что он не имеет права делать подобные клеветнические и ни на чем не основанные утверждения, а предполагаемое письмо мистера Брауна в «Таймс» существенно удлинилось и обрело новую едкость.

В общем итоге мистеру Аглаи пришлось публично извиниться в клевете в отношении мистера Брауна и меня, однако это не помешало нам предъявить счет с целью компенсации причиненного таможней ущерба. Интересно, что заплатили нам согласно выставленным претензиям, ибо ни казначейство, ни таможня не желали поднимать шум, который неизбежно последовал бы, доведи мы дело до судебного разбирательства.

Должно быть через неделю мы с мистером Брауном обедали в некоем очень знаменитом ресторане.

– Голубей, – задумчиво проговорил мистер Браун, – я предпочитаю таких, у которых под перьями спрятаны кармашки с бриллиантами.

– И я, знаете ли, тоже! – согласился я, многозначительно улыбнувшись, и наполнил бокал. – За голубей!

– За голубей! – подтвердил мистер Браун, поднимая свой бокал.

И мы выпили вместе.

Дело торговца редкостями

Пароход «Иоланта», 29 октября

Сегодня встретил на берегу – во Фриско – странного такого клиента. Собственно, покупателем был я, а он, на самом деле, торговал в лавке – одной из тех каким-то образом прибившихся к самому берегу китайских лавчонок, где торгуют всякими редкостями.

Судя по внешности, он был наполовину китайцем, на четверть негром, оставшуюся же четверть определить было трудно. Однако при всем этом говорил он на вполне пристойном английском.

– Отплываете в Англию, кэп? – спросил он.

– В самый Лондон-таун, парень, – ответил я. – Но тебя взять не смогу. Мы не берем пассажиров. Попробуй пройти подальше. Там впереди стоит пассажирский пакетбот, узнаешь по размалеванной трубе.

– Так мне и не надо на борт, – пояснил он и, сделав ко мне шаг, заговорил потише, коротко поглядев перед этим направо и налево, хотя в лавке и так никого не было.

– Хочу отослать домой ящик, кэп… большой длинный ящик. Как раз в ваш рост, кэп, – проговорил он едва ли не шепотом. – Сколько возьмете с меня за перевозку? Можно будет прислать его вечером, после наступления темноты?

– И кого же ты отправил на тот свет? – сказал я, поднося спичку к сигарете. – Лично я на твоем месте сплавал бы в залив и положил в мешок хороший тяжелый камень. Упокоение мертвых тел не по моей части.

Смугло-желтая физиономия моего собеседника на мгновение посерела, а в глазах его промелькнул неподдельный ужас, сменившийся, однако, некоторым пониманием, и он кисловато улыбнулся.

– Шутите, кэп, – проговорил он. – Моя не убивать никого. В ящике находится мумия, которую мне нужно доставить в Лондон.

Однако, отпуская невинную шутку о покойнике, я видел выражение на его лице, и оно выдавало несомненный испуг. Потом, почему не отправить этот ящик с мумией обыкновенным путем, и почему ему так надо доставить ее на борт уже в темноте? Короче говоря, вопросы у меня были, и слишком много!

Подойдя к двери, китаец выглянул наружу, посмотрев в обе стороны улицы, а потом вернулся к внутренней двери, за которой, как можно было предположить, располагалось его жилье. Заглянув и туда, он аккуратно закрыл дверь, а потом обошел все прилавки, нырнув под каждый из них. Выйдя из-за прилавков, он раз или два быстро прошелся вдоль лавки, поглядывая на меня абсолютно искренними глазами. Я видел, что лоб его покрыт потом, а руки, теребившие застежки длинного одеяния, трясутся. Мне стало жаль его.

– Итак, сын мой, – сказал я, наконец, – в чем дело? Похоже, что тебе нужно как следует выговориться. Если хочешь, можешь вывалить все на меня; помощи не обещаю, однако язык останется на замке.

– Кэп, сэр, – начал он, и умолк, не имея силы продолжить. Вновь отправившись к двери лавки, он выглянул наружу, потом подошел к внутренней двери и осторожно приоткрыл ее. Заглянув внутрь, он закрыл ее столь же аккуратным движением, повернулся и направился уже прямо ко мне. Понятно было, что он, наконец, принял решение. Приблизившись ко мне, он прикоснулся к амулету, который я ношу на цепочке. – Вот это, кэп! – сказал он. – И я тоже! – Отогнув лацкан своего пальто, он показал мне точно такой же.

– Его можно купить где угодно за пару долларов, – проговорил я, посмотрев прямо в его глаза. И выслушивая эти слова, он ответил на сделанный мной знак.

– Брат, – сказал он, отвечая на мой второй знак. – Великоблаг Бог, пославший тебя во время горести моей.

– Брат, – обратился я к нему с той же искренностью, с которой говорил бы с собственным братом, – докажем же милость его.

Оснований для сомнений более не оставалось. Этот незнакомец, помесь китайца с негром и еще невесть с кем, являлся членом того же самого братства, к которому принадлежу и я сам. А название этого братства известно только тем, кто является его членом.

– А теперь, – сказал я и поощрительно улыбнулся, – рассказывай свою историю, и, если это не нарушит приличий, можешь положиться на меня.

Тут он просто-напросто сломался и зарыдал, уткнувшись носом в широкий рукав.

– Брат мой, кэп, – проговорил он наконец, – ты берешь этот ящик и я не сходя с места плачу тебе тыщу долларов.

– Нет, – ответил я. – Сперва рассказывай. Если это убийство, я не смогу помочь тебе, пока ты не найдешь оправдывающих тебя обстоятельств… ибо, если ты убивал, то более не имеешь права обращаться ко мне, как к брату.

– Я не делал убийства, брат мой кэп, – проговорил он. – Я расскажу тебе все. И ты тогда возьмешь этот ящик за тыщу долларов?

– Если ты чист в этом деле, при нужде я отвезу этот ящик в пекло и обратно, и об оплате не будет идти никакой речи. А теперь слушаю.

Он поманил меня к себе, за прилавок. Там стоял длинный, крепко сколоченный ящик с подвешенной на петлях крышкой. Откинув крючок, он поднял крышку.

– Мумия! – воскликнул я, поскольку именно мумия в длинном раскрашенном футляре и находилась перед моими глазами… кстати, весьма рослая мумия невесть какого пола.

– Мой сын, брат кэп, – проговорил китаец.

– Что?

– Он это, – продолжил китаец.

– Что! Как это? – спросил я, не отрывая глаз от предмета.

Китаец кивнул и встревоженными глазами обвел лавку.

– Он мертв? – спросил я. – И забальзамирован?

– Нет, брат кэп, – сказал лавочник. – Коробка с мумией пустой. А сын мой под ней… прячется. Он спит, потому что я дал ему много опиум. Я переправлю его тебе сегодня ночью. Сперва расскажу, почему… Я принадлежу к числу Безымянных, как мы называем себя. Такое есть братство, и это братство жил уже две тысяча лет. Я вхожу еще в два других братства – в Китае я не последний человек по происхождению и связям, – но история эта связана только с братством Безымянных. Сына моя малость буйная. Она пьет англичанский спирит и приходит домой пьяная, а там трое Безымянных обсуждают со мной тайные вещи; а она пьяная и ничего не замечает. Пришла себе, села и ржет. Номер семь, президент, то есть, приказывает ему выйти, а она делает президент козью морду… президент приходит в великий гнев, но сдерживает его, потому что в братстве я старый, а юнец – мой сын и не знает братства.

Президент снова приказывает моя сына выйти, и сына моя в скверне своего великого пьянства… – тут собеседник нагнулся и в буквальном смысле этого слова прошептал страшную подробность мне на ухо: – …так вот, сына моя дергает президента за косу, а коса накладной, чего я раньше не знал, и коса остается в руке моя сына, и президент оказывается перед нами как голый.

Президент хочет немедленно убить моя сына, однако я говорю с ним великую речь и убеждаю, и он соглашается, чтобы юнец сперва протрезвел, а потом был предан суду Второй Шестидесятки братства Безымянных, живущего две тысячи лет.

Это было вчера, а когда они ушли, я отправил моя сына отсыпаться и приготовил для нее коробку из-под мумии, а когда она протрезвела, рассказал все, и сына моя едва не умерла от великого страха, потому что они вырвут из груди его сердце и повесят в золотом шаре над дверью нашего зала собраний как напоминание о столь великом оскорблении президента братства, старше которого нет во всем Китае.

Тогда я говорю моя сына, что приготовил для него бегство. Я даю ему питье… много опиум и кладу в футляр из-под мумии.

Это случилось за день до вчера. Ночью они пришли за моя сына, но я сказал им, что его нету здесь. Что снова ушла пить. Они говорят, я прячу его. И если найдут, где я прячу его, они выпотрошат меня, как лживого брата. Я говорю, что не прячу его. Я говорю, пусть обыщут весь дом. Они ищут в дом, но не в футляре от мумии, потому что мумия уже давно стоит у меня в лавке, но я жгу мумию, когда готовлю футляр для своего сына, а мумия стоит пять тыщ долларов. Но мне не жалко, чтобы спасти сына.

Они посылают братьев обыскать все питейные заведения во Фриско. У них есть сто и двести человек, чтобы найти моего сына, который был груб с президентом Безымянных, которые живут две тыщи лет. Однако они его не находят.

Тогда они ставят брата внутри моего дома, чтобы следил внутри него, и брата снаружи, на улице… Как теперь мне спасти жизнь моего сына?

И тут входишь ты, брат кэп, и я вижу знак на твоем сюртуке, и ты ангиличанин, и я набираюсь отваги рассказать тебе эту историю. Теперь ты знаешь все.

– Великий боже! – промолвил я. – Я слышал о Безымянных, только не надо говорить мне, что они станут убивать парня только за то, что он дернул за свинячий хвост старого бестию-президента?

– Шшш! Брат кэп! – Побелев от страха, китаец посмотрел сперва на дверь за спиной, а потом на входную дверь. – Не говори так. Теперь иди. Я не хочу, чтобы меня видели за разговором с тобой. Я пришлю тебе ящик ночью, когда станет темно.

– Уйду, когда выясню еще пару вопросов, брат. – Я прошел через лавку, приоткрыл внутреннюю дверь и заглянул в нее. Нужно было проверить эту любопытную историю, казавшуюся совершенно невероятной моему устроенному по западному образцу уму, хотя я полагал, что каждое ее слово вполне может оказаться верным.

Ну, то, что я там увидел, вполне удовлетворило меня. На циновке, подогнув ноги, сидел самый рослый китаец из всех, кого мне приводилось встречать, а на коленях его покоился самый длинный и отвратительный с вида нож из всех, которые мне доводилось видеть до и после этого случая.

Я прикрыл дверь еще более осторожно, чем открывал ее, а когда обернулся к моему новому другу, обнаружил, что лицо его превратилось в серую маску, и он не мог выдавить из себя даже слова в течение целой минуты.

– Все в порядке, брат, – проговорил я, – он не увидел меня. Мне нужно было получить какое-то доказательство подлинности твоей истории, прежде чем встревать в нее. Теперь я тебе верю, верю вполне; только трудно понять, что здесь есть живой дьявол, и чертовщина эта происходит всего в двадцати фатомах от моего судна.

– Так… так ты возьмешь его, брат кэп, ты обещаешь мне? – Он сумел наконец взять себя в руки, заботясь о своем сыне.

– Да, – пообещал я, – только не надо нести его на корабль сегодня ночью. Если верно то, что ты сказал, они разберутся в ситуации в полмгновения, и тогда будет слишком поздно… останется только похоронить его. Предоставь все дело мне, я придумаю, что надо сделать. Я пришлю к тебе моего второго помощника, чтобы он купил у тебя одну из этих занятных бамбуковых палок. Он передаст тебе записку, в которой будет сказано, что ты должен делать. Ты читаешь по-английски?

Он кивнул и указал на открытую входную дверь, в то же время с нескрываемым ужасом оглядываясь через плечо на закрытую внутреннюю дверь, ручка которой поворачивалась медленно и бесшумно; словом, я почел за лучшее немедленно выйти наружу, чтобы, если у чертова китаезы за дверью вдруг разыграются подозрения, он не мог узнать меня в лицо, что значительно увеличило бы мои трудности.

Позже, в тот же день

Корабль мой стоит почти напротив лавки того китайца. По прямой – ярдов восемьдесят, но посередине проложены рельсы для пыхтящего паровичка… удивительно, как это они здесь прокладывают железную дорогу прямо по улице!

Вернувшись на борт, я отправился прямо в рубку на мостик и извлек из ящика отличный бинокль, который получил от министерства торговли за участие в мелкой, но опасной передряге, в которую меня однажды случайно занесло. И скажу я, что это добрый бинокль, лучшего даже за шестнадцать гиней не купить. Во всяком случае, он показал мне все, что было нужно, поскольку я включил пару портовых огней на обращенной к берегу стороне штурманской рубки, и еще на корме и на носу, и приглядывал за этой лавкой весь чертов день до самого вечера, то есть с двух до восьми.

Стоя внутри рубки, я мог незамеченным рассматривать все, что меня интересовало, и вот какие результаты принесла мне моя дневная работа.

Во-первых, над дверью моего новообретенного брата сомнительной национальности было начертано имя – мистер Хуал Миггет. Во-вторых, мистер Хуал Миггет явным образом не подозревал обо всех масштабах слежки за его заведением.

У меня не оставалось никаких сомнений в том, что знаменитое братство Безымянных испытывало явное недоверие к намерениям мистера Хуала Миггета, ибо представители его высыпали на причал целой ратью. С помощью бинокля я насчитал поболее дюжины китаез, бездельничавших неподалеку, сидя, стоя и расхаживая неторопливой, обыкновенной для этого племени походкой, то и дело встречавшихся друг с другом и тут же расходившихся. На причале поблизости можно было видеть сразу два частных автомобиля с китайцами за баранкой – тут я понял, что в деле этом замешаны богатые люди.

Я легко определил, что сборище это занято наблюдением, поскольку китайцы не оставляли улицы, а также время от времени некоторые из них обменивались какими-то непонятными знаками. За всем этим угадывалась какая-то цель.

В пять часов я позвонил стюарду, чтобы он принес мне наверх чай, и перекусил в штурманской рубке, не оставляя своего наблюдательного поста.

К половине седьмого начало смеркаться, и я заметил, что количество китайцев на улице увеличилось… теперь на ней можно было видеть уже три открытых автомобиля, управлявшихся китайцами.

Тем не менее, я не мог объяснить подобную суету оскорблением, нанесенным накладной косичке президента; впрочем, пришлось напомнить себе о том, что китайцы могут воспринимать случившееся совершенно иначе.

Электричество включили в семь часов вечера, и на улице сделалось вполне светло, хотя и теней тоже хватало, и в каждой тени, как мне казалось, таился китаец.

«Не много же будет шансов выкатить тележку с этим ящиком из лавки и погрузить ее на корабль», – отметил я про себя. Китаец, должно быть, свихнулся от страха… исполнить его намерение просто не представлялось возможным. Не стоит сомневаться в том, что эти люди будут ждать здесь всю ночь, всю неделю, следующую неделю и так далее, пока не добьются своей цели.

Без четверти восемь я отправил второго помощника на берег с запиской для Хуала Миггета. Я сообщал китайцу, что если он хотя бы ненадолго выглянет на улицу, то тут же заметит с круглую дюжину Безымянных дьяволов, караулящих его дом, и что если он желает поскорее похоронить сына, для этого достаточно только вынести его из дома в футляре из-под мумии! Если же он действительно хочет сохранить жизнь этого цирюльника-любителя, то должен устроить его поудобнее в лавке, при необходимости накачать наркотиками и дождаться моего появления утром, когда я приду и предложу ему план, согласно которому можно будет безопасно доставить молодого человека на борт.

Я дал второму помощнику соответствующие наставления, чтобы он чего не напортил, и велел ему сперва отправиться в город и зайти в лавчонку на обратном пути. Передать записку, купить сувенирную трость, немедленно выйти, после чего на час или два отправиться в мюзик-холл и только потом вернуться на корабль… я не хотел, чтобы эта толпа уличных китаез связала меня с лавкой на той стороне улицы, как сказал бы мясник.

30 октября

Ночью я опять следил за улицей с девяти часов вечера до часа ночи, и все китайцы были на месте… они либо расхаживали, либо стояли где-то неподалеку. Время от времени подъезжал автомобиль и останавливался на какое-то время на углу соседнего квартала, откуда прекрасно была видна лавка Хуала Миггета.

Второй помощник вернулся на борт незадолго до того, как я спустился с мостика. Я видел, как он входил в лавку и оставил ее в начале десятого, и с помощью бинокля заметил парочку китайцев, пристроившихся к нему на улице за спиной, после того, как мой парень вышел из магазинчика редкостей; однако в итоге они все-таки отстали, убедившись в том, что видят обыкновенного покупателя.

Я спросил у второго помощника, видел ли он кого-нибудь в лавке, когда передавал записку. Он ответил отрицанием, однако добавил, что, когда покупал трость, в двери позади прилавка вдруг появилась рожа самого рослого из всех китайцев на свете, упорно рассматривавшего моего подчиненного в течение, должно быть, целой минуты.

– Я уже подумал было, что у него не все дома! – сказал мне второй помощник. – Будь он хоть чуть пониже ростом, я бы спросил, какого дьявола ему надо. Однако колосс этот был настолько громаден, что я постарался промолчать. Как, по-вашему, это тот самый парень, который сидел в задней гостиной с ножом на коленях?

– Не удивлюсь, если так, – ответил я.

– Именно об этом я и подумал, – ответил второй помощник. – На вашем месте, сэр, я бы не стал соваться в это дело. Эти китайские черти – все как один убийцы! Им ничего не стоит перерезать горло человеку!

– Полностью согласен с твоим пониманием этого народа, – сказал я. – Но я справлюсь с этими трудностями.

Позже, днем, я отправился в город, где сделал парочку дел, а потом завернул в костюмерную Джелла, где меня чуточку расписали гримом, а кроме того, наделили соответствующей физиономии одеждой. В подобных делах я стараюсь соблюдать максимальное правдоподобие.

Входил внутрь я таким, как обыкновенно, – со светлыми волосами и бородой, но не рыжий. Рыжим меня непредубежденный человек не назовет. Брови мои чуть посветлее, кожа белая, с красным оттенком. Одет я был в саржевый мундир с пуговицами и фуражку. Вышел я с черной бородой, усами и бровями, выкрашенными, конечно, смываемой краской. Кожа моя сделалась коричневее, и на мне появился костюм в клеточку, шахматную в истинном смысле этого слова, складной цилиндр и гетры на башмаках. Словом, я сделался воплощением американского представления об определенной разновидности туриста из Англии, помоги ей, Господи. Она нуждается в этом.

Завернув в книжный магазин, я приобрел путеводитель по Фриско – из числа тех глянцевых складных книжек, разворачивающихся в целый фатом и усыпанных фотографиями Телеграфного холма, прибрежной полосы, паромов, видов на залив и Окленд, не исключая даже глинистых равнин по ту сторону залива, возле которых в прежние времена дюжинами отстаивались клипера, выжидавшие поднятия цен на зерно, а после этого направился прямо к воде, держа путеводитель в руках и то и дело заглядывая в него, прямо как какой-нибудь там пятилетка.

В итоге я оказался возле лавки моего китайца и принялся рассматривать лаковые шкатулки, бамбуковые трости, амулеты, изготовленные в Бирмингеме восхитительные вариации на тему некоторых языческих богов, производившие на меня неизгладимое впечатление. Во всяком случае, надеюсь, что со стороны казалось именно так. Скажу по секрету, я действительно веселился, поскольку познания мои в, скажем так, теологии, достаточны для того, чтобы подметить фантастические искажения, которые рождает невежество, каждый день обрушивающее их на головы невежд. Там были боги, каждая черта которых могла рассказать свою повесть, или сделать человеку, отчасти сведущему, тайный и зачастую непристойный намек, однако линии и очертания их были для понимающих глаз бессмысленными и перепутанными, похожими на те каракули, которые оставила бы рука невежественного негра, попытайся он воспроизвести написанное по-английски письмо. Тем не менее, подделкой было отнюдь не все.

Итак, я смотрел на богов; и записываю это потому, что в процессе этого меня осенило первое сколько-нибудь ясное представление о том, как можно разрешить хотя бы часть той ситуации, в которой оказался Хуал Миггет.

Я вошел в лавку, и Хуал Миггет вышел навстречу, чтобы обслужить меня. Лицо его казалось мрачным и желчным, явно указывавшим на то, что выдержке его приходит конец.

– Мне хотелось бы взглянуть на некоторых божков из витрины, – проговорил я, стараясь произносить слова более высоким голосом. – Подобные вещицы всегда интересовали меня.

Полукровка, не говоря ни слова, подошел к окну и отодвинул стеклянную перегородку. Я мог видеть, что он на время утратил всю повадку торговца, превратившись в некое подобие живого автомата.

Сдвигая стекло, он сделал широкий жест рукой, приглашая меня взглянуть на божков и сделать свой выбор. Он казался оглушенным своей ситуацией, слишком усталым и удрученным, чтобы прибегнуть к любой из практикующихся торговцами уловок.

Последовав предложению, я взял первого из божков, потом другого, с любопытством рассматривая бирмингемскую работу. Наконец в руки мне попал бронзовый козлобог, заинтересовавший меня с самого начала. Фигурка редкая и должна чего-то да стоить. Я бросил взгляд на Хуала Миггета, однако он даже не смотрел на меня. Он прислушивался к чему-то, с испуганным, полным отчаяния выражением на плоском лице. Наконец, пробормотав какие-то извинения, он пересек лавку и вернулся за прилавок.

Я понял, что он услышал или вообразил, что услышал, какой-нибудь звук, донесшийся из футляра для мумии, в котором находился его сын.

Пока он отсутствовал, я начал рассматривать загогулины, то есть линии, на фигурке козлобога. Они сообщили мне множество крайне интересных и абсолютно не пригодных для печати фактов, способных показаться отвратительными даже наиболее сдержанному, современному и уравновешенному человеку.

Обследуя линии, окружавшие основание фигуры, я заметил старинный потайной знак «открой», чередой двойных уменьшающихся кружков уводящий глаз к потайным защелкам. Я решил, что обследовать стоит мосол человеческой лодыжки под ногой козла, и многозначительно повернутый внутрь большой палец третьей руки. Нажав на выступающую кость лодыжки, потянув за палец, сперва к себе, потом от себя, я добился того, что дно фигуры упало мне в руку, открыв внутри бога отверстие, достаточное для того, чтобы вместить мою голову; поскольку идол был почти трех футов в высоту и двух в ширину.

В полости ничего не оказалось, и я вернул «крышку» на место, причем, ложась в выемку, она дважды негромко щелкнула.

Когда я завершил свое исследование, Хуал Миггет вновь появился из-за прилавка, уже с менее озабоченным видом. Он направился прямо ко мне, и я сделал рукой некий знак, после чего он остановился и слегка вздрогнул, охваченный волнением и сомнением. А потом ответил на знак.

– Брат, – негромко проговорил я своим естественным тоном и сделал следующий знак. И он тут же узнал меня.

Я не стал ничего говорить ему о тайнике, устроенном внутри козлобога. Если Хуал Миггет не знал своего дела достаточно хорошо, чтобы уметь читать завитки, учить его этому не входило в мои интересы. Я продолжал вертеть в руках божка, как бы разглядывая его, и все это время говорил, рассказывая ему свой план.

– Сегодня, – сказал я, – ты дашь своему сыну совсем немного опиума. Утром я приду сюда под руку с леди. Мы с ней займемся осмотром твоих редкостей. Потом она снимет платье, шляпку и вуаль. Под платьем у нее, – или точнее у него, потому что это будет мужчина, – будет костюм твоего сына, который ты должен передать мне сейчас. Когда все будет готово, мы поднимем шум в лавке, чтобы выманить наружу того рослого китайца с ножом, который караулит в твоей комнате. Но прежде, чем ему представится возможность схватить этого человека, которого он примет за твоего сына, тот, будучи спортсменом, быстро выбежит из твоей лавки, и бросится прямо к воде, где его будет ждать спортивная лодка с заведенным мотором. Рослый, естественно, увяжется за ним, как и все прочие наблюдатели с улицы. Мой человек переплывет через залив в Окленд и, если ничего не случится, окажется там много раньше, чем кто-нибудь из преследователей сумеет найти другой катер. Ну а мы тем временем извлечем твоего сына из футляра для мумии, тут же, за прилавком переоденем его в женское платье, а голову прикроем шляпкой и вуалью. Я под руку выйду с ним из лавки и проведу к своему кораблю, пока внимание почтенного общества будет обращено к бегству тренированного спортсмена, которого оно примет за твоего сына. Он будет едва стоять на ногах после принятой дозы наркотиков, однако сможет опираться на мою руку, к тому же идти до корабля придется недалеко. Ясно ли ты видишь всю перспективу?

– Столь же ясно, как луну в безоблачную ночь, брат кэп, – ответил китаец. – Истинно…

– Одну минуту, – прервал его я. – Быть может, твоя радость несколько уменьшится, когда ты узнаешь, что история эта обойдется тебе ровно в тысячу долларов и ни центом меньше, плюс стоимость провоза твоего сына до Англии. Тот парень, который пойдет на риск, не согласится на меньшую сумму. Я уже заплатил ему вчера авансом пятьсот долларов, а завтра, если все закончится благополучно, заплачу вторую половину.

Хуал Миггет не стал торговаться. Достав из своего шкафа пачку купюр, он отсчитал мне нужную тысячу долларов.

– За его проезд я возьму с тебя полторы сотни, – продолжил я. – Столько компания в прошлый раз взыскала с недотепы-немца, возвращавшегося домой вместе с нами.

Китаец заплатил мне и эту сумму, а я тем временем все крутил в руках козлобога, словно бы действительно раздумывая, покупать его или нет, – на тот случай, если за нами следили. Наконец я серьезно спросил у китайца, сколько он хочет за этого идола, потому что имею слабость к подобного рода вещам.

Тут в глазах его немедленно зажглась жадность, и он произнес:

– Одну тыщу долларов.

На самом деле фигурка стоила, быть может, пять или шесть сотен, плюс тот навар, который он мог получить за нее согласно Кодексу нравов торговцев редкостями, однако я не стал утруждать себя спором. Столь внезапное проявление алчности, учитывая все хлопоты и риск, на который я шел ради него, было противно мне, и я просто, не говоря ни слова, поставил божка на его место на полке.

– Костюм, – сказал я китайцу, и Хуал Миггет вышел из лавки. И когда он исчез за дверью, я скользнул за прилавок и заглянул в ящик с футляром мумии, явно относившимся ко времени XVIII династии. На черном футляре над скрещенными на груди рельефными руками была изображена красная маска.

Торопливо приподняв верхнюю половину, я заглянул внутрь и сразу же подумал, что сын Хуала Миггета вовсе не прячется в этом черном ящике, ибо вместо живого тела молодого китайца предо мной оказалась совершенно мертвая мумия, целиком обмотанная сделавшимися коричневыми от времени бинтами. Голова и лицо мумии были так же туго обмотаны такими же коричневыми повязками, что начисто исключало даже мысль о том, что под ними может скрываться живое и дышащее создание.

Однако, приглядевшись повнимательнее, я понял, что мумия все-таки жива. Грудь ее едва заметно вздымалась под всеми покровами. В первое мгновение это произвело на меня воистину неизгладимое впечатление. А потом я вдруг понял, как это было устроено, нагнулся и потянул к себе за одну из туго натянутых, отвердевших за века складок бинтов. Вместе с ней поднялась и вся крышка, повторяющая очертания человеческого тела.

Хитроумный Хуал Миггет! Он придумал этот остроумнейший способ, придававший его тайнику полностью убедительный облик. Видите ли, если взять мумию и острым ножом очень тщательно разрезать бинты сбоку от ее головы до ног, иногда удается отделить бурые древние повязки от самой мумии в виде двух половин, передней и задней; сделавшиеся жесткими от возраста и употребленных некогда бальзамических средств, они в полной точности останутся повторять очертания мумии, которую так долго охватывали собой.

Мудрый Хуал Миггет! Он отделил повязки от, так сказать, прежнего владельца в виде двух продольных половин, а потом, уничтожив, по его словам, мумию, уложил своего сына в нижнюю половину кокона, так что для постороннего взгляда в футляре мумии почивал ее прежний обладатель, завернутый в бинты, остававшиеся неприкосновенными несчетные и канувшие в вечность века. Для дыхания он предусмотрел несколько потайных щелей, проделав таковые же в самом футляре и внешнем ящике.

Можно не удивляться тому, что дотошные китайцы так и не наткнулись на его ухоронку, когда обыскивали лавку!

Подняв повторяющую очертания тела крышку из бурых бинтов, я заглянул внутрь. Под ней лежал нездорового вида китаец, пребывавший в глубочайшем дурмане и одновременно – в чрезвычайно немытом состоянии. Оболочка из бинтов была длинной, куда более длинной, чем тело молодого китайца, и в ногах его под причудливой мешковиной было пристроено вырезанное из великолепного янтаря старинное изображение Безымянного бога Куха, алчущего крови.

На самом деле чудовище это имени не имеет и его заменяет только некий гортанный и терзающий ухо звук, потому-то оно и известно под именем Безымянного бога. В звуковом запасе ни одного народа Земли не найдется подлинного эквивалента этому гортанному звуку, служащему именем воплощению самого страшного из желаний – изначальной кровожадности, являющей собой разновидность алчности, отмиравшей столетие за столетием под воздействием кодекса сдержанности, чаще именуемого религией.

Как я уже сказал, ни в одном языке не существует знака или письменного эквивалента тому гортанному звуку, которым именуется сие воистину жуткое обожествление самого чудовищного из примитивных желаний, и потому его приблизительное фонетическое соответствие – Кух – стало тем именем, которым пользуются западные авторы, занимающиеся страшным знанием, касающимся воплощения всего, что стоит за всяким низменным устремлением человека.

И вот перед моими глазами предстало великолепное изображение кровавого монстра, вырезанное из огромного куска желтого янтаря во всех мерзких подробностях своего злодейского облика, воспроизведенных с потрясающим и жутким мастерством.

Торопливо опустив все крышки на место, я поспешил выбраться из-за прилавка, так как во внутренней комнате явно зашевелился чудовищного роста китаец. По сему поводу я возобновил изучение бронзового идола козлобога и, поворачивая его туда и сюда, отметил, что ручка двери внутренней комнаты неслышно поворачивается. Потом дверь медленно отворилась, и в лавку просунулась арбузная башка рослого китайца, немедленно начавшего осматривать помещение. Он смотрел вокруг себя, как большое животное, уродливая голова его и плоское некрасивое лицо поворачивались из стороны в сторону… Примерно так по моим наблюдениям крутит головой опасный бык, прежде чем броситься рогами вперед.

Внешность этого человека явно напоминала мне о чем-то, и вдруг до меня дошло, что лицо его неприятным и неестественным образом походило на того божка, что приютился в ногах устроившегося в футляре мумии человека. И именно в этот самый момент я осознал всю природу, форму и качество того опасного дела, в которое сунул свой западный нос.

– Ах ты гнусный лжец, Хуал Миггет! – сказал я себе самому. – Гнусный и прогнивший лжец, заманивший меня в эту историю!

Озарение было мгновенным; однако с той самой секунды, когда я обнаружил неестественное волнение среди китайцев, ставшее для меня очевидным благодаря количеству и разнообразию типов, следивших за домом, мне было очевидно, что обеспокоило их не просто непочтительное прикосновение к чьей-то там, пусть и высокопоставленной, косичке.

Именно это подозрение и заставило меня обследовать ящик с мумией в тот момент, когда Хуал Миггет отправился за китайскими одеждами своего сына. Именно этот божок, носивший имя Безымянного, был истинной причиной всего волнения; я удивился тому, что не понял этого сразу, но теперь все стало ясным; братство Безымянных и Безымянный бог! Вполне понятно, в честь кого братство получило свое имя! И вырезанный из желтого янтаря идол Куха, вне сомнения, принадлежал к числу самых ценных вещей, находившихся во владении братства.

Так что оскорбление, нанесенное косичке президента, было всего лишь умелой, но наглой ложью – ах, ты, лживый Хуал Миггет! Младший Миггет явным образом не обнаруживал стремления покушаться на творения цирюльника, как уверял его отец. Сильной стороной его дарования, бесспорно, являлось воровство – предпочтительно ценных и редких изображений богов. Весьма смешанное происхождение, конечно же, лишало его того суеверного страха, который присущ в подобных вопросах китайцам. И меня вовлекли в эту историю в качестве современного и подарочного издания доброй феи. Ну-ну! Я теперь мог представить себе причину, заставлявшую мистера Хуала Миггета-старшего так стремиться переправить свой футляр для мумии со всем содержимым за границу. Но если завтра я спасу его сына, божок, вне сомнения, не останется с нами. А он, на мой взгляд, действительно заслуживал любых хлопот!

В этот самый момент, к моему великому облегчению, переросший допустимые нормы член братства исчез столь же бесшумно, как и появился. Я попытался было представить себе, какие жуткие вещи мог бы рассказать этот тип о сокровенных обрядах братства, и пока размышлял об этом, Хуал Миггет вернулся.

Я принял от него два одеяния и забавную маленькую шапочку и кивнул в сторону внутренней двери.

– Монсеньор верховный палач братства только что засовывал в лавку свою уродливую образину, – сказал я Хуалу.

Тот побледнел и посмотрел на меня, как на какого-то сверхчеловека. Должно быть, мой выстрел попал в самое яблочко.

– Не знаю, о чем ты думаешь, связываясь с людьми подобного рода, – сказал я ему. После чего уложил сделанные из весьма тонкого материала одеяния в свои внутренние карманы, а шапочку сложил несколько раз и заткнул под пояс, поскольку не намеревался выходить из лавки со свертком, достаточно большим для того, чтобы наблюдатели могли заподозрить меня в том, что я уношу их чудовищного божка в другое место. Если бы такая мысль пришла в голову любому из них, меня ожидали бы крупные неприятности еще до того, как я перейду на ту сторону улицы!

– Завтра, около десяти утра, – сказал я и вышел из лавки, не произнеся более ни слова.

«Подозрительная они публика, эти полукровки. Чистые свиньи», – подумал я, направляясь в город и нисколько не сомневаясь в том, что пара китайцев из караулящей оравы увязалась за мной. Впрочем, они отстали возле конца улицы, судя по всему удовлетворившись тем, что нужен им был явно не я.

31 октября

В десять часов утра я вошел в лавку Хуала Миггета под руку со стройной «девицей».

Хозяин вышел нам навстречу, и некоторое время мы с «леди» рассматривали разные вещицы и купили парочку безделиц. Полукровка, на мой взгляд, находился в огромном унынии и почти не говорил. Казалось, он углубился в думу о чем-то, позабыв обо всем остальном. Ну, что ж, неприятностей у него было столько, что над ними и впрямь стоило задуматься!

По прошествии нескольких минут я дал знак Хуалу Миггету, чтобы тот осмотрел улицу, после чего послал его проверить, чем занят большой китаец. Хуал отважно отворил внутреннюю дверь и вошел внутрь, словно бы намереваясь что-то принести оттуда. Вернувшись, он сказал мне, что человек с ножом спит на полу.

– Теперь переодевайся, Билли! – обратился я к бывшей со мной «женщине».

Шляпка и вуаль немедленно полетели в сторону, за ними последовало и широкое платье. Результатом переодевания стало появление вполне обыкновенного китайца, только худощавого и чрезвычайно мускулистого.

– Спрячься за прилавок! – приказал я. – И живее, пока тебя никто не увидел. Держи пистолет под рукой, но, ради бога, не стреляй, пока не окажешься в абсолютно безвыходном положении.

В каждом из моих карманов находилось по тяжелому «кольту», ибо мне предстояло пережить несколько рискованных минут.

– А теперь, Миггет, – сказал я, – шевелись, если хочешь, чтобы кто-то из нас пережил эту историю и сохранил целой шкуру. Вытаскивай этого своего сына!

Платье было уже наготове в моих руках, и Хуал Миггет в буквальном смысле этого слова выволок одурманенного парня из футляра мумии. Я успел натянуть на него платье еще до того, как он хоть как-то утвердился на ногах. Даже не пытаясь застегнуть его, я потянулся за шляпой и вуалью, чтобы скрыть лицо и голову беглеца, и в считаные мгновения нахлобучил на него шляпку, набросил на нее вуаль и прикрыл ею лицо, и лишь потом торопливо застегнул платье. Пальцы мои летали! Если бы рослый китаец застал нас именно в эту минуту, мне, безусловно, пришлось бы стрелять, и тогда в считаные мгновения в лавке оказалось бы с пять десятков китайских бандитов, в результате чего нас едва ли сумели бы опознать даже самые близкие друзья, ибо упомянутые бедолаги обнаруживают, я бы сказал, чрезвычайное мастерство во владении ножами.

Примерно через минуту я вновь оказался около двери, также под руку с чем-то похожим на женщину. Платье и вуаль способны прикрыть многое. Ну, не то чтобы прикрыть, но просто сделать похожим!

– Ты готов, Билли? – окрикнул я негромко своего бегуна, присевшего за прилавком.

– Конечно, – отозвался тот.

– Теперь смотри в оба, – сказал я ему. – Сейчас я выманю сюда этого рослого типа. Дай ему увидеть себя, а потом беги со всех ног, иначе мне придется убивать. Готов?

– Похоже, что да, – порадовал он меня уверенным ответом. – Чем крупней будет этот парень, тем лучше. Меня волнует не он, а эти черти снаружи.

Я повернулся к прилавку, схватил фарфоровую вазу, которую только что рассматривал с большим интересом, и, надеясь, что это ценная вещь, вдруг выронил ее на пол, где она разлетелась на куски со страшным грохотом. Разумеется, звук произвел необходимый эффект, внутренняя дверь немедленно распахнулась, и весь дверной проем заполнила туша рослого китайца, заглянувшего в лавку.

В этот самый миг Билли Джонсон, подготовленный мной бегун, выскочил из-под ближайшего к улице прилавка и бесшумно, на цыпочках, отправился к двери, явив себя целиком глазам большого китайца.

От двери во внутреннее помещение донесся жуткий нечленораздельный вой, и я бросил взгляд на огромное, плоское и трясущееся лицо. Глаза китайца сверкали, как две зеленые щели, на грубых моржовых усах выступила пена. Ломая все на своем пути, он устремился вперед, опрокинув при этом подвернувшийся под руку прилавок со всем его содержимым. После этого огромная туша с удивительной для такого роста скоростью пролетела мимо меня. Когда этот тип громыхал рядом, я заметил в его руке огромный, четырехфутовый нож. Тусклая синева стали промелькнула передо мной в мгновение ока, а затем китаец вместе с ножом вылетел вон из двери, произведя при этом новый грохот, так как огромное плечо его по пути переломило один из дверных косяков. Но Билли Джонсон уже опережал его на тридцать ярдов и мчался как олень, энергично топая своими прекрасными, сильными ногами.

Замерев в дверях, мы смотрели, как со всех сторон к нему во все возрастающем количестве сбегались китайцы, возникавшие, прямо сказать, ниоткуда. Огромный китаец, однако, находился ближе всех остальных к Джонсону и бежал за ним с мрачным упорством, нелепым образом низко пригнув огромную голову.

В полдюжины быстрых шагов Джонсон преодолел рельсы и повернул прямо к воде. «Бррп! Бррп!» – вдруг глухо застучал мотор гоночной шлюпки посреди звуков собирающейся толпы. Огромный китаец взмахнул правой рукой, и я увидел, как блеснуло длинное лезвие. Не замедляя бега, он бросил свое оружие, и я не мог не вскрикнуть, хотя, конечно же, никто не мог услышать мой голос посреди поднявшегося гвалта.

– Промазал! – выкрикнул я, ибо огромный нож пролетел плашмя над самым плечом Джонсона, промахнувшись всего на дюйм-другой. Рослый преследователь, по всей видимости, понял, каким образом бегун намеревается уйти от него. Одновременно с ним сообразили это и его компаньоны, так как на улице затрещали револьверные выстрелы, однако, когда обе стороны бегут, попасть в цель достаточно сложно.

Тут Джонсон оказался на краю причала.

– Ушел! – закричал я снова, увидев, как он прыгает вниз. – Молодец, Джонсон! Добрый парень!

– Думается мне, Миггет, что тысячи долларов за это представление будет маловато, – сказал я китайцу.

Поднялась пальба, у воды собиралась растущая толпа, а по всей улице уже раздавался топот бегущих ног: сотни американских граждан уже стремились установить место нахождения такого большого количества пороха и шума.

Мимо бойко промчался полисмен (судя по внешности – рослый ирландец), в белом шлеме и великолепном летнем мундире. Я увидел, как он начал ретиво оделять ударами своей дубинки головы и плечи (в основном головы) заинтересованных происходящим и совсем ни в чем не повинных граждан, которые, тем не менее, воспринимали подобные знаки внимания как нечто вполне естественное.

Пальба у воды не умолкала, но шлюпка, насколько я мог видеть, уже вылетела на просторы бухты и находилась в полумиле или даже более от причала.

В конце улицы грохотали конские копыта, взвод конной полиции как раз огибал угол. Они проскакали мимо лавки – в основном рослые ирландцы, уже веселые и в приятном ожидании державшие оружие на изготовку.

– Сколько шума, Хуал Миггет, – проговорил я, – и все из-за единственной китайской косички!

Толпа возле воды уже исчезала, что там, таяла на глазах, ибо здешняя конная полиция славилась своим дружелюбием и немалой эффективностью. В конце концов, пуля, выпущенная с улыбкой… как бы в шутку, если так можно сказать, столь же смертоносна, как отправленная в цель при более серьезном расположении духа.

Поглядев на Хуала Миггета, я попытался догадаться, о чем он думал в это мгновение: возможно, в равной мере о вызвавшем всю катавасию желтом божке и о вялой и неприветливой «даме», находившейся рядом со мной.

– На мой взгляд, пора уходить… пока не улеглась сумятица, – сказал я. – Пойдемте, милая девушка.

И мы вышли из лавки в приятном отсутствии посторонних глаз, и через какие-то две ничем не примечательные минуты оказались на борту моего корабля.

1 ноября

Сегодня вечером мы отплываем, и я отправился на противоположную сторону улицы навестить Хуала Миггета. С моей точки зрения, я заслуживал достойной награды, и питал неподдельный интерес к изваянию козлобога. Но сколь низменны эти полукровки!

Я нашел Миггета в мрачном настроении, однако не стал жалеть его.

– Сколько просишь за него? – спросил я, похлопав козлобога по могучему бронзовому плечу.

– Тыщу долларов, брат кэп, – ответил он.

– Тысячу центов, – ответил я, поворачиваясь к двери.

– Восемь сотен долларов, брат кэп, – предложил он. – Я с радостью потеряю много долларов из благодарности к тебе, за твою великую доброту, брат кэп.

– Я не хочу, чтобы ты терял, – сказал я. – И оставим все разговоры о том, что я сделал или не сделал. Ты не в состоянии заплатить мне, даже если я позволю тебе. Я дам тебе твою тысячу долларов только потому, что хочу этого, и не позволю, чтобы ты хлопал себя по своей траченной молью тощей заднице, и думал, что оказал мне любезность. Эта штуковина стоит не больше пяти или шести сотен. Вот деньги. Да, напиши расписку, иначе в следующий раз будешь клясться, что я не заплатил тебе, и не надо никаких слов. Меня уже тошнит от тебя!

Он попытался извиниться, но я просто протянул деньги и дождался расписки. А потом, не падая к нему на шею и не прощаясь, вышел из лавки, взяв под мышку старинного бронзового козла.

«Во всяком случае, – подумал я, – останется памятка об этом небольшом приключении».

Спустившись в свою каюту и заперев дверь, я открыл потайное отверстие в основании фигуры божка, а потом аккуратно и ласково извлек из полого нутра янтарного идола Куха, которого взял из футляра мумии и спрятал внутри козлобога в то самое время, пока Хуал Миггет ходил за одеждой для своего сына.

Я не без удовольствия размышляю о том, что мог подумать этот низменный полукровка, обнаружив исчезновение своего желтого бога. Возможно, суеверие, не смягчаемое более лекарством алчности, помогло ему придумать какое-нибудь немыслимое и фантастическое объяснение. В любом случае у него не было особых оснований возлагать вину на меня – после великолепной басни о косичке президента. Его вчерашняя и сегодняшняя угрюмость кажутся мне вполне понятными: кража янтарного божка не оправдала затраченного времени и труда, не говоря уже о том, что не принесла дохода.

Я же, рассматривая изумительный образчик воплощенной в янтаре свирепости, не могу не ощущать огромного удовлетворения своими действиями в этой истории. Хуал Миггет заслужил наказание за недостойное поведение. А кроме того, как и Хуал Миггет, я тоже знаю коллекционера, который охотно заплатит внушительную сумму за маленькое желтое чудище.

Обходной маневр

Пароход «Калипсо», 10 августа

Мы причалили сегодня утром, и таможня постаралась задать нам перцу, однако ничего найти им не удалось.

– Однажды мы все-таки застукаем вас, капитан Голт, – сказал мне главный среди досматривавших корабль таможенников. – Мы обыскали все ваше судно, однако я недоволен. Мы располагаем самой достоверной информацией, однако, признаюсь, что нахожусь в полном недоумении относительно того, где вы спрятали зелье.

– Незачем крестить пса сквернавцем, а затем, добавляя несправедливость к облыжному обвинению, пытаться его повесить, – ответил я. – Как вам известно, я еще ни разу не попадался на провозе контрабанды.

Начальник смотровой бригады расхохотался.

– Не вешайте мне лапшу на уши, капитан, – проговорил он. – Принимайте как должное! Возьмем только последнее ваше достижение, аферу с голубями, на которой вы заработали дважды, как на курочках, так и на алмазах… не будем забывать и о прочих ваших дьявольских штучках. Наглости вам всегда хватало! Полагаю, что вы уже давно заработали на то, чтобы уйти от дел.

– Боюсь, что мне всегда не хватало той удачи и ума, которые вы приписываете мне, мистер Андерсон, – сказал я ему. – У вас не было права убивать моих куриц, и я заставил вашего человека извиниться за это отвратительное предположение относительно голубей!

– Все это так, кэп, – проговорил он. – Но мы еще схватим вас за руку. И я готов съесть собственную шляпу, если вы пронесете через ворота что-нибудь такое, чего мы не смогли отыскать сейчас. Должны же вы наконец попасться. До свидания, капитан.

– До свидания, мистер Андерсон, – ответил я, и он отправился на берег.

Итак, поймите мое положение. На борту у меня – в очаровательном укромном местечке – было припрятано жемчуга на шесть тысяч долларов, и об этом каким-то образом прознали в таможне, что делало доставку товара на берег чертовски трудной задачей, требовавшей особенного планирования. Все мои прошлые методы им известны. К тому же, если это возможно, я никогда не прибегаю дважды к одной и той же методике, поскольку это слишком рискованно. Вместе с тем мои идеи нередко оказываются не столь практичными, как это может показаться на первый взгляд. Идея с голубями, например, оказалась сразу и хорошей, и не очень, так как мы с мистером Брауном потеряли камней почти на тысячу фунтов: дело в том, что на свете существует некая разновидность олухов, которые, получив ружье в руки, готовы палить во все, что движется… даже в родную тещу, если та станет на крыло и пролетит мимо. Быть может, в таких обстоятельствах подобного олуха и не следует винить, однако он решительным образом виноват, если стреляет в почтаря, ибо всякий стрелок обязан отличать почтовых голубей от уличных или садовых. Впрочем, на мой взгляд, упомянутый олух превосходно различает обе разновидности птиц и, тем не менее, палит вовсю. Некоторые из джентльменов подобной разновидности, бесспорно, получают некоторый доход от своих выстрелов! Поэтому-то мы никогда не выпускали голубей до прихода в порт. Не следует доверять свои ценности воздуху – разве что, не имея другого выхода.

В любом случае мистер Андерсон и его присные вынуждают меня потрудиться и доставить товар в нужные руки к двенадцатому числу, то есть до отхода судна.

11 августа

Мне пришла в голову достаточно остроумная идея, и сегодня я приступил к ее воплощению в жизнь.

Явившись сегодня утром к воротам порта с сумкой в руках, я увидел вышедшего мне навстречу весьма любезного и высокопоставленного таможенника, пригласившего меня зайти в его контору. Там меня вновь пригласили уже в совершенно маленькую и уютную клетушку, где два сотрудника таможенной службы весьма тщательно (действительно весьма тщательно) обыскали меня, как и мою сумку; однако, как вам заранее понятно, ничего облагаемого пошлиной здесь не было на целую сотню ярдов – среди всего принадлежавшего мне.

После завершения обыска и вежливых извинений, принесенных мне сим высокопоставленным и любезным чиновником, меня оставили одеваться – и в равной мере обретать умственное равновесие, поскольку, признаюсь, я был несколько раздражен. А затем – быть может потому, что умственный чайник мой уже закипал – в пару́ возникла идея, и я немедленно приступил к уже упомянутому воплощению ее в жизнь.

К тому времени, когда все предметы моей одежды вновь оказались на мне, я не только узнал, что двух занимавшихся мной офицеров звали Уэнтлок и Эвисс, но и установил число членов их семей и прочие милые пустяки. Я излучал такт, добродушие и либерализм и, в конце концов, предложил совершить маленькое путешествие на противоположную сторону улицы и выпить.

Однако оба моих новых (и весьма новых) друга только покачали головами, услышав это предложение: босс может увидеть, а потому нельзя. Я кивнул в знак полного понимания. Когда они освобождаются со службы? Точно в шесть тридцать.

– Ждите меня на углу в семь часов, – сказал я. – Мне нечем заняться и не с кем поговорить. Устроим себе приятный вечерок.

Они заулыбались широко и приветливо и согласились… ну, как соглашается подобная публика!

18 августа

Намеченный мной обед увенчался полным успехом – как с моей точки зрения, так и по мнению моих новых друзей. То же самое я могу сказать о еще двух обедах, которые последовали пятнадцатого и семнадцатого числа, то есть вчера. Сейчас уже вечер восемнадцатого, и я записываю происшедшие события в должном порядке.

Вчера вечером, на нашем третьем маленьком обеде, который я разнообразия ради устроил у себя на борту, мы и в самом деле подружились за моим виски. Подметив мгновение, допускавшее такой вопрос, я открыто спросил, готовы ли они взять по пятерке на брата.

Помолчав какое-то время, таможенники переглянулись.

– А это, сэр, зависит от обстоятельств, – ответил Уэнтлок, старший среди них двоих.

– Каких именно? – спросил я.

– Мы должны думать о своем месте, – проговорил он. – Не стоит просить нас рисковать всем, если вы имеете это в виду, сэр.

– Риска нет никакого, – возразил я. – Ну, во всяком случае, он настолько мал, что об этом не стоит даже говорить. Я хочу, чтобы вы сделали следующее. Сегодня, если вы согласитесь, я передам вам вот эту сумку. Отнесите ее завтра к воротам и оставьте где-нибудь в удобном месте у себя в конторе. Когда завтра я сойду с корабля, чтобы выйти на берег через ворота, в моих руках будет другая сумка, в точности такая же, как и эта. У меня их две, и обе полностью одинаковы.

Ну, меня, как всегда, остановят у ворот, проведут в контору и снова вывернут наизнанку вместе с сумкой; когда все закончится, я скажу вам, что меня уже с души воротит от подобного обращения, которое применяется только ко мне.

Таможенники усмехнулись.

– Неудивительно, кэп, – заметил Уэнтлок, – при вашей-то репутации. Ведь говорят-то, что вы уже скопили себе медяков на старость, протаскивая на берег разный товар без нашего ведома.

– Не надо так бессовестно льстить, – ответил я ему. – И не стоит верить даже половине того, что слышишь. Я не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто я занимаюсь подобными вещами регулярно. Но сейчас мне нужно пронести несколько безделушек в подарок другу. Не имею такой привычки, но иногда случается.

Оба моих собутыльника громко расхохотались, поскольку, наверное, сочли совершенно правдивое утверждение за отменную шутку.

– Ладно вам, – сказал я, – лучше послушайте, чего я хочу от вас. Когда я вхожу в вашу контору, один из вас всегда забирает мою сумку. Ну, я и хочу, чтобы вы подменили ее той, которую я дам вам сегодня и которую вы можете выворачивать наизнанку перед своим боссом. Когда он выйдет, вы передадите мне необысканную, я с ней ухожу – и фокус закончен. Для вас никакого риска нет вообще. Вы просто берете с собой эту сумку, в которую я положу одежду, и завтра приносите ее в свою контору. Когда я прихожу и меня обыскивают, вы подмениваете сумку номер один сумкой номер два, которую я принесу с собой, и будете обыскивать этот номер один перед своим боссом со всем пылом. Потом я ухожу, и, отпуская меня, вы даете мне номер два. Что касается сумки номер один, я оставлю ее вам в качестве маленького сувенира. Теперь соглашайтесь, и я немедленно вручу каждому по пятерке.

Уэнтлок немедленно выразил согласие от лица обоих таможенников, и я достал свой бумажник и вручил каждому по пятифунтовой банкноте.

– Нет, – торопливо возразил Уэнтлок. – Золотом, если вы не возражаете, кэп. Эти бумажки слишком легко проследить.

Усмехнувшись, я забрал свои купюры и протянул ему десять соверенов.

– Вы смышленый человек, Уэнтлок.

– В нашем деле приходится блюсти себя, сэр, – ответил он, с широкой и бесстыжей улыбкой.

19 августа, утро

Я отплываю завтра, и если мне сегодня не удастся передать товар, то я крупно пролечу, поскольку обещал привезти его не позже двадцатого числа.

Тот же день, после полудня

Нетрудно представить, что я шел сегодня с сумкой к воротам в несколько взволнованном состоянии. Рисковать приходилось шестью тысячами фунтов и возможными серьезными неприятностями в случае разоблачения.

Тем не менее, выхода у меня не оставалось, и я подошел к воротам, пытаясь выглядеть, как всегда, приветливо, а потом заявил привычный протест против обыска приветливому и дипломатичному офицеру, встретившему меня и немедленно пригласившему в уже ставшую привычной клетушку.

Когда я входил в двери таможни, ко мне подошел мальчишка-посыльный и коротко прикоснулся к козырьку.

– Это вы – кэп Голт, сэр? – спросил он меня.

– Да, – ответил я.

– Я только что был на вашем корабле, сэр, – объяснил он. – Мне сказали, что вы только что вышли к воротам, и что я смогу догнать вас, если потороплюсь. Я должен передать вам это письмо, сэр, и сказать, что ответа не нужно. Доброго утра, сэр.

– Доброго утра, – отозвался я, наделяя парнишку четвертаком. Письмо я распечатал уже в таможне, куда вошел вместе с любезным офицером.

Текст послания ни в коем случае не мог уменьшить снедавшую меня тревогу. Записка была написана корявыми печатными буквами, чтобы не выдать автора почерка. Вот точный текст ее:

Капитану Голту,

Пароход «Калипсо»

Сэр,

получите предупреждение и не пытайтесь пронести свой товар через таможню. В таком случае вас продадут, и некий человек, все-таки питающий к вам дружеские чувства, будет жалеть о том, что не предоставил вам возможности отступить. Заплатите пошлину, даже если вы потеряете на этом деньги. Властям известно много больше, чем вы можете предположить. Им известно все – и что вы купили товар, который собираетесь провезти без пошлины, и даже та сумма, которую вы заплатили за него – 5997 фунтов. Сумма достаточно крупная, чтобы рисковать ею, не говоря уже о штрафах и тюремном заключении. Итак, предупреждаю: платите пошлину обычным порядком. Ничего другого сделать для вас я не могу.

Доброжелатель.

Словом, подобная записка не могла вселить в мою душу никакой бодрости, тем более после того, как я вступил в то самое заведение, которого мне рекомендовали избегать, во всяком случае, так сказать, в качестве потенциального контрабандиста. Я не мог выйти оттуда, ибо в таком случае навлекал на себя уже вполне обоснованные подозрения, кроме того, у меня оставался мой надежный план.

Итак, я вступил в помещение таможни с куда большим спокойствием на лице, чем в сердце. Обведя торопливым взглядом комнату, я заметил край сумки, чуть выступавший из-под стола. Итак, похоже, что Эвисс и Уэнток намереваются выполнить вчерашнюю договоренность. Если бы они выдали меня, сумка, конечно же, находилась бы сейчас в руках старших офицеров таможни.

Я пытался понять всю проблему в комплексе и, пребывая в полном недоумении, все время старался понять, не только кто прислал мне это предупреждение, но и кто на белом свете мог знать во всех подробностях мой уговор.

Как только я вошел в комнату, Эвисс и Уэнток поднялись из-за столов; Уэнток шагнул вперед и взял у меня сумку, а Эвисс жестом пригласил в каморку.

Произведенный ими обыск нельзя было назвать по-настоящему суровым, но и в таком качестве он не показался бы мне обременительным, учитывая все обстоятельства. Ум мой был занят сумками и перспективой того, что оба таможенника все-таки окажутся верными нашей договоренности.

В их пользу свидетельствовал один аргумент. Любезное обращение старшего таможенника было совершенно неподдельным; и я не мог представить себе, чтобы он мог сохранять такое абсолютное, неподдельное и даже скульптурное спокойствие, если бы два моих предполагаемых сообщника уже выдали меня и сказали, что прямо на его ковре (то есть на линолеуме, причем довольно холодном) трепещет крупная рыбина.

Впрочем, в поведении Эвисса угадывалась тревожная нотка. Он казался пристыженным и виноватым и старался не смотреть на меня. Однако об Уэнтлоке сказать такого было нельзя; этот пронырливый тип пребывал, по своему обыкновению, в ровном и, как мне всегда казалось, бесстыжем расположении духа.

Пока я одевался, на стол брякнули мою сумку, и в тот же самый момент я понял, что Уэнтлок и Эвисс продали меня, поскольку они не подменили сумкой номер один сумку номер два, которую я только что принес в таможню, но самым откровенным и жестоким образом проигнорировали весь наш договор и открыли номер два – ту самую сумку, о которой я договаривался с ними, чтобы ее не открывали.

Как только сумку открыли, Уэнтлок посмотрел на меня и широко ухмыльнулся. Он явно считал свой поступок отличным примером сообразительности; однако Эвисс все-таки постарался сохранить мою веру в природу человека как такового: он смотрел в стол и явно чувствовал себя неуютно.

Я рассвирепел настолько, что готов был, в свой черед, выдать их собственному начальнику и разоблачить как взяточников, так как они явно не стали ничего рассказывать ему о моем предложении заменить одну сумку другой. Я понимал ход их мыслей в данном вопросе. Они явно не принадлежали к числу людей продажных, но если кому-то хватало ума предложить им взятку, то она принималась – в качестве подарка: к несчастью для предложившего ее и к вящему удовлетворению офицера, получившего подобную разновидность, скажем так, гонорара! И, по-моему, всякий признает, что у меня были основания для сожаления.

Конечно, я не собирался сдавать их начальству, поскольку мог получить обвинение в подкупе и коррупции, в то время как они, в чем я нисколько не сомневался, будут молчать, чтобы не лишиться полученных от меня «подарков» и не схлопотать выговор просто за то, что обсуждали со мной это предложение.

Внимание, которое Уэнтлок уделил моей сумке, можно было назвать только чрезвычайным. Я наконец возмутился и сказал, что потребую новую сумку, поскольку Уэнток, погружался в исследование все глубже и глубже и, ничего не находя, явно обнаруживал намерение разорвать сумку на отдельные части, настолько уверен был он в том, что я полностью в его руках.

Наконец ему пришлось сдаться и признать, что она свободна от облагаемого налогом товара, как и должно было быть; ибо, как мне пришлось сказать ему потом, я учел возможность предательства с их стороны и постарался в этом случае не класть в сумку ничего, облагаемого налогом. Я сказал им, что данный мой поход следует рассматривать как испытательный, предназначенный для проверки их намерений.

После того как босс оставил каморку, я немедленно набросился на них обоих.

– Среди подлых и чавкающих человекообразных хавроний ваша парочка занимает особое место! – сказал я им. – Одной рукой вы берете мои деньги, а другой пытаетесь меня надуть. Полагаю, что теперь вы обязаны вернуть мне мои деньги!

Услышав это, Уэнтлок открыто расхохотался, словно бы услышал отменную шутку, однако мне было приятно, что на лице Эвисса появилось еще более виноватое выражение.

– Это наш законный приработок, кэп, – проговорил Уэнтлок. – Нас часто приглашают отобедать в компании, а людей, желающих сделать нам небольшие подарки наличными, ad lib[18], как вы можете выразиться, мы встречаем чуть ли не каждый день. И мы не говорим этим людям «нет», правда ведь, не говорим, Эвисс? Мы с ним женатые люди, у нас есть семьи, и, памятуя тот интерес, с которым вы расспрашивали нас о детях, кэп, вспомните о нас еще раз, когда лишние деньги будут прожигать у вас дыры в карманах. Равным образом мы восхищались и теми обедами, которыми вы кормили нас в городе. Мы готовы поучаствовать в них снова, кэп, в любое удобное для вас время, еще и еще раз. Мы – люди открытые. Если приятно вам, то будем довольны и мы. Сегодняшний вечер вас не устроит? Мы оба свободны, и…

– Ступайте в пекло! – сказал я. – И оставайтесь там. Вы – пара таких же лживых животных, как и вся ваша братия, и вы погубили бы меня, если бы я не был острожен. Давайте мне мои сумки и будьте прокляты! Недаром говорят: не верь полисмену, даже если он – твой родной брат. Он посадит тебя, как только у него появится шанс заработать на этом повышение в чине. Словом, полагаю, что нашел в вашем лице подобную же дешевку.

С этими словами я подобрал свои сумки и направился вон, а Уэнтлок открыл передо мной дверь. Однако Эвисс явно не знал, куда деваться от стыда и позора.

– Так как насчет сегодняшнего вечера, сэр? – крикнул Уэнтлок мне в спину, когда я вышел за ворота.

– Ступай к дьяволу! – посоветовал я. – И попроси, чтобы он запечатал твое хайло раскаленным докрасна кирпичом.

После этого я погрузился в трамвай и в задумчивости направился в город.

19 августа, ближе к вечеру

Вышло так, что я опять пригласил их к обеду – обоих; дело в том, что я не принадлежу к числу тех людей, которые способны легко смириться с неудачей. Вот какое письмо я отправил Уэнтлоку на таможню:

Дорогой мистер Уэнтлок!

Как следует продумав положение дел, я пришел к выводу о том, что во время нашей последней встречи было высказано не все, что должно было прозвучать. Я не испытываю по отношению к Вам обиды за несколько колких выпадов, прозвучавших в мой адрес. Положение мое располагало к подобным колкостям.

Я подумал, что, на мой взгляд, до сих пор существует способ уладить наше дело в большем согласии с моими интересами, и могу заверить Вас и Вашего друга в том, что Вы получите собственную выгоду, не претерпев ущерба в вопросах личного достоинства и чести.

Приглашаю Вас обоих сегодня явиться в наш маленький ресторан в обыкновенное время, и я изложу Вам свои соображения, поскольку отплываю завтра, и для меня существенно исполнить свой план прежде, чем мой корабль отойдет от пристани.

Помните, я не имею на Вас зла. Считайте мое небольшое приглашение полностью деловым и в известной степени дружеским.

Искренне ваш, Дж. Голт.

Послание это я отправил с нарочным и сегодня рассчитываю отобедать в ресторане.

20 августа

Оба пришли вовремя: Уэнтлок, как всегда, веселый и наглый, и Эвисс – в смущении и явно против собственной воли.

– А теперь, – сказал я, когда мы уселись за столик, – сперва удовольствие, а бизнес потом.

И протянул руку к бокалу с рейнвейном.

– Одну минуту, сэр, – вдруг проговорил Эвисс, пододвинув ко мне небольшой бумажный пакетик, который я принял с некоторым недоумением. В нем оказались долларовые бумажки – в количестве приблизительно эквивалентном пяти фунтам.

Я посмотрел на Эвисса с радостью и искренним уважением, так как понял его. Но сказал так:

– Что это, мистер Эвисс?

– Ваши гроши, кэп, – ответил тот. – Я тут тоже подумал и решил, что не могу оставить их у себя. Я не осуждаю отношения мистера Уэнтлока к этому делу. Многие люди отнеслись бы к этому подобным образом; но даже если вы не имели права пытаться подкупить меня, это совершенно не означает, что я мог брать ваши деньги, одновременно намереваясь продать вас. Если я считаю, что стою выше того дела, которое вы мне предлагали, я должен быть выше и того, чтобы брать за это деньги. Поэтому возьмите их назад, сэр, и после этого я отобедаю вместе с вами с тем же удовольствием, с каким обедал бы в обществе любого другого человека.

Я посмотрел на Уэнтлока и спросил:

– Ну, а вы?

– А я, – ответил он, как обычно, приветливо ухмыляясь, – смотрю на этот вопрос иначе, кэп. И Эвисс всегда вел себя забавно в этом отношении. Иногда мне удавалось наставить его на путь истинный, каким следует большинство, однако, чаще всего мне это не удается, но я осуждаю его не в большей мере, чем он меня. Я смотрю на это так: если вы или кто-то еще оскорбляет меня попыткой подкупа, то этот человек должен за это заплатить.

– Добрый Уэнтлок, – сказал я. – Каждую разновидность совести можно умаслить только пригодными именно для нее аргументами. У меня совесть одна, вы наделены ее другой разновидностью, а мистер Эвисс – третьей. В любом случае, считаю эти деньги вашими, мистер Уэнтлок. Что касается вас, мистер Эвисс, вы, как я вижу, не можете взять их, поэтому я беру эти деньги себе и приношу вам свои извинения. На мой взгляд, ваша разновидность совести заслуживает наибольшее уважение среди всех трех. А теперь забудем об этой истории, оставим все серьезные вопросы и приступим к обеду.

Я приступил к пояснениям уже за вином. Активное участие в разговоре принимал только Уэнтлок. Эвисс просто слушал, хотя делал это с глубочайшим вниманием, и время от времени мелькавшая на его губах улыбка свидетельствовала о том, что он наделен чувством юмора.

– Видите ли, Уэнтлок, – начал я, – дело в том, что я и не намеревался подкупать вас, но хотел заставить думать, что совершил такую попытку. Ни один находящийся в здравом уме человек не станет рисковать шестью тысячами фунтов, или точнее, пятью тысячами девятьсот девяносто семью фунтами, – я посмотрел на Эвисса и улыбнулся, так как успел догадаться, кем был мой «доброжелатель», – потратив такую смешную сумму, как пара пятерок. Если бы я действительно намеревался купить вас, то предложил бы более серьезную цену – скажем, пятьдесят или сто фунтов. А так в мои намерения входило посредством этой смешной суммы убедить вас в том, что я намереваюсь пронести свой товар именно тем способом, который с таким старанием объяснил вам. Иными словами, я хотел заставить вас сфокусировать все свое внимание на сумке номер два, тем самым добившись того, что сумка один, которую я оставил в ваших руках, была подвергнута лишь самому поверхностному осмотру, поскольку вы, естественным образом, ничего не подозревая, думали только о второй сумке, которую я, якобы, хотел избавить от обыска. Более того, вам казалось совершенно очевидным, что сумка номер один, которую я полностью поручил вашему попечению, не будет содержать ничего облагаемого налогом; поскольку, если бы вы выполнили свою часть плана, она никаким образом не должна была попасть обратно в мои руки.

Чтобы впечатать эту мысль в ваше подсознание, я даже сказал, что вы сможете оставить эту сумку себе, после того как она исполнит свое предназначение в качестве подмены.

Конечно, если бы вы честно выполнили наш договор и подменили перед обыском сумку номер один второй сумкой, которую я принес с собой, я мог бы оказаться в дыре. Дело в том, что в ручку сумки номер один как раз и были заделаны некие, скажем так, безделушки, на которые вы стремились наложить свои лапы.

Однако, судя по предложенной вам скромной сумме, по выражениям ваших лиц и по обычаям таможенной службы как таковой, мне было понятно, что вы сочтете разумным исповедаться пред «большим копом». Это сулило бы вам повышение по службе, а также уйму всяких приятных, с вашей точки зрения, вещей. И теперь, Уэнтлок, даже вы, – проговорил я самым дружелюбным образом, – согласитесь с тем, что честность является лучшей политикой! Это все, что я намеревался вам сказать. Я спланировал все – в том числе вспышку гнева… и уход с двумя сумками в руках в состоянии высшего негодования, вызванного вашим предательством. Я хорошо сыграл свою роль, не правда ли?.. А вы столь мило и умно приглашали себя на этот наш прощальный обед, который я, кстати, запланировал, как и все остальное. В своей записке я обещал вам некоторую выгоду, если вы придете сюда. Так и есть: вы стали богаче на один обед и на одно объяснение, а мистер Эвисс к ним добавил и полученное извинение. Вот и всё.

Банка с сахарином

Пароход «Адриатик», 23 мая

Мистер Армс, мой первый помощник, и мистер Джеймс, второй мой помощник, сегодня повздорили. Дело в том, что, будучи в порту, они скинулись и приобрели сотню фунтов сахарина.

Пошлина на него при ввозе в Англию весьма существенна – семь и более пенсов за унцию. В таком случае общая сумма налога должна составить примерно пятнадцать шиллингов с фунта, поскольку товар весьма качественный, как я бы сказал, а размер пошлины как раз от качества и зависит. По-моему, оба молодца сами изумились собственной отваге и теперь, на пути домой, постоянно толкуют о том, как пронесут свой товар мимо таможни.

Мистер Армс открыл мне план, вызревший у них со вторым помощником. Это случилось сразу после того, как они купили свой сахарин, я сказал ему, что их планы не противоречат моим, и они могут продолжать свое дело. Однако в том случае, если таможенники обнаружат их товар, им придется взять вину на себя и заплатить штраф. Я не мог допустить, чтобы виноватым оказался корабль.

Дело происходило на мостике, и он лукаво ухмыльнулся:

– Шшш! Не будем забывать про рулевого, сэр!

Ссора у них сегодня случилась из-за того, что мистер Армс предложил спрятать товар в большой банке из-под краски, которую следовало герметично закупорить и спустить за борт прежде, чем явятся таможенники. К банке следовало привязать линь, конец которого надо было привязать к невинному куску пробки. После окончания досмотра оставалось только подцепить маленький поплавок и поднять на борт товар.

Второй помощник, напротив, предлагал повесить товар на проволоке внутри полой стальной мачты, а конец ее закрепить под одной из гаек, удерживающих крышку наверху каждой мачты, не заканчивающейся острием. Перебранку свою они затеяли как раз на утренней вахте – каждый настаивал на собственном способе, уверяя, что таковой и является самым надежным.

Наконец они явились, чтобы спросить мое мнение. Я как раз находился на мостике, и мне даже пришлось сказать им, чтобы говорили потише, поскольку рулевой Седвелл явно прислушивался к спору.

Когда мои офицеры объяснили свои предложения, я высказал собственное мнение. С моей точки зрения, план второго помощника был ничем не хуже, чем первого. Однако не был он и лучше, и безопасней, поскольку если товар будет обнаружен вне корабля, ни их самих, ни корабль нельзя будет подвергнуть штрафу, если не найдется свидетелей, и в таком случае они потеряют только его стоимость, хотя плохо уже и это, так как оба вложили в свою спекуляцию годовые сбережения.

Однако я дал им понять, что выбор остается их собственным делом. Я лично предпочитал метод первого помощника, главным образом потому, что при этом корабль не нес никакой ответственности; по моему мнению, нужно было дать ситуации успокоиться: судя по постоянно нарастающей дотошности каждого последующего досмотра, можно было заключить, что мы находимся под колпаком! Быть может, и по заслугам, ибо крупная удача в последнее время не оставляла меня.

– Только имейте в виду, – сказал я, – меня в это дело не вмешивайте. Делайте, как хотите, и вне зависимости от того, чем закончится дело, убытком или доходом, ответственность ляжет на вас. Но все же советую вам воспользоваться планом первого помощника и привязать банку к какому-нибудь небольшому поплавку еще до того, как досмотровая бригада появится у нас на борту…

– Шшш, сэр! Не так громко! – торопливо поднял руку мистер Джеймс, второй помощник.

Я немедленно смолк, поскольку, бесспорно, позволил себе слишком возвысить голос, чтобы ясно показать, что остаюсь полностью вне этого дела – с ушами, рогами и копытами, как можно выразиться.

Я посмотрел на находившегося возле руля Седвелла. Было заметно, что он явным образом прислушивается к нашему разговору, и я подошел к нему, чтобы взглянуть на компас. Оказалось, что рулевого и в самом деле более занимает разговор обоих офицеров, чем соблюдение курса: корабль уклонился от него на два градуса. Я намекнул Седвеллу на то, что наши с ним представления о правильном курсе не вполне идентичны, и, постаравшись изложить эту мысль при помощи возможно меньшего числа слов, возвратился к тому месту, где находились оба помощника.

– Парень, бесспорно, пытался подслушать нас, – сказал я им, – однако не сомневаюсь в том, что ему не удалось разобрать ничего существенного. Более того, я практически уверен в том, что он не слышал ничего такого, что могло бы выдать ваши планы.

– И мы тоже, сэр, – проговорил второй помощник, мистер Джеймс. – Мы тут пытались расслышать те тщательно отобранные фразы, с которыми вы обратились к нему, – оба они ухмыльнулись, – однако сумели разобрать лишь наиболее крепкую их часть!

24 мая

Вечером мы подошли к причалу, и мне было весьма интересно узнать, сумеют ли оба моих офицера пронести свой товар мимо таможни: сто фунтов сахарина представляют собой достаточно увесистый груз, чтобы его можно было укрыть в порту, а потом пронести через ворота таможни.

Они явно предпочли план первого помощника, поскольку исчезли внизу с самой большой пустой банкой из-под краски, которая нашлась на корабле. Я же провел все утро на мостике, предоставляя им полную свободу, так что они закупоривали и запечатывали свой груз в моей каюте, где их никто не мог увидеть.

И как раз перед самым визитом таможенников мой старший помощник украдкой улизнул на корму, где уже предварительно свесил свою банку за борт. Оглядевшись, он торопливо спустил ее в воду и выпустил из рук конец линя, привязанного к куску грубой пробки, по внешнему виду давным-давно болтавшейся в гавани.

На вахте у руля по случайности находился Седвелл, и когда я коротко обернулся назад, проверяя, как там управляется с делом старпом, а потом вновь посмотрел вперед, оказалось, что Седвелл также смотрит через плечо на моего помощника.

Я объяснил Седвеллу, что, разнообразия ради, он вполне может смотреть и вперед, проверяя, насколько точно нам удается идти за буксиром.

Когда таможенники поднялись на борт, мы уже успели на сотню футов отойти от того места, где старпом спустил за борт свою банку, и я подумал, что все мероприятие вполне может увенчаться успехом, поскольку корабль все еще неторопливо продвигался вперед.

Тем не менее, Седвелл чуть беспокоил меня. Он явно что-то подозревал, но поскольку корабль ровно двигался вперед, участь сахарина показалась мне более благополучной. Он-то не сможет сойти с корабля на берег до темноты. Я позабочусь об этом! А после того он уже не сможет навредить моим помощникам: у них будет достаточно времени, чтобы управиться с товаром самостоятельно.

Таможенники представились мне, но прежде чем мы спустились в каюту, чтобы уладить обычные формальности, я отошел на мгновение, чтобы переговорить с мистером Армсом.

– Этот тип Седвелл что-то замышляет, – сказал я. – Проследите за ним.

– Хорошо, – заметил старпом, – не спущу с него глаз, сэр!

Оказавшиеся в моей каюте таможенники показались мне самыми небрежными в своей работе из всех, кого мне приходилось встречать.

Я просил их проверить мою каюту, сославшись на то, что намереваюсь поскорее сойти на берег. Их отношение к делу и в этом случае оказалось весьма странным. Вместо точных и совершенных методов, регулярно использовавшихся в последнее время на моем корабле, они коротко осмотрели мои пожитки и буквально через пять минут покинули каюту.

Это заставило меня сделать определенные выводы, и снова поднявшись на палубу, я переговорил со своими помощниками.

– Они уже обыскали мою нору, – сказал я. – Ни на что, собственно, и не смотрели!

– У нас было то же самое, сэр, – подтвердили мои офицеры. – Похоже, что, с их точки зрения, мы стали – как бы это сказать… перевоспитавшимися.

– Скорее богатыми, после того как вы, сэр, благополучно пристроили весь товар после прошлого плавания! – добавил мистер Джеймс, мой второй помощник.

Оба заулыбались, однако я одернул их.

– Будете ухмыляться потом, – сказал я, – когда накроется ваш бизнес! Вы смотрели за этим Седвеллом?

– Да, сэр, – проговорил первый помощник.

– Простите, сэр, что суюся без спросу, – сказал подошедший к нам боцман, – но я тож приглядывал за Седвеллом. Слыхал малость, что за вами числятся контры с людишками из таможни, а тут, гляжу, старпом спускает товар за корму, а Седвелл, гляжу, видит это не хуже меня самого. Ну, я особо не обратил на это внимания, пока таможенные не отправились к вам на мостик, сэр, а вы не заговорили со старпомом. Тут я и забеспокоился; потому как таможня-то, смотрю, тихо так обменялась словами с Седвеллом, а там уже, вышедши на мостик, они на него смотрят и как бы не узнают. А теперя, гляньте сами, просто изображают, что обыскивают корабль. Надеюсь, что вы не сочтете, что я напрасно так лез без спросу, сэр, но ставлю свое дневное жалованье против хвоста марлина, Седвелл уже заложил вас.

– Спасибо, боцман, – ответил я. – Я запомню вашу помощь. Пока вы на палубе, приглядывайте за Седвеллом.

Когда боцман отошел, я посмотрел на обоих помощников, а они на меня.

– Над этим придется серьезно подумать, – проговорил я.

– И как, по-вашему, что они сделают? – спросил мистер Армс. Оба они не отводили от меня глаз.

– Именно то, чего вы ждете от них, – сказал я. – Они пошлют шлюпку, чтобы отыскать ваш поплавок, а потом выставят караул, ожидая, когда вы отправитесь за товаром. После чего вас арестуют и отправят на встречу с более чем серьезными неприятностями. Дело ведь не в этих жалких ста фунтах сахарина; они буду мечтать взгреть нас за прошлые успехи. Я бы оставил эту банку на месте. У них нет против вас никаких доказательств, и на банке нет никаких особенностей, которые мог бы подтвердить Седвелл. Словом, пока вас не повязали при попытке извлечь ее, можете спокойно помалкивать себе и улыбаться им. Однако при этом вы потеряете весь свой ценный товар!

Оба помощника отреагировали на мои слова улыбками, которые посторонний наблюдатель назвал бы несколько болезненными.

– Во всяком случае, ничего лучшего вы не можете предпринять, – продолжил я, – а в таком случае приходите сегодня вечером в отель, и я угощу вас обедом, чтобы как-то подбодрить.

Они признали мою правоту и приняли приглашение. В конце концов, никакой другой возможности действий у них уже не оставалось.

Чуть погодя спереди нам просигналила посыльная шлюпка, тут же причалившая к борту. Мальчишка-посыльный прислал мне срочное письмо от владельцев корабля, приглашающее немедленно спуститься на берег по важному делу. Пока я читал его, подошел старший таможенник, уже собравшийся на берег, и мне пришлось обменяться с ним несколькими словами.

Он со своими людьми, бесспорно, осмотрел корабль в рекордное время. Было уже очевидно, что Седвелл является шпионом таможни, засланным к нам на все плавание туда и обратно, чтобы найти улики против офицеров или самого корабля. Власти иногда поступают подобным образом (хотя никогда не признаются в этом) в том случае, если подозревают какой-то корабль в контрабанде, хотя не могут собрать никаких доказательств против него.

– Не согласитесь ли доставить меня на берег в вашей шлюпке? – спросил я у начальника досмотра, обмениваясь с ними рукопожатием. – Владельцы корабля срочно вызывают меня к себе.

Он любезно согласился, и я крикнул стюарду, чтобы он принес мой чемодан, который только что собрал в моей каюте.

– Оставляю все дела на вас, мистер, – обратился я к первому помощнику. – Как только покончу с делами, остановлюсь в отеле «Гвалия».

Это было сказано, чтобы он знал, где найти меня, прежде чем отправиться на обед, который я обещал ему и второму помощнику.

Через двадцать минут я уже оказался на берегу и половину пути от причала провел в такси вместе с нашим любезным, но опасным врагом, начальником службы таможенного досмотра. И расставаясь с ним, я все думал, успел ли он уже послать лодку на поиски утопленного сахарина? Странная, едва ли не дружеская схватка идет между нами… странная и не менее опасная от той вежливости и обходительности, с которыми может быть нанесен разящий удар. И вот в этом такси рядом со мной сидит приятный и благовоспитанный человек, который при первой же возможности сделает все от него зависящее, чтобы доставить мне самые серьезные неприятности, в то время как благодаря собственному уму до сих пор мне удавалось обводить его вокруг пальца, о чем знает – и не имеет никаких доказательств – и он сам, и его начальство, время от времени, безусловно, устраивавшее ему, благодаря моим стараниям, изрядные выволочки.

Мне показалось, что в глазах его промелькнула тайная мысль, прежде чем, обменявшись со мной рукопожатием, он сошел на мостовую. Вне сомнения, он уже предвкушал, как этой же ночью поймает нас, плывущих на приманку из утопленной банки с сахарином.

Быть может, при прощании лукавая искорка промелькнула и в моих глазах. «Он будет ждать долго, во всяком случае в том, что касается меня, прежде чем большая банка из-под краски удостоится посещения. Если бы только он знал то, что известно мне». Так подумал я, с улыбкой откидываясь назад.

А потом я погрузился в более серьезные размышления – сотня фунтов сахарина стоит изрядного количества денег. Но такую ставку сделали мои помощники на один-единственный бросок игральной кости в руках таможенников, если так можно выразиться.

Ну, ладно! Ладно!.. И мысли мои обратились к обеду. Во всяком случае, я обещал, что он будет веселым.

Обед нам подали в кабинете ресторана «У Сесиля».

– Мистер Армс и мистер Джеймс, – сказал я, вручая каждому из них по крупной и оттого приятной сумме, – оказия подразумевает веселье с нашей стороны, и, на мой взгляд, наш маленький праздник имеет под собой едва ли не моральное оправдание.

Подчиненные улыбнулись мне, и я поднял бокал.

– Слушайте мой тост: за муку́, набитую в банку из-под краски, за шпика, оставленного нами без маски, за два чемодана, в которых уместился товар, за полученный нами навар, за таможенников, надутых нами, за тупицу Седвелла, слышавшего только то, что хотели мы сами, за успех и за нас, и за этот радостный час!

Зарифмовал я свое пожелание, пока дожидался парней, и думаю, что из нескладушки этой все становится ясным. Так что мы сели пить и веселиться, и не сомневаюсь, что пока мы пили, на темных водах реки несколько таможенников, ежась и чертыхаясь, ожидали не торопящихся попадаться в их лапы контрабандистов.

Суета из-за жемчугов

Пароход «Цюрих», 17 июня

– Если бы только мне хватило ума в мальчишеские годы остаться на берегу и заняться игрой на флейте или на волынке, я уже сколотил бы состояние, – поведал я сегодня утром мистеру Гампу, моему первому помощнику.

Гамп наделен нравственностью мегеры и языком ирландца. Нет, я ничего не путаю! Если бы мегера обладала нравственным чувством, она придержала бы язык и перестала быть мегерой, а если бы ирландец придержал свой язык, то перестал бы быть ирландцем, так-то вот! В любом случае Гамп не принадлежит к числу любителей комплиментов; Однако он считает, что подобная манера способствует размышлению; и даже мысль эту он изложил не слишком любезным образом.

Мы находились далеко на просторах западного океана, направляясь в милый и крохотный Нью-Йорк, а я уделял некоторое время упражнениям на флейте и на скрипке, так сказать для сохранения быстроты пальцев. Ну и для того чтобы подумать.

Понимаете ли, у меня есть причина для размышлений. Находясь в Амстердаме, я заключил некий личный контракт, согласно которому приобрел у знакомого коммерсанта шесть жемчужин общей стоимостью 12 375 фунтов. А идею мне подал мой друг, занимающийся торговлей драгоценностями в Нью-Йорке за наличные. И теперь мне надлежало передать эти жемчужины моему нью-йоркскому приятелю, скажем так, в обход всяких формальностей, и уж тем более без этих нелепых пошлин, которые то и дело учреждает таможенная служба.

К несчастью личность моя прекрасно известна нью-йоркским таможенникам, хотя положа руку на сердце должен сказать, что никогда не допускал никаких столь вульгарных вещей, как малейший просчет со своей стороны. За последние несколько лет я действительно вложил пару-другую честных долларов в эту игру способных на нее умов… но хватит, зачем давать волю низменному тщеславию? Оно нередко посещает перевозящего драгоценности удачливого курьера перед фатальным просчетом.

Действительно, благодаря прошлому опыту общения с подобными людьми – я имею в виду нью-йоркских таможенников – я был подвергнут лестному вниманию их агентов, самым ненавязчивым образом приглядывающих за торговлей драгоценными камешками и песчинками в Амстердаме и прочих местах, впрочем, лишенных плотин и каналов.

Из-за этого шпионажа, иначе просто не выразиться, я предпринял особые предосторожности в отношении своей сделки с этим амстердамским негоциантом. Я звонил ему из аппарата в кабаре, называл свое имя только тогда, когда он брал трубку, и придерживался всех прочих необходимых в данной ситуации предосторожностей. Я предложил ему встретиться в Амстердаме у заднего фасада дворца, подальше от кафе.

Я подъехал в такси к задворкам дворца и велел водителю подождать, пока я прогуляюсь по большой площади. Там я встретился со своим деловым знакомым, усадил его в такси и приказал водителю ехать к образцовым сыродельням.

– Вас и в самом деле интересуют сыроварни, кэптен? – с улыбкой спросил мой знакомый.

– Никс! – ответил я ему на его родном языке. – Я всего лишь хочу как можно дальше отъехать от кафе. Нас не должны видеть вместе. Когда мы окажемся в нужном месте, я предоставлю вам такси, а сам вернусь на трамвае. Должно быть, вам придется заплатить водителю. Но если нас увидят вместе, в Нью-Йорк будет послана телеграмма, и как нетрудно предположить, меня будут ждать на причале с распростертыми объятиями… и тогда мне черта с два удастся протащить товар в обход таможни.

Он кивнул, и мы занялись обсуждением деловых вопросов.

Добравшись до этих самых сыроделов, мы произвели деловую трансакцию на помянутую сумму в 12 375 фунтов, каковую я выплатил ему в чистой валюте, а взамен получил шесть действительно чудесных жемчужин, на чем сделка, собственно, и была завершена.

– Ну а теперь я пошел, – проговорил я, поднимая руку, чтобы остановить такси. – Думаю, что мы в безопасности, однако лучше расстаться здесь.

– Shoost so, – согласился он, и я выпрыгнул из кабины.

– Назад в Амстердам, – сказал я водителю и отошел в сторону, в то время как мой партнер повернулся ко мне с полным благодарности выражением на лице – за то, что я обставил дело так аккуратно.

И тут, в тот самый момент, когда таксист вновь запустил свою таратайку, этот подлинный осел среди коммерсантов выставил свою круглую и жирную физиономию в окошко авто…

– Топри путь, кэптен! – просиял он как новоявленная луна в полнолуние. – Унд их буду рат услышать, что вы благополучно миновали таможню.

– Скройтесь в машине, идиот! – воскликнул я. – Живо!

Он вздрогнул, лицо его исчезло в недрах кузова – с внушительной скоростью для столь жирного человека. Едва он сел, машина стронулась с места, отъехала от меня и наконец исчезла вдали.

Проводив автомобиль взглядом, я осмотрелся по сторонам и вытащил сигарету, при этом успев заметить человека, с неоправданной поспешностью исчезнувшего за дверью одной из небольших деревенских лавочек, находившихся чуть дальше на короткой улочке. В движении этом было сразу нечто знакомое и подозрительное. Зачем человеку скрываться за дверью этой лавчонки, едва появившись из нее? И почему движение это непонятным образом что-то напомнило мне?

Я подошел к двери лавки – одной из типичных голландских, под завязку полных медными подсвечниками, неведомого назначения горшками, а также – якобы – старинной мебелью, выжидающими своего часа, чтобы обрушить свое очарование на одного из представителей ослиной разновидности туриста.

Войдя в помещение, я получил возможность в течение, наверно, полной минуты взирать на спину, показавшуюся мне знакомой… весьма туристическую, в худшем британском стиле, благодаря которому континентальные портные уже не первый век дышат ядом на Альбион. Однако я был уверен в том, что знаю этого, так сказать, Мужчину в Клетчатом Пальто – ну и в брюках, конечно, ну и естественно в гольфах, которые посрамили бы чистокровного кокни[19].

Я нисколько не сомневался в том, что интерес этого типа к какой-то немыслимой тарелке, которую он изучал, являлся всего лишь предлогом, позволявшим скрывать от меня свою пресветлую физиономию, однако проявлял выдержку. И поскольку я терпеливо оставался за его спиной, стоявшая за прилавком женщина не стала навязывать мне сделанную из мореного дуба колыбель для младенца, которого у меня нет, очевидно полагая, что я являюсь другом этого господина в клетчатом пальто, и просто ожидаю его, что со всей точностью и справедливостью описывало мое занятие.

Наконец, тарелка уже не могла предоставлять возможность для молчаливого изучения; мужчина снял ее со стены и подал женщине с немой отрешенностью.

– Сколько?

– Двадцать флоринов? – не покраснев, ответила женщина.

Несчастный заплатил, взял свою покупку и торопливо выскочил из лавки, попутно опрокинув дубовую колыбель и повалив с полдюжины бирмингемских[20] подсвечников в своем стремлении остаться повернутым ко мне спиной и одновременно не произвести впечатление калеки или умственно дефективного человека.

Но я все же узнал, кто он такой, потому что один раз успел увидеть его в профиль. Это был Джеймс Аткинсон, один из самых активных агентов таможни на европейском берегу разделяющей нас «запруды».

И потому теперь я играю на скрипке и флейте в своей штурманской рубке, а заодно задаю себе один только вопрос: видел ли он, с кем я находился в такси? В этом весь фокус! Если он видел, у меня нет никаких шансов сойти на берег со своими жемчужинами, не заработав себе на голову чертову уйму неприятностей!

Я имею представление о нью-йоркской таможне! Они знают свою работу – когда доходит до действий на основании надежной информации! Они вывернут корабль наизнанку, а потом заживо сдерут с него шкуру, но не позволят этим шести несчастным жемчужинам пройти на сушу, минуя их адовы ястребиные глаза! Боже милостивый! Мне нужно знать! О как мне нужно знать!

И вас еще удивляет, что я терзаю флейту и волынку, и что мистер Гамп день ото дня становится все угрюмее, и затыкает свои несколько великоватые уши вызывающего вида ватными тампонами? Я не могу винить его в этом. Абсурдно винить человека, не имеющего склонности к музыке… ну, как винить человека в том, что он родился без ног… Вы же не станете этого делать?

И все же: что мог заметить или о чем мог догадаться этот чертов Аткинсон?

Нью-Йорк, 29 июня

– Мне хотелось бы обменяться с вами парой слов в вашей каюте, капитан Голт. – Такие слова я услышал от главного досмотрщика Макаллистера, явившегося на борт сразу, как только мы пришвартовались. Тут я немедленно понял, что тот агент в Амстердаме видел, кто находился со мной в такси, а если уж он видел нас, то можно было не сомневаться в том, что понял все, что из этого следовало… Что ж, ругаться теперь бесполезно, и я отправился вниз вместе с досмотрщиком.

– Послушайте меня, старина, – начал он в своей дружелюбной манере, когда мы оказались в моей каюте, – мы знаем, что вы купили жемчужины. Более того, нам известно, что вы заплатили за полдюжины двенадцать тысяч триста семьдесят пять фунтов. Достаточно ли этого для того, чтобы вы поняли, что любые трюки здесь бесполезны, и незачем добиваться неприятностей на свою голову? Будьте разумным человеком и даже не пытайтесь обмануть нас. Вы не сможете этого сделать, потому что мы пристально следим за вами. Теперь, когда я честно предупредил вас, предоставляю вам шанс и официально спрашиваю вас, капитан Голт: имеете ли вы при себе что-нибудь, подлежащее обложению пошлиной?

– Абсолютно ничего, мой друг, – ответил я.

– Очень жаль, – ответил он. – Вы получили свою возможность, и я теперь честно и открыто заявляю, что если босс получит возможность прищучить вас, то сделает это и жалеть вас не будет. Вы привыкли к тому, чтобы все выходило по-вашему, и решили, что поймать вас нельзя. Теперь не жалуйтесь!

– Одну минуточку, Мак, – проговорил я. – Мне показалось, что кто-то подслушивает нас за дверью.

С этими словами я подошел к двери и распахнул ее настежь, однако за ней никого не оказалось.

– Странно! – промолвил я. – Готов поклясться, что я что-то слышал.

– Я, кстати, тоже, – удивился Макаллистер. – Впрочем никого нет, и мне как будто бы пора подняться на ноги и послать своих людей на поиски того места, куда вы спрятали свои пилюли. Только полный пень, старина, способен вляпаться в такую историю!

3 июля

Ну, вот это был обыск так обыск! Впрочем, я нисколько не опасался того, что они найдут товар. Для этого таможенникам пришлось бы разобрать корабль на части, однако они и так сделали все, что могли! К делу приставили тридцать молодцов, и они занимались своей работой семьдесят два часа, сменяясь через каждые восемь. Таможенники поделили весь корабль на участки и прощупали каждый доступный им фут, однако на судне немало и недоступных таможенникам мест, куда нетрудно упрятать шесть небольших жемчужин. Едва ли следует упоминать, что они дотошно обыскали и меня самого со всеми моими пожитками, однако не нашли ничего.

Таможенники обыскали вся и всех, кто подходил к кораблю – во всяком случае, так мне показалось. А кроме того безотлучно держали на корабле одного из своих людей – приглядывать за положением дел. Последней докукой явился помпезный чиновник из Казначейства, спустившийся вниз и попытавшийся запугать меня.

– Нам известно, что жемчужины находятся у вас, – сообщил он мне. – Мы знаем это потому, что знаем о вас все… как знаем и то, чем вы занимались в Амстердаме. Вы купили у Ван Ламба шесть жемчужин и заплатили за них двенадцать тысяч триста семьдесят пять фунтов. А это означает, что где-то на вашем корабле спрятана партия жемчуга ценой более чем в шестьдесят тысяч долларов. И мы намереваемся получить ее в собственные руки. Так где они спрятаны?

– Вот что, сэр, – ответил я, – вы задали мне прямой вопрос, и я отвечу на него столь же прямо и откровенно, как был он задан. Дело в том, что я в известной мере дамский угодник, как кстати сказать и вы сами, когда ваша жена уезжает на юг. Так что, думаю, вы поймете меня, если я скажу, что приобрел эти жемчужины для одной своей знакомой дамы, и что в настоящий момент они находятся у нее.

– Какая чушь! – возмутился он, уже несколько распаляясь. – Ваш корабль прибыл сюда прямо из Амстердама. И после того, как вы купили жемчужины, за вами неусыпно следили…

– Это было уже потом, – пояснил я. – Дорогой мой, давайте будем несколько более милосердны друг к другу. Подобные дела… э… несколько деликатны, как вам, безусловно известно; но предположим, что я позволю себе забыть высокие чувства. Короче говоря, с этой леди мы встретились на пути через океан.

– Что?! – возмутился он. – Ваш корабль не встречался с другими кораблями и даже не видел ни одного другого судна на пути от европейского континента. Зачем вы скармливаете мне эту дурацкую идею? Никакие порядочные леди по просторам Северной Атлантики сами собой не плавают!

– Ну, понимаете ли, – продолжил я, – я не совсем справедливо назвал свою подругу леди… по чести говоря, она всего лишь простая девица – правда морская!

Тут он встал и вышел. После этого я встречался с ним и ощущал его, точнее влияние его личности, в той манере, в которой таможенники обыскивали меня при каждом спуске на берег, не стесняя себя какой-либо скромностью.

Когда я впервые собрался на берег, таможенники остановили меня и провели в достаточно комфортабельный офис, в задней части которого имеется слишком знакомая мне теперь клетушка, где мне уже приходилось бывать. В потолке ее устроен большой световой люк, в стенах окна, а в углу – небольшая кабинка.

В комнате уже находились два офицера, которые предложили мне пройти в кабинку и раздеться. Затем офицеры забрали мою одежду и обувь в комнату, где обстоятельно обследовали каждый дюйм, проявив особое внимание к каблукам моих ботинок, однако все оказалось в полном порядке. После этого они перешли к моей собственной персоне, исследовав ее самым подробным же образом, несколько унизительным для меня, однако жизнь имеет свои теневые стороны, и я постарался воспринять такое обследование со всей бодростью духа.

Конечно же, они ничего не нашли, ибо я не намеревался рисковать шестьюдесятью тысячами долларов в надежде на то, что меня выпустят без досмотра. Обыскав меня, они старательно изучили пол и стенки кабины, чтобы удостовериться в том, что я ничего не обронил и не приклеил жевательной резинкой выше уровня глаз. Они были готовы к любым уловкам!

После этого меня познакомили с абсолютно новым научным устройством: украшенной узором из крупных медных шаров с обратной от меня стороны вертикальной серой панелью. Кто-то из них щелкнул выключателем, и между медными шарами на противоположной от меня стороне панели запрыгали большие и трескучие фиолетовые искры. Насколько я понял, они опробовали на мне какой-то рентгеновский инструмент. Потом повторили свое испытание еще раз, после чего разрешили мне одеваться.

Когда проверка закончилась, я вышел в просторную, хорошо освещенную комнату, и обнаружил в ней двоих офицеров, Макаллистера и какого-то человека в фартуке и обнаженными до локтя руками, надо думать, фотографа. Все они внимательно исследовали несколько продолговатых листов бумаги, которые я счел своего рода бумажным негативом. Было крайне занятно наблюдать за тем живым интересом, который вызывали в их жадных глазах тени потаенных частей моего организма.

Макаллистер, главный досмотрщик, повернулся ко мне.

– Простите нас, капитан Голт, за то, что пришлось подвергнуть вас столь дотошному досмотру, – изложил он официальную позицию таможни в присутствии троих своих компаньонов. – Однако нам известно, что жемчужины находятся у вас, и мы намерены конфисковать их. Вам остается лишь поблагодарить себя самого за то, что вы вынудили нас прибегнуть ко всей процедуре. Заверяю вас, что эта методика вовсе не повергает нас в телячий восторг, однако вы будете подвергаться ей всякий раз при сходе на берег. И ее испытает на себе всякий, кого мы заподозрим в попытке пронести на берег мимо нас ваши пилюли…

– Последуют ли еще какие-нибудь операции, или теперь я могу идти? – спросил я. – Бесспорно, по эту сторону «пруда» равных вам нет!

– Как я уже говорил, капитан Голт, мне очень жаль; однако вы сами навлекли на свою голову эти неприятности, – проговорил он как всегда дружелюбным тоном. – Нам известно, что вы успели надуть таможенную службу США на тысячи долларов, хотя мы и не имеем возможности доказать это. Вы, можно сказать, уверили нас в том, что если вам не помогают потусторонние силы, то мы непременно вот-вот возьмем вас с поличным. Боже, да вы самый ловкий контрабандист по эту сторону Иерусалима!

– Вы не имеете никакого права делать заявления подобного рода! – возразил я. – И если вы рискнете выйти из этой каморки и сказать нечто подобное перед свидетелями, не принадлежащими к вашей службе, то смею сказать, я подам на вас в суд за клевету раньше, чем истекут сорок восемь часов.

Макаллистер расхохотался.

– Нисколько не сомневаюсь в этом, капитан Голт. Не сомневаюсь в том, что вы – истинный мастер своего дела! Особенно после того, как вы провели нас в последнем рейсе сигарой, набитой жемчужинами… Итак!

– Вот что! – предостерег я его. – Это самая откровенная клевета, так что поберегитесь. Я выиграл дело у Казначейства по этому самому обвинению…

Шеф закатился смехом.

– Да мне это ведомо, старина, – выдавил он из себя, сотрясаясь всем телом, совершенно забыв в припадке веселья про мои попытки оставаться на официальной ноге. – Об этом знает весь наш маленький старый Нью-Йорк… вы же классик своего дела!

Все, кто находился в комнате, рассмеялись и я присоединился к ним. И тут посреди общего смеха от двери в эту контору донесся голос.

– Что все это значит? Мистер Макаллистер, неужели вы позволяете себе развлекаться в обществе этого отпетого негодяя и контрабандиста?

Еще поворачиваясь, я узнал этот голос. Он принадлежал чиновнику Казначейства, которого я достал своим рассказом про девицу, которая не была леди.

Глянув искоса на Макаллистера, я понял, что он недоволен высокомерной манерой вошедшего. На лицах обоих офицеров и фотографа появилось такое выражение, как будто они не смеялись ни разу в жизни. Все дружно склонились над бумажными негативами, и Его сиятельству ответил я сам:

– Вы имеете в виду лично меня, сэр?

– Не имею ни малейшего желания препираться с вами! – проговорил он в манере комического англичанина из американского бестселлера, после чего снова повернулся к Макаллистеру и спросил: – Вы уже обыскали эту личность?

– Естественно, – сухо ответил тот. – Если вы имеете в виду капитана Голта.

Главный досмотрщик посмотрел на меня и кивнул в сторону двери.

– Полагаю, вы можете быть свободны, сэр.

– Благодарю вас, – ответил я. – Хорошего дня.

Впрочем, остававшийся возле двери грубиян из Казначейства забыл о своем похвальном намерении не заговаривать со мной.

– Вот что, вы… контрабандист и негодяй… – процедил он. – Я отдал приказ обыскивать вас каждый раз, когда вы будете спускаться на берег. Не сомневайтесь: свои жемчужины мы получим! Получим обязательно. Вы не сумеете пронести их на берег мимо моих людей! – Он топнул ногой. – Мы вас поймаем, не пройдет и нескольких дней, и я присмотрю за тем, чтобы вы были жестоко… жестоко наказаны. Вы мерзавец и вор. Вы…

– Ах так! – безо всякого стеснения прервал его я. – Покажите мне свой язык.

Я запустил указательный палец под его небритый и нездоровый подбородок и решительным, но не грубым движением поднял лицо вверх.

– Ну вот! – проговорил я. – Так я сразу и подумал! Ваши глаза, дорогой сэр, рассказывают печальную повесть. Печень! Вне всякого сомнения, печень! Попробуйте курс английской соли, дорогой сэр. Пилюли Эпсома – великолепная вещь. Прекрасно тонизируют, сэр. Потом вы не узнаете себя. Ваши друзья точно не узнают. Эти пилюли прекрасно действуют на тяжелое телосложение и грубые манеры, сэр. Попробуйте, не пожалеете.

И с этими словами я отпустил голову невысокого человечка и вышел вон. И мне показалось, что за моей спиной мертвое молчание в комнате сменилось звуками истинного припадка смеха, вдруг поразившего таможенников.

5 июля

Вчера вечером я пригласил Макаллистера ко мне на борт – покурить вместе и поболтать, заранее намекнув ему на то, что не сумею ничего натворить в его присутствии, однако нуждаюсь в собеседнике. Еще я сказал ему, что желаю кое о чем переговорить, в чем, полагаю, он уловил признаки раскаяния с моей стороны! Кроме того, я добавил, что при желании с его стороны, могу угостить порцией музыки. И в данном случае, позвольте сказать, что моя игра на флейте и волынке не настолько уж плоха, как может рассудить незнакомец по реакции мистера Гампа.

Макаллистер согласился, и мы провели вместе очень приятный вечер. Он немного играет на волынке, и я аккомпанировал ему на флейте. Ну а паузы мы заполняли курением и беседой, и было понятно, что в этот конкретный вечер на тему жемчужин наложено строгое табу.

Однако, когда он уже собрался уходить, я выразил протест, созревавший в моем уме весь вечер.

– Вот что, дорогой мой, – сказал я. – Как мне кажется, негоже, чтобы человек, которого вы подослали ко мне на борт, дабы он присматривал за течением дел, затевал здесь какие-то свои пародии на расследование и рылся в моих личных вещах. Если ему угодно исследовать мои пожитки, я готов предоставить ему такую возможность, но в удобное время и в моем присутствии. Однако заниматься такими вещами, когда я нахожусь на берегу, попросту некрасиво!

Макаллистер был явно – и искренне – удивлен, и попросил меня немедленно послать Пелтера, моего стюарда, за этим типом.

Когда тот явился, Макаллистер обрушился на него с укоризнами и спросил, какого черта тот превышает полученные полномочия. Однако его агент поклялся в том, что не предпринимает ничего кроме общего надзора, и что не был в моей каюте после первого обыска судна. Он держался вполне искренне, и Макаллистер, наконец, отослал его.

– A вы уверены? – спросил он. – Что заставляет вас считать, что кто-то лазил в вашу каюту?

– Нарушенное расположение вещей; один замок взломан, другой заело, как если бы кто-то возился в нем неподходящим ключом! – сказал я ему.

Он кивнул.

– Доказательств вполне достаточно, старина! – проговорил он. – Однако я озадачен, поскольку склонен доверять своему человеку, Квиллу. Он малый прямой и честный, иначе мы не поставили бы его на эту работу. Но что вы можете сказать о собственном стюарде Пелтере? Он вполне может сам разыскивать эти пилюли. Впрочем, думаю, он считает, что ему ничего не грозит, если это действительно он. Видите ли, если он найдет ваши жемчужины, вы не посмеете подать на него в полицию, ибо в таком случае мы предъявим вам требование об уплате пошлины и заодно конфискуем жемчужины, даже если полиция отберет их у Пелтера. Нет! На мой взгляд вы будете загнаны в угол, если они попадут в его или в чьи-то другие руки. Могу по дружбе посоветовать вам закрыть на это глаза. А как таможенник могу сказать, что подобная неудача послужит вам уроком. Теперь же оставим эту тему, но помните: слух о том, что на борту вашего корабля спрятаны жемчужины ценой свыше шестидесяти тысяч долларов, как мы считаем, рано или поздно неминуемо вырвется на свободу, и тогда ждите у себя на борту незваных гостей! Думаю, что тогда все людоеды Бауэри[21] будут готовы нанести вам ночной визит. Так что будьте здоровы, старина! Пути правонарушителей не всегда гладки, не так ли?

Как вы можете представить, слова эти, после того как он ушел, заставили меня задуматься. Мне и в голову не приходило подозревать стюарда; ибо я не мог предположить, что кто-то на американской стороне «лужи», на борту или на берегу, может знать о существовании жемчужин, если не считать таможни и меня самого. Они не могли бы узнать даже чего-то определенного, ибо офицеры таможни не имеют привычки болтать о своих делах.

И тут я хлопнул себя по колену, вспомнив первый день, проведенный в порту, когда мы с Макаллистером находились в моей каюте, и нам обоим показалось, что мы услышали чьи-то движения за дверью. Конечно же это был Пелтер. Это был он и никто другой, ибо оба моих помощника в это время находились на палубе, и один только стюард мог войти в задний салон незамеченным.

Я решил устроить ловушку и начал соответствующие приготовления, для чего первым делом позаимствовал некоторое количество яиц в буфетной, достал из ящичка бечевку, взял бутылочку сепии и кисточку из верблюжьего волоса. Проделав крошечную дырочку в конце каждого яйца, я выдул их содержимое, после чего написал на каждом из них сепией короткое слово «ЖЕМЧУГ», а потом нанизал шесть пустых скорлупок на тонкую нитку.

Затем я вернулся в свою каюту и закрыл дверь, но не стал запирать ее, а привязал один конец тонкой нитки к крышке глазка наверху двери, а другой, свободный, – к длинной проволоке, которую укрепил над собственной подушкой. К этому концу нитки я присоединил чуть влажную губку, в точности над тем местом, где будет находиться мое лицо, когда я лягу. Таким образом, всякий, кто открыл бы дверь, автоматически опустил бы влажную губку на мое лицо и разбудил бы меня, не произведя и единого звука.

К счастью, мы на корабле располагаем такой роскошью, как динамо-машина, и поэтому я мог во всякий удобный момент включить свет в каюте с помощью удобного выключателя, располагавшегося как раз под моей рукой, когда я лежал в койке. Цепочку выдутых скорлупок я подвесил на штырь выключателя.

Убедившись в том, что все находится в рабочем состоянии, я достал из сейфа револьвер и засунул его под подушку – как удобный аргумент на случай возможной неприятной ситуации. А затем улегся и быстро заснул. Влажная губка заступила на ночную вахту.

Проснулся я моментально, ощутив невозможное, холодное прикосновение к собственной физиономии. Немедленно протянув руку вверх, я коснулся пальцами губки и все вспомнил.

Более не шевелясь, я посмотрел на дверь и в неярком, доносящемся из салона свете заметил, что дверь медленно и аккуратно закрывается. Затворилась она без звука, в каюте стало совсем темно, a потом я как бы ощутил прикосновение к полу босых ног и понял, что в моей каюте находится некто, на цыпочках, бесшумно продвигающийся к моей койке.

Очень осторожно я дотянулся левой рукой во тьме до выключателя, снял с него цепочку пустых яичных скорлупок и переложил их в правую руку. А потом снова опустил левую руку на выключатель и стал ждать.

Наконец я ощутил чье-то прикосновение. Неизвестная рука осторожно провела по моей груди в сторону поясницы. Там она остановилась и с бесконечной аккуратностью принялась расстегивать пряжку моего денежного пояса, каковой, учитывая общее настроение человечества, среди которого мне приходится вращаться, я рекомендую держать поближе к телу.

Я выжидал, молча. Видимо, мой ночной гость не имел намерения воткнуть мне между ребрами такой абсолютно неуместный там предмет, как нож, и посему я решил, что благоразумнее подчиниться любопытству. Очевидно, что находившаяся в моей каюте личность полагала, что я сплю в обнимку с шестьюдесятью тысячами долларов на поясе. Одна мысль об этом развеселила меня.

Должно быть четверть часа я лежал абсолютно без сна, желая наконец узнать, каким образом эта орудующая в темноте личность вытащит пояс из-под меня, когда расстегнет все пряжки. На поясе их всего три, и я следил за тем, как таинственный персонаж расстегивал их.

Наконец, высвободился последний ремешок, и мне уже во многих отношениях до щекотки хотелось узнать, каким образом меня заставят повернуться, чтобы высвободить из-под себя пояс; однако этот адский молчальник протянул руку к моим ногам и начал щекотать пятку моей левой ноги. Закусив губу, чтобы не расхохотаться, я понял, что этот тип свое дело знает, так как я инстинктивно откатился от него.

Наверно этот план прекрасно срабатывает, когда вор обрабатывает спящего, однако я не спал и уже не имел более сил удержаться от хохота.

Закатившись заливистым смехом, я одновременно включил свет и сел на кровати, протягивая ниточку с выдутыми скорлупками Пелтеру, моему стюарду!

Да, конечно, это был Пелтер, сперва буквально примерзший к месту. Потом он попятился, задрожав всем телом, глаза его смотрели на меня, лицо побелело как мел, тело заходило из стороны в сторону в муке полной и ужасающей неожиданности. Сидя в койке я буквально задыхался от смеха, протягивая ему ниточку со скорлупками – жемчужины, не делавшие секрета из своего существования!

– Ну, уморил, Пелтер, – проговорил я, еще корчась, – бери их, они твои, поздравляю. Я как раз ожидал, что ты заглянешь на огонек. – И я протянул ему это блистательное ожерелье, но тело моего стюарда само собой все сильней и сильней гнулось в сторону, покоряясь слепому инстинкту, требовавшему бежать.

Наконец, разум вернулся к нему, он единым движением добрался до двери, распахнул ее настежь, выскочил из кабины и захлопнул за собой дверь.

* * *

Проснувшись, я обнаружил, что лишился Пелтера!

* * *

В известном смысле положение мое остается серьезным. Меня обыскивают всякий раз, когда я схожу на берег, и обыски оказываются почти такими же суровыми, как в первый раз. Итак, этот монсеньор Джонни из Казначейства всякий раз все глубже и глубже погружает в меня свой кинжал. В любом случае, если бы жемчужины были на мне, таможенники, как пить дать, застукали бы меня. До сих пор я старался сдерживать свой темперамент, однако обращение подобного рода, как ни верти, действует на нервы; и я бы сказал, что уже не столько деньги заставляли меня стремиться протащить на берег жемчуга, сколько желание насолить этому маленькому смешному шуту из Казначейства. Могу предположить, что я уже начал сниться ему по ночам. Он лично несколько раз посещал контору и руководил операцией, что, насколько я могу судить, до предела раздражало Макаллистера. Итак, мне остается только улыбаться!

5 июля, вечер

Сойдя сегодня на берег, я прихватил с собой шесть пустых скорлупок, поскольку Маку, как мне было понятно, интересно будет узнать последствия его предупреждения приглядывать за Пелтером.

– Вот, принес вам шесть жемчужин, – объявил я, как только меня провели во внутреннюю комнату, после чего извлек на свет божий ниточку с яичным скорлупками, и поднял их повыше, так чтобы Мак и двое его офицеров могли прочитать надпись на них. Все немедленно рассмеялись, однако смех перешел в регот, когда я рассказал им, каким образом обошелся со стюардом. Тем не менее, при сей этой веселой и дружественной обстановке, они обыскали меня с прежней безжалостностью. Я уже собирался покинуть офис после традиционного выступления в раздетом состоянии, но тут в него явился маленький представитель Казначейства.

Глянув на Макаллистера, я подмигнул ему, а затем повернулся к дверям.

– Доброго вам утра, сэр, – обратился я к невысокому человечку, застывшему в дверях, обжигая меня яростным взором. – Вы оказались пророком. Ваши люди обнаружили на мне шесть жемчужин небывалой величины.

– Что?! – вскричал тот, и услышал звуки, с которыми его мужественные подчиненные пытались справиться с неуместным смехом.

– Где эти жемчужины, мистер Макаллистер? – вскричал высокий чин. – Так и знал, что мы поймаем негодяя, если будем обыскивать его каждый раз, когда он будет сходить на берег. Покажите их мне… А вы арестованы! – последняя сентенция предназначалась мне. – Вы взяли все шесть, мистер Макаллистер? Немедленно покажите их мне.

– Вот они, сэр, – проговорил я. – Не сказать, чтобы очень дорого стоили, но размер и восхитительную форму отрицать невозможно! – И достав все шесть скорлупок, я протянул их чинуше, чтобы тот мог насладиться превосходной черной надписью на каждом пустом яйце.

– Позвольте мне! – сказал я, делая шаг к нему. Но как только я вознамерился возложить это ожерелье на его пожилую шею, он потерял контроль над собой, и даже как будто замахнулся, чтобы ударить меня.

– Неужели вы не примете этот дар? – удивился я. – Нет в вас благодарности, сэр! Пока!

И я вышел из конторы, и за спиной моей Макаллистер и его присные оказались неспособными проявить подлинный героизм и умереть стоя, но молча. Они захрипели, как стадо на ферме, а потом дружно и в унисон взревели. Я еще слышал их голоса, садясь в такси, чтобы доехать до города.

Возвращаясь в тот вечер на корабль, я столкнулся с Макаллистером.

– Ну, это, старина, вы сделали зря! – проговорил он. – Вам не стоило делать этого, тут можно не сомневаться! Мы хохотали, пока не попадали с ног, a потом старый Эндрю Экботэм набросился на нас. А язык у него такой, что рядом с ним сера покажется тростниковым сахаром.

– Очень жаль, – проговорил я. – Но где он живет? Напишу ему письмецо с извинениями.

Он назвал мне адрес, и вот какое письмо я написал:

Эндрю Экботэму, эсквайру.

Дорогой сэр!

Полагаю, что должен принести Вам извинения за едва ли простительное, шутовское обхождение с вами. В качестве свидетельства моего покаяния, прошу Вас принять небольшое доказательство полного отсутствия с моей стороны любой неприязни в Вашем отношении: небольшую шкатулку, приложенную к настоящему письму. Содержимое этой коробочки заинтересует Вас сразу, как только Вы откроете ее. Вы обнаружите в ней те самые шесть пустых яиц, которые я предлагал Вам сегодня в столь неприглядной манере. Внимательно рассмотрев скорлупки, Вы обнаружите, что они были аккуратно надрезаны очень острой бритвой по окружности после чего заново склеены «Известковым клеем Мела», каковой, будучи изготовлен из растертой яичной скорлупы, образует почти незаметное глазу соединение, которое можно обнаружить разве что с помощью микроскопа.

Если Вы решите разбить одну из скорлупок, то заметите на проходящей сквозь яйцо ниточке небольшой комок сапожного вара, и если посмотрите на него повнимательнее, то заметите на нем вмятину, которую может оставить шарик, пилюля, и даже красивая жемчужина. Подобный комок с отпечатком на нем Вы найдете во всех шести яйцах.

Надеюсь, что докажу Вам искренность своих извинений, если отмечу, что замысел мой был во всем далек от низкого шутовства по отношению к человеку Ваших лет?

Могу ли я просить Вас сохранить эту шкатулку для драгоценностей вместе с шестью выдутыми яйцами? Они уже дважды, если так можно выразиться, сыграли свою роль, однако мне хочется надеяться на то, что память об этих моих извинениях сохранится намного дольше, чем воспоминание обо мне самом.

Надеюсь на это, дорогой сэр, искренне Ваш,

Дж. Голт.

Согласно полученной информации

Парусник «Алиса Саундерс», 4 сентября

– Поступление на парусный корабль несколько понижает меня в статусе, сэр, – сказал мой новый второй помощник, когда я принимал его на корабль перед началом рейса.

– Именно так! – согласился я. – Однако, мистер, на подобное понижение приходилось идти и людям, ничуть не худшим, чем вы. В частности, мне самому; и позвольте мне заметить, что наше положение имеет и свои плюсы, как я докажу вам, если только вы являетесь именно таким человеком, за кого я вас принимаю.

В известной мере, он прав! Действительно, при переходе с пассажирских линий ты как бы теряешь в ранге, однако кое-что и приобретаешь. Здесь меньше мороки, меньше крахмала и больше отдыха – решительно больше! Кстати, и денег тоже.

Это может показаться забавным, если учесть, что со своих недавних сорока фунтов в месяц я скатился на четырнадцать фунтов десять шиллингов, однако за мной слишком пристально следили – ей-богу уже слишком! За последние три рейса с пассажирами, мне ни разу не удавалось заработать больше сотни помимо жалования.

9 сентября

Я давно не плавал на парусниках, и оттого начал забывать тамошние обычаи. Я распорядился, чтобы мистер Перкинс, второй помощник, держал паруса, так как не хочу тратить год жизни на плавание. Если он считал нужным убрать парусность, то должен был сперва известить меня об этом. И на мой взгляд он слишком часто убирал паруса! Должно быть, я слишком привык к пароходам и постоянному числу узлов в час.

Тем не менее Перкинс приказ выполнял, и теперь я имею дело с обломленной грот-стеньгой[22]. А это означает, что когда мы придем в порт, нас ждут две недели работы и необходимость покупать новую стеньгу. Тем временем, я распорядился, чтобы верхушку мачты перевязали и ставили на нее меньше парусов, а также несколько усомнился в дальнейших перспективах.

15 сентября, в порту Гаваны

Занимаюсь проблемой, которая может разрешиться самым благоприятным для меня образом. В практическом плане она имеет совершенно, так сказать, элементарный облик! Необходимо переместить две сотни тысяч первоклассных сигар с этого уютного островка прямо в Ливерпуль, на склад фирмы Messrs. & Co., и обойдемся без имен! На мою долю процесса выпадают все хлопоты и риск (как обычно)! Однако по случайности я получаю право на половину дохода, а каков он может быть, вы легко определите, если прикинете пошлину на две тысячи ящиков с полкроновыми сигарами, которые, вне сомнения, часто курите.

С груза я не получу ничего, как и сами Messrs, ибо этот парусный пакетбот имеет собственных владельцев, и они используют его собственной выгоды ради, а не моего удовольствия для; так что они получат всю стоимость перевозки, и я выплачу ее с учетом всех подробностей, веса и объема!

18 сентября

Мне случалось много плавать и рисковать, однако я до сих пор пребываю в тумане неведения относительно того, каким образом мне удастся переместить шестнадцать увесистых ящиков контрабандного товара прямиком на склад Messrs. & Co., находящийся в самом центре города Ливерпуля. Деталям этого процесса никак не удается пробиться в мою голову.

Тем временем, меня посещают и другие неприятности в плане оснащения новой грот-мачты. Корабельный плотник, иначе Стружка, произвел необходимый ремонт, a я выписал с берега нужную древесину, и на корабле царит сплошная суета.

13 октября, снова в море

Постоянно размышляю о том, каким образом можно благополучно доставить на берег этот контрабандный товар. Как нетрудно понять, выгрузить на берег шестнадцать увесистых ящиков с сигарами под носом таможенников невозможно, однако я уже продумал большую часть своего плана, и если Ливерпульская таможня не будет особым образом заинтересована во внимательном обыске, надеюсь на то, что мне удастся благополучно разрешить поставленную задачу, так как мне удалось пристроить эти ящики в таком месте, где даже Карла Второго[23] можно было бы спрятать от дюжины слишком любознательных Кромвелей.

28 октября, возле Ливерпуля

Случалось ли кому-нибудь получать такой удар, как мне? Я только что получил от собственного агента на берегу шифровку о том, что произошла утечка информации. Таможне известно, что я везу двести тысяч сигар из Гаваны, и ее исчадия готовы нагрянуть на меня прямо в тот момент, когда окажутся на корабле. Да слышал ли вообще кто-то о чем-то подобном! Им известно точное количество сигар, а это значит, что они получили информацию от шпика на другой стороне океана. И они окажутся у меня на борту всего через два часа!

Агент настаивает на том, чтобы я задекларировал груз, а фирма приватно предоставит мне средства для оплаты пошлины. Понятно, что он испуган! Но если я выплачу пошлину, то ничего не заработаю в этом рейсе.

Кроме того, во всей истории наблюдаются кое-какие неприятные для меня особенности, так что трудно ожидать, что дело сойдет мне с рук! Если я не намеревался провезти товар контрабандой, то почему я вез его тайно, а затем спрятал на корабле – да в таком странном месте, где его не слишком просто найти?

Легко сказать: и все же я намереваюсь провезти товар. Но надо подумать, ибо мои маленькие планы должны претерпеть внушительное изменение.

29 октября, Ливерпуль

Недолго поразмыслив, я отправился к своему «передатчику» (у меня есть рация с радиусом действия в двести миль, которую я приобрел за собственный счет) и послал ответную шифровку агенту, двумя здравыми и энергичными словами прося о помощи в деле!

После этого я поднялся на палубу и, обратившись к своему первому помощнику, мистеру Эллисону, обрисовал ситуацию ему, а заодно и оказавшемуся рядом второму помощнику, и «заинтересовал» их обоих благополучной доставкой груза на берег.

– Спускаемся вместе вниз и начинаем как можно скорее перепрятывать сигары! – сказал я первому помощнику.

Второго помощника я отправил к лебедке, приказав поднимать гордени[24] на трех мачтах и спускать вниз верхние реи, ибо мы уже шли по Корабельному каналу и верхние части мачт следовало опустить, чтобы мы могли пройти под мостами.

– Чем больше будем мы заняты корабельными делами, – сказал я ему, – тем честнее будем выглядеть, когда акулы из таможни поднимутся к нам на борт. Так что, чтобы все было без сучка и без задоринки, мистер!

После этого мы с первым помощником спустились вниз прятать сигары. Я вытаскивал коробки с сигарами и вскрывал их.

– Загрузите столько сигар, сколько сумеете, в печной дымоход, – посоветовал я первому помощнику. – Великолепное место! А я отверну крышку стола в салоне. Под ней имеется знатная полость величиной во всю крышку, а глубины хватит, чтобы уложить в нее хотя бы три слоя сигар, Туда точно уйдет несколько тысяч.

И тут в дверь салона просунул голову стюард.

– Убирайтесь отсюда, стюард, и более не показывайтесь! – приказал я ему. – И закройте дверь за собой!

– А ему можно доверять, сэр? – спросил помощник, заталкивавший сигары стоимостью в полкроны каждая в дымоход, настолько чистый внутри, насколько того можно было добиться с помощью соленой воды и ветоши.

– Верить в этом порочном мире нельзя никому! – ответил я, – Но мне думается, что он больше потеряет в том случае, если выплеснет любые свои подозрения, чем если будет держать язык за зубами. В худшем случае могу сказать о нем, что он угрюм и является отпетым вором. В порту он купил коробку гнилых сигар и на обратном пути курит мои, утверждая, что это те самые, которые он купил; однако я чую разницу за целую палубу. И если таможенники наткнутся на спрятанные нами сигары, я присягну в том, что прятал их от стюарда. Оправдание, конечно жидковато, однако я объявлю дюжину коробок, чтобы объяснить те находки, которые они непременно сделают. Мне за это ничего не будет, конечно если они не найдут больше, чем я объявил! – Я усмехнулся. – Что касается стюарда, что бы он там ни подозревал, знает он только то, что не способно заметно повредить нам. Ведь даже вы со вторым помощником узнали о ситуации только тогда, когда я сам рассказал о ней.

– Истинная правда, сэр, – согласился помощник.

Боже! Как мы работали! Я взламывал ящики с сигарами, а опустошив, выбрасывал пустые через кормовые иллюминаторы в реку, ибо мы уже находились в эстуарии[25] реки Мерси.

Когда я, наконец, заложил столько сигар, сколько, на мой взгляд, было разумно, в тайник, то есть под крышку стола, я опустил столешницу на место и закрепил ее.

– А теперь поднимитесь на палубу, мистер, – обратился я к первому помощнику, так как мы потратили на описанные выше труды целый час с половиной. – Посмотрите, не отвалил ли уже от причала таможенный катер. А я закончу здесь все дела.

– Отлично, сэр, – отозвался он, влез в пальто и направился на корму. Но уже менее чем через десять секунд одним прыжком по лестнице свалился обратно.

– Они уже здесь, сэр! – торопливо выпалил он, просунув голову в приоткрытую дверь. – Идут сюда!

– Хорошо! – ответил я. – Только ради бога не надо волноваться. Постараюсь одурачить их. Уверен в том, что они идут по какому-то ложному следу. А теперь ступайте на корму и передайте вахтенному офицеру, что я внизу, у себя в каюте.

– Очень хорошо, сэр, – ответил мой первый помощник, вновь устремляясь наверх.

Минуту спустя я услышал топот ног по палубе над головой и бросил под стол отвертку, которой пользовался.

– Доброе утро, капитан Голт, – поздоровался со мной старший офицер таможни, войдя в салон. Я не знал этого человека, потому что давно не бывал в этом порту.

– Доброе, – согласился я. – Не изволите ли пожаловать в мою каюту, мистер?

Но произнося эти слова, я заметил, что взгляд его так и шныряет по салону. И тут, вдруг, словно бы желая застать меня врасплох, он повернулся ко мне и резким тоном бросил:

– Что-нибудь хотите задекларировать, кэптен Голт?

Он начал тарабанить обязательный список, но я остановил его:

– Не надо, я знаю его наизусть. Я располагаю двенадцатью упаковками по сотне сигар в каждой, и более ничем, подлежащим вашему вниманию.

Я произнес эти слова с вызовом, ибо в манере этого человека было заметно нечто, заставившее меня ощетиниться. Обернувшись к двоим своим людям, последовавшим за ним вниз, он кивнул, после чего вновь обратился ко мне и спросил:

– Так значит, более ничем, капитан Голт?

– Безусловно, – ответил я. – Более того, позвольте мне довести до вашего сведения, что мне не нравятся ваши манеры, ваше произношение, а также ваше дыхание. Особенно последнее. Вам следовало бы курить более качественные сигары!

Он посмотрел на меня так, словно бы подумал, что я сошел с ума, однако прежде чем ему удалось что-то выдавить из себя, я продолжил:

– Надеюсь, мистер, что вы завершите обследование кают так быстро, как это возможно, и уберетесь отсюда. Вы мешаете мне. Я задекларировал двенадцать сотен сигар, предназначенных для меня лично, – что было истинной правдой. – Так что начинайте свой обыск, иначе не сумеете закончить его сегодня. Потом кроме меня вам еще надлежит проверить всех остальных членов экипажа!

– Что за немыслимая наглость! – взорвался он. – Никогда не сталкивался с ничем подобным. Вы… вы… – однако каким моим личным качествам он намеревался воздать хвалу, я так и не услышал, так как в этот самый момент один из его подручных прикоснулся к его руке, и пока недотепа поворачивался, я услышал произнесенные взволнованным шепотом отчетливые слова: «Они здесь, сэр. Джок только что перебросился словцом со стюардом».

Тут таможенник снова взялся за меня.

– Итак, любезный… – начал он было, но я тут же осадил его:

– Обращайтесь ко мне «сэр» или «капитан Голт»!

К этому мгновению он уже побелел, стараясь подавить тот гнев, который я возбудил в нем.

– Вот что. Не пройдет и нескольких минут, как я заставлю вас проглотить свой беспардонный язык! – проговорил он тихим голосом, в котором бурлило пробужденное в его душе негодование. – Так что прекратите дурачиться. Вы задекларировали двенадцать сотен сигар, однако нам известно, что на борту этого корабля находятся полные две сотни тысяч сигар. Они находятся здесь, и мы намереваемся найти их. Советую признаться самому!

– Вы говорите полную нелепицу! – сказал я. – У меня здесь всего двенадцать коробок по сотне сигар.

– И где же они в таком случае? – рявкнул он. – Предъявите!

– Хорошо! – проговорил я, и тут же заметил физиономию стюарда, заглянувшего в салон за плечами двоих помощников досмотрщика.

– Убирайтесь отсюда, стюард! – выкрикнул я. – И все прочие тоже, пока я буду доставать свои сигары. Я не позволю никому из вас узнать, где я прячу свой табак. Заберите с собой стюарда и закройте дверь. Я позову вас тогда, когда будет можно, но стюард не должен видеть это место, потому что он – вор…

– Лжец! – завопил стюард во всю силу своего голоса. – Проклятый лжец!

Тут я рванулся к нему, однако таможенник с двумя подручными оттащили меня, и на мгновение я едва не потерял самообладание!

Не обращая более внимания на стюарда, я обратился к офицеру:

– Отпустите рукава моего сюртука! Черт бы побрал вас с вашей адской наглостью! У меня есть всего двенадцать сотен сигар, которые я готов задекларировать, вы меня слышали? Двенадцать сотен сигар! Запишите это в свою толстую башку. Двенадцать сотен! – Я орал уже во весь голос, не смущая себя ничем. – А если вы не верите мне, убирайтесь отсюда!.. На палубу! На палубу! Живо на палубу!

Над головой протопали ноги, и мой первый помощник с шумом и грохотом ввалился в салон, сжимая в кулаках увесистую рукоять кабестана[26].

Тут один из таможенников выпустил меня и бросился на него, обхватил за плечи и со всей своей силой начал отбирать палку; тем временем офицер схватил висевший на цепочке большой серебряный свисток и принялся дуть в него, наполняя весь салон пронзительным звуком.

По кормовой палубе протопали несколько пар ног, и группа таможенников, толкая друг друга, спустились по лестнице в салон.

– Арестуйте этих двоих за сопротивление! – закричал главный досмотрщик.

– Какое к черту сопротивление?! – заорал я. – Какое сопротивление?! Я никому не сопротивляюсь. Вы меня слышите? Я никому не сопротивляюсь. Я объявил, что располагаю двенадцатью сотнями сигар, и декларировал это до тех пор, пока у меня горло не заболело. Вы меня слышите? Я декларировал двенадцать сотен сигар. Вот! Так что отпустите меня!

– Держите его! – выкрикнул старший из таможенников. – Держите обоих! Питерс, кончайте это безобразие…

– Как только вы выйдете отсюда и уведете с собой стюарда, – продолжил я, – я сам представлю вам сигары, пока вы ничего не сломали здесь и не напортили. Но я не позволю стюарду узнать, где я прячу свой табак. На пути домой я не досчитался пятидесяти штук…

– Сэр, вы лжете! – донесся от двери свирепый голос стюарда.

– Придержи язык, скотина! – рявкнул мой помощник. – Дай только добраться до тебя, и я научу тебя правильно разговаривать с кэптеном!

– Молчать!!! – завопил старший таможенник, однако мой помощник начал прокладывать себе путь к стюарду, и в салоне завязалась легкая заварушка. В итоге четверо досмотрщиков повалили помощника, и старший досмотрщик приказал:

– Займитесь столом, Джексон. Он разборный.

– Я бы посоветовал вам слезть с головы моего помощника! – предложил я. – В салоне хватает стульев. Кроме того, разнообразия ради, ему можно позволять время от времени вздохнуть!

– Мол… чать! – провозгласил офицер и приказал своим людям: – Позвольте этому человеку подняться на ноги, но держите покрепче.

Первый помощник поднялся на ноги и, заметив, что досмотрщики начали отвинчивать крышку стола, выругался.

– Да! – мрачным тоном произнес старший из таможенников. – Ну, на сей раз мы загнали вас в угол – именно туда, куда нам надо. Нас известили о том, что вы собрались провернуть крупную спекуляцию, однако в наши дни даже барану известно, что подобные вещи теперь невозможны… Билли, принеси мне ящики, которые мы подобрали. Я велел тебе оставить их в кладовой стюарда до тех пор, пока они нам не понадобятся.

Таможенник по имени Билли выпустил моего помощника и исчез в кладовой. Через мгновение он вернулся со стопкой пустых ящиков из-под сигар, с которых еще капала соленая вода. Узнав их, я посмотрел на первого помощника. Он ответил мне взглядом.

– Вот видите: с вами покончено, вы испеклись, вы в нокауте! – сказал главный из таможенников. – И вам придется ответить за собственные дела. Вы…

– Это обман! – выкрикнул первый помощник. – Какой-то фокус, который устроил для вас стюард.

– Именно, – согласился я. – Вор не может не быть лжецом и обманщиком.

– Сам ты лжец, кэп! – самым наглым образом воскликнул стюард, считая себя в безопасности. – У тебя этих сигар тысяча с миллионом, и я, может, и промолчал бы, не будь ты таким упертым. Я никак не против контрабанды, никаких принципов, однако рассчитываю на собственную долю, и если не получаю ее, то ничего никому не должен… Ты сам виноват, кэптен. Я бы держался тебя, получи я свое. Я бы…

– Это еще что? – возмутился офицер. – Придержи язык, парень, не то окажешь с каталажке рядом со своим капитаном и его первым помощником. – Он повернулся к своим подручным: – Этого достаточно, Билли и Сандерс. Можете вдвоем подняться на палубу и закончить досмотр; теперь, полагаю, мы и сами справимся с этой парочкой.

Сандерс был из тех, что держали меня, и, оказавшись на свободе, я немедленно рванул к стюарду, наглым образом изображавшему полную невинность и самым отвратительным образом ковырявшему в носу.

– Вздуйте эту тварь, сэр! – донесся до меня голос первого помощника, и я понял, что нас с ним действительно соединяет общая цель.

– Держите их! – завопил офицер. – Держите!

Тут его люди повисли на мне стайкой крыс, и чопорная атмосфера салона несколько оживилась.

Однако пока длилась вся эта сумятица, таможенник с отверткой невозмутимо делал свое дело и откручивал шурупы; наконец, когда мы с первым помощником собрались передохнуть, он крикнул, чтобы кто-нибудь подошел и помог ему.

Столешницу сняли, и таможенников, увидевших бурый слой сигар, обежал восторженный ропот. Сразу после этого таможенник с отверткой запустил свою лапу в этот неглубокий источник, и крикнул, что сигар здесь не более восьми или девяти сотен.

– Я же говорил, что задекларировал двенадцать ящиков по сотне в каждом! – воскликнул я. – Или вы решили, что они успели размножиться? Остальные находятся в дымоходе, но даже этих-то вы не найдете, если будете до посинения цепляться за мой сюртук!

И действительно, таможенники ничего больше не нашли, хотя и перевернули вверх дном салон и каюты, и даже добрались до лазарета.

Наконец, вниз спустился второй помощник, чтобы узнать, следует ли ему теперь единолично управлять кораблем, или будут какие-то другие распоряжения. Тут уже старшему таможеннику пришлось приказать своим людям отпустить нас. Должно быть, он ощущал себя полным дураком, когда я объяснил ему, что не испытываю особой уверенности в том, что грубое нападение и необоснованный арест не представляют собой повода для обращения в суд! Ибо он, по сути дела, именно арестовывал нас с первым помощником в салоне нашего же корабля.

Наконец я настоял на том, чтобы мы обменялись рукопожатием, которое он осуществил с видом полностью ошарашенным. Однако я дополнил свое обвинение тем, что склоняюсь к милосердию, и что в более зрелые годы он еще поблагодарит старого капитана, который по доброте душевной не стал портить карьеру молодому и нахальному таможеннику для того лишь, чтобы выразить собственное, пусть и праведное, возмущение.

– Как вас зовут, мистер? – поинтересовался я.

– Грей, – ответил он в прежней недоуменной манере. Понимаете ли, он уже был абсолютно уверен в том, что взял меня на горячем, и потому мое дружелюбие ошеломило его.

– Так вот, мистер Грей, – сказал я, – ступайте отсюда прочь и займитесь своим делом. Вам осталось осмотреть остальную часть корабля, a раз вы утверждаете, что на борту находится двести тысяч сигар, вам не составит особого труда обнаружить их! Если хорошенько подумать, две сотни тысяч сигар должны занимать уйму места; скажем, это будет целая каюта от пола до потолка, не так ли? Неужели, мистер, вы сами не понимаете всю нелепость поступившей к вам информации? Ни одному находящемуся в трезвом уме и здравой памяти судовладельцу даже в голову не придет идея провести целую набитую сигарами каюту мимо таможни. Это просто немыслимо. Вас попытался обмануть какой-то шутник! Но если вы все еще думаете, что мне хватит ума провернуть подобную сделку в обход вашей конторы, что ж – корабль в вашем распоряжении, займитесь им, а потом, когда ничего не найдете, – а я в этом нисколько не сомневаюсь – возвращайтесь сюда и открыто признайте, что вас одурачили!

Однако моя небольшая речь не остановила его. Таможенника осенила свежая идея, и он поднялся на палубу, чтобы проверить ее, а я последовал за ним, чтобы увидеть, в чем эта идея состоит.

Как вы знаете, я отправил второго помощника снимать верхние реи, чтобы приготовиться к движению по Корабельному каналу. Ну и что же сделал этот мистер таможенный офицер, как не извлек заглушки из всех спущенных полых стальных рей, чтобы убедиться в том, что я не набил их сигарами.

Там, естественно, ничего не нашлось, однако это его не остановило. Он послал своих людей наверх, и они извлекли поперечины и заглушки из всех находившихся наверху рей. A когда и там ничего не нашлось, принялись исследовать полые стальные стеньги и собственно мачты, после чего внимание их вновь обратилось к корпусу, и они осмотрели запасные стеньги и бом-брам-стеньги, привязанные под фальшбортом. Однако ничего кроме обыкновенного, ничем не примечательного дерева не обнаружили.

Они все еще занимались своим делом вчера вечером, когда мы причалили к берегу в Эллсмир-Порте, находящемся в канале. Я понимал, что таможня располагает вполне надежной информацией – иначе досмотрщикам не было смысла попусту расходовать свое время.

На ночь они выставили на борту свой караул в количестве двух человек; сегодня они прислали еще больше людей, чтобы обследовать три трюма, явно пытаясь доказать себе, что сигар нет на борту.

3 ноября, вечер

Таможенники, наконец, уверились в том, что я не практикующий маг и не такой враль, как та личность, что отправила им из Гаваны эту самую ложную сигаровидную каблограмму.

Они прекратили поиски этой ночью, потратив на них три полных волнения дня, в течение которых мне удалось даже подружиться со старшим досмотрщиком; и когда он выдал мне разрешение и отозвал своих людей, чтобы приставить их к более полезному делу, я составил ему компанию и вместе сошел на берег, так как намеревался провести вечер в Ливерпуле.

– А теперь, – сказал я, когда мы ступили на берега Ливерпуля, – насколько я понимаю, вы уже не на службе, не так ли?

– Да, – ответил он. – Сегодня мой рабочий день закончен, и я свободен до завтра. Но почему это вас интересует?

– Скажем так, – продолжил я, – если вы свободны от служебных обязанностей, то мы можем закопать топор войны. Давайте скромно отобедаем вместе, и я расскажу вам одну побасенку… просто так, с глазу на глаз.

Он согласился, и я рассказал ему за вином следующую историю:

– Один мой друг, простой и ничем не примечательный мореход, в строгой тайне вез на борту двести тысяч сигар. Оказавшись возле берегов Англии, он узнал, что таможня получила о нем «надежную информацию», и информация эта, к его ужасу, была действительно точной. Друг мой немного подумал, а потом приступил к делу. Он вскрыл некоторое количество ящиков с сигарами, и свое личное курево спрятал в салоне. Ящики он выбрасывал в задние иллюминаторы, потому что не сомневался в том, что за кораблем его внимательно следят… впрочем он ничего не оставлял на волю случая, и потому перебросился парой слов со своим стюардом и сказал ему вот что: «Когда к нам на борт явятся таможенники, можешь втихую, по-дружески, намекнуть им на то, что какое-то количество сигар спрятано в салоне. Кроме того, если мне придется в лицо сказать, что ты грязный вор, можешь забыть про вежливость и не стесняться в выражениях. Понятно?». «Да, сэр, – ответил стюард. – Конечно, у вас найдется кое-что для меня, если я сделаю все так как надо?» «Пять фунтов, мой друг», – сказал ему капитан. «Я заработаю их, сэр!» – с жаром ответил стюард.

Дальше случилось так, что когда офицеры таможенной службы поднялись на борт корабля моего друга, они располагали не только информацией о наличии на корабле торопливо спрятанных сигар, которую предоставили им плавающие ящики, но и своевременно сделанными намеками стюарда.

Мой друг постарался задекларировать такое количество сигар, которое таможенники сочтут правдоподобным, и предложил представить их таможенникам, но при условии оставить салон, чего они, естественно сделать не могли, как ему было прекрасно известно.

Тогда он позвал своего первого помощника, получившего необходимые инструкции. Первый помощник ворвался в салон, даже не выпуская из рук рукоятку кабестана. Сия продуманная забывчивость придала ему воинственный вид, хотя ни намерений, ни необходимости в насильственных действиях не было; однако старший среди досмотрщиков усмотрел в этом явлении желание вступить в драку, и свистнул на помощь всех своих людей.

Те явились немедленно, и друг мой со своим первым помощником подверглись несколько грубому обращению, учиненному над ними как раз в тот момент, когда они с несколько неестественной прытью вознамерились покарать стюарда за проявленную наглость. Однако в конце концов, когда на корабле не было обнаружено сигар в количестве большем, чем было задекларировано моим другом, офицер-таможенник был вынужден отпустить его вместе с первым помощником.

Три дня таможенники кишмя кишели во всем корабле, и, наконец, были вынуждены признать, что на борту его нет никаких признаков существования тайной партии сигар, и что их ввели в заблуждение «ошибочной информацией»! И тем не менее две сотни тысяч сигар находились на корабле.

Вы, конечно, помните, что мой друг повел себя несколько странно в своей каюте, спрятав сигар не больше, чем он намеревался задекларировать? Также сомнительным было его обращение к первому помощнику. Кроме того, их совместное и искреннее желание отдубасить стюарда могло показаться несколько неестественным. Что ж, вы поймете их замысел лучше, когда я скажу, что в тот самый момент, когда мой друг, его первый помощник и стюард давали в салоне спектакль перед глазами всей бригады таможенников, две сотни тысяч сигар под внимательным надзором второго помощника были переправлены через борт в катер, который по заранее назначенному сигналу спустили с палубы.

Теперь вы понимаете, что все происходившее в салоне являлось приманкой, предназначенной для того, чтобы заманить под палубу всех таможенников и задержать их там до тех пор, пока две сотни тысяч сигар не будут переправлены с корабля.

Вас может заинтересовать, однако, как случилось, что все внимательные глаза на берегу на заметили сей несколько необычный способ разгрузки судна? И как мог инженер, оставленный в катере таможенников, не заметить, что творится нечто неладное?

Объяснение будет несложным. Мой друг был свободен от подозрений тех, кто находился на берегу, и инженера-таможенника, по следующим причинам: во-первых, официальные наблюдатели на берегу не имели оснований подозревать нечто неожиданное на корабле, к борту которого было причален таможенный катер и на котором уже находилась бригада досмотрщиков. Во-вторых, инженер не мог видеть другой катер, так как погрузка происходила с другого борта судна. В третьих, никаких ящиков с корабля не перегружали, так как двести тысяч сигар были спрятаны в шестнадцати запаянных жестяных ящиках, упакованных в фальшивую запасную стеньгу. И в том, что второй помощник спускал сверху запаски, не было ничего особенно примечательного, кроме того что на крюке лебедки у него висела исключительно дорогостоящая запасная стеньга. И конечно же, как только мачта оказалась в воде, катер взял ее на буксир и потащил все дальше и дальше от корабля! Согласитесь: тонко придумано.

– Ну и сукин же вы сын! – только и сказал таможенник.

Военная контрабанда

Пароход «Джон Л. Салливан»[27], 15 мая

Сегодня утром снова лопнула одна из грузовых талей[28], и в результате часть упакованного в ящики груза попадала в воду. Не в первый раз за последнюю пару дней, кстати.

– Мистер Анвин, – сказал я первому помощнику, – немедленно соберите все эти проклятые тали. Уже после вчерашнего случая вам не следовало поднимать ими ни одной тонны. Я не позволю дальше разгружать трюмы, пока вы не сделаете новые тали. Отмотайте, сколько нужно от новой бухты четырехдюймового манильского[29] троса, и приставьте смышленых людей к этому делу. Мы только попусту деньги теряем, не загружая лихтеры[30], и я не должен был вообще говорить вам об этом!

Таким образом, я дал помощнику понять свое возмущение и открытым текстом произнес то, что должен был сказать в присутствии мистера Джеллойни, ревизора, ибо недопустимо, чтобы подобные вещи повторялись, а у меня было полное право сбросить пар.

Перегрузка товара на лихтеры – процесс даже в лучшем случае медленный и трудоемкий, и нам придется потратить неделю или дней десять на то, чтобы очистить трюмы от груза.

16 мая

Ревизор мистер Джеллойни, безусловно, человек, наделенный характером. Сегодня утром он говорил о правительственных ограничениях на выгрузку военного снаряжения и трудностях, препятствующих тайному осуществлению подобных поставок. По всей видимости сей добрый человек – тот еще тип.

– А пошли бы вы на подобную операцию, мистер Джеллойни, если бы получили такую возможность? – спросил я его, ибо задавать подобный вопрос меня побуждало не одно только желание узнать его мнение о поступках подобного рода.

Глянув по сторонам, он придвинулся ближе ко мне и ответил:

– Смотря по обстоятельствам, кэптен. Можно заработать хорошие деньги, но погореть весьма основательно.

– А если вы будете практически уверены в том, что вас никто не поймает? – предположил я.

– Вот оно что! – сказал он, подмигивая мне. – Но кто возьмется за такое дело в современной ситуации?

Для первого раза было достаточно, и я более не упоминал о подобной перспективе до сегодняшнего дня, когда мы снова заговорили на эту тему. Согласно его мнению, дело было невероятно сложным даже помимо нежелательных последствий поимки. И он перечислил некоторые из существенных на его взгляд трудностей, которые создавали:

Во-первых, судовой манифест, то есть перечень всех грузов, находящихся на корабле.

Во-вторых, регистрация (или учет) каждой статьи артикула или предмета, извлеченного из трюма, специально присылаемым для этого на борт каждого корабля клерком.

В-третьих, досмотр каждого доставленного лихтером на берег груза. И если какой-нибудь ящик затеряется в пространстве между кораблем и берегом, сравнение записей в учетной книге с перечнем грузов по данным таможни немедленно покажет, какой пункт артикула (или ящик) отсутствует.

В-четвертых, любой подозрительный с виду ящик может быть вскрыт властями – на предмет установления соответствия его содержимого судовому манифесту.

В-пятых, если любое судно попытается тайно выгрузить снаряжение после наступления темноты, это будет немедленно обнаружено, ибо грузовые люки кораблей каждый вечер опечатывает правительственный чиновник, прибывающий с последним буксиром, и он же ломает свои печати утром, прибывая на первом буксире.

В-шестых, существует ночной патрульный катер, присматривающий за общим порядком, и в особенности за всяким судном, проявляющим признаки подозрительной деятельности, или имеющим интенсивное лодочное сообщение с берегом или с находящимися в бухте малыми судами.

– Довольно интересная в интеллектуальном плане задача, – отметил я. – Но не думаю, чтобы решение ее могло оказаться слишком сложным… Можно сделать учетчику презент в размере сотни фунтов стерлингов, если партия велика, а можно и просто не регистрировать контрабандный товар.

Но старый мистер Джеллойни только покачал головой.

– Ничего не получится, капитан! – проговорил он. – Никто не станет рисковать своим местом ради такого дела. Так или иначе оказываешься в зависимости от другого человека, которому может прийти в голову желание поговорить.

– Я представляю себе работу мастера иначе, – возразил я. – Если бы я взялся за такое дело, мистер Джеллойни, то постарался бы выполнить его в какой-нибудь исключительной и хитроумной манере. Например, печати на люках легко обойти, проделав отверстие в трюм в стене лазарета под кают-компанией. Товар нетрудно вынести через него, даже не прикасаясь к печатям на люках. Так можно преодолеть одну из перечисленных вами крупных трудностей.

– Но что будем делать с отсутствием этих ящиков при сравнении регистрационной книги и судового манифеста? – спросил он.

– Бесспорно сложный момент, – признал я, – однако его можно просто проигнорировать; к тому моменту, когда отсутствие ящиков будет обнаружено, сами они окажутся уже далеко на берегу. Далее, я, опять же, не стал бы рисковать и предпринимать подобную операцию в порту, где нетрудно наткнуться на патрульный катер, и для этого корабль нетрудно передвинуть ближе к северному побережью. Там много уединенных и тихих пляжей, и легко сгонять ночью туда и обратно на шлюпке, убедившись предварительно в том, что патрульный катер находится на другой стороне залива.

Тут мистер Джеллойни ухмыльнулся с доброй стариковской ехидцей.

– Ваша идея может сработать, – согласился он. – Предложенный вами план прост и ясен. Возможно и хорошо, что вы не являетесь контрабандистом, капитан!

Не являюсь? Боже мой!.. Мне хотелось кричать: «Да, мне надо доставить на берег винтовок на две тысячи фунтов!» Однако, как вы понимаете, я постарался промолчать.

– Как вы только что заметили, мистер Джеллойни, – проговорил я, возвращаясь к теме разговора, – дело это весьма рискованное. A капитан на море подобен закону: он должен быть вне подозрений.

– Именно! Именно так, капитан. Вы совершенно правы, – со всей любезностью произнес он, и я не стал развивать тему дальше.

17 мая

С момента прибытия сюда мы стояли на одном якоре, однако сегодня ночью задул сильный юго-восточный бриз, который протащил нас почти на милю. Я не стал останавливать судно: пусть дрейфует, места много; кроме того, направление перемещения вполне устраивало меня. Наконец, я спустил второй якорь, и это заставило корабль остановиться.

– А вас, кэптен, ночью утащило в сторону, – проговорил старый мистер Джеллойни, появившись утром на палубе. – Из этого вот угла сегодня крепко задувало. Я даже не думал, что сегодня море окажется настолько спокойным, что можно будет работать с лихтерами, и потому пообещал себе день отдыха. Но нет покоя нечестивцам[31].

– Да, – согласился я, – приятный был ветерок. Я собираюсь перейти на северную сторону залива. Там чуть дальше, но дно крепче держит.

Когда явился буксир со второй цепочкой лихтеров, я договорился с его капитаном, чтобы он зашел вперед нас, пока мы поднимаем якорь, а затем отбуксировал корабль ближе к северному берегу, где, как я говорил мистеру Джеллойни, лучше зацепка за грунт…

Впрочем, сам-то я прекрасно знал, что нас оттащило просто потому, что мы плохо поставили якорь, однако не стал распространяться по этому поводу. Все-таки я уже пару недель ждал, когда задует этот ветер, учитывая, что как раз в таком случае якорь может подвести нас.

Таким вот образом я сумел подвести свой корабль ближе к северному берегу, не вызвав при этом никаких нежелательных подозрений.

Тот же день, ночью

То, что говорил мне о патрульном катере старый мистер Джеллойни, клерк-ревизор, оказалось совершенно верным. Сегодня ночью, в темноте, катер какое-то время провел возле моего корабля, примерно в четырех-пяти сотнях ярдах от нас; я заметил его через свой ночной бинокль. Очевидно дежурный офицер хотел убедиться в том, что за перемещением моего корабля в данное место не кроется никакого умысла. Естественно я просто наблюдал за ним, и, ничего не сказав, ухмыльнулся под нос.

22 мая

Сегодняшняя ночь – та самая ночь. Я предоставил патрульным время привыкнуть к тому, что мой корабль находится здесь.

Они продержали свой катер рядом с нами большую часть ночи 17-го числа и потом 18-го, однако я понимал, что занятие это утомляет их! Но я-то по-прежнему тихо развлекался и отдыхал, наблюдая за ними через ночной бинокль.

Должно быть, они самым глупым образом не понимали, что прекрасно видны мне на воде!

Однако все три последние ночи они как бы укреплялись в той мысли, что нет особой необходимости наблюдать за моим кораблем всю ночь. И поэтому сегодня ночью находящаяся на берегу фирма собралась забрать свой товар, а я намеревался извлечь свою выгоду из торговли винтовками. И если все сойдет благополучно, я упрячу за пазуху тысячу фунтов добрых денег, полученных из источника, не менее приемлемого, чем любой другой для человека с моим тонким вкусом. А я недавно как раз перенапряг собственные финансы приобретением итальянской картины, мимо которой не сумел пройти.

Утром я сошел на берег и вступил в окончательное соприкосновение с заказчиками. Я предпринял все и всяческие предосторожности, чтобы обеспечить ту самую степень секретности, которая необходима моему сердцу, и теперь уверен в том, что никакая опасная для меня информация не способна попасть в ненужное место.

Мы договорились о том, что, решив производить выгрузку, я спущу флаг пароходства, задержу внизу и подниму снова, словно бы фалы были испачканы и нуждались в чистке. Потом флаг будет спущен обычным образом.

Знак этот должен указывать, что я приведу на берег шлюпку с некими ящиками после одиннадцати часов вечера, ибо точное время установить невозможно, поскольку патрульный катер может в любое время выйти на нашу сторону залива.

Прежде чем я покину корабль, мне нужно будет дать условный сигнал фонарем: две длинных вспышки и две коротких.

В качестве дополнительной гарантии успеха моего небольшого предприятия выступала лодка, которую я велел покрасить в мертвенно серый цвет, что должно было сделать ее почти невидимой ночью, а также обшить кожей весла, чтобы не скрипели в уключинах. Свидание было назначено на небольшом клочке пляжа напротив корабля.

23 мая

Начиная с заката и до одиннадцати вечера я следил за патрульным катером. Он подошел к нам со стороны залива примерно в 22:45, однако задержался лишь на несколько минут, и как только удалился на достаточное расстояние к южному берегу, я приказал поднять шлюпку, лежавшую за кормой и погрузить в нее четыре больших ящика, разумно укрытые от посторонних взглядов в лазарете.

Ночь выдалась темная и очень тихая, и уже перед тем, как мне следовало дать сигналы фонарем, я как будто бы услышал доносящийся издалека негромкий и глухой стук мотора бензинового катера.

Я велел своим людям подняться на палубу и покурить с полчаса, а потом поднялся на мостик с ночным биноклем, направил его на юго-восток, однако, насколько я мог видеть, поверхность воды не возмущало своим движением ни одно судно.

Я прождал полный час, вслушиваясь и наблюдая за морем, однако оснований для беспокойства не было, и я, наконец, велел своим людям снова спускаться в шлюпку.

Дав фонарем оговоренный сигнал, я спустился в лодку, и мы отчалили от борта корабля, держа курс на разрыв между утесами, обозначавший пляж.

– Аккуратно, парни, аккуратно! Не спешить! – приказал я своим матросам.

Все то время, пока мы бесшумно шли к берегу, я внимательно озирался и вслушивался, но так и не смог увидеть ничего такого, что могло бы встревожить меня; и тем не менее ощущал непонятное волнение, как нетрудно предположить, заставлявшее меня держаться несколько напряженно.

– Тихо. Суши весла! – скомандовал я, как только мы оказались в тени скал. – Свенсон, встань на носу с багром, и приготовься. – Хотя говорил я негромко, отзвуки моего голоса, отразившись от невысоких камней, породили негромкое эхо.

– Непонятный звук, сэр, – проговорил третий помощник, сидевший рядом со мной.

– Это всего только эхо, – сказал я ему, и тут лодка зашелестела днищем по мягкому песку, и матросы в одно мгновение попрыгали в воду, чтобы вытащить ее на берег.

– Выгружайте товар, парни, – сказал я, выпрыгивая следом.

Когда последний из четырех больших ящиков оказался на песке, третий помощник тронул меня за руку.

– Прислушайтесь-ка, сэр, – торопливо проговорил он. – Что это?.. И смотрите, сэр, там-то что такое, чуть дальше по берегу?

Я пригнулся и посмотрел, и, едва сделал это, из окутывавшей нас тьмы донесся резкий приказ:

– Руки вверх, не то будем стрелять!

– Ей-богу, «бляхи»! – воскликнул третий помощник, инстинктивно поворачиваясь к шлюпке.

– Прекрати это дело, мистер! – посоветовал я. – Или ты хочешь, чтобы всех нас нашпиговали свинцом? Полиция в этой стране сперва стреляет, а потом спрашивает, в чем дело. Так что руки вверх парни… все. Говорить с ними буду я.

Договорив эти слова, я услышал ровное «пои-пом-пом» бензинового движка и понял, что это патрульный катер мчится во весь опор по заливу, перекрывая нам путь к отступлению.

А затем повыше нас, уже на берегу, разом вспыхнули полицейские прожектора, и пока лучи света кружили вокруг и останавливались, упираясь в наши фигуры, я понял, какое нелепое зрелище мы представляем: группа мужчин, искренне обращающих свои руки к черному небу!

– А теперь вот что, – проговорил я, глядя вперед и стараясь разглядеть за прожекторами людей, – объясните мне, какого черта все это значит? Кто вы такие: местные налетчики, или еще кто-то?

Ну конечно же я знал, что имею дело с властями, и никем иным, однако мне страшно хотелось спустить всех собак на них или на кого другого. Итак, где-то произошла утечка информации.

– Ну так что, – проговорил я. – Что это такое? Что вообще за чертовщина творится? Я не могу стоять здесь всю ночь!

Тут из тьмы позади прожектора выступил портовый офицер и сообщил нам, что я и мои матросы задержаны за попытку нелегально ввезти в страну оружие.

– Не говорите ерунды, – сказал я ему и обратился к своим людям: – Руки не опускайте, ребята. Я обо всем договорюсь… А вам не кажется, офицер, что мы могли бы уладить это дело наедине, не привлекая внимания наших с вами людей? Мы могли бы спокойно пройтись по берегу, я бы кое-что предложил вам…

Полисмены во тьме загоготали, однако сам портовый офицер смеяться не стал.

– Не надо дурачиться, капитан, – проговорил он, – не то можете накликать на свою голову лишние неприятности за попытку подкупа официального лица при исполнении служебных обязанностей, если не прикроете крышкой свой котелок. Даже не думайте, что вы способны чем-то заинтересовать меня или моих людей. Мы неподкупны.

– Да катитесь вы куда подальше, – посоветовал я со всей кротостью, доступной мне при таком повороте событий. – Вы невероятно действуете мне на нервы. Должно быть, вы страдаете от увеличенной печени.

– Послушайте, – сказал он, подходя ко мне, – если вы не перестанете нести подобную чушь, то получите изрядную трепку, прямо здесь и на месте.

– Не стоит изображать обидчивого дитятю, – проговорил я, поскольку, следуя собственным намерениям, должен был вывести его из себя. Оное случилось много скорее, чем я ожидал; не говоря более ни слова, он ударил меня тыльной стороной руки по губам, пока я, беспомощный, держал руки над головой. И я, быть может, несколько недальновидно, рад сказать, что этот человек не является моим соотечественником, хотя в то время это не играло никакой существенной разницы.

Посему я просто уронил руки и ударил его со всей силой, по очереди правой и левой: одной – ровно в середину его пищеварительного тракта, а второй – равным образом в середину физиономии. Не по науке, конечно, но метко и от всей души. Так что он сделал дюжину шагов, пошатываясь, прежде чем упал.

Люди мои одобрительно вскричали и опустили руки, а я поспешно склонился к уху третьего помощника.

– Будет драка, – шепнул я ему. – И пока она будет продолжаться, возьми одного-двух людей и побросайте эти ящики в воду. Живо! До стрельбы, думаю, не дойдет.

Я был абсолютно прав, ибо, если портовый офицер спортсменом и не был, то ребята его находились в отменной форме. Они со стуком побросали свои винтовки и бросились навстречу моим людям. Наверно, среди них хватало ирландцев, если судить по произношению радостных и непристойных восклицаний и определений. Среди моих людей преобладали шотландцы, отменно проявившие себя «на линии огня», как обнаружилось при последовавшем сравнении, однако они оказались не столь красноречивыми, а может быть, если придерживаться точности, столь же упорными, однако несколько монотонными.

Не могу ничего сказать о ходе битвы, ибо за время первой схватки были погашены все фонари; более того, я был слишком занят общением с портовым офицером в памятном для меня стиле. Вынужден признать, что его возражения на мои аргументы были достаточно весомыми; однако мой вес тоже немаленький: ближе к пятнадцати, чем к четырнадцати, стоунам[32] без капли жира.

Когда прожектора, наконец, вспыхнули снова, я обнаружил, что все мои люди, в наручниках, выстроены рядком, однако выглядят полностью довольными собой.

Правительственных бойцов насчитывалось около двадцати рослых и дюжих парней, и не одному из них пришлось подавить улыбку, когда я вежливо помог портовому офицеру подняться на ноги.

– А теперь, сэр, – проговорил я, – быть может, вы любезно объясните причину этой заварушки, а также значение вашего беспардонного и незаконного нападения на мою персону?..

Идиот окинул меня полным ярости взглядом, однако не мог ничего сказать. Кроме того, насильственное удаление зубов не улучшает произношение.

– Ящики! – осипшим голосом крикнул он своим людям.

– Их нет, сэр, – после краткого поиска отрапортовал ему один из них.

Офицер пришел в бешенство.

– Не рассказывайте мне никаких сказок, слепые тупицы! – выкрикнул он. – Оглянитесь по сторонам! Оглядитесь, как следует! Они не могли никуда исчезнуть.

Я улыбнулся: третий помощник образцово исполнил свое дело. Тем временем офицер и его подручные обыскивали окрестности, приходя во все большее и большее волнение, пока, наконец, кто-то из них не заметил угол одного из ящиков, торчащий над водой, куда третий помощник и помогавший ему матрос побросали их во время драки.

Офицер и его люди потратили полчаса на то, чтобы выловить их из воды, и когда ящики оказались на берегу, все они промокли до нитки.

Итак, они оказались на суше, и вода потекла наружу через просверленные в ящиках отверстия; заметив это, один из людей доложил портовому офицеру, тут же схватившему фонарь и занявшемуся обследованием ящиков.

– Вдарь-ка по нему разок-другой! – вдруг приказал он. Один из его людей сбегал за топором наверх откоса, и через какую-то минуту начисто отбил боковую стенку одного из ящиков.

– Пустой! – выкрикнули все помощники офицера, как и мой третий помощник; однако сам офицер молчал, словно бы внезапно лишившись дара речи.

– А… остальные! – выдавил он, наконец. – Живо!

Однако остальные ящики также оказались пустыми, о чем можно было судить по весу – теперь, когда вытекла морская вода.

– Быть может, теперь, сэр, вы согласитесь пройтись вместе со мной по бережку, как я только что предлагал вам? – заговорил я. – Если бы вы любезно приняли мое приглашение, то всей этой мелодрамы можно было бы избежать.

Он посмотрел на меня какое-то мгновение угрюмым, полным недоумения взглядом.

– А пока можете приказать, чтобы моих людей освободили, – добавил я. – Вам невыгодно держать их, тем более – в таком состоянии. Поскольку в соответствии с положением дел у вас есть опасность получить серьезные неприятности за сегодняшнее нападение и арест группы законопослушных граждан, явившихся на берег затем лишь, чтобы отдохнуть на берегу, развести костер из старых ящиков, которые мы привезли с собой, но почему-то возбудивших в вас чрезвычайную алчность.

– Ох, да будет вам! – проговорил он усталым голосом. – Я пройдусь с вами и выслушаю то, что вы хотите сказать. Освободите их! – Он сделал знак своему помощнику, после чего повернулся и отошел следом за мной на двадцать или тридцать метров по пляжу. – А теперь выкладывайте поживее все, что вы хотите сказать мне!

– Вы уже имели возможность, как говорится, визуальным образом познакомиться с большей частью того, что я хочу рассказать, – произнес я. – Могу только добавить несколько деталей. Для начала я узнал от друга, что старый мистер Джеллойни является вашим сотрудником; и потому описал ему небольшую ночную прогулку, отличающуюся от нашей с вами только наличием винтовок в этих ящиках. Он самым любезным образом исполнил свою роль в моем замысле, пересказав его вам! Затем я перевел свой корабль на это место, съехал на берег и сообщил по телефону в вашу контору, что пароход «Джон Л. Салливан» даст сегодня вечером условные сигналы, сообщая конфедератам на берегу, что капитан этого судна сегодня ночью тайно доставит на берег партию военной контрабанды. Я в точности объяснил, какие будут сигналы, и когда вы слишком настойчиво и заранее захотели узнать имя звонящего, объяснил, что встречусь с вами лично и тогда мы обговорим награду. И этот момент с позволения сказать настал.

Впрочем, остается необъясненной пара мелких подробностей. Мои люди не были посвящены в операцию. Третий помощник, однако, был обманут в точности так же, как вы, ибо я украдкой шепнул ему, что в ящиках контрабанда. Кстати, вам не кажется, что окраска лодки в серый цвет добавила нотку подлинности моему, так сказать, розыгрышу? А ведь эта шутка во многом является лучшей частью сегодняшней работы. Видите ли, мне было важно отвлечь внимание властей от нашей старой посудины, оставшейся в заливе… Дело в том, мистер офицер, что несколько дней назад у нас лопнула – не вполне случайно – пара подъемных талей, и мы уронили за борт четыре ящика с винтовками, проходящими по грузовому реестру в качестве швейных машинок. Ящики эти предварительно были связаны парами, чтобы их было легко зацепить кошкой… так что их зацепили и подняли наши местные друзья – минут пятнадцать назад, о чем они проинформировали меня миганием фонаря, пока вы и патрульный катер любовались устроенным мной небольшим бурлеском. Не правда ли, аккуратная и тонкая работа? И я еще получу за нее тысячу долларов. Наверно теперь мы можем и возвращаться? Понимаете ли, дорогой мой, никаких свидетелей у этого нашего разговора не было, поэтому вы ничего не сможете доказать; во всяком случае ничего, делающего вам честь, в то время как я сумею доказать многие факты, которые в вашу пользу не послужат. Давайте считать, что игра закончилась вничью? И, кстати сказать, могу с уверенностью рекомендовать сырой бифштекс для лечения подбитых глаз…

Немецкий шпион

Пароход «Галатея», 22 июля

– Можно с уверенностью сказать, что, получив в свое распоряжение трамповый пароход[33], – сказал я вчера мистеру Макуирру, старшему механику, – ты приобретаешь уйму хлопот на собственную голову; но если жалованье и вызывает сомнения, существуют некоторые другие способы свести концы с концами.

Таковые слова я сказал ему, объясняя, что именно он должен сделать.

На этой калоше я получаю в месяц семнадцать фунтов и десять шиллингов, что несколько лучше, чем у предыдущего шкипера, которому платили всего четырнадцать-десять, но я настоял на этой цифре, сказав нашему судовладельцу, мистеру Джонсону, что ему не придется в таком случае оплачивать мои счета за мыло, табак и вино. Он расхохотался, посчитав мои слова шуткой, однако в них было куда больше истины, чем он мог заподозрить, а тем более – понять.

Небольшая такая платная работенка, о которой я беседовал с Макуирром, должна быть сделана сегодня. И я делаю эту запись, тихо покуривая перед началом этого предприятия.

Мы уйдем из Тулона в 10:30. «La Seyne» приходит позже, и я рассчитываю оказаться у Санари[34] еще до 23:30. Там я должен получить свои 500 фунтов комиссионных, поскольку на берегу нас ждет немец – один из их шпионов, как я полагаю, и при нем есть какие-то планы, за которые я должен передать ему кругленькую сумму в 2000 фунтов английскими банкнотами. Как же они любят английские деньги! И как я ненавижу этих господ, которым хватает совести шпионить не только в пользу своего любимого Фатерлянда, но делать свою грязную работу ради любой проклятущей державы в том случае, если она отстегнет им хорошенькую сумму.

Впрочем, у меня есть собственные представления относительно этих планов, и я имею намерение подробно ознакомиться с ними.

Я собираюсь принять этого германца (кстати, зовут его герр Фромах) к себе на борт у мыса Иссоль ровно в 0:30 и благополучно высадить его в Испании. Если его не окажется на месте, я должен буду подождать полчаса. Если он не явится после этого, я имею полное право удалиться, ибо, насколько мне удалось понять, к этому времени герр Фромах будет уже в качестве арестанта исследовать с внутренней стороны какую-нибудь французскую каталажку. Полагаю, что люди, которые примут участие в аресте немца, основательно отполируют его физиономию, ибо на берегу известно, что планы выкрал этот самый герр; возмущенные кражей французы уже выслали поисковые партии на окружающие мыс Санари горы, и им дали знать, что он прячется где-то в этих местах. Если я не заберу герра сегодня ночью, его почти несомненно поймают; однако я под честное слово обещал сделать все возможное, да и пятью сотнями фунтов не стоит пренебрегать!

Конечно ко всей истории прилагается доля риска, поскольку никто не предложит тебе таких комиссионных просто за то, чтобы ты принял случайного пассажира на борт грузового парохода!

Сегодня вечером я получил по беспроволочному телеграфу (я располагаю подобным устройством с радиусом действия в две сотни миль, купленным за мой собственный счет) сообщение от нашего общего друга на берегу. Он по-дружески предупредил меня о том, что поисковики уже рассвирепели настолько, что мне лучше отказаться от этого дела и вообще не сходить на берег, ибо где-то произошла утечка информации, и местным властям известно, что сегодня ночью герр Фромах собирается предпринять попытку побега из залива Санари.

Все это, конечно, было передано шифром, и я, также шифром, ответил, что обещал быть на мысе Иссоль возле старой мельницы с 00:30 до часа по полуночи, и ничто кроме не вовремя появившейся канонерки не способно помешать мне исполнить свое обещание. Я едва не добавил, что семнадцать фунтов десять шиллингов в месяц требуют пополнения, иначе и на прачку не хватит, однако предпочел воздержаться от подобного замечания, способного произвести совершенно неожиданный поворот в разуме француза.

Он вновь телеграфировал мне, излагая свои возражения, однако я сообщил ему, что герр Фромах, следуя полученным инструкциям, уже оставил аррондисман[35], то бишь район Бандоль, в котором скрывался, пока обследовали окрестности Санари, и теперь перебрался туда, прежде чем путь из Бандоля был перекрыт поисковыми партиями.

Все это я узнал вчера по беспроволочному телеграфу от другого нашего общего друга, и дал понять, что поскольку теперь явно известно, что герр Фромах находится в аррондисмане Санари, его необходимо сегодня же вывезти оттуда, иначе его обязательно арестуют еще до утра. Я объяснил, что мы можем изобразить поломку машины, чтобы объяснить свое пребывание возле мыса, если начнется какое-нибудь официальное расследование. Мне пришлось дважды повторить ему свою аргументацию, прежде чем она оказалась воспринята в должной мере, после чего я предположил, что, наверно, будет безопаснее прекратить связь со мной, до тех пор, пока я или заберу на борт этого человека, или провалюсь. Но сперва, однако, расспросил его о месте высадки на мыс и о положении мельницы.

Он ответил, что мыс Иссоль вдается в Средиземное море на западной стороны бухты Санари (что я, естественно, знал по карте!), и что он заканчивается (что удивило меня) длинным скалистым гребнем, на который и можно высадиться в спокойную ночь как раз в конце мыса, хотя и придется немного покарабкаться по скалам. А мельница, по его словам, находилась как раз у основания мыса.

Далее он напомнил мне (словно бы я этого и так не знал!), что на берегах Средиземного моря практически не бывает таких приливов, которые посещают берега Angleterre[36], и посему мне не надлежит делать на этом никакой математики, в чем я полностью с ним согласился!

Вскарабкавшись на скалы мыса, я должен идти по этому «длинному носу», пока не окажусь у деревьев, среди которых обнаружу наезженную дорогу, которая и приведет меня прямо в Санари. Остальное он оставлял на мое усмотрение, однако отметил, что, если мне надо будет подать какой-нибудь «звуковой» сигнал, он советовал бы прибегнуть к кваканью лягушки-быка, которых много в окрестностях и чей голос не привлечет к себе ненужного внимания.

Я ответил, что герр Фромах уже договорился со мной и выйдет на троекратный собачий вой, так как псы, насколько я понимаю, чрезвычайно изобилуют в сельской местности, и подобный звук также никого не удивит.

23 июля

Вчера ночью мы пришли к Санари в 23:15, и я спустился вниз, в машинное отделение, чтобы поговорить с мистером Макуирром.

– Мак, ты уже устроил эту поломку? – спросил я его.

– Какого Мака тебе нать, кэп: мистера Макуирра или вон того простого смазчика Мактулларга, который стоит вон там? – спросил он меня в привычной для него манере… впрочем мы с ним прекрасно понимаем друг друга.

– Мистер Макуирр, – выкрикнул я так, что отголоски загуляли по машинному залу, – ты уже исправил…

Мистер Макуирр ткнул в мою сторону замасленным кулаком.

– Тихо! Да тихо ты, паря! – шепнул он. – Или ты решил рассказать всей кочегарке о нашей задумке?!

– Вот это уже ближе к делу, Мак, – ответил я. – Если у тебя все готово, то у меня – тем более. Мы уже около Санари, так что поторопись с аварией. Что же у нас сломается?

– Я вот о чем думаю, – шепнул Макуирр, прикрывая рот рукой, – может ли тот вон ломик, который я случайно прислонил возле штока низкого давления, устоять при такой, как сейчас, сильной качке? – судно шло ровно, как скала! – Шток получит гнутие. Ой ну да, у нас есть, эта, запчасть, но я не стану тратиться на нее из судоходных средств, капитан: несправедливо так получается по отношению к мистеру Джонсону, а ведь как хорошо у него работать, да и соотечественник тож; хотя не скажу, чтобы он не был малость прижимист, даже для шотландца-то. И я не хочу такую трату ложить на свою совесть. Но ежели, вот, рычаг придется выпрямлять на берегу, тада стоимость ремонта надо бы разделить между мной и тобой, кэптен, согласно долям в тех серебряках, которые мы заработаем сённи ночью.

– Да, так будет справедливо, Мак, – ответил я, хохотнув. – Совесть твоя должна оставаться чистой и незамаранной. А сейчас я ухожу на мостик, так что поторопись со своей аварией.

Поднявшись на мостик, я провел там едва ли больше минуты, и тут из машинного отделения донесся глухой скрежет, и винт остановился. Не сомневаюсь в том, что Мак основательно заглушил машину, прежде чем позволил лому – вследствие качки судна – угодить в рычаги, создавая этим самую легкую аварию.

Снизу доносился его голос: механик во всю глотку ругался, создавая тот самый кавардак, какого в другой ситуации не потерпел бы сам:

– Это хто ж из вас оставил возле машины лом? Вот, ей-богу, помираю, как хочется знать! Я б его прям в пекло соорудил, вынул бы из пекла и снова отправил туда же, ну, ей-богу!.. Мак, берись за ум и возьми с собой двоих парнишек. Несите запасной шток, да шевелись живенько. Часа на два, а можа, и на три работы у нас теперь наберется…

Сбежав с мостика, я встретился с Макуирром у подножия трапа.

– Боюся, придется нам становиться на якорь, кэптен, – проговорил он голосом, который можно было слышать и на носу и на корме. – Той вон дурак-смазчик, хотя он и не признается, превратил машинное отделение в барахолку и оставил в уголке кругляк дюйма в два стали, как в какой-нить береговой мастерской, a корабль качнуло, дак он и врезался в шток клапана низкого давления, и нам придется потратить два, а можа и три часа, штоп поставить запаску… Ну, приходилось ли тебе, кэптен слышать о подобном растяпе?!

Я заверил его в том, что не приходилось, и побежал вперед спускать якорь.

Но едва я проделал это, и звон нашей якорной цепи перестал гулять над тихой водой, из темноты прозвучал оклик: голос на хорошем английском хотя и с французским акцентом спросил:

– Что это за судно?

– Какого черта ради вам надо это знать? – поинтересовался я. – Да и кто вы такой, кстати?

– Лейтенант Бренга с эсминца «Галлия»! – проговорил голос. – А вы, капитан, я полагаю, не слишком вежливы. Вы же капитан, не так ли?

– Приношу свои извинения, месье Бренга, – поспешно проговорил я. Выходило, что в самом заливе расположился военный корабль. – Однако, месье, конечно же, поймет мою досаду, ибо у нас только что приключилась поломка в машинном отделении.

Мне как будто бы показалось, что я услышал, как находившийся во тьме лейтенант заставил себя проглотить какую-то фразу. Последовавшие за этим несколько мгновений были наполнены абсолютным молчанием, во время которого я лихорадочно перебирал все возможные варианты развития событий. Все вероятности и возможности того, что француз заподозрит, что мы находимся здесь не по той причине, которую я объявил.

Наконец он заговорил:

– Сочувствую вам капитан. Очень жаль, что вас посетила эта неприятность. – И с очаровательным дружелюбием добавил: – Наш второй механик – инженер, как у вас говорят, – лейтенант Канье находится рядом со мной в лодке, мы с ним наслаждаемся ночной прогулкой. Мы охотно поднимемся к вам на борт, капитан, если вы нас пригласите, и будем рады беседе. Я попробую отшлифовать в нашем разговоре свои скудные познания в английском, а мой друг охотно и всеми силами поможет вашему механику. Лейтенант Канье просто не способен противостоять обаянию металла и механизмов. Помочь вам будет для него величайшим удовольствием. Что касается меня, капитан, если вы устали от собственного корабля, готов пригласить вас на борт «Галлии» и расколоть – я не ошибся? – на двоих бутылочку смородиновой.

С ответом я не промедлил и мгновения; пока лейтенант говорил, меня буквально осенило: он явно испытывает сильные сомнения в отношении реальности нашего инцидента.

– Буду искренне рад видеть вас у себя, месье. Ваше предложение восхитительно, сердечно благодарен! Уверен в том, что мой главный инженер, мистер Макуирр, подружится с вашим товарищем, однако в отношении меня самого вынужден с сожалением отклонить ваше предложение, ибо должен воспользоваться настоящей ситуацией и отправить несколько писем. Быть может месье прикажет отнести их утром на почту?

Согласно моему разумению, следовало немедленно показать им, что мы действительно лишились хода, и по изменению тона лейтенанта я мог сказать, что он действительно наполовину готов поверить в то, что у него нет серьезных оснований подозревать нас. Ну а просьба отправить письма позволяла мне надеяться пораньше избавиться от него.

Я приказал подать трап, и они живо поднялись на борт – пара бодрых и молодых, как мне показалось, людей. Я сам провел их в машинное отделение и оставил в обществе Мака, сославшись на то, что не являюсь инженером и потому не способен объяснить причину аварии. Однако обещал, что мистер Макуирр, вне сомнения, объяснит им все подробности, улыбаясь про себя, поскольку представлял себе, как Макуирр будет выкладывать им все подробности на простонародном шотландском.

Уходя, я слышал, как Мак за моей спиной начал на своем родном наречии:

– Должен сказать вам, жженттельмены, что на свете сем нет инджинеров, подобных нам, скоттам. Вот помню, раз шел я на «Королеве Египта» из Белфаста в Глазго…

Услышав подобный пассаж, я невольно остановился на месте, чтобы посмеяться: то-то Мак подшлифует английский этому лейтенанту!

Потом я обошел все палубы, чтобы убедиться в том, что на них не осталось ничего компрометирующего. Все оказалось в порядке, ибо я заранее отсоединил воздушные проволоки моего передающего устройств: трамповому пароходу в подобных обстоятельствах лучше не выставлять напоказ подобные излишества.

По прошествии получаса стюард Джейлс постучал в дверь моей каюты.

– Оба французишки уже отчаливают в своей лодке, сэр, – сообщил он. – Один из них говорит, что вы хотели отправить с ним какие-то письма.

– Спасибо, Джейлс, – ответил я, сгребая со стола письма. – Я сам отнесу их.

Я обнаружил обоих офицеров уже у бокового трапа. Оба, на мой взгляд готовы были извиниться передо мной, как если бы им было стыдно за свои подозрения. Словом, очевидно, что мое решение немедленно допустить их на борт возымело именно тот результат, на который я рассчитывал. Более того, как я и ожидал, получасовое знакомство с шотландской версией английского языка в исполнении Мака начисто отбило у них все желание получить более точную информацию как о причине постигшей нас аварии, так и навести глянец на собственные познания в области английского языка.

– Месье Маквейр был очень любезен, – сказал лейтенант Бренга. – Однако он не позволил моему другу замаслить лапы – кажется так у вас говорят, капитан? Итак, мы берем ваши письма и возвращаемся; ибо всей силой накатывает на нас сон.

– Для излечения подобного состояния действительно крайне необходима койка, Messieurs les Lieutenants[37], – ответил я. – Премного благодарен за предложение отправить мои письма. И не извиняйтесь за вторжение к нам на борт. Не сомневайтесь в том, что мы неизменно и в любой час ночи будем рады дать вам урок шотландского варианта английского языка и устройства корабельной машины. Кстати: не споткнитесь! – такая есть у нас идиома.

До-о-оброй ночи!

И я с поклоном проводил за борт обоих гостей, пребывавших в несколько смятенном состоянии ума, пока один из вахтенных держал фонарь над лестницей.

Фонарь высветил их лодку, и я не мог не подметить забавную подробность: оба французских лейтенанта совершали свой ночной променад на шестивесельной гичке[38], полностью укомплектованной вооруженным экипажем. Конечно, о вкусах не спорят, однако на мой взгляд подобная прогулка при луне скорее напоминала нечто вроде морского дозора или караула.

Постояв у борта, я дождался того мгновения, когда плеск их весел вдали затих, и скомандовал, чтобы спустили ялик, который подвешен у нас на корме к шлюпбалкам. Это легкая и удобная лодка, для нее хватает двоих гребцов.

Я не стал приказывать обязывать весла, ибо не намеревался подавать людям повод подозревать, будто я связан с чем-то незаконным; кроме того, если нас перехватят прежде, чем мы достигнем мыса, ничто не будет свидетельствовать о том, что я решил предпринять нечто отличающееся от очевидно принятого в здешних местах ночного променада. Но чтобы все же не производить излишнего шума, рекомендовал обоим своим гребцам не налегать на весла.

Я взял с собой свой ночной бинокль и принялся изучать оконечность длинного и невысокого мыса, лежавшего по левому борту и, судя по всему, являвшегося мысом Иссоль. Ночь выдалась идеальная – настолько тихая, что из какого-то восточного уголка бухты доносилось мощное и непрерывное «карр, карр, карр» лягушек-быков, засевших в своем береговом болоте.

Наконец, мы подошли к берегу настолько близко, что на западе, на фоне чистого ночного неба, обрисовался черный контур невысокого скального выступа.

– Мягче! Мягче! – сказал я своим людям, и через минуту скомандовал им: – Налегай! Правым бортом! – после чего лодка аккуратно прикоснулась к каменной оконечности мыса. Я попытался взобраться повыше и уже оттуда повернулся к своим людям.

– Отойдите на пару корпусов, – приказал я. – И не курите. Если не можете, жуйте табак и ждите моего зова.

– Есть, сэр! – дружно ответили они, и я повернулся к черному склону мыса. Осторожно ступая, я поднялся наверх, пройдя примерно десять фатомов, прислушиваясь на ходу и по очевидной причине стараясь не споткнуться об острые грани камней. Потом я остановился, навел на резкость ночной бинокль и старательно, по возможности, осмотрел окрестности.

Насколько мне удалось заметить, вокруг не было никакого укрытия, даже кустов – ничего, кроме спины длинного скалистого гребня, которым оканчивался мыс. Впрочем, в самом верху склона угадывалось беспорядочное скопление невысоких деревьев, над которыми торчала приземистая башня, черная и мрачная посреди тьмы ночной. Я решил, что это и есть мельница, возле которой мне предстояло дать знак герру Фромаху о том, что я явился за ним.

Убрав бинокль в карман, я медленно и осторожно продолжил путь, однако, несмотря на все старания, дважды поскользнулся, причем во второй раз столкнул вниз небольшой камень, со стуком скатившийся вниз и плюхнувшийся в воду по правую сторону мыса. Звук, с которым он вошел в тихую воду, в царившем здесь абсолютном безмолвии показался мне достаточно громким для того, чтобы его можно было услышать едва ли не на всей протяженности залива.

После этого я едва ли не целую минуту постоял, прислушиваясь, однако ниоткуда не доносилось ни малейшего шороха, и я убедился в том, что у меня нет ни малейших причин волноваться из-за этого случайного звука. Тем не менее, происшествие это заронило в мое сердце некоторую напряженность.

Я снова начал подниматься в сторону старой мельницы и, наконец, оказался среди первых деревьев – насколько можно было судить по запаху, невысоких сосен.

Вскоре я оказался возле мельницы. Башня ее стояла на прогалине, поднимаясь на двадцать-тридцать футов над землей с правой стороны гребня, склон которого уходил в воды залива Санари. Однако впереди сосны, как мне показалось, росли гуще, покрывая весь обращенный к суше остаток мыса. Слева от меня скала полого опускалась к небольшому заливу, и на склоне можно было видеть некоторое количество беспорядочно разбросанных корявых деревьев.

Буквально на цыпочках я подобрался к стене мельницы, присел на корточки и принялся с помощью бинокля изучать окрестности, на что потратил минуты две-три.

Однажды мне показалось, что я заметил какое-то движение между редкими деревьями на левом от меня краю мыса; однако пристальное рассмотрение этого места не позволило мне прийти к определенному мнению.

Тогда я поднялся, бесшумно обошел мельницу, и сделав какую-то дюжину шагов, обнаружил, что оказался против открытой двери, прямо на пороге которой лежала горка мусора.

Я подумал было, не войти ли мне внутрь, однако недра старого дома сулили непредсказуемые последствия, так что мысль эта остановила меня, и я снова замер на месте, прислушиваясь.

Могло показаться, что я еще никогда не попадал в столь безмолвную область мира. Ибо, если не считать дальнего и монотонного «карр-карр-карр» лягушек-быков, бурчавших в прибрежном болотце на дальнем краю длинного залива, а также собачьего воя, иногда доносившегося от прячущихся за холмами ферм, других звуков в окрестности не было слышно.

И тут неподалеку послышался слабый шорох, заставивший меня прислушаться повнимательнее. Я не сумел сразу установить его источник и поэтому отступил назад, так чтобы меня не было видно из темного дверного проема, и тут же присел пониже, чтобы стать менее заметным. А кроме того, как известно всякому, кому приводилось заниматься, э… ночной работой, предметы вокруг обыкновенно видны тем лучше, чем ниже ты приседаешь.

Я оставался на корточках наверно около минуты, и за это время сумел услышать этот легкий шум дважды. Причиной его служил обрывок какого-то провода, свисавшего сверху и колыхавшегося под подходящим легким дуновением ветра. Я видел, как он, этот провод, раскачивается передо мной на фоне ночного неба.

Бесшумно поднявшись, я протянул к нему руку, ощущая внезапное, смутное, возможно абсурдное подозрение, что вот-вот попаду в ловушку. Подумав, что следует удостовериться в том, что я вижу всего лишь какой-то обрывок, свесившийся со старого здания, я ухватился за конец и хорошенько потянул за него… К моему счастью ночь оказалась не совсем черной, иначе я не успел бы вскочить вовремя, ибо наверху что-то загрохотало, а потом я заметил над собой какой-то поворачивающийся предмет. Одним прыжком я отскочил в сторону, и, пока еще находился в прыжке, рядом со мной упало нечто тяжелое, производя грохот, казалось, разносившийся на мили и мили посреди тихой ночи. С кошачьей осторожностью отбежав на несколько шагов, я остановился и прислушался, однако нигде не было слышно ни звука. Тут до меня дошло, каким ослом я себя выставил, потянув за провод, который когда-то и кем-то был привязан к какой-то штуковине, – по видимому, деревяшке, – на верху старой мельницы.

Осторожно ступая, я подошел к упавшему предмету и ощупал его. Предположение мое оказалось верным, ибо я просто свалил вниз здоровый кусок гнилой балки, оказавшись на грани ситуации, которая могла бы сделать мою ночную вылазку в высшей степени невыгодной во всех возможных смыслах этого слова.

Посему я решил как можно скорее закончить свое дело и немедленно отчалить. Поднеся наручные часы к звездному свету, я все-таки сумел разглядеть, что на часах уже полпервого ночи. Как только я это проделал, башенные часы где-то на берегу пробили половину часа, так что я поднес ладони к губам и три раза провыл по-собачьи. В пустынном месте звуки эти слышались особенно скорбно, так что у меня самого по телу пробежали мурашки, пока последние отголоски заунывного воя, удаляясь, затихали среди черных зарослей леса, преграждавшего мне путь в глубь материка.

Прождав минут пять, я снова прислушался, однако ответа не было, и тогда я завыл еще раз, ощущая, что если мне придется еще раз производить эти жуткие звуки, то я потребую, чтобы мой гонорар удвоили.

Я даже не предполагал, что произведу столь унылый и полный жути вой, самым инфернальным образом способный пробудить тихую ночь на десять миль в округе. Я просто нутром чувствовал, что половина жителей Санари уже повылазила из своих постелей и сейчас вглядывается в темную массу мыса Иссоль, пытаясь установить причину звука.

Тем не менее, никакого ответа не последовало; подождав еще немного, я решил, что мне следует немного пройти в глубь суши.

Я шел весьма осторожно, все время оглядываясь по сторонам, и, сделав двадцать или тридцать шагов, обнаружил, что попал на мрачную и узкую дорогу, проложенную с обеих сторон между невысокими соснами, и наполненную густым и маслянистым ароматом смолы.

Остановившись, я посмотрел вниз, в прогалину между деревьев, покрывавших правый склон, и в это мгновение услышал слева от себя слабый шорох. Не усомнившись в звуке, я повернулся навстречу ему, однако ничего не заметил, да и не услышал.

Я прошел еще несколько дальше по дороге, уже повернувшей вниз, к укрытому за лесом городку, и все это время старательно озирался по сторонам, глядя направо и налево, ибо в двух отдельных случаях был уверен в том, что слышал какой-то звук, – похоже было, что кто-то, прячась за деревьями, следовал за мной; впрочем, с какой стороны он доносился, трудно было сказать.

И вдруг, посмотрев вниз вдоль склона направо, я отчетливо заметил чье-то движение между темными стволами деревьев. Понимая, что зрение не подвело меня, я тут же присел на корточки и стал ждать. Минут пять я пребывал в неподвижности, но не услышал ни единого звука и не заметил малейшего движения, предполагавшего, что рядом со мной может кто-то находиться.

Наконец, выпрямившись, я заметил, как что-то шевельнулось между деревьев, и тут меня осенило: я должен удостовериться в том, что это не герр Фромах избегает меня, дожидаясь повторения условленного сигнала. Посему, не теряя лишнего мгновения, я поднес ладони ко рту и взвыл по-собачьи. Уже первый вой произвел самый неожиданный эффект: впереди меня, ярдах в тридцати, кто-то вышел на дорогу и быстрым шагом направился прочь. Я повторил зов, и неизвестный перешел на бег, a затем внезапно вокруг затопали ноги, примерно в сотне ярдов от меня послышались громкие голоса, глухие и неразборчивые крики… чей-то голос выкрикнул: «Attrape! Attrape! Attrape!»[39]

Сразу заговорили несколько голосов, прозвучала резкая команда, за которой наступило молчание, нарушавшееся только чьими-то монотонными протестами. Затем вдалеке чисто и ясно три или четыре раза пропел горн, после чего ночь наполнилась яркими лучами света, метавшимися, указывавшими и останавливавшимися, глядя в сторону оконечности мыса. Под светом прожекторов верхушки сосен сверкали десятью миллионами серебряных игл; стволы деревьев с правой стороны горели молчаливым огнем.

За спиной моей на челе мыса возвышалась башня старой мельницы, полыхая под ударявшими в нее со всех сторон лучами белого пламени, которые вычерчивали грани каждого искрошившегося камня и слои раствора. И свет этот обрисовывал длинную линию стоявших как статуи французских моряков с винтовками и примкнутыми штыками. Строй этот протягивался к оконечности мыса, «хвост» его исчезал за деревьями с каждой стороны дороги.

Я целиком и полностью осознавал совершенство ловушки, в которую угодил. Каким-то образом полное содержание отосланной мной по беспроволочному телеграфу депеши стало известно властям. В заливе находились военные корабли, и устроить такую ловушку было несложно. Оба моих лейтенанта, очевидно с еще дюжиной других офицеров и лодок, патрулировали вход в залив, приглядывая за всеми проходившими мимо кораблями. Эти парни поднялись ко мне на борт, изображая дружелюбие, a покинув мой корабль, очевидно, пришли к выводу, что он-то и является тем судном, которое они ищут. Вероятно, весь мыс Иссоль был занят французами, несколько часов выжидавшими в полной готовности и следившими за каждым моим шагом, начиная от самой оконечности, и даже мое небольшое приключение с обвалившейся балкой имело своих наблюдателей.

Итак, я сумел предоставить французскому флоту редкостный по драматизму сюжет! Очевидно, всем было приказано никоим образом не препятствовать мне, но позволить немцу любую возможность встретиться со мной; ибо нужен был им не я, но этот германец, герр Фромах, располагавший, как я уже догадался, почти бесценными планами укреплений огромной крепости Тулона.

И когда я, словно завороженный, взирал на линию моряков, штыки которых горели огнем под светом прожекторов, кто-то аккуратно прикоснулся к моему плечу, и я резким движением повернулся.

Месье Бренга стоял рядом со мной и что-то говорил, хотя я его не слушал, ибо за его плечами внизу склона среди деревьев видны были сотни людей.

– Monsieur капитан сошел на берег ради променада? – я наконец понял, что говорит лейтенант в самой любезной для данной ситуации манере.

– Великий Боже! – проговорил я, не отрывая глаз от происходящего. – Это вы, Monsieur? Что делают ваши люди? Это казнь?

– Люди! – проговорил он, кротко глядя на меня. – Но что значат слова Monsieur? Каких людей он имеет в виду?

– Этих! – ответил я, бросая взгляд в сторону старой мельницы. Однако на всем протяжении мыса, между мной и морем не было видно ни одного из безмолвных стражей, только что стоявших там строем.

Посмотрев на лейтенанта, я расхохотался. Очевидно французы не хотели признаться в чрезвычайно сложной для них ситуации, изображая проверку прожекторов.

– Редкостное и красивое шоу! – проговорил я, глядя на лейтенанта Бренга.

– Так сказать, парадная встреча? – ухмыльнулся тот; впрочем, губы его едва раздвинулись, вопреки дружелюбному тону предшествующих слов. – Быть может, у Monsieur капитана было назначено здесь свидание? – произнес он, еще сохраняя дружелюбие. – Разве не так?

– Monsieur ошибается, – ответил я.

– Ах так! – произнес он с прежней улыбкой, однако губы его уже сложились в насмешку. – Тогда возможно, Monsieur явился на берег, чтобы попробовать здешних сыров… иностранных сыров… или может Monsieur питает склонность к какому-нибудь одному сыру, скажем, к рокфору? Однако сейчас ночь, и все лавки закрыты!

Я не большой знаток французского языка, но и моих знаний хватило, чтобы вспомнить, что по-французски сыр зовется словом frommage, и что маленький лейтенант поддразнивает меня намеком на фамилию этого немца. Однако я лишь рассмеялся настолько непринужденно, насколько это было возможно в такой ситуации.

– Боюсь, что Monsieur не верит мне, – проговорил я.

– Возможно, поскольку лавки уже закрыты, – произнес лейтенант, пристально глядя на меня. – Monsieur капитан не захочет сегодня покупать сыр?

Учитывая ту сумятицу, свидетелем которой я стал, нетрудно было понять, что лейтенант намекает мне на то, что герр Фромах уже пойман.

– Служебный рост, Monsieur лейтенант, – цель молодого офицера, – ответил я. – Насколько я понимаю, интересы Monsieur лежат в области торговли сырами, и он рассчитывает на профит?

Он оделил меня свирепым взглядом, пытаясь понять смысл моих слов, а потом пожал плечами, не зная, как отыграться за поражение в навязанной им же самим словесной игре, в выпадах и контрвыпадах.

Впрочем, у меня не было никакого желания и необходимости дожидаться, пока в уме его созреет ответ, и потому, подняв шляпу, я сказал ему «Bonsoir»[40], и направился к морю.

Лейтенант Бренга проводил меня до самой оконечности мыса, и, стоя возле меня, дождался, пока подойдет призванная свистом лодка.

Когда я оказался в ней, он пробормотал:

– Доброй ночи, Monsieur капитан. Надеюсь, в лодке у вас нет сыра – кажется, так у вас говорят?

По всей видимости, это была великая и успешная попытка реванша, и он выкатил грудь с важным и несколько чванливым видом.

С легкой усмешкой я ответил ему:

– Быть может, вы правы, и, учитывая все обстоятельства, Monsieur, мне следует признать вашу правоту. Так что доброй ночи, Monsieur le Lieutenant.

– Доброй ночи, Monsieur the Capitan, – ответил он. На этом мы и расстались.

Когда я поднялся на борт, Мак уже все исправил, так что мы немедленно подняли якорь и, как нетрудно представить, отправились своим ходом дальше.

Прожектора боевых кораблей издевательски насмешливо следили за моим кораблем до тех пор, пока нас не скрыл от них мыс Ла Криде.

28 июля

Сегодня я сошел на берег в Гибралтаре, откуда отправил моему другу, лейтенанту Бренга с эсминца «Галлия», письмо следующего содержания:

Мой дорогой лейтенант!

Во время нашей последней и короткой встречи мне показалось неуместным сообщать Вам о том, что целью моего пребывания на берегу мыса Иссоль была отнюдь не встреча с немцем, герром Фромахом. На мой взгляд, сама обстановка, в которой происходила наша беседа, полностью исключала любую откровенность. Однако считаю необходимым в данный момент полностью осветить ситуацию, надеясь, что в силу своей природной любезности Вы поверите мне на слово, хотя в недавнем прошлом имели все основания не верить ему.

Я находился на берегу мыса Иссоль не для того, чтобы встретиться с немцем, ибо в тот самый момент, когда я ступил на камни мыса, мой второй помощник в одной из наших спасательных шлюпок забирал герра Фромаха с берегов залива Бандоль, расположенного в нескольких милях от помянутого мыса. Моя ночная экскурсия на мыс Иссоль имела своей целью привлечь Ваше внимание именно к этому объекту, так что мои депеши, отправленные по беспроволочному телеграфу и составленные слишком простым для гарантированного взлома шифром, имели чисто ложный характер: я сам посылал свои вопросы и ответы, повторяя их до тех пор, пока не уверился в том, что военные корабли, стоящие в заливе Санари, получили всю содержащуюся в них информацию. Надеюсь, дальше ничего объяснять не надо! Разве, кроме того, что герра Фромаха я высадил в Алхесирасе не более двух часов назад.

Я часто задумывался над тем, кем именно оказался тот невинный неудачник, которого Вы захватили на мысе той ночью. Должно быть, он был столь же потрясен, как и Вы сами, когда впоследствии обнаружили, что Ваши вложения, скажем, в рокфор, на мысе Иссоль не принесли Вам ожидаемого дохода!

Надеюсь, что Вы восхититесь изяществом моего замысла с той же самой любезностью, с которой Вы и Ваше Адмиралтейство позволили мне выполнить его.

Поверьте мне, все это чистая правда, дорогой лейтенант Бренга.

Искренне Ваш,

Дж. Голт,

капитан.

P.S. В заключение я не могу не добавить кое-что еще. Я не сторонник шпионажа и по случаю не испытываю особенной симпатии к немцам.

Далее, я – англичанин, и поскольку теперь война между Германией и Францией, нашим другом, кажется неизбежной, думаю, Вам приятно будет узнать, что герр Фромах сошел на берег без похищенных им планов. Вскрыв конверт, в котором они хранились, он обнаружит там всего лишь стопку листов истинно первоклассной чистой бумаги.

Мне предложили пять сотен фунтов за то, чтобы я обнаружил уважаемого герра и благополучно высадил его в Альхесирасе, что я и сделал два часа назад. Я заключил этот контракт и честно исполнил его, ибо придерживаюсь нерушимого принципа, требующего всегда исполнять любое заключенное мной деловое соглашение. Как я только что сказал, он сошел на берег два часа назад в Альхесирасе, и я честно заработал собственные комиссионные.

Другое дело – планы. Если вдаваться в подробности, в данный момент содержащий их пакет оправлен зарегистрированной посылкой вместе с моими благими пожеланиями губернатору Тулона. Так что обменяемся рукопожатиями, мой дорогой лейтенант, и, если Вам угодно, воспользуйтесь прекрасной идиомой: «Я съел герра Фромаха со сливочным маслом». Мы, англичане, не особенно увлекаемся маслом, нам достаточно простого подсушенного тоста.

Жму Вашу руку, старина.

Дж. Голт.

Приключение с подвязкой

Пароход «Эдрик», 17 января

Я вернулся на пассажирскую линию и, должно быть, поступил глупо; однако на корабле обнаружилась некая молодая леди, сумевшая обвести меня вокруг пальца так, как я не посчитал бы возможным еще несколько дней назад, когда мы оставили Саутгемптон.

Она сидит возле меня во главе стола, и мы с ней как-то привязались друг к другу. Более того, она понравилась мне настолько, что я даже нарушил собственное правило: не позволять пассажирам подниматься на нижний мостик, ибо она уже несколько раз побывала там вместе со мной, и я уже чувствую себя ослом, так как мои офицеры, несомненно, прохаживаются между собой на мой счет. Капитан корабля должен оставлять свои симпатии к дамам на берегу, если хочет, чтобы на борту все было гладко.

Это изящная и невысокая женщина; красивые руки и ноги дополняет шапка каштановых волос. С вида ей года двадцать два, не более, однако собственный опыт позволяет мне заключить, что ей скорее лет тридцать: слишком уж она умна для двадцатидвухлетней особы. Знает, когда надо промолчать, a двадцатидвухлетние дамы слишком болтливы, слишком всезнающи, можно сказать, слишком ученые.

– Капитан Голт, – сказала она мне нынешним утром, после того как мы часа два прогуливались по нижнему мостику. – Что такое находится в этом маленьком домике, куда вы всегда уходите?

– Это моя штурманская рубка, мисс Малбри, – ответил я. – Там я проделываю большую часть своей навигационной работы.

– А нельзя ли мне побывать в ней и посмотреть? – спросила она в своей обычной милой манере. Немного помедлила, а потом, с некоторым стеснением, проговорила: – Я хочу кое о чем переговорить с вами, капитан Голт. Я просто должна найти такое место, где это можно сделать.

– Что ж, – ответил я, – буду искренне рад, если мне удастся хоть чем-нибудь помочь. Так что давайте зайдем в мое рабочее логово и поговорим так, как вам будет угодно.

Надо думать, это доказывает, что она способна водить меня вокруг пальца в большей степени, чем это полезно мне, ибо за годы плаваний я составил себе строгое правило: видеть в штурманской рубке свою личную собственность и пользоваться ею строго для корабельных нужд. Во всяком случае должен сказать, что я всегда хотя бы пытался этого добиться. И тут вот тебе и на! Так случается даже с лучшими из нас, когда в фантазии наши прокрадывается девица. Они делают нас слабыми, рядом с ними мы превращаемся в котят, окруживших блюдечко с молоком. Как говаривал мой старый инженер Макгелт: «Смешно сказать, но после того, как женщина заставила меня пожелать покрепче обнять ее, я не могу сказать ей “нет”». И в этой фразе, как в ореховой скорлупке, умещается вся философия веков! Во всяком случае, часть ее.

Теперь посмотрим, как развивалась дальше эта история.

Едва мы успели войти в штурманскую рубку, как мисс Малбри попросила меня закрыть дверь, а потом сказала:

– Пожалуйста, отвернитесь от меня на минуточку, капитан! Ладно? Надолго я вас не задержу.

Потом, почти сразу, она сказала мне повернуться к ней, и, сделав это, я увидел, как правой рукой она разглаживает юбку, а левой протягивает мне нечто, оказавшееся удивительно крепко скроенной подвязкой.

– Возьмите ее, капитан, – сказала мисс Малбри, посмотрев на меня и несколько порозовев. – Я намереваюсь просить вас оказать мне очень большую любезность. Посмотрите! Пощупайте. Чувствуете ли вы вырезанные кармашки, и в них – твердые камешки?.. Конечно, капитан, вы знаете, что это такое.

– Да, – ответил я с некоторой печалью. – Я знаю, что это такое, мисс Малбри. Это подвязка курьерши, занимающейся перевозкой драгоценностей. Очень жаль. Мне не хочется думать, что такая женщина, как вы, занимается подобным делом…

Она остановила меня движением руки.

– Послушайте! – сказала она. – Послушайте меня, капитан Голт. Это будет моя последняя поездка со стекляшками. Я решила уйти из дела, пока все благополучно. И я никогда не побеспокоила бы вас, но на корабле находится один из агентов таможни, он заметил меня, и теперь меня поймают… Ох, я не знаю, что теперь делать, если только вы не поможете мне, капитан Голт. Вы умеете провозить товар незамеченным. Вас ни разу не поймали: я не раз слышала о вас, о том, что таможня так и не сумела ни разу взять вас с товаром на руках. Не возьметесь ли вы… не возьметесь вы один единственный раз избавить меня от таможни, пронести для меня эти камни? И я обещаю вам, что это будет в последний раз, что я больше не буду перевозить товар. Я достаточно заработала на тихую и спокойную жизнь и теперь решила начать ее заново. Вы поможете мне, капитан Голт? Ну обещайте же?

Ну что еще мне оставалось делать? Я обещал и теперь обязан волей-неволей провезти через таможню товар милой молодой леди, которой даже в голову не приходит, что могу засыпаться и я сам, что меня могут оштрафовать, а может быть, и посадить. Но как раз попасться я совершенно не собираюсь, только пока не знаю, как это сделать!

– А где вы спрячете эти камни, капитан? Мне можно верить, – сказала она.

– Я никогда и никому не показываю свои любимые ухоронки, – ответил я. – Видите ли, моя дорогая юная леди, если хочешь сохранить что-то в секрете, никому об этом не рассказывай, таково мое правило. Если бы я кому-нибудь рассказал, где прячу кое-какие пустяки, которые иногда привожу в Нью-Йорк без обложения пошлиной, думаю, неприятности скоро не обошли бы меня стороной.

– Но я же из тех, кому можно доверять, капитан Голт, разве не так? – заверила она меня. – И умею хранить секреты. Иначе я просто не сумела бы надувать Казначейство Нью-Йорка. Меня ни разу не поймали, и подозрение на меня пало чисто случайно. Но теперь мне все равно. Я устала, я хочу бросить это занятие самым искренним и настоящим образом, сделаться законопослушной и оставить бродячую жизнь. А теперь будьте хорошим мальчиком и позвольте мне – единственной во всем мире – увидеть вашу знаменитую ухоронку, в существовании которой уверены все таможенники и которую никто из них так и не сумел обнаружить… Действуйте, капитан.

– Мисс Малбри, – проговорил я, – в руках красивой женщины мужчина становится жалким и беспомощным существом, если вы простите мою искренность…

– Заметано! – прервала она меня, усмехнувшись уголками глаз. – Я прощу вам, капитан, все что угодно, – наверно даже, все на свете, – если вы сделаете меня единственной кроме вас обладательницей этой великой тайны.

– Хорошо, – сказал я. – Но в таком случае вам придется поклясться мне, что вы будете хранить этот секрет до конца собственной жизни.

– Да, капитан Голт. Ради этого я готова умереть на дыбе, – ответила она, подмигивая. – А теперь будьте добры и покажите мне это заветное место. Меня просто трясет от желания увидеть его. Оно находится в каком-нибудь трюме, или где-нибудь еще?

– Мисс Малбри, – неторопливо проговорил я, – вы находитесь в шести футах от этого невероятного чуда.

– Что? Где? Как? – выпалила она, оглядываясь по сторонам движениями, неотразимыми для простого моряка.

– Понимаете ли, – продолжил я, – вы должны сами открыть мой тайник. Должно быть, вы заметили, что тонкие стальные балки, находящиеся у вас над головой, не прикрыты здесь деревом, как в салонах и каютах. Это простые узкие прочные Т-образные балки, размер которых, как вы сейчас скажете, не позволяет что-то прятать за ними… так?

А теперь, – продолжил я, – посмотрите на балку, которая находится как раз над вашей головой, и сосчитайте болты с квадратными головками, проходящими сквозь фланец на передней стороне балки. Она уходит в палубу, образующую крышу этой рубки. Станьте на это кресло, я поддержу вас. Вот! Головка седьмого болта. Возьмите ее указательным и большим пальцами и попробуйте повернуть налево… Получилось?

– Да, – проговорила она с легким напряжением. – На самую крохотную малость, – и добавила разочарованным тоном: – Но ведь ничего не произошло!

– Поверьте мне, дорогая леди, что в этом и заключается вся прелесть этого маленького тайника, – заметил я. – Если таможенный досмотрщик наткнется на этот болт и слегка покрутит его, как это только что сделали вы, он просто решит, что резьба ослабла, поскольку у него не будет оснований думать иначе. Но позвольте мне помочь вам спуститься с кресла. Теперь подойдите к другому концу балки. Смотрите: я поворачиваю головку второго болта, которая с краю, и теперь могу вынуть часть стального фланца из середины балки вместе с соединенными с ней фальшивыми головками болтов. А теперь смотрите! Видите полость между досками палубы, которую прикрывает кромка? Места в ней хватит, чтобы поместить жемчуга или камней на добрую сотню тысяч долларов. Ну как, понимаете ли вы всю хитрость задумки? Для того, чтобы вынуть этот кусок стальной балки, чтобы сдвинуть его хотя бы на сотую долю дюйма, седьмой болт на правой стороне балки нужно сперва повернуть налево, после чего необходимо перейти на левую сторону рубки, и повернуть направо уже второй от стенки болт. Затем нужно стать в середине балки, взяться за двадцать четвертый болт с правой стороны и за двадцать девятый болт слева и аккуратно потянуть наружу, вот и готово. Когда тайник закрыт, соединение можно обнаружить разве что под микроскопом. И скажу я вам, мисс Малбри, что человек, придумавший эту уловку, позволяющую вынуть кусок настоящей балки, и вставить вместо него фальшивый, был смышленым парнем, не сомневайтесь!

– И этим человеком, конечно же, были вы, капитан Голт? – произнесла она со смехом, склонив набок очаровательную головку и захлопав в ладоши.

– Вы льстите мне, моя дорогая леди! – ответил я ей, но не стал рассказывать, кому принадлежит эта идея. В любом случае, она изящна, и я горжусь ею, как одним из способов проболтаться!

– Ах, капитан Голт, вы, конечно, очень сообразительный человек! – Сказав эти слова, она помогла мне спрятать подвязку контрабандистки в полость над закраиной балки. – Подобная мысль никогда не пришла бы мне в голову. А теперь мне, наверно, пора бежать и взять с собой на прогулку Тоби, пока мы оба не надоели вам. Разве он не милашка? Поцелуй меня, дорогой!

Предложение это, однако, как следует объяснить, было обращено не ко мне, но к ее любимцу, песику Тоби, померанскому шпицу, успевшему подружиться со мной, хотя я совершенно к нему равнодушен. Терпеть не могу карликовых собачонок, однако зачем говорить такое молодой женщине? Так что я сказал ей:

– Мисс Малбри, я начинаю ревновать вас к этой собаке!

Судя по этим словам, нетрудно заметить, что я отчасти потерял голову. Впрочем, не могу сказать, что я сумел вернуть ее на место даже к этому мгновению. Чертовски привлекательная молодая женщина!

18 января

Сегодня утром меня посетил мистер Аллан Джарвис, старший стюард. Этому человеку я доверяю, чего не могу сказать о многих людях. Оба мы родом из одного городка, и, пребывая наедине, оставляем «мистера» и «капитана» в сторонке, становясь простыми Джарвисом и Голтом, как и следует между двумя друзьями, помогавшими друг другу не в одной ситуации, крутившейся вокруг денег.

– Вот что, Голт, – сказал он, раскуривая одну из моих сигар. – Похоже, ты слишком загребаешь в сторону молодой леди из четвертой каюты.

– Можешь не говорить, дружище, – ответил я. – Но в чем дело?

– А вот в чем, – сказал он. – Не стоит слишком уж доверять ей. Мнится мне, что она затеяла с тобой игру, которая может закончиться для тебя не парой поцелуев. Глянь-ка на эту бумажку, прежде чем начнешь костерить меня за непрошенное вторжение! – И он вручил мне сложенную газетную вырезку с заметкой:

Америка Предлагает Женщинам Новую Специальность.

Казначейство приняло на работу двенадцать хорошеньких женщин, чтобы выслеживать курьеров, перевозящих через Атлантику драгоценности.

– Ну и что? – проговорил я. – Что с того? Не хочешь ли ты сказать мне, что мисс Малбри является одной из этих девиц…

– А ты, друг, разверни бумажку! – перебил он меня. – Разверни!

Но я уже делал это, не дожидаясь, пока он договорит, и сразу понял, что именно Джарвис имел в виду. С фото на вырезке на меня смотрела хорошенькая девица, чрезвычайно, между прочим, похожая на мисс Алисию, – она назвала мне свое имя – Малбри.

– Джарвис, это не она, – усомнился я. – Не верю. Не могу поверить, что она из таких. Ты только посмотри на ее лицо; глаза слишком близко посажены, да и моложе она. Потом, это невозможно. Такой поступок совсем не в ее стиле. Она же…

На этом я осекся, поскольку едва не выложил Джарвису, что она такая же контрабандистка, как мы с ним, только поменьше масштабом.

Я задумался на мгновение, пытаясь сообразить, нужно ли рассказывать ему об этом, но прежде чем я успел принять решение, он снова заговорил:

– Бедняга! Ты слишком глубоко влип!

Эти слова заставили меня промолчать.

– Не обращай внимания, – посоветовал я ему. – Дело в том, что у меня есть особая причина доверять этой маленькой леди.

– А как же! – проговорил он, поднимаясь на ноги. – Эта особая причина мне прекрасно известна, Голт. Все мы чувствуем себя подобным образом, когда увлечемся какой-нибудь женщиной. Но хуже всего то, что они обыкновенно слишком брутальны и не могут заставить себя не воспользоваться нашими слабостями и увлечениями в собственных интересах! Ха-ха, дружище! Приятно обращать твои едкие фразы против тебя самого!

И с этими словами он отправился восвояси, забрав с собой эту чертову вырезку. И все же я был ему горячо благодарен; однако решил, что свидетельства еще слишком недостаточны, чтобы осуждать мою изящную леди, обладательницу таких смеющихся глаз. O, Господи, неужели я увлекся и получил по заслугам?!

19 января

– Разве вам не нравится мой песик, капитан Голт? – спросила меня мисс Алисия Малбри сегодня днем.

– Ну, я бы сказал, мисс Малбри, что каждый объект можно воспринимать в различных ракурсах.

– Вы увиливаете от ответа, капитан, и это мне не нравится! – сказала она. – Неужели вам не нравится мой Тобик? Говорите честно.

– Хорошо, мисс Малбри, – ответил я. – Если вам так уж нужен честный ответ, я не люблю вашего Тоби и всех комнатных собачонок, как таковых. На мой взгляд собака – не подходящий предмет для женских объятий. Женщина, целующая и тискающая собаку, как мне кажется, роняет свое достоинство, иначе она уклонялась бы от физического соприкосновения с подобным чахлым созданием, в котором нет никакой пользы, в отличие от коровы, и отваги не больше, чем в обыкновенной крысе!

– Капитан Голт, – огрызнулась она, – вы позволяете себе забываться. Позвольте мне сказать вам, что собака нисколько не хуже человека!

– О вкусах не спорят, мисс Малбри, – возразил я с легкой улыбкой. – Мы, мужчины, не целуемся и не обнимаемся с нашими псами. На наш взгляд женщина – более подходящий и приятный объект для поцелуя.

– С этим я согласилась бы! – перебила она меня. – Но не хотите ли вы этим сказать, что ставите женщину наравне с собакой, капитан Голт?

– Именно это я и отказался делать, – проговорил я. – Видите ли, милая леди, вы начали с того, что спросили меня о том, люблю ли я карликовых собачонок… о чем-то в том роде, и теперь, потому что я ставлю их ниже женщин, вы ругаете меня так, как будто я сказал нечто противоположное! O, женщина, женщина! В часы нашего досуга! Но, моя прекрасная леди, если бы вместо того, чтобы спрашивать меня о том, нравится ли мне ваша собачка, вы спросили меня о том, как я отношусь к вам, тогда я не знал бы счета комплиментам. Среди всех изящных леди… – я умолк, подбирая слова для дальнейшего описания, так чтобы ничем ее не задеть.

– Так-так, капитан Голт? – поторопила меня она.

Я посмотрел на свою собеседницу. На лице ее не было ни малейшего признака гнева, скорее, на нем читалось ожидание – едва не показавшееся мне победоносным.

– Ну же? – сказала она, едва выдохнув эти слова.

Я посмотрел в эти глаза, и вдруг понял, что мне позволено заглянуть в самую их глубину, а женщина открывается таким образом, лишь когда любит или завлекает в свои сети.

Флиртует она со мной, или я действительно ей небезразличен? Я немедленно предпринял проверку: обнял ее и поцеловал прямо в губы.

Она только охнула, а минуту спустя проговорила, восстанавливая дыхание:

– Так и знала, что вы не сумеете дольше устоять против меня!

И снова расхохоталась, так очаровательно и так мило.

– А теперь на мгновение зажмурьте глаза, мой дорогой капитан, и вы увидите, какой дар принесет вам любовь! – прошептала она, прикрывая мои глаза своими маленькими ладошками.

Зашелестели юбки, зазвенели бубенцы на ошейнике Тоби, затем прозвучал изящный и колкий смешок:

– На сегодня с вас довольно, капитан Голт.

И, открыв глаза, я увидел затворяющуюся дверь.

20 января, Нью-Йорк

Сегодня утром, после того как я поговорил с офицером таможни, ко мне в каюту зашел мой старший офицер. Мою каюту уже обыскали, и я задекларировал все то, что считал нужным.

– Не знаю, насколько это касается вас, сэр, – проговорил он, – но, на мой взгляд, может заинтересовать. Ветер вырвал эту бумажку из рук одного из таможенников, и я наступил на нее, пока они озирались по сторонам, пытаясь выяснить, куда она улетела. Я подумал, что ее следует немедленно показать вам.

– Она действительно непосредственно относится ко мне, мистер Грэм, – мрачным тоном проговорил я, прочитав мятую бумажонку.

– Ну и коварная чертовка! – услышал я произнесенные им негромко слова; старший помощник тоже догадался, кто мог написать эту записку. Жестокую, короткую и вполне содержательную:

Ищите у капитана в штурманской рубке. Средняя балка. Повернуть седьмой болт по правому борту налево, а потом второй по левому борту – направо. Затем надо взяться за двадцать четвертый болт по правому борту и за двадцать девятый борт по левому борту и потянуть вбок. Часть балки отойдет; над ней в досках палубы устроен тайник. Алмазы находятся там, в подвязке. Запомните, меня не следует упоминать ни в коем случае. Капитан скользкий тип, однако на сей раз, как мне кажется, он крупно попался. № 7. Ф.

– Быть может, сэр, еще есть время вывернуться, – произнес старпом вслух. – Теперь, когда они потеряли эту записку, им придется снова обратиться к ней за инструкциями. Может быть вам стоит сходить в штурманскую рубку и самому достать все, до того как это сделают они. Возможно, у вас еще хватит времени. Выложите чертову хрень на стол, пока они не заставили вас это сделать. Я бы поступил именно так!

Я посмотрел на него. Смею сказать, он, наверно, решил, что я слегка растерялся. Кажется, я покачал головой, ибо ситуация была настолько скверной, насколько мог я заподозрить в своих худших предположениях; однако в этот момент я думал не столько о «ловушке», которую с таким тщанием приготовила мне таможня, сколько о полном крушении моей веры в женщин как таковых.

– Мистер Грэм, – проговорил я, – мужчину можно считать полным и окончательным ослом, если к тридцати годам он не научился не доверять всем женщинам как таковым!

– Да, сэр, – ответил он совершенно серьезным тоном. – Если только женщина, о которой идет речь, не является его матерью.

– Именно так! – согласился я. – Если только она не является его матерью. Однако, черт побери, все они не могут быть нашими матерями. Да, я сейчас поднимусь в свою штурманскую рубку. Нет, не надо идти со мной, мистер Грэм. Сделанное назад уже не воротишь.

«Но какое предательство… Боже мой! Какое хладнокровное и жестокое предательство!»

Прежде чем войти в штурманскую рубку, я сперва заглянул в заднее окошко. Таможенники уже были на месте… четверо. И тут я услышал голос мисс Малбри. Теперь я увидел и ее – она стояла по правому борту, спиной ко мне, и с абсолютным хладнокровием управляла операцией. Очевидно, за ней послали, обнаружив, что потеряли бумажку, – чтобы она объяснила, как работает потайное устройство в стальной балке.

– Нет, – говорила она. – Седьмой болт с правой стороны. Поверните его налево. Правильно. Да. А теперь второй болт с левой стороны. Его надо повернуть направо. А теперь, Мейс, двадцать пятый болт от правого борта и двадцать девятый болт от левого. Шевелитесь же! Я не хочу, чтобы капитан застал меня здесь. Потяните…

Я открыл дверь и вошел в рубку.

– Простите за несколько преждевременное явление, мисс Малбри… но позвольте спросить, что вы делаете в моей штурманской рубке?

Я придержал дверь, чтобы она могла выйти, однако леди не обратила на меня внимания; только ухо и щека ее, насколько я мог видеть, залились румянцем. Я был отчасти доволен тем, что ей все-таки стыдно за себя.

– Вынужден просить вас покинуть штурманскую рубку, мисс Малбри, – сказал я спокойным тоном. – Эта часть корабля закрыта для пассажиров.

– Да ладно вам! Бросьте, кэптен! – проговорил мужчина по фамилии Мейс, стоявший на моем рабочем столе и неуклюжими движениями возившийся с болтами. – Наконец-то мы застукали вас, кэптен, и наверху за вас никто заступаться не будет… Это те самые, мисс? – он поглядел через плечо на мисс Малбри.

– Да, – ответила она голосом более похожим на шепот. – Тяните параллельно палубе и ровно.

– Подается, – сообщил всем нам мужчина. – И вы, капитан, скоро окажетесь в том месте, где мы хотели вас видеть все эти два года, если не больше!

Я не стал ничего отвечать, но подошел к телефону и позвонил старшей стюардессе.

– Прошу вас немедленно явиться в мою штурманскую рубку, мисс Аллен, – сказал я. – И приведите с собой пару стюардесс.

Я повесил трубку в тот самый момент, когда стоявший на столе мужчина вынул сдвигаемую часть балки из ее гнезда. Потом провел указательным пальцем по всей его длине и был явным образом разочарован, о чем немедленно оповестил всех.

– Ого! – проговорил он. – Что вы наговорили нам, мисс? Пустое дело! Здесь нет ничего! Вообще ничего!

– Не говорите глупостей! – бросила мисс Малбри резким тоном, выдававшим металл в ее характере. Одним прыжком вскочив на кресло, она перепрыгнула на мой рабочий стол и оттолкнула в сторону этого Мейса…

– Нету! – воскликнула она через мгновение, полным возмущения голосом. – Но она же была на месте!.. Настоящая подвязка курьерши. С камнями на пять тысяч долларов!

Она повернулась ко мне.

– Вы злой человек! – выкрикнула она в своей очаровательной ярости. – Вы вор! Вор! Что вы сделали с моими камнями…

– Шшш! – произнес один из других досмотрщиков. – Сюда кто-то идет. А мы, мисс, ищем добро капитана. Не волнуйтесь и не говорите лишних слов. Вы видели, как кэптен Голт прятал здесь какие-то алмазы, и, как честная гражданка, доложили об этом нам.

Ситуация была в общем смехотворна, если бы только эта хорошенькая дамочка не обнаружила свою дерьмовую сущность. Мне было вполне очевидно, что досмотрщик дает ей наставление, пытается успокоить, заставить вернуть себе самообладание, прежде чем она не выложила все подробности направленного против меня заговора.

Тем не менее, он никак не мог утихомирить мисс Алисию Малбри, рассерженную шпионку Казначейства, в этот миг полной неудачи всех часов и дней, потраченных ею на коварные замыслы. И тут, посреди бури, которую она обрушивала на меня, стоя на моем же столе, дверь штурманской рубки отворилась, и внутрь вошла старшая стюардесса, за которой следовали две крепкого вида помощницы.

– A, мисс Аллен! – проговорил я. – Не окажете ли вы мне любезность, проводив мисс Малбри в пассажирскую часть корабля? Я пытался объяснить этой леди, что ей здесь не место, но как мне кажется, она меня не вполне поняла.

– Вот что! Оставьте это высокомерие, кэптен! – самым грубым образом пробурчал таможенник по имени Мейс. – A вы, молодые леди, оставьте эту молодку в покое. Вы не вправе, кэптен, вмешиваться в наши дела и обязанности!

– То есть, – произнес я тоном благосклонного папаши, – вы хотите сказать мне, что мисс Малбри является сотрудницей Казначейства?

Тут Мейс умолк и побагровел. Он явно позволил себе проболтаться вопреки инструкциям. А пока он молчал, в разговор вклинился один из других досмотрщиков.

– Действуйте, кэптен, – сказал он. – Делайте то, что считаете нужным. Только не лезьте в наши дела. Насколько я понимаю, молодая леди к нашей службе отношения не имеет.

Подтолкнув Мейса локтем в бок, он велел тому взглядом помалкивать, и я понял, что мисс Малбри не должна была являться миру в качестве штатной шпионки Казначейства, ибо в таком случае ее ценность существенно снизится. А так она могла позволить себе продолжать свою неприглядную деятельность на других судах.

Я улыбнулся с изрядной долей горечи в сердце, а потом кивнул старшей стюардессе, которая тут же подошла к мисс Малбри и предложила:

– Пойдемте, мадам. Позвольте мне помочь вам спуститься. – А потом уже негромко, но так чтобы я услышал, добавила: – Мисс Малбри, ради собственного блага не устраивайте сцены. Будьте разумной молодой леди и пойдемте с мной. Пойдем в мою каюту, и там вы расскажете мне все, что здесь произошло.

Я снова улыбнулся – на сей раз комичности ситуации. К такту, проявленному старшей стюардессой, примешивалась изрядная доля любопытства; однако такт меня восхитил – результат долгого воспитания в том стиле, что «сцены» и пассажиры, безусловно, не должны встречаться друг с другом.

Мисс Алисия Малбри ушла достаточно спокойно. Казалось невероятным, что еще не истекли сутки с того мгновения, когда я обнимал эту женщину, что она не возражала против моего поцелуя и даже извлекала некоторое удовольствие из процесса. Я даже начал сомневаться в том, что Иуда был мужчиной!

Когда она проходила мимо меня, мне показалось, что она никогда не расскажет всей правды старшей стюардессе, да и кому бы то ни было другому. Даже такие особы, как мисс Алисия Малбри, предпочитают, чтобы люди не осознавали полностью той меры коварства, которая столь естественно бурлит в их жилах.

К счастью для меня, история эта ничем не закончилась, ибо природа благословила меня изрядной долей осторожности и предусмотрительности, а также способностью внимать наставлениям здравого смысла и опыта. И одно из этих наставлений звучит так: никогда не доверяй одну тайну двум головам! Я давно перестал пользоваться тайником над балкой, а подвязку с камнями убрал оттуда через полчаса после того, как она туда попала, поместив ее в другой, еще более хитро устроенный тайник, где она и находится в настоящее время.

27 января

Действуя собственными методами, я узнал адрес мисс Алисии Малбри и сегодня утром, взяв такси, отправился побеседовать с ней, чего требовали собственная гордость, предрассудки и еще кое-какие важные дела.

Меня провели в хорошенькую гостиную, и сказали, что мисс Малбри – хотя я назвал другое имя! – немедленно примет меня.

Наконец появившись в комнате, она замерла в дверях. Она держала на руках свою любимую собачку, была бледна и, если я не нафантазировал, чуточку испугана.

– Чего вам нужно от меня, капитан Голт? – негромко спросила она.

– Присядьте, мисс Малбри, – предложил я. – Ни о чем не беспокойтесь. Я пришел не для того, чтобы запугивать вас.

– Я… я не боюсь вас, капитан Голт! – воскликнула она с легким нервическим возбуждением и, пройдя по комнате, опустилась в небольшое кресло.

– Так чего же вы хотите от меня? – снова спросила она, все еще бледная и взволнованная.

– Я пришел для того, чтобы вернуть вам некую собственность… не знаю только, вашу или правительственную, – ответил я. И с этими словами я нагнулся к ней и расстегнул ошейник Тоби, после чего, взяв за концы, разорвал вдоль.

– Протяните сюда вашу руку, – предложил я, прежде чем пролить небольшой водопад алмазов на ее ладонь.

– Ой! – воскликнула она, посмотрев на меня широко открытыми глазами.

– Помните последний день на борту, когда вы вдруг потеряли ошейник Тоби? – спросил я. – Признаюсь, это я позаимствовал его у мелкой скотинки. Старший стюард потом отдал его вам, сказав, что нашел на полу в салоне. Ну а я, пока ошейник находился у меня, спрятал в него ваши камни. К этому времени я был уже по сути дела уверен в том, что вы шпионите на Казначейство, но все-таки еще питал надежду на то, что вы не сможете предать меня, когда дело дойдет до осмотра. Я полагал, что женская природа помешает вам это сделать. Иногда нас, мужчин, посещают подобные вздорные идеи, не правда ли? Нет, я не собираюсь запугивать вас. Я обещал вам это. К тому же, это не в моем стиле.

Стыд заставил лицо мисс Малбри побагроветь, а потом краска оставила его, и леди сделалась еще бледнее, чем прежде.

– Однако, – проговорила она очень негромко, глядя на меня со странным выражением на лице, – если вы поняли, чем я занимаюсь, капитан, почему вы сделали это? Почему не оставили себе эти камни, как… как взятый на войне трофей? – Протянув ко мне открытую ладонь, она перевела взгляд на алмазы.

– Они не мои, – ответил я, – и я переправил их на берег в обход таможни, чтобы выполнить свое обещание… ну, чтобы пошутить. Понимаете ли, я был практически уверен в том, что вы шпионите на Казначейство, и в таком случае ваш пес никак не мог попасть в число подозреваемых. Я же горжусь тем, что всегда выполняю свои обещания…

– Какой вы странный… странный человек, – почти неслышно проговорила она.

Я поднялся на ноги.

– А теперь я должен откланяться.

Оказавшись возле двери, я услышал, как она негромким и странным голосом крикнула мне в спину нечто неразборчивое, но так и не оглянулся. Вера тяжело умирает в моей душе, но, раз умерев, уже не воскресает.

Оказавшись на улице, я сел в ожидавшую меня машину и скомандовал ехать. В руке моей оставался разодранный надвое собачий ошейник. Прозвонив двумя бронзовыми бубенцами, я улыбнулся, развинтил оба бубенца и извлек из каждого крупную горошину в целлулоидной шкурке. Содрав ее, я обнаружил в своей руке две великолепных жемчужины стоимостью десять тысяч долларов каждая.

Словом, я сумел одним камнем убить сразу двух птиц, то есть с помощью одного ошейника сумел пронести на берег сразу две крупных партии контрабандных драгоценностей.

Хорошая работа, скажу я вам. Хорошая, под каким углом ее не рассматривай, не так ли?

Нарисованная леди

Пароход «Бостон», 2 апреля, вечер

Сегодня мне сделали великолепное предложение. На борт моего корабля поднялся мужчина, державший в руках предмет, похожий на обернутую в коричневую бумагу чертежную доску. У него было рекомендательное письмо от одного моего знакомого.

– Фамилия моя Блэк, как мистер Абель должен был написать вам в этом письме, – сказал он. – И я хочу обговорить с вами одно дело, кэптен Голт.

– Валяйте! – предложил я.

– Надеюсь, вы понимаете: то, что я скажу, должно остаться между нами? – сказал он. – Мистер Абель хорошо отзывался о вас, кэптен; кроме того, он рассказал мне о вас пару вещей, внушивших мне доверие.

– Я нем! – заверил я его. – Если вы кого-то убили, это меня не касается, и я не хочу ничего знать на эту тему, но если дело чистое, выкладывайте из своего сундука. Вы найдете во мне хорошего слушателя.

Он кивнул.

– Вы слышали о таком товаре, как «Мона Лиза»? – спросил он меня.

– О картине? – переспросил я.

Мистер Блэк снова кивнул.

– Так вот, – проговорил он, – у них в музее остался неправильный экземпляр. То есть копия, сделанная с оригинала. Это очень хорошая копия. Иначе и быть не могло: мне пришлось потратить двадцать тысяч долларов, прежде чем ее закончили. Она настолько хороша, что невозможно заставить их поверить в то, что это не оригинал. Впрочем, оригинал благополучно находится у меня, так как мой патрон без ума от него. Вот поэтому я и пришел к вам. Мне нужно переправить этот предмет сперва через океан, а потом – мимо американской таможни.

– Однако не намереваетесь ли вы сказать, что копия может посрамить всех экспертов и искусствоведов, видевших «заново обретенную»[41] «Мону Лизу»? – спросил я. – Во-первых старый холст…

– Доска, кэптен, – перебил он меня.

– Так значит, она написана на дереве? – проговорил я. – Вот не знал. То есть вы хотите сказать, что экспертам неизвестна порода дерева, запах, общий вид старины, «выдержанности» древесины и всего прочего, что характерно для столь старой деревянной доски? Один только запах ее может засвидетельствовать знатокам, имеют ли они дело с подлинником или с подделкой. И это далеко не все. Вспомним пигменты, которыми пользовались тогда, – сегодня воспроизвести их, как я понимаю, невозможно. Кроме того, как воспроизвести аромат времени, естественное старение поверхности? Видите ли, ни одну из этих подробностей невозможно воспроизвести в полной мере – достаточно убедительно для того, чтобы обмануть эксперта, знающего свое дело. Словом вся ваша история неправдоподобна. Все перечисленные мной особенности полностью исключают возможность подделки картины, столь знаменитой, как «Джоконда» – с точки зрения эксперта, конечно.

– Так вот, кэптен, – ответил он, – вы свое сказали, теперь послушайте меня. Во-первых, чтобы получить доску, которая без колебаний будет признана подлинной, мне пришлось распилить вдоль доску, на которой написана «Мона Лиза», с помощью специальной механической пилы. Работенка была еще та, это я вам гарантирую. Занимавшийся этим делом человек был мастером своего дела и пользовался особым ленточным полотном буквально волосяной толщины. Сперва он попрактиковался на дюжине аналогичных досок, и только после этого я позволил ему распилить «Мону». Тогда он положил картину на стальной стол своего станка и срезал с нее изображение, оставив под ним древесины едва ли на восьмую часть дюйма. Он сделал это легко и непринужденно, однако сам я стоял рядом с ним и все это время обливался холодным потом. Он получил за десять минут работы сотню долларов, a я, наверно, заработал за то же время сотню седых волос.

Тогда я взял «Мону» и наклеил ее на новую, с иголочки, доску, ибо слой дерева, на котором оставалась картина, был настолько тонок, что прогибался при попытке взять ее в руки.

Так мы получили доску, пригодную для написания копии. И она была написана на подлинной доске «Моны Лизы». Толковая мысль, не правда ли? Так что экспертам не было повода сомневаться… Вот так, сэр!

Впрочем, кэптен, странно, что французы не сумели заметить, что над картиной колдовали, – а ведь они могли сделать это даже после двухлетней разлуки с прекрасной дамой, если бы обнаружили, что доска стала тоньше! И это скажу вам, великолепно! Теперь копия провисит в музее долгие века, и туристы из всех частей света будут являться к ней и охать, почитая за подлинник. A он-то, сэр, будет находиться именно там, куда стекается все подлинное – в вотчину самого Бога, в США. Только подумать, что пара штангенциркулей могла бы предотвратить подобный исход, если бы только они позаботились измерить толщину панели, прежде чем мой друг вынес картину из Лувра!

– Бесспорно остроумная идея, – отметил я. – Вы прекрасный рассказчик! Но как насчет состава красок и всех прочих немыслимых подробностей?

– Краски, кэптен, обошлись мне в пятнадцать тысяч долларов наличными. Я скупил несколько старых полотен, относящихся примерно к тому же времени – и причем недурных, – и соскреб с них красочный слой, сэр. Да, я сделал это ради тех красок, которыми они были написаны. Сердце мое разрывалось на части, но таков уж большой бизнес. А затем знакомый мне старый художник получил работу всей своей жизни. Бесспорно, умнейший человек среди всех, кому приходилось красть холсты, потому что у него не было денег, чтобы заплатить за них. Я же пообещал выплатить ему пять тысяч добрых и увесистых долларов в тот самый день, когда он закончит копию на деревянной доске – в том, естественно, случае, если копия окажется такой, что я не смогу отличить ее от оригинала.

И вот что, кэптен: он это сделал. У него ушло на работу три месяца, и когда она была закончена, я не смог отличить одну картину от другой, разве что новая нуждалась в «загаре» – это мой личный маленький секрет. Я делаю эту часть работы с помощью солнца и цветных стекол. Я дал этой картине целый год подобной обработки, пока краски сохли и затвердевали, и, скажу вам, сам Эл да Ви не сумел бы отличить один экземпляр от другого!

– Но зачем было тратить двадцать тысяч долларов на изготовление копии, если подлинник находился в ваших руках?

– Она была предназначена для того, чтобы обвести вокруг пальца французское правительство, – сообщил он мне.

– Каким образом? – спросил я.

– Я намеревался ее «подбросить»! – пояснил он. – А потом мой агент должен был обратиться к торговцу живописью и предложить как подлинник, сами понимаете.

Конечно же я понимал, что ни один делец с восточной стороны этого утиного пруда не возьмется за дело, которое не сулит никакой выгоды, кроме неприятностей. Я прекрасно понимал, что в таком случае, они первым делом побегут в полицию за наградой и известностью в прессе.

– Хорошо, – спросил я, – но что вы приобрели всей этой комбинацией кроме того, что ваш агент оказался в руках полиции?

– Он все испортил! – сообщил мне мой гость. – Моей вины в том, что его арестовали, нет.

– Но по какой причине вы хотели, чтобы властям досталась копия, на которую вы потратили двадцать тысяч долларов? – снова спросил я. – Если вам нужно было, чтобы они получили свою копию, почему вы не предложили им выкупить ее за вознаграждение? Они заплатили бы внушительную сумму – достаточно большую, насколько я понимаю, – если, конечно, не сумели бы перед этим поймать вас!

– В этом и весь смысл моей комбинации, – объяснил он. – Если бы я предложил им продать картину, они отнеслись бы к ней с большей подозрительностью, a мне не нужно никаких сомнений, кэптен. Если бы они решили, что я хочу сбыть с рук оригинал втайне от дилера, и что они наткнулись на меня случайно, тогда их настроение было бы таким, каким я хочу его видеть… вы понимаете меня?

Видите ли, кэптен, я заплатил двадцать тысяч долларов за эту картину просто для отвода глаз. Я везу оригинал в США, где, как я уже говорил, патрон обещал мне заплатить за оригинал пятьсот тысяч долларов. Однако он даже не прикоснется к этой картине, если с ней будут связаны какие-то неприятности. Я должен оставить за собой чистый след, и потому необходимо вернуть французскому правительству то, что они сочтут собственной картиной, а мой патрон сможет без опасений повесить оригинал в своей личной картинной галерее. Он – подлинный коллекционер, и ему достаточно знать, что оригинал находится под его крышей, без того, чтобы трубить об этом факте по всему миру, подобно хозяйке салона.

Если возникнут какие-нибудь сомнения, он объявит эту картину тем, чем она не является, то есть копией, и никто возражать не станет, потому что люди уверены в том, что подлинный и неоспоримый оригинал находится там, где ему и положено. Так что, благословенна будь эта разновидность коллекционеров! За их счет мы, профессионалы в другой области, имеем возможность жить. Надеюсь вы поняли все пункты повестки дня, кэптен? – он улыбнулся настолько приветливо, что мне пришлось последовать его примеру.

– И все же, – сказал я ему, – перевозкой краденого добра я не занимаюсь, мистер Блэк. Поищите кого-нибудь другого.

– Не надо, кэптен Голт, – сказал он, – вы ведь тоже добрый американец! И, как мне кажется, мы должны постараться, чтобы этот самый товар оказался в милых и добрых Штатах. Он слишком хорош для любой другой страны на свете, и вы не должны думать, что меня интересуют одни только доллары. Если бы это было так, я продал бы эту картину, не сходя с места, в течение одних суток, избавляя себя от всех тревог и риска, однако картина эта должна перебраться в нашу страну, кэптен, и оставаться у нас, пока не привыкнет к месту.

Слова эти невольно расположили меня к нему. Впрочем, мне пришлось приглядеться к этому человеку, чтобы понять, насколько он честен, и насколько мне это кажется; тем не менее, похоже, он не лукавил, и я ощутил, что должен выставить себя жестким и добрым – чтобы не забыть, как выглядит честный торговец живописью.

– Очень жаль, что вы не можете ввезти эту картину открыто, как оригинал, – проговорил я. – В таком случае вам не пришлось бы платить пошлину, поскольку произведению этому больше ста лет. Потом, почему вы не хотите ввезти изделие самостоятельно, как копию с оригинала? Если ваш покупатель намеревается хвастаться ею, как копией, перед своими друзьями – a среди них, бесспорно, обнаружатся знатоки, – почему не ввезти ее в страну открыто, в качестве копии? Особо крупных расходов в плане пошлины на простую копию работы неизвестного автора не будет. Назначьте хорошую цену, чтобы там не решили, что вы хотите одурачить их, – и дело в шляпе. В любом случае, мистер, это обойдется вам много дешевле, чем я потребую ради того, чтобы просто взглянуть на нее, прежде чем взяться за такую работу.

Блэк приложил палец к носу сбоку на французский манер.

– Не беспокойтесь, кэптен, – ответил он. – Эта картина стоит пятьсот тысяч долларов, и я не намерен рисковать. Вы должны учесть, что есть и другие люди, способные разгадать мою комбинацию, и меня беспокоит не только таможня, но и целая шайка уродов, способных заподозрить нечто большее, чем им нужно знать. Насколько я понимаю, эти типы, зная, что они не в силах отломить себе кусок пирога, могут кое-что намекнуть нью-йоркской таможне – просто из зависти. Но если таможня положит свой глаз на картину после такого намека, они задержат ее, снесутся с французскими властями, после чего, сопоставив обе картины, объявят эту не задекларированной. В любом случае, кэптен, полагаю что сложности на пути через океан возможны, ибо шайка не прекратит свои старания, пока не упрется в непроходимую стену. Они будут плыть на одном корабле со мной и картиной, надеясь вклиниться между нами где-нибудь на половине пути. Не буду удивлен, если они явятся с предложением поделиться, если не сумеют уделать меня каким-то другим способом. Итак, кэптен Голт, что скажете: вы со мной, или вас это не касается?

Подумав несколько секунд, я ответил:

– Хорошо, я сделаю это. Путешествие в страну Господа Бога должно понравиться мне.

– Отлично. Эта леди должна принадлежать маленьким и милым Штатам. Ваша цена, кэптен?

– Пять процентов, – ответил я. – То есть двадцать пять тысяч долларов.

– Очень хорошо, кэптен, – согласился он. – Цена крепкая, но мне по карману. И я так скажу: чем больше ваша доля, тем больше вы будете стараться. Насколько я понимаю, в этом уверен каждый таможенник по обоим берегам этого «пруда». Если вы сработаете на своем уровне, нью-йоркская таможня носа не подточит. Поэтому я обратился именно к вам, и поэтому не стал возражать против вашей цифры.

– А где картина? – спросил я.

– Здесь! – едва ли не шепотом произнес он, похлопав по обернутой чертежной доске, которую держал под мышкой.

– Принесите ее в мою каюту и позвольте посмотреть на нее, – сказал я ему. – Я хочу видеть эту вечную улыбку, о которой так много слышал. Она действительно восхитительна?

– Кэптен, – произнес он с необычайной искренностью, – она несравненна! Словно кто-то из старых богов нарисовал ее на доске.

Мы прошли в мою каюту; я прикрыл и запер за собой обе двери, а затем мистер Блэк развернул картину и оставил ее на столе. Я долго смотрел на нее. Лицо этой леди было, вне сомнения, прекрасным, но странным.

– Похоже, что рисовал ее какой-то мудрый черт, – сказал я своему клиенту. – У нее нет бровей. Это делает ее чуточку странной и несколько неестественной, однако я хочу сказать не совсем это. Получается, что сама женственность улыбается ее чертами – не то, что мы ныне подразумеваем под словом «женщина», но как женская сущность. Улыбка эта не знает стыда, но не осознанно, а по своему естеству. Как если бы ничем не сдерживаемая женская природа – «фавн» в женщине – высокая свобода – тонкая, ничем не связанная, причудливая козья сущность, точно пятно, медленно распространялась по ее лицу. Истинно сказано об этой стороне женского нрава, что лучшая часть мужчины всегда старается не замечать ее. Эту картину следовало бы назвать «Неуютная Истина»!

– Кэптен, – промолвил мой гость, – вы делаете громадные успехи для человека, который пытается изобразить, что не разбирается в живописи! Мне кажется, что вы воплотили в слова часть того, что ощущал и я сам, однако не мог выразить. Однако главная проблема сейчас заключается в том, что на вашем столе лежат пятьсот тысяч долларов, и двадцать пять тысяч из них перейдет в ваши руки в тот самый день, когда вы тихо и благородно доставите эту нарисованную леди в номер восемьдесят шесть отеля «Мэдисон Сквер», Нью-Йорк. Надеюсь, вам все понятно, кэптен? Ну а я куплю билет на ваш пароход. Думаю, мне будет легче засыпать на одном корабле с ней.

– Хорошо, мистер Блэк, – сказал я ему. – Если у вас есть свободный час или два, к вашим услугам мое уютное кресло и моя любимая марка виски в шкафчике.

– Вы правы, кэптен, – ответил он, и, пока клиент устраивался поудобнее, я начал убирать мои краски, палитру и кисти.

– Так вы рисуете, кэптен? – спросил мой гость над краем бокала. Он казался удивленным.

Я кивнул в сторону писанных маслом и акварелью картин, развешанных на переборках. Он поднялся с бокалом виски в руках и начал обходить каюту, отпивая виски и делая полные удивления восклицания.

– Ей-богу, кэптен! – проговорил он, наконец, повернувшись ко мне. – Вы умеете рисовать! И я не склонен к дешевой лести. Что вы намереваетесь нарисовать теперь?

– Я намереваюсь сделать маслом этюд «Моны» прямо сейчас, пока я не спрятал ее на время рейса, – сказал я, извлекая из своего портфолио подготовленный лист толстого картона. – Наверно, для того, чтобы запомнить, что когда-то я держал в руках оригинал, – продолжил я, – и, кроме того, мне хотелось бы поймать эту улыбку. Она так и влечет меня к себе.

– Отличная идея, кэптен, – проговорил он с явным интересом, и, поставив бокал с виски, установил «Джоконду» так, чтобы на нее самым выгодным образом падал свет из застекленного светового люка в потолке, а сам зашел за мою спину посмотреть.

Я закончил рисовать – грубый набросок, конечно, – примерно через полтора часа, и мистер Блэк был явно впечатлен.

– Кэптен, – проговорил он, – неплохая, знаете ли, работа. Вы принадлежите к довольно странной разновидности капитана дальнего плавания!

– Мистер Блэк, – ответил я, доставая трубку, – вы и сами принадлежите к весьма странной разновидности торговцев картинами!

Однако он этого не понял.

8 апреля, в море

Мистер Блэк – интересный собеседник, однако его постоянно снедает желание узнать, где именно я спрятал его ненаглядную картину. Впрочем, я объяснил ему, что когда хочешь сохранить что-то в секрете, лучше чтобы тайну хранила одна голова, чем несколько.

Кроме того, я обнаружил, что он обладает хорошим вкусом не только к произведениям живописи. Как выразился он сам:

– Кэптен, я отнюдь не однолюб в отношении красивых вещей. Люблю хорошеньких женщин, а если попадется еще и добрая, тем лучше.

– Таковые на этом свете редки, – ответил я.

– Не спорю, капитан, – кивнул он. – Столь же редки, как приветливый гипертоник. Вот почему их стоит искать. Итак, мне нравятся хорошенькая женщина, добрая скрипка, отменный виски, талантливая картина и щедрый меценат. На мой взгляд, именно в этой пятерке и воплощена жизнь!

Я улыбнулся и промолчал, однако, когда сегодня он явился в мою штурманскую рубку, познакомил его с хорошенькой молодой американкой по имени Ланни, поставившей себе целью подружиться со мной, и потому пришедшую посмотреть на картины.

Когда мистер Блэк вошел, она критиковала мою копию «Джоконды», и после того, как я представил гостя, волейневолей вовлекла его в спор.

– Мне кажется, что капитан превосходно поработал, – сказала она. – Однако вам следовало бы увидеть оригинал в Лувре, мистер Блэк. Капитан Голт написал отличную копию, однако от оригинала мурашки бегут по коже.

– Я видел его, мисс Ланни, – заверил он, – и, конечно же, соглашусь с вами. Это великолепная вещь, однако наш кэптен не считает это произведение таковым.

– Что?! – воскликнула мисс Ланни. – Капитан Голт, как можно говорить такие вещи?

– Это недоброе искусство, мисс Ланни, – ответил я. – Оно подлинное, однако демонстрирует неприглядную сторону женской природы.

– Ну, вот это уже подлинное оскорбление, капитан! – произнесла она с жаром. – На мой взгляд, она показывает именно то, что хотел продемонстрировать великий художник… деликатную тонкость и рафинированную духовность женщины. В улыбке La Gionconda кроется больше, чем в смехе сотни мужчин.

– Надеюсь, что вы правы, мисс Ланни, – проговорил я, – выражая мнение всей этой сотни мужчин.

Такой вот разговор вышел у нас сегодня утром, однако я прекратил его, так как он становился слишком серьезным. В любом случае, когда у тебя в штурманской рубке обнаруживается хорошенькая девица, с виду чистое золото, к тому же сверкающее изнутри чертовским таким огоньком, невольно начинаешь суетиться.

10 апреля, поздняя ночь

Великое волнение; во всяком случае сам мистер Блэк на взводе.

Большую часть последних двух дней он провел в моей штурманской рубке, увиваясь за мисс Ланни, пока я пытался передать акварелью краски неба, и я считаю некрасивыми эти попытки оттеснить меня от молодой леди – хотя и не могу назвать ее застенчивой или робкой.

Что ж, за подобные поступки следует расплата.

Примерно час назад мистер Блэк прислал ко мне стюарда с приглашением явиться в его каюту. Боже! Какой кошмар! Кто-то – скорее не один человек, а несколько, – побывал в этой каюте и оставил ее в состоянии деревянного городка, по которому прошелся циклон. Крышки его чемоданов был сорваны с петель; постель приведена в полный беспорядок, матрас вспорот; гардероб (Блэк ехал в каюте de luxe, не выходящей в салоны) был отодран от переборки и лежал на боку, снятое с крючков зеркало оказалось на ковре.

Мраморный умывальник был вынут из гнезда, ковер в нескольких местах поднят и зиял парой разрезов.

Находившаяся в его столовой софа в стиле Луи XVI испустила дух, явив миру собственное нутро, пружины и изнанку обойной ткани. Крышка письменного стола оказалась поднятой; в переделке побывал и другой стол. Тяжелый шерстяной ковер был разлучен с полом и поделен на части – его буквально изрезали на куски.

В ванной комнате местами была оторвана плитка, словно бы посетивший эту каюту одушевленный ураган намеревался установить, нет ли чего под ними; гардеробная также не была обойдена вниманием.

Усевшись на останки постели мистера Блэка, я расхохотался. Он недоуменно посмотрел на меня.

– В этом разгроме есть нечто забавное, кэптен? – вопросил он наконец.

– Это расплата за ваше вторжение в мои взаимоотношения с дамами! – сообщил я ему, как только сумел продышаться. – Надо полагать, вы любезничали на шлюпочной палубе, вместо того чтобы сойти вниз и улечься в разумное время, как подобает христианину.

Он как будто бы поджал хвост, чем несколько порадовал меня.

– Провидение, мистер Блэк, – сказал я ему, – всегда старается забыть совок с мусором на лестнице, если видит, что мы несколько зазнались. – А потом уже серьезным тоном спросил: – Все на месте?

– Ничего не пропало, – ответил он, – но вот как привести все это в порядок…

Я позвонил слуге и послал с ним записку старшему стюарду.

К счастью, соседняя каюта оказалась пустой, и мы втроем – чтобы не было лишних разговоров среди пассажиров до конца путешествия – перенесли в нее вещи мистера Блэка. О подобных событиях лучше помалкивать.

Старший стюард запер каюту, и мы поняли, что разговоров не будет, ибо слугу Блэка держали в неведении с мгновения обнаружения разгрома.

– А теперь, мистер Блэк, – предложил я, – прошу вас прошествовать в мою каюту для разговора.

Как только мы оказались в моей каюте, мистер Блэк получил виски для успокоения нервов, и мы обговорили случившееся, хотя стало понятно, что он не заглядывал в него настолько глубоко, насколько это сделал я.

– В любом случае, – сказал я ему, – вы ничего не потеряли, и теперь они оставят вас в покое. Они убедились в том, что вещь эта не находится в вашем распоряжении. В противном случае они уже заполучили бы ее, так?

– Конечно! – проговорил он рассудительным тоном. – А вы совершенно уверены в том, что ей ничто не грозит в вашем тайнике?

– Ничто, пока эта старая калоша не развалится на куски! – ответил я ему. – И все же, эта публика должно быть очень решительно настроена, кем бы они ни были… так что я ожидаю их в гости и к себе самому, для завершения спектакля. Ей-богу, хотелось бы мне, чтобы они отважились на это!

11 апреля, полдень

Мистер Блэк и мисс Ланни провели утро со мной в моей штурманской рубке. Разговор вращался вокруг акварели, на которой я пытался отразить игру далекого ветра и пены и пару раз эффектно отразил критические замечания мисс Ланни.

– Отменная работа, капитан Голт, – проговорила она, заглянув через мое плечо. – Однако ваша копия «Джоконды» нравится мне больше, хотя вы и не наделены способностью да Винчи заглядывать внутрь, видеть бездонные глубины человеческой природы.

– Дорогая леди, – спросил я, – не разрешите ли вы выкурить в вашем присутствии сигарету, а заодно предложить таковую и вам?

Она согласилась, как и мистер Блэк.

– Да Винчи был великим живописцем, – проговорил я.

– Не сомневаюсь, – ответила она.

– Однако он не был великим художником. Понятным образом я оцениваю его исключительно по «Моне», единственной его картиной, которую видел, но которая считается его величайшим творением.

– Что вы хотите сказать?

Вопрос был задан в лоб, и я ответил на него столь же откровенно:

– Этот парень, да Винчи, слишком пристально вглядывался в бездонные глубины человеческой природы и забыл про высоты. Глаза этого художника были обращены к сточной канаве, пока он пыхтел и живописал, продвигаясь к вечной славе – среди других извращенцев и среди огромной и слепой толпы, следующей призывам распутников, потому что им не хватает знаний для того, чтобы крикнуть «вздор» открыто. В наши дни стоимость «Моны» чрезвычайно высока, должно быть, миллионов десять долларов на свободном рынке. – Мысленно я бодро улыбнулся. – Но если она стоит таких денег, она стоит их как живописное произведение, а не как целостное произведение искусства! Она представляет собой продукт извращенного ума и чрезвычайно великого мастерства.

– Это совершенный шедевр, плод великого и удивительного искусства! – заявила мисс Ланни. – Приятно видеть, как самоуверенные любители пытаются поучать мастера!

Выходка ее рассмешила меня.

– Моя драгоценная леди, – проговорил я, – вы же согласны с тем, что моя копия «Джоконды» не так уж плоха. – И поманил ее к тому месту, где мой этюд нежился под солнышком на переборке.

– Но рядом с оригиналом, – улыбнулась она, – ваша картинка смотрится как бутылка пива рядом с чудесной венецианской вазой. Вам присуще здоровое и искреннее восхищение собой, капитан! Кстати, а почему вы наделили свою копию бровями? – вдруг спросила она.

– Дело в том, что эффект нравится мне больше, – пояснил я. – Я не любитель аномалий. К тому же, это выглядит более благопристойно!

– Боже мой! – пробормотал мистер Блэк. – Сегодня, кэптен, вы в ударе.

– «Мона», – повторил я еще раз, – изображает порочную женщину – продукт порочной природы. Я утверждаю это, конечно, потому, что знаю нотку порочности за собой; лишь в редкие мгновения жизни я ощущаю в себе силы бороться с этим пороком, который заставляет меня воспринимать каждую женщину худшей, чем она есть на самом деле. Вот видите! Я не могу перестать обличать вашу сестру, даже когда вынужден объяснять свою позицию.

Мне пришлось посмеяться над собой, чтобы напряженность оставила их обоих, и когда я объяснил свою позицию, сославшись на свои недостатки, выражение ожесточенного критицизма в глазах мисс Ланни уступило место мягкому и вполне женственному интересу.

– Кэптен Голт наверняка срывается с цепи всякий раз, когда на ковре появляется женщина! – проговорил мистер Блэк. – Надо полагать, мисс Ланни, что, подобно многим мужчинам, он некогда неудачно влюбился, и в то или иное время его избранница лишила молодости его душу. Уж я-то знаю! – Он кивнул в мою сторону. – Он говорит о «Моне» подобное только потому, что она женщина, благослови ее Господь. Однако, кэптен, я уверен в том, что вам следует прекратить подобные выходки, иначе они превратятся в привычку.

Мисс Ланни протянула руку к другой сигарете, а затем склонилась ко мне, чтобы прикурить.

– Так вы считаете ее очень плохой женщиной, капитан Голт? – спросила она негромко. – Наверно, вы правы! – Она посмотрела в мои глаза сквозь сигаретную дымку. – Очень жаль, что ваше знакомство с женщинами исчерпывается особами подобного рода, – продолжила она с прежней интонацией. – Вам следовало бы познакомиться с действительно хорошей женщиной; она исцелила бы вас.

– С чего бы вдруг? – спросил я. – Кстати, неужели вы считаете себя способной исполнять роль доброго лекаря, милая леди?

– Я готова попытаться, – проговорила она по-прежнему негромко.

– С чего бы вдруг? – повторил я погромче, так чтобы меня услышал и сидевший возле открытой двери мистер Блэк. – На свой лад вы ничем не лучшее ее! Вы говорите такие слова подобным тоном для того, чтобы я увидел в вас непорочного ангела, полного женственного сочувствия, однако в глубине души вы все равно одна из них! Возможно, вы добродетельны – я не стану утверждать обратного, и надеюсь, что не ошибусь, – однако вам свойственно все вечное и неизменное, низменное и притворное женское коварство! Вы являетесь сюда в качестве моей приятельницы и подруги мистера Блэка, вы дружелюбно общаетесь с нами, вы даже готовы сердиться на нас, и в то же время принадлежите к находящейся на корабле воровской шайке, пытаясь выудить у меня или мистера Блэка картину, которая, по вашему мнению, находится на моем корабле.

Пока я говорил, мисс Ланни медленно бледнела, и я даже решил, что она вот-вот упадет в обморок. Однако она сидела молча, дым поднимался над зажатой в ее пальцах сигаретой, и только глаза ее не отрывались от моего лица, большие и темные за жидкой струйкой дыма.

Пока я произносил свое обвинение в адрес мисс Ланни, мистер Блэк поднялся и шагнул в мою сторону, выражая всем лицом своим гнев и недоверие; однако упоминание о картине остановило его, и теперь он сидел и взирал с тем же недоумением, что и девушка. Мы оба смотрели на нее, однако она даже не шевельнулась, не отрывая от меня своих ошеломленных глаз.

– Вчера вечером вы позволили мистеру Блэку любезничать с вами на шлюпочной палубе, чтобы ваши сообщники могли обыскать его каюту. Теперь же, установив, что мистер Блэк не располагает ею, вы со своими друзьями решили, что она должна быть у меня, и вам рекомендовали переключить внимание на мою скромную особу. Нисколько не сомневаюсь в том, что нынешним вечерком вы должны были устроить сеанс маленького любовного общения со мной на какой-нибудь другой палубе, чтобы они могли пошарить в моей каюте. Однако заверяю вас, дорогая мадам: во всем, что касается женщин, я всегда придерживался правила не выделять одну-единственную из общей толпы. Кроме того, как капитан этого судна я располагаю неожиданными для вас возможностями приглядывать за ходом событий. В качестве доказательства справедливости моих слов, позвольте перечислить имена ваших сообщников. Это господа Тиллоссон, Врагер, Бентли, и наконец мистер Элросс, ваш муж. Три фамилии были мне известны уже после того, как мы провели в море двадцать четыре часа, однако теперь я в состоянии называть имена всех ваших сообщников. Капитанские полномочия позволяют мне немедленно арестовать всех вас, однако в этом нет необходимости. Ни я, ни мистер Блэк не опасаемся того, что могут предпринять ваши друзья, и позвольте мне сказать вам, что единственной «Моной Лизой» на корабле является моя копия, висящая на той переборке. Надеюсь, что вы не думали, будто мистер Блэк, располагая ценной картиной, которую ему нужно было доставить в Нью-Йорк, открыл это людям вашего сорта, путешествуя с ней на одном корабле?

Это почти все, что я хочу сказать. Так что можете идти – при условии, что я получу от вашей компании сто два фунта и пятнадцать шиллингов, в каковую сумму по оценке старшего стюарда обошелся ущерб, нанесенный прошлой ночью каюте мистера Блэка, я оставлю незамеченным этот эпизод и позволю всем вам беспрепятственно высадиться в Нью-Йорке. Однако если деньги не будут переданы мне сегодня до шести часов вечера, или если я впоследствии буду иметь какие-то неприятности от господ Тиллоссона, Врагера, Бентли, Элросса или лично от вас, я прикажу арестовать всю группу и по прибытии в Нью-Йорк сдам вас полиции.

Все это время она не произнесла ни единого слова, и только однажды проявила признаки волнения, когда я объявил о том, что знаю о ее взаимоотношениях с мистером Элроссом – тощим и высоким блондином, человеком тихим и неудачливым в картах. Тут не выпускавшая сигарету рука несколько дрогнула… впрочем, других признаков волнения заметно не было, если не считать мертвенную бледность лица. Женщина, безусловно, отважная и умеющая владеть собой, в этом нельзя усомниться.

Тут она резко поднялась с места, и сказала… что именно, как по-вашему?

– Капитан, ваши сигареты столь же обманчивы, как и все женщины по вашему мнению. Видите, как она обожгла меня, пока я выслушивала ваши инсинуации. Так что мне пора бежать.

На сих словах она повернулась и вышла из рубки в полном спокойствии, как после одной из наших обычных бесед.

– Ну, как вам все это нравится? – спросил я у мистера Блэка. – Позвольте мне сказать вам, что я восхищен этой женщиной. Она наделена подлинно женской разновидностью отваги и изрядной силой характера. В данное мгновение она почти парализована страхом и, тем не менее, не выдала этого.

Мистер Блэк был полон вопросов и прежде всего хотел узнать, почему я сказал мисс Ланни, что картины нет на борту.

– Я сказал им это, – пояснил я, – слегка надеясь на то, что они могут поверить моим словам, и не сочтут нужным сообщать информацию таможне. Что, как вы знаете, они проделают без малейшего раздумья, просто чтобы насолить нам и хотя бы слегка отомстить.

– Тогда почему бы вам не арестовать их? – спросил он.

– Но вам, наверно, не нужны лишние разговоры в Нью-Йорке по поводу «Моны Лизы», не так ли?

– Клянусь в этом, нет! – ответил он.

– Теперь, зная, что у меня есть кое-что против них всех, они будут ходить по струнке словно Агаг[42] у Саула, – проговорил я. – Нет, насколько я понимаю, по эту сторону от Нью-Йорка сложностей с ними не будет. Готов держать пари в том, что их представитель явится с деньгами еще до истечения часа.

12 апреля, ночь

Я ошибся в одном отношении и оказался прав в другом. Деньги мне через полчаса принес стюард, и я отослал с ним официальную расписку в их получении. Однако неприятности с картиной не закончились, ибо ночью шайка открыто явилась к мистеру Блэку и потребовала у него четверть дохода, обещав, в таком случае, не поднимать никакого шума в Нью-Йорке и даже посулив свое полное содействие. В случае его отказа нью-йоркская таможня получит донос сразу же, как только досмотрщики поднимутся на борт корабля.

Они без всяких обиняков заявили, что знают, что картина находится на корабле, и что довольны тем, что именно я спрятал ее. Они намекнули ему, что одно дело – провезти незаметно небольшой пакетик с жемчужинами на сто тысяч долларов, который можно спрятать внутри одной сигары, но нечего даже надеяться спрятать от вышедших на след таможенников картину размера «Моны», которую даже нельзя свернуть в рулон, поскольку она нарисована на доске, а не на холсте.

Подобная обработка оказала воздействие на беднягу Блэка. Возможно, он действительно специалист в части похищения картин, как и любой другой торговец ими, однако не выдерживает продолжительного воздействия на нервы по причине отсутствия того самообладания, которое необходимо для того, чтобы обвести таможню вокруг пальца.

Однако я несколько успокоил своего клиента, и надеюсь, что теперь он сумеет с достоинством продержаться до самого конца. Я напомнил ему о том, что судно водоизмещением в двадцать тысяч тонн являет собой огромный предмет, на коем нетрудно устроить любой подходящий тайник, и что все они мне известны.

Словом, я объяснил ему на чистом американском языке, что картину никто не найдет.

– И не думайте, что они начнут ломать корабль, чтобы найти ее! Разборка корабля – дело накладное. Не волнуйтесь, они не сумеют найти мой тайник! – сказал я ему.

13 апреля, вечер

Утром мы пришвартовались, и шайка немедленно постаралась уделать нас.

Как я понимаю, они рассудили, что я не имел желания арестовывать их, и потому изложили все дело таможенникам, прежде чем покинуть корабль – то есть удалиться от него настолько, насколько они сочли возможным. Так что не успел я оглянуться, как старший досмотрщик оказался в моей каюте, требуя «Мону Лизу», словно какой-нибудь обыкновенный товар; однако я в меру собственных способностей постарался разубедить его.

– Нет, сэр, – сказал я ему. – Единственный портрет «Моны Лизы» на моем корабле висит на вот той переборке, и я готов уступить его вам за полсотни долларов… платите и забирайте домой. Согласитесь, мистер: для любителя портрет вполне приличный, как по-вашему?

Однако я так и не уговорил таможенника раскошелиться; ему было не до приобретений! Судя по всему, он искал крупную рыбу, и я позволил ему искать.

Они все еще заняты поисками, и мистер Блэк, когда я в последний раз видел его, прежде чем он сошел на берег, был взволнован, как человек, проигравший на скачках чей-то последний доллар.

14 апреля

Все еще ищут.

15 апреля

Все еще ищут.

16 апреля

Мистер Блэк сегодня утром послал ко мне на борт посыльного из гостиницы, чтобы узнать, когда ему ожидать «ее» прибытия.

Я выругался; ибо, попади эта записка не в те руки, все было бы кончено. Я посоветовал клиенту даже не показываться рядом с кораблем и не пытаться каким-либо образом связаться со мной, обещав, что исполню свое обещание, как только позволит ситуация. А потом решил заставить его поволноваться, чтобы научить терпению.

– Вот что, – сказал я гостиничному посыльному, снимая с переборки картонку, на которой нарисовал копию «Моны» и передавая ее ему. – Отнеси этот рисунок на берег. Сходи в художественный салон, распорядись, чтобы вставили в дешевую раму, a потом передай в отель «Мэдисон Сквер» A. Блэку, эсквайру, проживающему в номере восемьдесят шесть, с уважением от капитана Голта. И пусть в салоне рисунок завернут хорошенько, как дорогую вещь. Вот тебе доллар за труды, сынок. Скажи им, что он оплатит расходы! А когда увидишь мистер Блэка, скажи, что она к нему приехала – обязательно произнеси это слово «она»! Вот так!

Когда он ушел, я уселся и закатился хохотом, попытавшись представить себе физиономию Блэка, когда он увидит, что это за «она». И понял, что могу забыть о нем до тех пор, пока не приготовлюсь к встрече.

16 апреля, ночь

Этим вечером я посетил мистера Блэка. Таможенники, как обычно, перехватили меня на пути и подвергли такому обыску, после которого мне не удалось бы пронести незамеченной даже почтовую марку. Однако не стоило бы им так утруждать себя – не стану же я вывозить «Мону Лизу» на берег в это средоточие шума и гама!

Когда я увидел мистера Блэка впервые после того, как он оставил корабль, он сразу рванулся ко мне.

– Где же она? – вопросил он с болезненным выражением на лице.

– Дорогой мой, – ответил я, – «Мону» под мышкой на берег не пронесешь. Быть может, вам нужна именно она, – и я указал на копию в дешевой раме, стоявшую наверху книжного шкафа.

– Прекратите шутить! – рявкнул он едва ли не грубо, но я только расхохотался. После чего достал носовой платок и бутылочку растворителя, снял картину со шкафа, положив на стол, смочил платок растворителем и осторожно, но решительно протер изображение.

Брови сошли моментально, как одно из двух других мест, в которых я положил краску особенно густо.

– Вот ваша «Мона», мистер Блэк, – проговорил я. – И, как мне кажется, вы должны мне двадцать пять тысяч долларов.

Он посмотрел, а потом завопил; да, воистину завопил. Сперва от восторга, а потом перешел к вопросам. Выдержав первый, я ответил на второй.

– Вы видели, как я рисовал картину, так ведь? – спросил я.

– Конечно! – ответил он.

– Ну, это было в Англии, где я рисовал себе памятку, – пояснил я. – После этого я взял «Мону», отмочил ее от фанерки, к которой вы ее приклеили, и перенес на картон. Потом пририсовал ей брови нейтральной краской, которой коснулся картины еще в паре мест, так что вы с мисс Ланни провели большую часть нашего путешествия, критикуя бессмертного Леонардо. Мисс Ланни ругала его еще крепче меня. Она сказала, если я не ошибаюсь, что моя картина подобна пивной бутылке рядом с изысканной венецианской вазой! Кажется, я ответил ей, что, на мой взгляд, он не слишком большой художник, вы же молчали, однако по лицу было видно, что вы согласны с леди. Словом, старина да Винчи наслушался в тот день неприятных для него слов. И все это время его шедевр, украшенный парой бровей и поправленный в паре других мест, взирал на нас с переборки. Я даже предложил таможеннику купить этот портрет за пятьдесят долларов, однако перспектива его не заинтересовала. Да, мистер Блэк, в этом рейсе я порадовал себя самого. Что значит стиль в собственном деле! Спасибо; да, мы договаривались на двадцати пяти тысячах. И, как мне кажется, нам следует отпраздновать это событие… под каким именем, кстати?

Сделка с врагом

Танкерный пароход «Ганимед», 5 ноября

Сегодня неприятности сами находили меня. Утром в ресторане я встретил человека, который знал слишком много.

Таков уж прискорбный результат чересчур тесного общения с таможенниками! Вечно невесть откуда вылазит человечишко, знающий предостаточно для того, чтобы ты перестал чувствовать себя спокойно. Можете не сомневаться, обычно таких мало, однако, должен признаться в том, что этому попрошайке известны кое-какие нюансы, за которые таможня Соединенного Королевства охотно заплатит, и он вполне недвусмысленно заявил, что держит доказательства в надежном месте и охотно извлечет их на свет божий в удобный для себя момент.

– Хорошо, мистер, – сказал я, – чего ты от меня хочешь? Ждешь, чтобы я заткнул тебе рот деньгами, предоставил тебе место стюарда на своем корабле, или чего-то еще?

– Мне не нужно от тебя, кэптен, ни того, ни другого, – ответил он. – Не стану отбирать у тебя деньги, но и не рискну выйти в море на твоем корабле.

– Хорошо, – проговорил я. – Выкладывай, что тебе нужно!

– Кэптен, – продолжил он, – я не ошибусь, если предположу, что ты не относишь себя к числу искренних патриотов?

– Не отношу, – согласился я. – У меня нет времени пускать фейерверки. Мне нужно заработать на существование, a это дело нелегкое!

– Завтра вечером ты отплываешь в своей нефтеналивной посудине в Голландию, – ответил он, сразу перейдя к делу. – Как насчет того, чтобы по пути заработать еще тысячу фунтов, а заодно получить эти письма, чтобы мне более нечем было беспокоить тебя, кэптен?

Я пристально посмотрел на него.

– А если я не соглашусь? Что тогда?

– В таком случае, кэптен, можешь не сомневаться в том, что сегодня же с вечерней почтой эти письма отправятся в таможню Соединенного Королевства. Ну а ты заодно лишишься тысчонки желтых цыпляток, a нашу… то есть мою маленькую работенку выполнит кто-то другой, пока ты будешь пачкать благородные пальчики на своей старой калоше. Нравится ли тебе такой вариант, кэптен?

– Не нравится, – ответил я, – только учти, ты не найдешь во мне простака, готового взяться за любую работу. Тем не менее, давай выслушаем твое предложение. Тысяча фунтов в наши дни – неплохой заработок.

– Садись-ка поближе, – распорядился он, после чего я пододвинул стул ближе к столу и чуть наклонился вперед, чтобы ему не пришлось кричать о своем деле на всю харчевню.

– Итак, завтра вечером ты выводишь в море своего дряхлого «Ганимеда», – уже второй раз поведал он мне. – Словом, кэптен, если тебе нужны эти письма и тысяча фунтов, хочу, чтобы ты устроил свои дела так, чтобы оказаться возле маяка на острове Тессел[43] с полуночи до четырех утра в ночь на восьмое число. Конечно, тебе придется оставаться за пределами трехмильной зоны, a также договориться со своим старшим инженером о том, чтобы вы шлепали туда как можно медленнее, чтобы не оказаться там раньше времени.

– Жарь дальше, – посоветовал я. – Как говорится, разворачивай парус. Можно сказать, что ты еще не начинал!

– Именно так, кэптен, – ответил он с улыбкой. – И когда ты будешь болтаться возле Тессела, я хочу, чтобы по каждому твоему борту светились три иллюминатора, и чтобы средний из них был прикрыт листом синего целлулоида, которым я тебя снабжу.

Возможно, что в течение тех четырех часов, которые ты, по моему разумению, должен будешь провести возле острова, тебя посетят три-четыре небольших суденышка, которым нужно будет купить бензин и смазочное масло. Ну и если таковые найдутся, тогда… тогда мне хотелось бы, чтобы ты продал им этот самый бензин и масло в том количестве, какое им потребуется…

– То есть продал германским субмаринам! – перебил его я.

– Не могу поручиться в этом, однако, как знать, – ответил он ухмыляясь. – Впрочем, своего счастья заранее не узнаешь. И во всяком случае, просто к сведенью: их там по меньшей мере четыре, и они ждут вас. Словом, если ты попытаешься обойти их, капитан, готов утверждать, что тебе придется взлететь на небо вместе со всем своим бензином. В жарком таком облаке!

– Оставь угрозы! – посоветовал я ему. – Меня ими не проймешь. Как насчет писем и денег? Я получу их сейчас или потом?

Он прикоснулся пальцем к переносице.

– Кэптен, – сказал он, – ты получишь деньги и письма от тех, кому будешь продавать бензин и масло. Но чтобы доказать, что я говорю дело, я выплачу тебе здесь и сейчас двести пятьдесят фунтов при условии, что ты вовремя окажешься на месте, и по каждому борту твоего корабля, как я уже сказал, будут светиться три иллюминатора.

Я пожал плечами:

– Предложение достаточно двусмысленное на мой взгляд. Откуда мне знать, что они не зажмут остальные деньги и все письма?

– Кэптен, – начал он, – даю тебе честное слово…

– Нет уж! – возразил я. – У нас деловой разговор!

На мгновение мой собеседник скривился, однако потом ухмыльнулся.

– Ладно, я гарантирую тебе честный расчет, кэптен, – проговорил он. – Пусть слово мое несколько поизносилось, но ты вправе или положиться на него, или уйти. Этим делом занимаюсь я лично, однако кое-какие надежные люди гарантировали мне, что тебе не будет обмана, если ты поступишь так, как я тебе сказал. Так что будь на месте от полуночи до четырех утра восьмого числа и не забудь про иллюминаторы. И потом, кэптен, помни о том, что, если ты не согласишься на наши условия, то на ту сторону моря в целости и сохранности тебе не попасть. И я – надеюсь, ты понимаешь – знаю, что говорю. Они будут ждать тебя, так что не дури, ступай за своей тысячей и письмами… в конце концов, можешь назвать нашу сделку искуплением за собственные грехи. И ни одна вонючая крыса тебя ни в чем не заподозрит, если ты будешь умным парнем, каким все тебя и считают.

– А прибавь-ка еще к двумстам пятидесяти! – проговорил я наконец. – Все-таки это не убийство.

– Какие могут быть речи об убийстве, кэптен, – проговорил он. – Небольшое дельце, совершенное по дороге на тот берег, и если ты поделишься сотней со своим инженером, он никогда и не подумает разевать свою пасть, a ты положишь на свой банковский счет девять сотенных. Вот деньги, кэптен!

– А если, пока я буду таким образом торговать бензином, к нам явится британский крейсер и застанет меня за прилавком? – произнес я, пересчитывая и проверяя купюры. – Приятная будет встреча! По закону меня должны будут расстрелять на месте.

Пожав плечами, мой собеседник поднялся из-за стола.

– Совершенно верно, кэптен, – произнес он, зевнув. – Вероятная для тебя перспектива. Но, как ты только что сам сказал, тыщонку еще следует заработать, а ведь к ней прилагаются и письма! В любом случае, я доверяюсь твоему слову, a ты, как известно, привык держать его.

– Да, – проговорил я с легким вздохом. – Я привык держать слово, мистер, однако советую впредь и далее со мной не пересекаться. Ибо никаких дружеских чувств не обещаю, не жди.

– Неужто? И всего-то? – проговорил он с усмешкой. – Я отнюдь не горю желанием вешаться тебе на шею. Так что пока, кэптен!

* * *

В такую вот ситуацию я попал. Она ненавистна мне, как горький яд, но легко говорить! Я увяз по уши, и очевидно, мне придется испить сию чашу до дна. Черт бы побрал этого шпика! Если он попадет мне в руки после того, как письма благополучно окажутся у меня, то испытает на собственной шкуре кое-какие штучки, способные приуготовить его душеньку к пребыванию на Млечном пути.

6 ноября, ночь. Северное море

Мы наконец-то в море. Весь день был для меня кошмаром, переполненным всякого рода мыслями, однако я так и не нашел способа раздобыть эти письма, кроме как получить их от неизвестной личности, плывущей на германской субмарине к этому маяку. И потом, я все-таки дал слово. Есть у меня такая причуда – выполнять собственные обещания.

Два кружка синего целлулоида доставил на борт мальчишка-посыльный перед самым отплытием. Да, все у них продумано заранее.

7 ноября

Мне пришлось объясниться со стариной Маком, моим старшим инженером. Я просто и открыто пересказал ему всю историю. Подчас честность бывает лучшей политикой, даже в тех случаях, когда ты головой вперед летишь в неприятные приключения, как я сейчас. Я отдал Маку все две сотни с полтиной, которые заранее определил, как его долю, и он сейчас устраивает дела в машинном отделении так, чтобы ни один комар носа не подточил. Не знаю уж, что он там сделал, однако скорость наша упала до трех узлов в час, так что, полагаю, нам удастся добраться до Тессела как раз между одиннадцатью и двенадцатью часами завтрашней ночи. И посему, я несколько успокоился, ибо, откровенно говоря, меня снедала тревога на тот случай, если кто-то из машинной шатии-братии догадается, что мы снижаем скорость преднамеренно. И если подобная мысль проберется им в головы, они, естественно, предадутся подозрениям, что в данный момент мне совершенно не нужно. Но как только я получу эти письма и благополучно сожгу их, то, вне сомнения, почувствую себя совершенно по-другому. Написав их, я поступил глупо, однако для того, чтобы спланировать хитроумную комбинацию, способную посадить в калошу таможню, приходится то и дело рисковать собственной свободой. Впрочем, справедливо сказано, что человек жнет то, что посеял. Во всяком случае, именно так мне кажется в этом путешествии.

Вечер того же дня.

Сегодня вечером нас перехватил большой британский эсминец, приславший шлюпку, чтобы проверить наши документы. Поверьте, я до сих пор обливаюсь холодным потом, вспоминая, как явившийся на корабль лейтенант спросил меня о том, что случилось с нашей машиной, и почему мы дымим, как старое корыто?

– Барахлит чего-то машина на этот раз, – пожаловался я ему. – Мой старший механик, мистер Макгаллен, только сегодня утром сказал мне, что для экономичности хода и увеличения скорости придется растачивать цилиндры, и он прав.

Сами понимаете, что Мак ничего подобного не говорил, однако мне нужно было хоть что-то сказать, ну и к тому же, понятно было, что явившийся ко мне офицер механиком не является, иначе он не занимался бы досмотром. Посему, как мне кажется, он проглотил мое объяснение, хотя и проявил желание спуститься в машинное отделение и переговорить с Маком.

Когда он отбыл, предварительно разрешив нам топать дальше, Мак явился, чтобы переброситься со мной парой слов.

– И как тебе этот парень, кэптен? – с ходу спросил он меня.

Я только пожал плечами.

– Мак, я знаю о нем не больше чем ты сам. А какая извилина в твоем мозгу заставляет тебя задавать этот вопрос, сын мой?

– Да так себе, пустяки, кэптен, – ответил он. – Меня только удивило, как такой простой и невежественный моряк, за которого ты его принял, может так хорошо разбираться в машинах.

– Что? – невольно переспросил я. – Что я слышу, Мак? С чего вдруг ты решил, что этот парень может знать машину?

– А то, кэптен, – в своей сухой и неторопливой манере ответил Мак, – что ты скормил ему сказочку о том, что нам-де надо растачивать цилиндры. А вот я думаю, что на эту тему тебе было б умнее промолчать, а разговор возложить на меня, как на специалиста. Профессия моя такая, двигателист, сам понимаешь. Невежественный моряк не может без риска нагородить о машине с три короба, как это сделал ты, кэптен, когда завел песню о том, что нашим цилиндрам нужна расточка.

– Но что заставляет тебя думать, что он знает о машинах больше, чем положено образованному моряку? – спросил я старого прохвоста, внутренне холодея.

Мак, однако, пребывал не в настроении, и, отвернувшись, побрел прочь. Впрочем, сделав три шага, он остановился и бросил через плечо:

– Морякам, кэптен, положено быть невежественными, это знает каждый механик. Ваш же парнюга выложил мне соотношение между температурой и давлением в котле, не считая скорости поршней и частоты открывания клапанов. А уж об азбуке содержания машины в порядке я вообще не говорю. Слушай, приятель: даже слепой мул может различить ход машины, нуждающейся в расточке цилиндров и совершенно не пропускающей пар в обратную сторону, как сейчас. Разницу ухом слышно. И я совсем не уверен в том, что офицерик этот ее не услышал. В любом случае, ежели что случится, то случится не по моей вине, и я хочу, чтобы ты понял это, не сходя с места.

И с этими словами он отбыл восвояси, добавив новую адскую тревогу к и без того снедавшим меня.

8 ноября, вечер

Я несколько приободрился. Махинация как будто бы идет как надо. Надеюсь на то, что Мак нафантазировал об этом флотском. Во всяком случае, ни одного корабля нигде не видать, и как раз к полуночи мы должны оказаться у Тессела.

Завтра, в это самое время я избавлюсь от жуткой напряженности и тревоги, и ко мне вернутся письма, если только германцы окажутся честными со мной. Кроме того, я получу семьсот пятьдесят фунтов. Такими деньгами в наше время не пренебрегают!

Однако о том парне, который втравил меня в эту историю, я не забуду. Однажды я отыщу его. Ну а пока мне надлежит в точности исполнить задание и не засы́паться, иначе придется познакомиться с расстрельной командой, после чего любые компрометирующие письма будут мне безразличны.

9 ноября, раннее утро

Сдержав свое обещание, я проследил за тем, чтобы в наших иллюминаторах не было света, кроме трех, пара из которых располагается по обе стороны моей каюты. Еще я вставил синие целлулоидные круги в средний иллюминатор на каждой стороне.

Мы прибыли к Тесселскому маяку, оказавшись в семи милях от побережья, ровно в 23:45. Прозвонив в машину: «самый малый», я спустился вниз и, согласно инструкциям, занялся иллюминаторами. После этого оставалось только ждать.

В 24:25 нас окликнули на хорошем английском с какого-то корабля, появившегося со стороны суши.

– Танкер «Ганимед», следуем из Лондона в Гук, – ответил я. – Кто вы?

Я уже несколько взмок, так как было понятно, что только военный корабль мог бродить вокруг нас в полной темноте без огней; и хотя окликали нас на совершенном английском, можно было поклясться, что голос не принадлежал офицеру британского флота. В это мгновение я мечтал только о том, чтобы на нас не натолкнулся британский флотский разведчик. Можете представить себе мои чувства.

И тут, понимаете ли, до ушей моих донесся звук, после которого у меня отлегло от сердца: звук немецкой речи. И я понял (во всяком случае, ощутил практическую уверенность в том), что на нас наткнулась германская субмарина.

Сразу после этого окликнувший нас человек решительным тоном провозгласил:

– Подходим к борту. Смотрите, чтобы без фокусов. Иначе тут же взорвем вашу посудину!

Я ничего не ответил. Сказано было с таким истинно германским чувством, что в искренности намерения сомневаться не приходилось. Пожелание исходило от сердца.

Затем по левому борту раздался новый оклик на английском, на сей раз уже с явным немецким акцентом:

– Что за корабль?

– Танкер «Ганимед», следую из Лондона в Гук, – повторил я. – Что вам нужно?

– Вы – капитан Голт?

– Да, – ответил я. – В чем дело?

– Подходим к борту, капитан, – ответил голос. – И чтобы без шуток, иначе взорвем, не сходя с места!

– Какая милая компания! – сказал я себе. – Обоим нужно непременно взорвать нас! Вежливость не присутствует в перечне дополнительных услуг, предоставляемых этими прогулочными судами!

– Это ты, «Кэтти»? – прозвучал первый голос, донесшийся из субмарины, расположившейся по нашему правому борту. Сказано было по-немецки. Затем последовало негромкое пояснение каким-то коллегам. – Это «Кэтти», S24. Пусть ждет. Мы первыми подошли к борту.

Услышав его слова, я невольно вздрогнул, так как прекрасно знал, что субмарины класса «S» представляют собой новые тысячадвухсоттонные океанские подводные лодки, недавно построенные в Германии для охоты за нашими торговыми судами, чтобы англичане потуже затянули пояса.

Затем одновременно по правому и левому борту прозвучали новые голоса, также на английском, но уже с существенной германской примесью.

– Чей это дас шип? – выпалил один из тех, что справа.

– Дайте мне зе имя этого корабля! – прогремело по левому борту, уже заметно ближе.

– Это Шульце и старый Грюнвальд, – проговорил тот, который первым окликнул меня, пересыпая слова крепкими германскими идиомами, обращенными к своему невидимому компаньону; по правде сказать, я не видел ни одного из них. Ночь была слишком темна, хотя море оставалось спокойным, как пруд.

Окрики повторились уже в несколько раздраженной манере, и первый из подплывших к нам германцев рявкнул на своих камрадов на их родном языке:

– Говорите по-английски! Герр капитан вас не понимает!

Произнесено сие было с недобрым сарказмом, отчего море вокруг корабля аж вскипело, как мне показалось, этаким зловредным хохотком; и в тот же самый момент я услышал два новых голоса, один из которых на безукоризненном английском произнес:

– Что это за корабль?

Я с усердием ребенка, читающего стишок, оттарабанил тот же текст и, в свой черед, спросил:

– A вы-то кто? И сколько вас здесь? И чего, ради всего белого света, вам нужно?

– Надо думать, той жижи, которой вы затарены, кэптен, – услышал я. – Мы намереваемся заплатить вам, и возможно, даже сделаем вам некий подарок, который обрадует вас. Однако хочу вам сказать напрямую: если вы задумали какую-то шутку, мы вас живо отправим под облака!

– Великий Боже! – проговорил я. – Еще один нашелся! Ради бога, прекратите, наконец, свои угрозы. Подобное обращение с моим старым суденышком, если я посмею вздохнуть без вашего разрешения, на пользу ему не пойдет! Или германцу становится плохо на море, пока он никого не взорвет?

– Проверите сами, если будете говорить слишком много, капитан Голт, – суровым тоном ответил мой собеседник.

Странно, что мое имя словно прилипло к их языкам. Ясно, что вся операция была спланирована от самого начала и до конца. То есть шпионов на нашем берегу развелось слишком много, в этом нетрудно усомниться.

– Здесь присутствует коммодор[44], – услышал я, как первый немец проговорил на родном языке.

Затем тот из них, кто в совершенстве владел английским, сказал:

– Мы подходим к вам по трое на каждый борт, кэптен, и начинаем заправляться. Отойдем до истечения двух часов, если вы будете действовать разумно и исполните свою роль, как подобает умному человеку. Прикажите своему инженеру подсоединить бензиновые трубопроводы. Чем скорее мы заправимся и уйдем, тем лучше будет для нас, да и для вас тоже, кэптен, так что пошевеливайтесь!

Через десять минут все шесть лодок пришвартовались, и бензин полился в их баки по шести трубопроводам со всей скоростью, которую мог предоставить наш движок.

Ну и емкие он были, однако, скажу я вам! В каждую из этих посудин мы влили по сто тридцать тонн топлива (все подлодки принадлежали к новой океанской модели «S»), пока, наконец, они не запросили отсечку и велели принять трубопроводы.

И скажу, что они не рисковали. Они отлили и опробовали бензин из каждого бака, наливая по ведерку из каждого подсоединенного шланга, проверяя его плотность и «теплотворную способность». Последнюю операцию они проводили специальным небольшим прибором с искровым прерывателем, подсоединенным к сухой батарее. Смышленые и умелые люди, но болезненно невежливые. В какой-то момент я даже подумал, что вот-вот не выдержу, однако мне позарез были необходимы эти письма, не говоря уже о жизни.

Однако, порода есть порода, и они распорядились всеми моими сигарами (то есть теми, которые им удалось найти) и выпили весь виски, оказавшийся в моей каюте. Не проявили они и желания заплатить мне, когда я выразил недовольство, однако им хватило наглости сообщить мне, что тех 750 фунтов, которые они должны были выплатить мне, вполне хватит на оплату «курева и выпивки». Тут я и осознал, как верна поговорка, гласящая, что немца можно научить работать, но джентльмена из него не сделаешь!

Итак, шестеро капитанов выпили мой виски за здоровье кайзера, выплатили мне, как было оговорено, 750 фунтов, после чего тот, которого они называли коммодором, передал мне пакет с письмами, на который я кинулся, как коршун. Сорвав шнурок, я вскрыл пакет и просмотрел его содержимое. В нем, как и следовало ожидать, находились письма, однако их должно было оказаться восемь, но мне дали всего шесть.

– Их шесть, – проговорил я, поворачиваясь к коммодору. – Писем было восемь, однако вы передали мне только шесть.

Прохвост не обнаружил ни капли стыда и не стал ничего отрицать.

– Остальные два находятся у меня в кармане, капитан, – ответил он. – В ближайшем будущем ваши услуги могут снова потребоваться нам, и эти письма, – он похлопал по карману своего мундира, – могут стать средством, способным заставить вас еще раз рискнуть, если вдруг одного денежного стимула окажется мало. Это к тому, что капитан Голт не всегда получал согласно собственным запросам.

Именно в этот момент я едва не взорвался. Вся мерзкая низость, с которой они втравили меня в эту историю, устроив к тому же подобную западню, едва не снесла крышку моего парового котла. Однако к счастью, я сдержал свои чувства, ибо, клянусь, меня уже не было бы в живых.

Так что, удержавшись от каких бы то ни было необдуманных действий, я понял, что напрасно старался раздобыть эти проклятые письма. И теперь мне оставалось только выставить этих офицеров с корабля, прежде чем я выйду из себя и учиню какое-нибудь безобразие.

– Джентльмены, – проговорил я сразу, как только сумел овладеть собственным голосом, – вам пора идти. Каждая лишняя минута вашего пребывания на моем корабле увеличивает риск для нас всех. Нет смысла оставаться…

«Бабаах!» – рявкнуло тяжелое орудие где-то поблизости; за ним, следуя друг за другом, раздались еще три выстрела, после чего у борта прогремел страшный взрыв, честное слово, сотрясший весь корабль.

– Майн Готт! – с этим криком германские офицеры дружно рванули на палубу.

Ночь вокруг сверкала огнями. По меньшей мере двадцать с гаком прожекторов освещали мой танкер по правому и по левому борту. Все было видно, как днем.

Германские офицеры с криками бросились к бортам. Подбежав к левому, я перегнулся к воде. Первая субмарина исчезала среди водоворота бурлящей, перемешанной с маслом воды. Она получила свое попадание. Две другие, находившиеся по этому борту, успели задраить люки на рубках и торопливо погружались в воду.

Пока я смотрел, слева под прожекторами сверкнуло с полдюжины ярких красных вспышек, и тут же все море взревело от разрывов снарядов тяжелой артиллерии, а левый борт «Ганимеда» передо мной взорвался вулканами огня и осколков железа.

И тут – Р-Р-Р-А-З! – вся передняя палуба вместе с тем, что было на ней, в столбе огня взлетела к небу. Снаряды угодили в передние нефтяные емкости. Вся передняя часть судна вздыбилась, будто какой-то великан ударил его в днище, затем корабль завалился на правый борт, и в невероятно ярком свете, заливавшем все вокруг, я заметил, что в нашу сторону летит еще дюжина снарядов.

Я упал на наклонившуюся палубу, покатился по ней вниз, с жуткой силой врезался в поручень, и, как мешок, свалился в море, краем глаза заметив при этом, что все вокруг следуют моему примеру.

Меня не контузило, и, не получив никаких серьезных ранений, я оказался в воде, едва ли не ледяной, обжигающей и жестокой настолько, что полная ясность сознания сразу вернулась ко мне. Со всей возможной скоростью вынырнув на поверхность, я отплевался, протер глаза и во всю глотку крикнул тем, кто меня окружал, чтобы они постарались отплыть подальше от старины «Ганимеда», прежде чем он пойдет на дно.

После этого я, так сказать, взял ноги в руки, но не успел отплыть на приемлемое расстояние, прежде чем «Ганимед» взлетел на воздух, ибо раздался сокрушительный взрыв, и капельки горящего бензина разлетелись на сотни ярдов вокруг.

Потом помню только мчавшуюся на всех парах в мою сторону моторку, и то, что мне даже пришлось крикнуть, чтобы эти дурни либо сбросили скорость, либо объехали меня стороной.

Две минуты спустя меня выловили из воды, и всего лишь через час, находясь на борту одного из британских легких крейсеров, я попал в водоворот самых оживленных нравственных порицаний в своей жизни.

Мне налили порцию рома, дали полотенце, сухую одежду, а кроме того, надо думать, для комплекта, – пару наручников и строгую рекомендацию проследовать в капитанскую каюту в сопровождении двоих особенно мускулистых и крепких джентльменов.

Я не знал названия крейсера до тех пор, пока не попал в эту каюту; где и увидел ставшие для меня памятными буквы, начинавшиеся с «А»… (дальше – военная тайна!), выложенные чистым серебром на бронзовом щите, вделанном в переднюю переборку. В любом случае, название крейсера интересовало меня куда меньше, чем предстоящее объяснение с его капитаном.

В каюте присутствовали четыре офицера в британской военной форме, сидевших вокруг стола; кроме них в ней находились пятеро из восьми германских капитанов, одетых в повседневные британские мундиры, очевидно, одолженные им офицерами крейсера. Среди них присутствовал тот тип, кого они называли коммодором, и было вполне понятно, что с ними обращаются хорошо. Все были при хорошей сигаре (я узнал запах) и без наручников.

Я выставил руки вперед, так чтобы в каюте все могли их видеть, и вопросил:

– Зачем эти украшения, джентльмены?

– Заткнись! – рекомендовал мне более высокий из двоих помянутых выше мускулистых матросов, протрубив это слово практически мне на ухо.

Помимо сего вежливого матроса, никто, как будто бы, не заметил, что я что-то сказал, поэтому я решил подождать и посмотреть, что будет дальше. Судя по лицам сидевших у стола британцев, я решил, что меня ждет крайне невеселое времяпрепровождение, и что они решают в уме, как следует поступить со мной: расстрелять из полудюжины винтовок или из одной шестидюймовой пушки. Унылая экономия препятствовала использованию шестидюймовки, что было бы для меня облегчением.

Высокий суд, не испытывая никаких сомнений, объявил меня безоговорочно виновным, ибо было абсолютно очевидно, как пишут лучшие наши романисты, пользуясь в высшей степени оригинальной фразеологией, что я взят с поличным и на месте преступления. Однако владевший английским германец постарался добиться того, чтобы у меня не осталось даже возможности оправдания, и посему объяснил, что я без возражений согласился встретить их корабли и продать топливо за тысячу фунтов наличными и за какие-то компрометирующие меня письма. Он посоветовал обыскать карманы одежды, в которой меня выудили из воды, и, наконец, достал два письма, которые отказался вернуть мне перед катастрофой, и передал их четверым суровым офицерам в качестве надгробной плиты на могилу несчастного старого капитана дальнего плавания Дж. Голта.

– И это, джентльмены, доказывает, – сказал англоязычный германец, – что человек этот совершенно чужд вам. Что он настоящий двурушник!

Я посмотрел на этого типа, гадая, с чего бы это он воспылал ко мне такой ненавистью. И тут меня осенило. По всей видимости, ему в голову втемяшилось, что я обманул его и навел крейсера на его след. Что взять с дурака. Великий боже! У меня было больше оснований бояться крейсеров, чем у него самого, и мне было больше терять, чем ему, пусть он и оказался в плену. Впрочем, не вызывало сомнений, что спорить с такими гусями бесполезно. Мне безумно хотелось врезать ему разок – прямо в солнечное сплетение, однако я не оставлял надежды.

Тем временем, офицер, распоряжавшийся этим спектаклем (надо думать, военным трибуналом), растолковывал всякие частности касательно времени и места, где и когда группа его подчиненных избавит меня от необходимости лицезреть дневной свет. Иными словами выходило, что в ближайшее же утро смерть будет иметь самое прямое отношение к Дж. Голту, капитану дальнего плавания.

Ситуация была несладкой сама по себе, но когда британец принялся качать бородой по поводу моих грехов и добавлять к несправедливости оскорбление, заявив, что я принадлежу к особо зловонной породе изменников, которая испачкает башмаки любого честного моряка, если ему вздумается вытереть их об меня, тогда я решил произнести свою маленькую речь – точнее, лебединую песню.

В полной тишине, вполне уместной после вынесения смертного приговора, я произнес:

– Джентльмены, могу ли я задать пару вопросов?

Они закивали. Осужденный всегда имеет кое-какие привилегии, которые получает одновременно с вынесением смертного приговора.

– В чем дело, капитан Голт? – спросил старший офицер.

– Куда мы идем? – ответил я вопросом, посмотрев на компас, висевший над моей головой.

Никто не отозвался; присутствующие явно не понимали, как можно задавать подобные вопросы в такой ситуации, и я поэтому продолжил:

– Насколько я вижу, мы идем курсом вест-зюйд-вест. И, судя по моему ощущению и виду этого корабля, он рассчитан на ход в тридцать узлов, а значит, мы находимся в шестидесяти милях по курсу вест-зюйд-вест от того места, где вы потопили мой корабль…

– Что за пустые слова! – невозмутимо проговорил старший офицер. – Что-то еще хотите сказать?

– Целую кучу! – отвечал я ему с той же невозмутимостью. – Что, если вместо всей этой чуши и вот этих штук, – я поднял скованные наручниками руки, – вы разворачиваете корабль, и мы возвращаемся обратно? Успеем как раз до рассвета. A вы, те временем, распорядитесь, чтобы эти штуковины сняли с меня…

– Это все, что вы можете сказать? – прервал он меня, поднимаясь в знак того, что я превысил даже права осужденного.

– Всего две вещи, – ответил я, и офицеры замерли у стола в смертоносной и спокойной любезности. – Первый вопрос из двух: я осужден за «торговлю нефтью, каковой занимался»?

– Точная формулировка, – ответил старший офицер, явно дожидаясь, чтобы я, наконец, высказался.

– Теперь второй: что может сделать субмарина, кроме как уйти на дно или подняться на поверхность, если аккумуляторы ее разряжены, а топливные баки пусты?

– Что вы хотите этим сказать, сэр? – спросил старший офицер с новой интонацией в голосе, и я заметил, что взгляды всех, кто находился в кабине, обратились ко мне.

– Я хочу этим сказать… – проговорил я очень медленно и спокойно, наслаждаясь каждой долей мгновения, – …я хочу этим сказать, что поскольку мы с бедолагой Маком все два часа закачивали забортную воду в топливные баки этих субмарин, то далеко они, во всяком случае, не уйдут… – тут я повернулся к этому немцу, любителю поговорить по-английски, – …если только вы не расскажете нам, что германские субмарины способны работать на соленой воде.

Боже! Дальше мне ничего не пришлось говорить. Вся каюта стонала от смеха. Обоим матросам пришлось бросить меня, чтобы утихомирить любителя английской речи. Потом, когда настала тишина, я приступил к объяснениям, и еще задолго до того, как я закончил, старший офицер лично, собственными руками, снял с меня наручники.

– Понимаете ли, – заключил я, – я рассказал бедняге Маку всю соль моей шутки, и мы байпасом[45] подсоединили к нефтяным насосам шланги для забора воды. Когда германцы явились к нам со своими ведерками, мы налили им чистого и добропорядочного бензина, однако когда трубопроводы протянули к бакам лодок, мы попотчевали наших гостей чистой и светлой забортной водой. И они не поняли этого. Не сумели понять!

А теперь, джентльмены, если мы вернемся назад и подождем, то получим возможность захватить и те пять лодок, которые вы не потопили. В любом случае они обречены торчать там до Судного дня, если только кто-нибудь не продаст им чего-нибудь крепче морской водицы. A сделать это будет непросто, если оставить там дозорное судно… Кстати говоря, мне хотелось бы получить эти два письма – как мне кажется, я заработал их!

Чертежи регулируемого биплана

– Послушайте, капитан Голт, – обратился ко мне за обедом мистер Харпентуотер. – Наверное, нам пора обратиться к делу и поговорить о перевозке вами моих чертежей и модели…

Я нахмурился; немедленно умолкнув, он обратился к только что вошедшему в столовую дворецкому:

– Все в порядке, Бейнс. Я позвоню, если вы мне понадобитесь.

– Очень хорошо, сэр, – ответил дворецкий и масляной струйкой вытек из комнаты в той бесшумной и беззвучной манере, каковая как будто бы является неотъемлемой принадлежностью этой человеческой породы. Мы закрыли дверь, и наступила минута молчания.

Дело было в феврале 1915 года – задолго до того, как американские парни высадились в Европе. Я оставил свою старушку «Бандангу» в гавани Балтимора и обедал в обществе моего старого друга, изобретателя Харпентуотера.

– Так вот, о модели, капитан, – начал он снова. – Какую цену назначите вы за ее перевозку вместе с чертежами на ту сторону океана?

– Насколько велика ваша модель? – перебил я его.

– Сложенная поместится в портманто[46], – объяснил он, – весит двадцать четыре фунта четыре унции.

– Сделаю эту работу за тысячу долларов, деньги на стол, – проговорил я после недолгого раздумья. – Могу провезти ее как личный багаж, раз она настолько мала. Нет смысла фрахтовать груз. Возьму ее с собой и отвезу в такси.

– И едва ли доберетесь до своего корабля живым, капитан, – проговорил он с легкой прохладцей. – Если бы это дело представлялось мне настолько простым, я никогда не обратился бы к вам, но отправил посылку по почте. Нет, сэр! Я пришлю вам ее завтра между двенадцатью и часом дня, неведомым еще даже для меня самого способом, и никто не сможет предсказать точный момент, когда именно она попадет к вам в руки. Модель вместе с чертежами будет упакована в прочный ящик и опечатана; все, что вам нужно сделать, – это передать его моим агентам в Лондоне. А уже им придется передать этот ящик в военное министерство.

– На мой взгляд здравая мысль, – сообщил я ему.

– Значит, договорились, – согласился он. – Итак я плачу вам, и начинаем.

Мистер Харпентуотер извлек из кармана толстенную пачку денег, которой можно было бы заткнуть четырехдюймовую пробоину, отделил от нее десять сотенных и пододвинул их мне.

– Вечно буду благодарен вам, капитан, – проговорил он. – Впрочем…

Он бесшумно скользнул вон из кресла, в четыре молниеносных шага оказался у двери, схватился за ручку и распахнул дверь настежь.

– Ага! – произнес он заинтересованным голосом. – И чего же вы ищете здесь, Бейнс?

– Я уронил здесь запонку, сэр, – послышался голос дворецкого. – Простите, что я нашумел, разыскивая ее.

– Да ну что вы, Бейнс, никакого шума, – произнес мистер Харпентуотер без всякого возмущения. – Ступайте наверх и соберите свои вещи. Через десять минут приходите сюда, и я рассчитаю вас.

Бейнс ничего не ответил; мистер Харпентуотер вернулся в комнату, закрыл за собой дверь и возвратился к столу.

– Подслушивал? – спросил я.

– Похоже на то, – ответил он. – В любом случае я его увольняю, ибо не потерплю в своем доме никаких подозрительных слуг мгновением дольше, как у меня появились сомнения в них!

– Логично, – согласился я, допивая кофе.

Час спустя я оставил дом, но не прошло и пяти минут после того, как за мной закрылась дверь, а шайка из пяти хулиганов уже набросилась на меня еще перед фасадом дома.

Сперва я подумал, что посчитали меня за подходящего фраера – так сказать, случайную пташку; но, вламывая в голову второму (первого я сразу успокоил ударом в живот), я услышал, как один из тех, что были сзади, завопил:

– Молоти его, как следует, ребята! На этом парне тысяча «зеленых»!

Тут я сразу вспомнил о дворецком. Похоже, что Харпентуотер не ошибся, выставив его за дверь; однако правильное решение не сулило мне никаких выгод, если я не пошевелюсь, ибо из соседнего переулка на помощь нападавшим выскочили еще двое бандитов.

Затем последовали секунд пятьдесят, отведенных мною активным действиям. Я уклонился от двух ударов кистенем, каждый из которых вполне мог проделать дыру в моей голове, и уложил третьего оппонента, но пропустил два сильных удара кастетом, и тут один из них завопил:

– Ножи, ребята! Мочи его!

Тут я понял, что время тихих игр кончилось и начинается настоящее дело.

Достав из жилетного кармана автоматический «кольт», я четыре раза нажал на спуск: «бах-бах-бах-бах!».

Если вам случалось пользоваться автоматическим пистолетом, вы, конечно, прекрасно знаете, как легко он плюется смертью. Словом, через три секунды передо мной оказались четыре распростертых тела, подстреленных в разумном и деловом стиле – предназначенном не для того, чтобы убивать, но для того, чтобы принести боль. Не считаю возможным пресекать жизнь даже подобных личностей.

Оставшиеся на ногах бросились врассыпную, а я спокойно проследовал к кораблю.

Теперь, наверно, мне следует объяснить саму ситуацию.

Мистер Харпентуотер и есть тот самый изобретатель, который придумал американскую швейную машинку с педалью и бензиновый водоподъемный насос, что вы вероятно знаете не хуже чем я. На первом изобретении он заработал полтора миллиона, на втором, судя по всему, доход превзойдет эту цифру, ибо «водоподъемный ротатор», как его называют в рекламе, «мал даже рядом с гномом»! Сказано, конечно, чисто по-американски, однако я полагаю, что в том, что этот ротатор – «вещь», сомневаться не приходится.

Итак, водоподъемный ротатор естественным образом развернул изобретательские наклонности старины Харпентуотера в сторону аэронавтики, и новейшим результатом приложения оных сделался регулируемый биплан Харпентуотера, который представляет собой то самое, чего летающие люди просили с тех пор, как только у них появились крылья, или даже точнее: с тех пор, как эти самые крылья начали у них прорезаться!

Короче говоря, если особо не вникать в подробности, недостаток всех существующих летательных аппаратов заключается в следующем: для того, чтобы аэроплан летал быстро, нужно по возможности уменьшить площадь поддерживающих его в воздухе крыльев. Это, в свой черед, означает, что подобным образом устроенная машина способна расстаться с нашей доброй terra firma[47] только на очень большой скорости. Отсюда равным образом следует, что возвращаться на землю летательный аппарат должен также на большой скорости, что при посадке сулит самые разнообразные поломки машине и человеку, если только Бог Удачи не станет между пилотом и оскорбленными законами природы. Это в отношении быстрых аэропланов.

Но если ты считаешь, что жизнь тебе дороже скорости, и предпочитаешь расставаться с землей, не торопясь, и возвращаться на нее тоже без особой спешки, нужно использовать крупные и спокойные нравом машины. А если твой самолет спокоен и никуда не торопится, это значит, что скорость как таковая не имеет значения… A вот на войне скорость необходима более всего, после стабильности.

Таким образом в вашем распоряжении оказывается секрет, заставивший Харпентуотера послать за мной, дабы обговорить доставку чертежей и модели его самолета за океан, в Англию; ибо этот широко разрекламированный джентльмен и американец германского происхождения считает себя в первую очередь обитателем страны, расположенной по сю сторону разделяющего континенты «пруда». Более того, он самым гениальным образом умеет вливаться в общества, занятые продвижением не столько американских интересов, сколько, представляете себе, «старой доброй Германии».

Остальное понять несложно. Регулируемый биплан Харпентуотера сочетает стабильность крупных самолетов – преимущество при посадках – со скоростью машин, страдающих сокращением летных плоскостей. Иными словами, взлететь на регулируемом биплане Харпентуотера, причем, с самого неровного поля, может самый неопытный авиатор. После чего он способен аккуратно и точно приземлиться на любом другом поле, столь же не подходящем для летных целей. Однако в воздухе этот биплан способен набрать скорость, заставляющую противника с излишней быстротой расходовать зенитные снаряды, а также сталь и никель для винтовочных пуль.

И все это сочетание качеств достигается (хотя бы отчасти) хитроумным изобретением мистера Харпентуотера. Как только регулируемый биплан благополучно окажется в воздухе, пилот его может с помощью особого штурвала и червячного механизма свести поверхность летных плоскостей к минимуму – хотя точная мера их исчезновения определяется скоростью аэроплана и следящего за выдвижением плоскостей регулятора.

Затем, когда авиатор пожелает спуститься, ему нужно прокрутить свой механизм в обратную сторону. При этом плоскости станут больше, как только скорость аэроплана и выдвижение винта уменьшатся. И наконец, на полностью выдвинутых плоскостях он парит, как вошедшая в пословицу невесомая пушинка чертополоха, дабы упокоиться на уже помянутом свежевспаханном поле или на чем-то еще, равным образом устраивающем авиатора.

Теперь вы знаете кое-что о регулируемом биплане Харпентуотера (во всяком случае, в той мере, в которой я готов просветить вас). И даже самый большой тугодум среди англичан может теперь понять, – пусть и осуждая, – ту жадность обладания этим изобретением, которая вдруг охватила внушительную часть американцев германского происхождения.

Теперь, если учесть, что количество подобных джентльменов в добрых Штатах исчисляется миллионами, и что они, как я уже сказал, в высшей степени соединяют свои усилия, дабы помочь своему Фатерлянду, то есть, отечеству, вы без труда поймете, против чего выступил благородный изобретатель Харпентуотер. Ибо известные представители этих глубоко чужеродных для Штатов миллионов обращались к нему с предложением крайне симпатичным, я бы сказал, но все-таки слишком уж по-германски сделанном по тону и духу. Короче говоря, они обещали ему выплатить за секрет регулируемого биплана ровно один миллион долларов наличными, при условии, что изобретатель сохранит его в тайне от прочих союзников в течение шести месяцев со дня продажи. После этого они позволяли ему обыкновенным образом использовать и продавать свои патенты, и вообще поступать согласно собственному желанию.

Очень симпатичное предложение, если бы только, как я намекнул выше, оно не было сделано в подлинно германском стиле, абсолютно непригодном для человека, свободного от рождения, – типичного самостоятельного и уже природного американского гражданина. Короче говоря, чтобы заручиться быстрым и решительным согласием мистера Харпентуотера на свое предложение, эти самоуверенные и чужеродные джентльмены самым милым и недвусмысленным образом намекнули, что в том случае, если он, мистер Харпентуотер, без промедления не примет столь щедрое предложение, то они могут забрать его и обратиться к негласной помощи своих собратьев, занимающих официальные посты. Выражаясь еще более кратко, они пригрозили изобретателю – при всей-то предлагаемой куче денег, – что, если он откажется, кое-какие их соотечественники, работающие в Департаменте зарубежной почты, обратят особое внимание на любую его попытку продать регулируемый биплан британскому, французскому или русскому правительствам и обязательно перехватят чертежи и модель по пути к адресату.

Естественно, Харпентуотер с «грохотом взорвался», насколько я понял, прекратив этим всякие дальнейшие попытки переговоров. И я верю ему! Представить себе не могу, чтобы такому человеку можно было безнаказанно угрожать. И конечно, теперь они не смогли бы вырвать из него чертежи даже парой американских зубоврачебных щипцов.

Как бы то ни было, этот мистер далеко не дурак. Обратившись к услугам собственного секретаря, он получил интересную информацию в виде нескольких фатомов официальной статистики, и в конечном счете пришел к твердой уверенности в том, что чужеродный люд вполне способен исполнить свою угрозу; ибо его собственные исследования и усилия секретаря равным образом свидетельствовали о том, что «граждане иностранного происхождения» в удивительно большом числе занимают официальные посты, начиная от копов или «блях» (быть может, это не совсем точное слово!), то есть полицейских сил Соединенных Штатов, до куда более доходных высот (или даже глубин) «политической номенклатуры».

Харпентуотер вполне очевидным для себя образом понял, что в том случае, если он отправит в Европу какое-либо конфиденциальное послание, конфиденциальным оно пробудет недолго. И тогда, следуя собственной изобретательной природе, он придумал способ обмануть врага, но к счастью, сперва опробовал его, послав дворецкого, своего старого слугу, за билетами на корабль, идущий в Англию.

Корабль отплывал в тот же самый день, и он приказал дворецкому взять пару портманто и отвезти их в его каюту.

Тактический ход принес ему знание двух вещей: во-первых, что за домом его следят, а во-вторых, что граждане иностранного происхождения готовы получить желаемое практически любой ценой.

По дороге к причалу такси, за рулем которого находился старый водитель, протаранила более мощная машина, и Харпентуотер в итоге узнал, что дворецкий находится в госпитале, a чемоданы исчезли. Впрочем, полиция обнаружила их через неделю – в заброшенном доме на Беллес-авеню. Не пропала ни одна вещь, но сами чемоданы были изрезаны на куски. Кто-то явно и усердно искал в них что-то, и Харпентуотер в точности понял, что именно.

Чуть погодя он нанял нового дворецкого, и в первый же день поймал его на излишнем любопытстве. Ничего не сказав, он стал приглядывать за дворецким. Примерно в это самое время мой корабль пришел в Балтимор, и общий друг напомнил Харпентуотеру о том, что у меня есть некая склонность к выполнению, скажем так, разных небольших, но требующих сметки поручений. Я всегда полагал, что обмануть людей несложно – если предварительно хорошенько подумать. И увы, тезис этот не смогут опровергнуть даже служащие американской таможни, хотя им-то как раз и следовало бы это сделать.

Итак, мистер Харпентуотер послал за мной, и я согласился взяться за работу. Остальное – большая часть – вам известна. Вечер того же дня застал нас уже в море.

Харпентуотер не промедлил со своим ящиком, однако германское землячество проявило куда большую прыть, так как примерно с дюжину молодцов (удивительно крепкого сложения, кстати) явились на борт перед полуднем, воспылав желанием вернуться домой на моей дряхлой «Банданге», и я не мог отказать им из-за щедрой оплаты, ибо это было бы нечестно по отношению к владельцам судна. Однако можете держать пари на собственные сапоги, я предпринял кое-какие предосторожности. Так что если бы эти ребята решили затеять в открытом море безобразие на моем корабле, не сомневайтесь: им предстояло получить полный отлуп!

Ящик на корабль принес некий боцман как раз к часу дня, и к этому времени две дюжины (точнее, двадцать три человека) моих американцев германского происхождения уже топтались в качестве пассажиров на палубах, стараясь изобразить полное отсутствие интереса к чему бы то ни было. Надо думать, компания эта уже считала чертежи и модель находящимися в своем кармане, всего лишь потому, что мерзавец-дворецкий ознакомил их с подробностями нашего скромного плана, с чего бы… ну, вы сами узнаете все своим чередом! Я мог без всякого напряжения с моей стороны выполнить свое дело, вне зависимости от того, присутствуют на корабле эти немцы или нет, причем, без всякой помощи в виде отряда армейской милиции США. «Бог помогает тем, кто сам себе помогает» – это речение всегда справедливо, и оно становится еще более справедливым в том случае, когда тебе удается помешать твоему оппоненту помочь себе! В любом случае, возвращать изобретателю тысячу долларов я не собирался. Я намеревался оставить эти деньги себе, причем, на законном основании.

Первым делом я перемолвился со своими двумя помощниками, мистером Элти и мистером Трассом, a потом послал за Виннером, старшим корабельным инженером, и поговорил с ним. После этого спустился в свою каюту, и посидел там, обдумывая, куда можно спрятать ящик с подобной ценностью.

Спустя полчаса я обнаружил подходящее место, и ящик оказался укрытым от посторонних взоров.

На следующий день все было спокойно, однако напряженность явно вызревала, и мы, капитан и оба помощника, выхаживали по кораблю, вооруженные до зубов! В каждом из карманов кителя у меня было по большому автоматическому «кольту», и это помимо любимца, пристроившегося в жилетном кармане; мистеры же Элти и Трасс были вооружены крупнокалиберными револьверами старого, но, тем не менее, эффективного образца.

Я еще раз переговорил со старшим инженером, и теперь трое подчиненных ему механиков были при оружии, не говоря уже о том, что они приготовили к действию паровой шланг в качестве последнего средства обороны. Старший инженер сообщил мне, что удержит машинное отделение, и я поверил ему… тем не менее, двадцать три вооруженных германца – a я не сомневался в том, что они вооружены – представляли собой внушительную проблему для нас семерых.

Хорошенько подумав, я послал за боцманом Келлером и описал ему положение дел. Он попросил разрешения взять матросов и кочегаров и немедленно вздуть немчуру, однако я напомнил ему, что у нас нет права даже пальцем коснуться своих пассажиров прежде, чем они совершат какое-нибудь беззаконие; и потом, нападение на них может закончиться гибелью кого-нибудь из матросов, если германцы начнут отстреливаться.

По сути дела, как я сказал далее боцману, мне приходится обращаться к нему для того лишь, чтобы обеспечить безопасность всех наших людей. И если начнется какая-нибудь заварушка, он должен отправить всех в носовой кубрик, закрыть за собой стальные двери и ни во что не вмешиваться. Видите ли, у нас насчитывалось всего шестеро матросов первой статьи, и в боевом плане они были способны не на многое даже в том случае, если были бы вооружены. А как я уже сказал, огнестрельного оружия у них не было, как и у кочегаров Виннера, поскольку на корабле имелись только те пистолеты, которыми располагали четверо инженеров, двое моих помощников и я сам.

Чем запаслись немцы, я, конечно же, не знал, но, судя по внешнему виду, все они были переодетыми в штатское опытными солдатами и в нужный момент определенно могли явить на свет целый арсенал!

Итак, я дал понять боцману, что рассчитываю на то, что он сумеет удержать своих людей от любой стычки с германцами. Еще он должен был держать у штурвала нашего человека, если только немцы не прикажут чего-то другого. Однако, чтобы он ни делал, нельзя позволить врагу ранить наших людей. Я был уверен в том, что если они ни во что не вмешаются, а поведут себя спокойно, то и немцы будут рады не трогать их.

Сложности начались прямо с первой вахты.

Для начала один из пассажиров, некий герр Деберсвинч, явился в мою каюту, чтобы поговорить. Помычав для начала и попрыгав вокруг да около, он оставил всякие претензии и откровенно заявил мне, будто бы знает, что планы и модель находятся на корабле, и уполномочен предложить мне за них пять тысяч долларов, чтобы в дальнейшем не случилось никаких неприятностей.

– Всякие неприятности на моем корабле возможны только в том случае, если я сам устрою их! – сообщил я ему.

– Но нас на борту двадцать три человека, кэптен! – проговорил он тоном, не скрывавшим наглой угрозы.

– Так-то оно так, однако! – ответил я, готовясь одним прыжком взять его, но в этот самый момент в дверь моей каюты постучали, а затем внутрь просунулись три головы.

– Эй, Деберсвинч, – произнес один из них так, словно меня вообще не существовало на свете, – что тебе сказал кэптен?

– Он сказал: немедленно убирайтесь из этой каюты! – вскипел я. – Все четверо! Живо!

Они посопротивлялись с минуту, однако Деберсвинч выставил их наружу, а затем, прежде чем выйти, повернулся ко мне и сказал:

– Мы даем вам несколько минут на размышления, кэптен. Надеюсь, вы сумеете увидеть свой путь к этим пяти тысячам долларов, если беспристрастно и честно рассмотрите факты. Но вы, конечно скажете «нет». – Тут он ухмыльнулся и, красноречиво похлопав себя по карману, давая понять, что у него там находится, добавил спокойным тоном: – Все мы – опытные солдаты, кэптен, и мы намереваемся получить свое даже в том случае, если для этого нам придется перестрелять всех вас, потопить корабль, и вернуться на берег в одной из шлюпок. Вам понятно?

– Вполне, – ответил я. – Полагаю, что мне следует сперва переговорить с обоими моими помощниками. Я дам вам ответ через десять минут.

– Хорошая мысль, кэп, – согласился он. – Я рассчитывал на то, что вы поймете, что сопротивляться бесполезно.

После этого они отправились восвояси, а я поднялся на мостик.

Оба моих помощника были заняты оживленной беседой после «чайного перекура», однако, услышав мои шаги, немедленно повернулись ко мне.

Я бросил на них короткий взгляд и кивнул в сторону штурманской рубки – стальные стены, стальные двери и все такое, – находящейся за рулевой рубкой.

– Игра началась! – проговорил я, как только они подошли ко мне. – Оба ступайте в штурманскую рубку, живо. Мистер Трасс, заверните стальные крышки задних иллюминаторов, a вы, мистер Элти, позвоните в машину мистеру Виннеру и предупредите его. Скажите, пусть держит ход в половину от полного до моего следующего приказа.

Метнувшись к двери ходовой рубки, я настежь распахнул ее.

– Пелтер, – обратился я к рулевому, – держите прямо и передайте боцману, что пассажиры начали скандалить. Затем до следующего приказа принимайте команды от него.

– Есть, сэр, – ответил матрос не без некоторых колебаний, поскольку понял, что я требую от него оставить штурвал без внимания прямо сию минуту.

– Действуйте! – приказал я. – Вам придется оставить штурвал. Боцман пришлет вас обратно, как только получит от меня соответствующее распоряжение.

– Есть, сэр, – повторил он, после чего выпустил из пальцев рукоятки штурвала и отправился выполнять поручение. Скорее всего, ему ни разу в жизни не приходилось видеть, чтобы на находящемся в море корабле штурвал оставили без присмотра.

Оставив ходовую рубку, я снова вышел на мостик. Позади меня группа германцев собралась вокруг своего герра Деберсвинча, заметившего меня и приветливо помахавшего рукой в знак того, что он идет за ответом.

Он шагнул ко мне навстречу вместе со всей шайкой, а я отошел на возвышение к моей штурманской рубке и остановился возле правой двери, которую мистер Трасс, мой второй помощник, придерживал для меня открытой.

– Итак, кэптен? – проговорил герр Деберсвинч, как только все они поднялись на бридждек[48].

– Чего вы хотите? – спросил я, изображая, будто не обратил внимания на его предшествовавшие речи.

– Слезайте со своей крыши, кэп, – ответил он. – Мы пришли за ответом. Итак, готовы ли вы передать нам чертежи и модель без лишнего шума, или собираетесь иметь неприятности?

– Не говорите ерунды, – сказал я. – Месяц будете искать, и все равно не найдете на корабле этот ящик. И если вы считаете, что я намереваюсь помогать вам, тогда вы несомненно больший олух, чем кажетесь с вида… могу и крепче сказать!

– Прекратите балаган, кэп! – проговорил германец тоном, явно свидетельствующим о том, что терпение его на пределе. – Отвечайте прямо: мир или война? Если война, просите, чтобы Господь помиловал вас, ибо через пять минут вы будете стоять передо мной на коленях и скулить как комнатная собачонка. Ну, что скажете?

– Ну, – начал я, очень неторопливым и даже задумчивым тоном, стараясь замаскировать тот факт, что я собираюсь немедленно перейти к действиям. – Что ж, мистер Деберсвинч, я не мастер говорить долгие речи, поэтому для вас у меня уготовано слово из трех букв…

Он понял смысл моего пожелания быстрее остальных и резким движением вырвал из внутреннего кармана увесистый «маузер», однако я опередил его, ибо обе мои руки в карманах сжимали рукояти пары «кольтов», и я стрелял через карманы… прямо-таки салют пятого ноября[49].

Учитывая помеху, стрелял я не совсем уж плохо, хотя, конечно, давно отрабатывал такую уловку, и продырявил при этом несколько вполне приличных пальто. Я попал герру Деберсвинчу в правое плечо, и еще раз, в левое предплечье. A потом, прежде чем его компаньоны успели прицелиться, произвел еще десять выстрелов по их ногам. Насколько помню, шесть или семь человек получили ранения в области, лежащие между лодыжкой и бедром. После чего я единственным мастерским прыжком нырнул вбок, в штурманскую рубку, а мистер Трасс захлопнул за мной дверь и запер ее на засов. И едва он это сделал, вся правая стальная стена рубки загрохотала под градом пуль, и целых полминуты, наверное, мы не могли толком слышать друг друга.

– Ей-богу! – проговорил я, когда грохот утих. – Приятно оказаться дома, вдалеке от капель этого дождя!

– Великий боже, сэр! – проговорил мистер Трасс. – Мастерская работа! Наверно, вы не одного убили?

– Ни единого, мистер, – сказал я ему. – И хочу, чтобы вы прямо сейчас поняли: если мы сумеем закончить это дело без трупов, своих или чужих, нам будет много лучше. Стреляйте себе сколько вам угодно, но только для того, чтобы причинить боль, а не затем, чтобы дать работу похоронных дел мастеру. Нам совершенно не нужно, чтобы старый добрый Дядя Сэм совал свой нос в это дело, и мне кажется, что я сумею укротить этих отбившихся от рук баранов, не отстреливая их поодиночке. Им придется еще многому научиться, и я намереваюсь выступить в качестве преподавателя… Мистер Элти, вы позвонили мистеру Виннеру?

– Да, сэр, – ответил первый помощник. – Он уже ждет их.

– Позвоните ему еще раз, – сказал я, – и скажите, чтобы не стрелял на поражение, если только этого можно избежать. Скажите еще, что я сам вот-вот позвоню ему… А теперь, мистер Трасс, помогите мне управиться с крышками передних иллюминаторов, прежде чем негодяи доберутся до них!

Стрельба к этому времени уже закончилась, и пока мистер Элти связывался со старшим инженером, мы со вторым помощником завинтили стальные оконные крышки. После этого я включил свет и, велев своим помощникам не производить ни звука, принялся слушать.

Минут десять никто из нас не шевелился; слышен был только негромкий скрип переборок чуть покачивавшегося с борта на борт корабля.

– Похоже, что вы испугали их и заставили попрятаться в щели, – проговорил мистер Трасс. – А не перебили ли вы случаем их всех, сэр?

Шутка его получила ответ, причем достаточно грубый, пока он еще говорил: раздался оглушительный грохот, который, по правде сказать, заставил меня заподозрить, что на воздух взлетел сам корабль. В буквальном смысле этого слова дернулся сам воздух в рубке, и на секунду или две в голове моей воцарилось некое головокружение, не сразу ушедшее и оставившее по себе ощутимую дурноту.

– С вами обоими все в порядке? – услышал я доносившийся откуда-то издалека собственный тусклый голос.

A потом, даже не ожидая ответа, повернулся к выходящей на правый борт двери. Она была сплющена, словно тонкий лист жести. Внизу, между косяком двери и самой дверью, появился зазор, в который я мог бы просунуть собственную руку, и сквозь него в рубку втекали тонкие завитки дыма.

Глазея на дверь, я заметил, что непонятное пение внезапно оставило мой слух, сменившись ватной тишиной. Я снова услышал скрип корабельного корпуса. Первый помощник за моей спиной неторопливым бесцветным голосом промолвил:

– Со мной все в порядке, сэр.

Тут откликнулся и второй помощник – уже более живым голосом:

– Я не ранен, сэр. А вы? Негодяи попытались взорвать нас…

Тут я заметил, что за щелью между косяком и дверью появилась чья-то физиономия, медленно и осторожно выглядывавшая из-за угла рубки. Постепенно она заняла собой всю щель. Затем ее сменила другая, еще одна и, наконец, четвертая. Мерзавцы подобрались близко к двери, и я видел, что они заглядывают внутрь со смесью страха и любопытства – скорее как напроказившие мальчишки, чем взрослые люди.

– Дверь-то устояла, – проговорил один из них.

– Как по-твоему: ударная волна оглушила их? – отозвался другой голос.

– Вполне возможно! – донеслось откуда-то слева. – Молчат, вроде. Толкни-ка дверь, Дуссоль.

Торопливо поднявшись на ноги, я на цыпочках прошел к выключателю, но не стал зажигать свет. Дав знак обоим помощникам не шевелиться, я достал из карманов оба «кольта» и начал бесшумно перезаряжать их. Через щель внизу двери в рубку проникало достаточно света, так что я мог видеть собственные действия.

Занимаясь этим делом, я услышал, как висевшая на петлях и верхнем из крупных болтов дверь скрипнула и завизжала. Нижнюю петлю с болтами как ветром унесло.

– Держится еще, – отозвался тот из них, которого назвали Дуссоль. – Доброе железо, раз выдержало взрывчатку Mark X. Жаль, что у нас с собой еще только одна канистра. В любом случае надеюсь, что эти трое у нас придремали, а это уже кое-что.

– Дело хреновое! – проговорил первый из них. – Этот тип понаделал восьмерым нашим дырки в ногах, а герру Деберсвинчу теперь еще неделю-другую придется соблюдать полный покой. Кто только учил малого так стрелять, черт бы его побрал?! А ну, возьмемся за дверь снова!

Усиленное пыхтение за дверью засвидетельствовало о приложенных физических усилиях, дверь причудливым образом завизжала и застонала, однако добрая сталь с берегов Тайна выдержала, и дверь осталась закрытой.

Наконец, они сдались.

– Надо взять те штуковины, которыми крутят кабестаны, – произнес голос того из них, который отдавал приказы. – Я бы воспользовался второй емкостью с Mark X, однако если ящик находится внутри этой рубки, мы можем причинить ему существенные повреждения. И потом, нам еще нужно потопить этот чертов корабль, когда мы оставим его!

Я уже перезарядил «кольты» и на цыпочках направился к тому месту, где сидели оба помощника.

– Мистер Элти, – обратился я к первому помощнику, – я собираюсь выйти на палубу и, если удастся, еще чуток пострелять. А вы приглядывайте за той дверью, которая по правому борту, и, когда они явятся с рукоятками кабестанов, вмажьте им по ногам. Я приперчу их из-за большого вентилятора, а затем прибегу сюда… Мистер Трасс, пойдите и откройте для меня левую дверь. Станьте возле нее с оружием в руках, чтобы немедленно впустить меня, когда подам знак. Только не растеряйтесь и не выпалите в меня по ошибке. Действуйте!

Первый помощник перешел в то место, откуда простреливалось открытое пространство у двери, a мистер Трасс, второй помощник, подошел к левой двери и выпустил меня через нее.

В воздухе уже сгущалась первая вечерняя серая дымка, что меня вполне устраивало; пригнувшись пониже, я пробрался вдоль комингса рубки к вентилятору, располагавшемуся в двух крытых брезентом проволочных коленах, и здесь присел на корточки, в полной безопасности на тот момент, сжимая рукояти пистолетов. Я слышал, как германцы переговариваются по ту сторону рубки; наконец, один из них крикнул пошедшим к кабестану, чтобы они поторопились.

– Иду! – услышал я чей-то голос, и тут впереди меня прозвучал выстрел. Сперва я решил, что это отстреливается первый помощник через брешь в правой двери, но потом раздался еще один выстрел, и на главной колодезной палубе послышались крики. После этого вразнобой прозвучала дюжина, а может и больше выстрелов.

«Какая чертовщина там творится?» – только и успел подумать я, сообразив в тот самый момент, что немцы, находившиеся за штурманской рубкой, бросились вперед по бридждеку, чтобы посмотреть, что происходит. После этого опять поднялась пальба, и я решил, что пора и мне отличиться чем-то полезным, тем более что в задней части колодезной палубы появились четыре пассажира, поспешавших вперед, заметно и отчетливо хромая. Боюсь, что улыбка моя вышла несколько ехидной, однако я постарался, чтобы они меня не заметили, ибо в руках у всех этих ребят были «маузеры», и я прекрасно понимал, что у них имеются ко мне некоторые претензии. Четверка эта явно собиралась принять участие в новом эпизоде событий.

Я не стал восхищать их видом на собственную персону. Снова опустившись на четвереньки, я быстро перебрался вдоль стенки рубки, укрывшись, наконец, за выступом палубы мостика, спрятавшего меня от этой компании «хромцов», которая продвигалась по задней части главной палубы. Тут я распрямился, на цыпочках подбежал к краю и посмотрел на переднюю часть колодезной палубы.

Там оказался Келлер, боцман! Нетрудно было понять, что человек с такой фамилией не может уклониться от драки. Находясь внутри собственной небольшой стальной полупалубы, он стрелял через один из иллюминаторов из старого флотского револьвера, который, должно быть, хранил в своем сундучке. Револьвер грохотал, словно четырехдюймовая пушка, и было понятно, что боцман явно наслаждается ситуацией; являя, впрочем, больше храбрости, чем мозгов, ибо враги могли вот-вот вломиться к нему внутрь, если бы я не появился на месте. Впрочем, сценка была достаточно любопытной: трое германцев, лежа на главной палубе, укрывались за большим кабестаном. У каждого в руках было по рукоятке от барабана, и я понял, что боцман выкатил свою артиллерию, как раз когда они похватали рукояти, стоявшие в стойке возле кабестана.

Люди, прятавшиеся за кабестаном, не пытались отстреливаться; они только смотрели из-за барабана вперед, в конец полупалубы, словно чего-то ожидая. И в следующее мгновение я понял, чего именно они ждут. Все германцы, оставившие штурманскую рубку, сгрудились с левой стороны полупалубы, вне досягаемости оружия боцмана, a еще два пассажира с опаской огибали ее переднюю оконечность, стараясь прижиматься к надстройке, так чтобы боцман не заметил их. Когда они окажутся рядом, один из них вырвет из руки Келлера выставленный револьвер, a второй выстрелит через открытый иллюминатор – и прощай, боцман, глупый и непослушный олух!

Однако, как уже говорил, я был на месте, и потому сделал пару выстрелов, аккуратно целясь пониже. Но как бежали эти немцы! А ведь я просто поцарапал их, так как намеревался всего лишь наказать и перепугать до потери сознания.

– Келлер! – взревел я. – Захлопни иллюминатор, идиот! Они подбираются вдоль надстройки и жмутся к ней. Закрой иллюминатор и убери свою пушку.

С громким щелчком захлопнулся иллюминатор Келлера, и в тот же самый момент воздух вокруг меня вскипел пулями, пущенными в меня из «маузеров» разочарованными в своем замысле германцами. Я выпустил по ним полдюжины пуль, просто для того, чтобы подбодрить, а затем рванулся к рубке, так как не забыл четверых немцев, ковылявших ко мне сзади. Впрочем, я оказался у левой двери штурманской рубки как раз вовремя, пока они еще не заняли задние трапы; если бы второй помощник не открыл передо мной дверь в то же мгновение, они превратили бы меня в решето: я слышал, как за моей спиной пули шмякаются в стальную дверь, закрывшую меня от них.

Так я целым и невредимым оказался в штурманской рубке, за закрытой дверью, гадая о том, что принесет нам ночь. Я был уверен в том, что нам необходимо придерживаться определенной жизненной линии.

Приход темноты не добавил никаких событий. Раз-другой слух донес звук чьих-то осторожных шагов по бридждеку слева от штурманской рубки. Мне показалось, что идущий был особенно осторожен, стараясь, чтобы мы его не услышали и не наградили парой пуль через иллюминатор.

Когда совершенно стемнело, я решил, что настало время воплотить в жизнь некоторые мои задумки, ибо, скажу откровенно, не намеревался задерживаться в штурманской рубке минутой дольше необходимого. Меня беспокоила вторая канистра со взрывчаткой Mark X, о которой, как я слышал, враги говорили возле рубки. В конце концов, они могли решить использовать ее против нас, и я бы сказал, что, на мой вкус, взрывов было для сегодня достаточно.

Еще я считал, что нам не худо бы посмотреть по сторонам, прежде чем открывать левую дверь. После моей небольшой вылазки было более чем вероятно, что к ней приставили караул, и я решил проверить свои подозрения, для чего начал открывать крышку одного из задних иллюминаторов.

Сделать это тихо оказалось почти невозможно, ибо крепежный винт скрипел и визжал, как расстающаяся с душой свинья. Однако я вспомнил, что в одном из ящиков завалялась масленка, и извлек ее. Внутри, как я и надеялся, еще осталось какое-то количество масла, которым я умастил чертов винт так, что он, наконец, перестал скрипеть. И полминуты спустя я без единого звука откинул стальную крышку.

Стражу нашу оказалось нетрудно засечь по огонькам сигар; их оказалось даже два, однако, обрабатывая скрипучий винт и открывая крышку иллюминатора, я узнал запах собственных сигар! Вот это уже невероятное хамство! Похоже, что каждый немец – природный пират! И я подумал, что если хочу, чтобы у меня осталась хотя бы одна сигара, нужно поторопиться.

Для начала я смазал маслом петли левой двери, чтобы вели себя потише, a после этого открыл одну из крышек по правой стороне рубки, подвергнув ее предварительно подобной же обработке. Затем я объяснил свой замысел обоим своим помощникам. Мистеру Элти, первому помощнику, надлежало стоять возле открытого иллюминатора с правой стороны рубки, a мистер Трасс был обязан следить за правой дверью. Мистеру Элти предстояло по моему слову стрелять из револьвера в открытый иллюминатор, отчего немцы-караульщики должны были со всей поспешностью броситься на ту сторону рубки. Тем временем мистер Трасс должен был открыть правую дверь, и всем нам надлежало самым осторожным образом выйти на палубу, закрыть за собой дверь и, взобравшись на крышу рулевой рубки, залечь там, приглядывая за ходом событий. Германцы должны были оставаться уверенными в том, что мы по-прежнему находимся в штурманской рубке, и я полагал, что внимательное наблюдение за ней доставит им уйму удовольствия. Ну, а если они все-таки решат воспользоваться второй канистрой с Mark X, чтобы ворваться внутрь рубки, мы сможем нанести им изрядный ущерб, прежде чем они обнаружат источник шума. Откровенно говоря, я чувствовал, что если они попытаются произвести второй взрыв, мне придется стрелять так, чтобы им мало не показалось.

Итак, замысел наш был осуществлен превосходно. Первый помощник занял место возле открытого иллюминатора, и при первом же револьверном выстреле огоньки сигар сорвались с места, чтобы установить, где и зачем пальба. Ну а мы беспрепятственно просочились в открытую левую дверь, закрыли ее и через тридцать секунд уже лежали втроем на крыше ходовой рубки, не поставив никого в известность о своем перемещении.

Через пятнадцать минут я понял, что догадка моя снова оправдалась: эти проклятые гады действительно решили пустить в ход свою вторую канистру с Mark X. Мы вовремя заметили это намерение и совместным залпом, должно быть, изрешетили диверсантам ноги. Действительно, за какие-то пять секунд или даже быстрее, все они ударились в великое бегство, так как просто не понимали, кто и как причиняет им это воздаяние, весьма, кстати, болезненное. С воплями они бежали, ковыляли и уползали во тьме! И еще до того, как все они должным образом ретировались, я спрыгнул с крыши ходовой рубки и выбросил канистру взрывчатки за борт, так как полагал, что штурманская рубка еще может понадобиться мне.

– А теперь, – распорядился я, – возвращаемся в наш уютный маленький домик. Теперь, когда мы избавились от этой взрывчатки, новых пакостей от них ждать не стоит, а я хочу хотя бы вздремнуть.

На следующий день произошла уйма всяких событий. Сон наш, как я и предполагал, никто более не нарушил, ибо немцы и так достаточно схлопотали от нас, как я, собственно и рассчитывал… Потери их были огромны, в чем я убедился, при первой возможности обозрев палубы после пробуждения.

Потом я познакомился с заготовленным, как они предполагали, сюрпризом для меня: посмотрев на контрольный компас, я понял, что ночью они развернули корабль в обратную сторону, и он уверенно, но не быстро, на половине хода, направляется в Америку. Тут я понял, что пора ковать железо, – сейчас или никогда, – и связался по телефону с мистером Виннером и машинным отделением.

– Останавливайте машину, мистер Виннер, – приказал я, – и что бы ни случилось, не пускайте ее в ход до моего распоряжения, понятно? Бедолаги повернули корабль носом к старым добрым Штатам, однако если они надеются на бесплатное путешествие домой после учиненных ими безобразий и бесчинств, то жестоко ошибаются. Наверное, они недостаточно хорошо знакомы со мной, так, мистер Виннер?

Он только хохотнул в трубку:

– Похоже, они уже кое-что заподозрили, капитан, но всю правду, вне сомнения, узнают до возвращения на американские берега. Так что останавливаю машину до следующего вашего распоряжения.

– Именно так, – согласился я. – Однако приглядывайте за шквалами. И еще: если они будут напирать на вас, и вам придется прибегнуть к помощи пара, – не увечьте, хорошо? Просто дайте возможность встряхнуться, не более того. Второй раз они к вам не полезут. Я еще не встречал человека, готового дважды пойти против струи пара!

– И я тоже, капитан, – ответил Виннер. – Но берусь за дело.

– Хорошо! – сказал я и повесил трубку.

Минуту спустя винт перестал вращаться. Через десять минут германская делегация проследовала к потолочному люку машинного отделения и начала переговоры, очень скоро превратившиеся в угрозы, и, наконец, во всякую суету вокруг потолочного люка, под которым командовал мистер Виннер.

Звуки стрельбы, наконец, приняли серьезный характер, и я уже подумывал выйти наружу и чем-то помочь, когда услышал рев паровой струи.

– Виннер решил попарить гостей, – с бодрой улыбкой произнес мистер Трасс. – Парная баня их успокоит. Они не захотят повторения сеанса!

Так и случилось. Более того, германцы окончательно утихомирились, и на несколько часов на корабле воцарилась истинно кладбищенская тишина.

Примерно к четырем часам дня наши противники пришли в отчаяние. Думается, кое-кому из них был безотлагательно необходим визит к врачу, так что они отправили ко мне на переговоры человека с белым флагом.

Он постучал в левую дверь и сквозь полудюймовый лист доброй стали объяснил цель своего прихода.

Осмотрев через разные иллюминаторы все палубы, мы открыли дверь, впустили его, а потом приступили к деловому разговору. Он хотел, чтобы я запустил машины, на что я резонно ответил, что в данный момент нос корабля обращен точно в сторону, противоположную его курсу. Последовало продолжение беседы, и я, наконец, втолковал этому типу, что именно думаю обо всех них. Я объяснил, что готов оставаться на месте до тех пор, пока все они не перемрут от гангрены, – если только они не оплатят обратный проезд, а также не внесут пять тысяч долларов на покрытие ущерба, нанесенного имуществу корабля, и еще десять тысяч – на компенсацию морального ущерба инженерам, моим помощникам и мне самому.

Сказать по правде, он воспринял новость настолько бурно, что я уже даже забеспокоился о том, что у них может не оказаться при себе столько денег, однако решил придерживаться назначенной цены. Дело в том, что я практически был уверен, что у них найдется больше, чем те пять тысяч, которые они мне предлагали, чтобы иметь возможность купить мою грешную душу за большую цену, если я проявлю желание продать ее. По чести сказать, думаю, что этим невинным младенцам даже не приходило в голову, что отнюдь не вся присутствующая в мире нравственность помечена клеймом «made in Germany». Словом, я отослал его обратно к ватаге и велел не возвращаться без денег.

Вернулся он через час с аккуратной пачкой, содержавшей всю требуемую сумму; пересчитав банкноты, я немедленно позвонил вниз мистеру Виннеру и распорядился дать полный вперед.

После этого я отослал немца и отправил на мостик мистера Трасса, а сам с мистером Элти засел в штурманской рубке караулить эту кучу долларов, ибо ни один из моих драгоценнейших пассажиров не был достоин доверия ни на цент.

В ту ночь каждые четыре часа мои помощники сменяли друг друга, и одну вахту я чисто проспал в штурманской рубке. Потом я укрепил поломанную дверь и запер левую. На мой вкус на борту корабля оставалось слишком много вооруженных чужаков. Тем не менее, ночь прошла тихо, хотя оба моих офицера признавались, что на их взгляд в воздухе, как говорится, пахнет порохом, да и мною самим владело такое же чувство.

Ближе к полудню мы заметили землю, и через два часа я приказал остановить машины: мы находились в полумиле от берега, примерно в десяти милях к северу от Балтимора.

Далее я послал своим пассажирам весть о том, что не намереваюсь подходить ближе, но если они желают сойти на берег, то должны приобрести у меня шлюпку, ибо я не могу отправить с ними на пустынное побережье ни одного из своих матросов, а тем более – офицеров. Я был с ними совершенно откровенен в этом вопросе, и через второго помощника объяснил им, что не могу поступить иначе, а раз некому будет вернуть шлюпку на корабль, то они должны заплатить за нее.

Возможно я назначил за шлюпку слишком высокую цену, ибо, в конце концов, корабельная спасательная шлюпка тысячи долларов не стоит. Готов согласиться с вами в том, что таковую нетрудно купить дешевле, чем за двести пятьдесят долларов, однако эта цена не учитывает тот нравственный ущерб, который я претерпел при предпринятой ими попытке похищения одной из моих шлюпок и спуска ее на воду.

Впрочем, для того, чтобы в открытом море снять с опор и спустить на воду шлюпку с борта покачивающегося на волне корабля, нужно определенное техническое умение! И когда это пытаются проделать люди сухопутные, тем более под огнем двух «кольтов» и четырех револьверов, зрелище приобретает комический характер, как они, в конечном счете, и установили. Ибо оба моих помощника и я сам еще раз отступили в нашу крепость в штурманской рубке, из которой открывается вид на весь корабль, от носа до кормы. Кроме того, мне удалось несколько удивительно точных попаданий.

Однако в итоге мои авантюристически настроенные пассажиры сдались, выплатили деньги и запросили мира.

Через полчаса корабль, наконец, избавился от них, и они удалились в сторону берега в собственной шлюпке под звуки куплетов некоего известного гимнописца, налегая на весла, быть может, без особой сноровки, но с явным рвением.

Спустя полтора часа после их отбытия я обнаружил еще одну причину, побудившую германцев немедленно распрощаться с нами и, не считаясь с расходами, оказаться на берегу. Ящика с чертежами и моделью как не бывало! Нашли все-таки!

До берегов старой доброй Англии, не получив в борт торпеду, мы добрались 20 марта и причалили к берегу в полдень того же дня. Закончив свои обязанности на борту, я первым же делом написал вот такое письмо этому инфернальному герру Деберсвинчу:

Пароход «Банданга».

Лондонский порт.

Дорогой герр Деберсвинч!

Надеюсь, у Вас не будет ко мне особых претензий. Тем более, что Вы получили и чертежи, и модель. Вы заплатили за них и получили купленный товар. Однако, полагаю, что кое-какие подробности могут заинтересовать Вас.

Мистер Харпентуотер, изобретатель, заплатил мне тысячу долларов за выполнение некоей работы. Она заключалась в том, что я должен был подсунуть Вам обманку. Так я и сделал, и Вам, очевидно, понравился запах успеха, достигнутого ценой пятнадцати тысяч долларов и стоимости шлюпки (неплохой, кстати, хотя акт купли-продажи был осуществлен несколько некорректно с моей стороны, так?). Кроме того, не стоит забывать и про стоимость обратного проезда и, наконец, изрядное число, скажем так, отметин, оставленных пулями моих «кольтов», представляющих собой пусть и невеликое, но надежное оружие в умелых руках.

Конечно, цена, выплаченная за обманку, оказалась слишком высокой. Видите ли, как Вы скоро узнаете от своих летных экспертов, чертежи и модель, в крайне злонамеренной манере доставленные Вами на берег, не имели ничего общего с чертежами и моделью регулируемого биплана мистера Харпентуотера. Они представляют собой комплект предварительных чертежей и экспериментальную модель, специально помещенных для отвода глаз в ящик.

И пока Вы со своим начальством усердно преследовали ложные чертежи и модель, которые мой корабль увозил на просторы Атлантики, подлинные чертежи и модель регулируемого биплана благополучно прибыли в Англию в обыкновенной посылке, отправленной по почте США, вне всяких подозрений со стороны Вашего начальства и многочисленных шпионов, использующих свое служебное положение для продвижения не американских, но германских интересов.

Изящный план, согласитесь со мной, мой дорогой герр.

Искренне Ваш,

Дж. Голт,

капитан.

Примечания

1

Возвышение пола перед алтарной преградой или иконостасом в христианском храме.

2

Месмеризм – околонаучная теория, согласно которой люди выделяют особого рода магнитную энергию или флюид, который позволяет им устанавливать телепатическую связь друг с другом. – Прим. ред.

3

Приблизительно 10 м.

4

12,5 см.

5

Вид верхних прямых (прямоугольных) парусов.

6

Бимс – в судостроении – поперечная балка, поддерживающая что-либо, находящееся сверху – палубу, платформу, крышу.

7

Анероид – безжидкостный барометр.

8

Топсель – косой треугольный или трапециевидный дополнительный парус.

9

Нактоуз – ящик, в который помещается судовой компас, иные навигационные приборы, а также фонари.

10

Оптический феномен в виде светящегося кольца. – Прим. ред.

11

Мидель, миделевое сечение (от нидерл. middel, букв. – средний, середина) – наибольшее по площади поперечное сечение тела, движущегося в воде или воздухе.

12

Лондонский мюзик-холл.

13

Фатом – морская сажень, равная шести футам или 182 см.

14

Имеется в виду эпизод из Книги Деяний Святых Апостолов – член первохристианской иерусалимской общины Ананиея и его жена Сапфира солгали апостолам и утаили часть выручки, полученной от продажи своего имения, за что их постигла Божья кара и оба умерли в один день.

15

Возможно автор имел в виду Элмота Эдварда Райта (1861–1947), врача и патолога, одного из создателей вакцины против тифа, известного своими антифеминистскими взглядами.

16

Верхняя палуба корабля между баком и средней надстройкой.

17

Le Petit Journal (фр. «Маленький журнал») – ежедневная парижская газета, выходившая с 1863 по 1944 год. Была основана Моисеем Полидором Мило. На ее страницах печатались романы Эмиля Габорио и Понсона дю Террайля.

18

По собственному желанию (лат.).

19

Насмешливо-пренебрежительное прозвище уроженца Лондона из средних и низших слоев населения.

20

Синоним дешевой поделки.

21

Улица в г. Нью-Йорке на Манхэттене, исторический центр ювелирного ремесла и ювелирных лавок. Позднее воспринималась как нью-йоркское «дно».

22

Грот-стеньга – верхняя часть грот-мачты.

23

Карл II Стюарт (1630–1685) – король Англии и Шотландии, сын казненного во время Гражданской войны Карла I. До восшествия на престол вынужден был скрываться в Англии и Франции от ищеек лорда-протектора Ричарда Кромвеля.

24

Снасти, при помощи которых прямые паруса подтягивают к реям.

25

Воронкообразное устье реки, расширяющееся в сторону моря.

26

Кабестан – разновидность корабельной лебедки для поднятия грузов: вертикальный ворот с барабаном.

27

Салливан, Джон Лоуренс (1858–1918) – американский боксер-профессионал, выступавший в супертяжелом весе и первый в современной истории чемпион мира по боксу в тяжелом весе. Последний в истории чемпион мира в тяжелом весе по боксу без перчаток по правилам лондонского призового ринга. Первый американский спортсмен, заработавший более 1 миллиона долларов.

28

Тали – подвесное грузоподъемное устройство, состоящее из подвижного и неподвижного блоков.

29

Трос из манильской пеньки – волокон дикорастущего банана. Мало намокает, не тонет.

30

Лихтер – грузовое судно, разновидность баржи.

31

В русском переводе: «Нет мира нечестивым, говорит Бог мой (Исаи. 57:21).

32

Стоун – мера веса, равная 14 фунтам или 6,34 кг. Таким образом вес Голта ближе к 95, чем к 89 кг.

33

Грузовой пароход, работающий по вольному найму, а не на конкретных линиях.

34

Санари-сюр-Мер – коммуна на юго-востоке Франции, между городами Тулон и Бандоль.

35

Единица административно-территориального деления во Франции, аналогичная округу.

36

Англии (фр.).

37

Господа лейтенанты (фр.).

38

Легкая быстроходная парусно-гребная шлюпка.

39

Здесь: Попался! Попался! Попался! (фр.)

40

Добрый вечер (фр.).

41

В рассказе обыгрывается история подлинного похищения знаменитой картины. 21 августа 1911 года «Мона Лиза» была похищена работником Лувра, итальянским мастером по зеркалам Винченцо Перуджей. Цель этого похищения так и осталась не выясненной. Возможно, Перуджа хотел возвратить «Джоконду» на историческую родину, считая, что французы «похитили» ее и забывая, что Леонардо сам привез картину во Францию. Поиски, предпринятые полицией, не принесли результата. Были закрыты границы страны, музейная администрация была уволена. Поэт Гийом Аполлинер был арестован по подозрению в совершении преступления и позже освобожден. Пабло Пикассо также находился под подозрением. Картину нашли только спустя два года в Италии – причем, виной тому был сам вор, отозвавшийся на объявление в газете и предложивший продать «Джоконду» директору галереи Уффици. Предполагается, что он собирался сделать копии и выдавать их за оригинал. Перуджу, с одной стороны, хвалили за итальянский патриотизм, с другой – дали ему небольшой тюремный срок.

42

Царь амалекитян, побежденный и взятый в плен Саулом, царем израильским, и умерщвленный затем пророком Самуилом (I Цар., 15).

43

Остров в Нидерландах, в провинции Северная Голландия, самый крупный и наиболее населенный из Западно-Фризских островов.

44

Звание в ВМС некоторых стран, выше капитана, но ниже контр-адмирала.

45

Обходным путем.

46

Дорожная сумка, чемодан. – Прим. ред.

47

Твердой землей (лат.).

48

Самая верхняя палуба на мостике гражданских судов, где располагается рулевая и штурманская рубки.

49

День Гая Фокса и сопровождающая его Ночь костров – один из самых шумных праздников в Англии. Его отмечают каждый год 5 ноября.

Content

Уильям Хоуп Ходжсон
Карнакки – охотник за привидениями (сборник)

Карнакки – охотник за привидениями

Невидимая тварь, или Странная история Горестного кинжала семейства Джарноков

Врата Чудовища

Дом среди лавров

Свистящая комната

Обитатель последнего дома

Незримый конь

Корабль с привидениями

Находка

Свинья

Похождения капитана Голта

Бриллианты прекрасной дамы

Агент таможни

Дело торговца редкостями

Обходной маневр

Банка с сахарином

Суета из-за жемчугов

Согласно полученной информации

Военная контрабанда

Немецкий шпион

Приключение с подвязкой

Нарисованная леди

Сделка с врагом

Чертежи регулируемого биплана

Примечания