Джеймс Реннер

Затворник с Примроуз-лейн

Посвящается Таннеру

– Тебя свяжут, свяжут, свяжут! Тебя в клетке всем покажут! А пушинку твою мы за-ради потехи сварим в масле из бизл-ореха!

– Сварите? – ахнул Хортон. – Этого делать нельзя! На ней ведь полно людей!

Доктор Сьюз

James Renner

THE MAN FROM PRIMROSE LANE

Copyright © 2012 by James Renner

Иллюстрации на обложке:

© Boule / shutterstock.com © hadkhanong / shutterstock.com

© Max Lashcheuski / shutterstock.com

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2018.

Пролог

О нем говорили просто – Старик с Примроуз-лейн, но частенько, сплетничая на вечерних посиделках, называли затворником, отшельником, а то и вовсе чудиком. Для патрульного Тома Сэкетта он всегда оставался Стариком с тысячей перчаток. Сэкетт звал его так потому, что на чудике всегда, даже в разгар июля, были шерстяные перчатки. И вряд ли кто еще, кроме Тома, примечал, что старикан, выбираясь из своей развалюхи, каждый раз надевал другую пару. Большинство из тех, кто жил в Западном Акроне, сталкиваясь с ним, спешили отвести глаза или перейти на другую сторону улицы. Он и правда выглядел странновато, а от таких никогда не знаешь, чего ждать. Но для Сэкетта, выросшего в паре домов от Примроузлейн, чудик был увлекательной загадкой. В подвале, вместе с коробками бейсбольных карточек и заброшенной коллекцией монет, Сэкетт хранил папку с подробной описью перчаток, виденных на старике, – черных, бежевых, синих с белой опушкой, белых с синей опушкой… А как-то раз посреди мая чудик надел перчатки с рождественскими леденцами-тросточками и северными оленями.

Пока Сэкетт ехал из участка к красному дому на Примроуз-лейн, ему пришло в голову, что он не видел Старика с тысячей перчаток с тех самых пор, как двенадцать лет назад окончил школу. Вспомнилось, как старик прошаркал тогда по улице мимо их дома – мать как раз фотографировала его младшего братишку, напялившего академическую мантию и шапочку Тома и ковылявшего по газону, путаясь в складках длинного бордового с золотом одеяния. Том здорово удивился, когда спустя несколько дней, рассматривая готовые снимки, углядел на некоторых того странного старика – всего лишь размытый силуэт вдалеке, но не узнать его было невозможно. Других фотографий этого человека, насколько Том мог судить, не существовало.

Сэкетт свернул на Примроуз-лейн, которая по сути была просто длинным, заканчивающимся тупиком проездом. И в этом проезде жил только один человек – Старик с тысячей перчаток. На крыльце, под козырьком, сидел парнишка – тот, что звонил по 911. Билли Бичем, посыльный. Через него старик поддерживал связь с внешним миром. Раз в неделю Билли подъезжал к дому на Примроуз-лейн в своем «кавальере» 1999 года выпуска, выгружал коробку со всем заказанным и принимал из рук в шерстяных перчатках список покупок на следующую неделю. Они редко разговаривали. Билли должен был привозить товары строго по списку, каким бы сумасбродным ни казался их набор. Старик дал ему кредитку на имя какого-то закрытого акционерного общества «Телемах». Кому оно принадлежало, узнать было решительно невозможно – владельцы «Теле-маха» скрывались в хитром юридическом лабиринте из многочисленных дочерних организаций. За свои хлопоты Билли получал наличными 300 долларов в месяц – неплохо для шестнадцатилетнего пацана, у которого только и есть за душой что мобильник да подержанная тачка.

Эту работу Билли унаследовал от брата, Альберта Бичема, который, в свою очередь, получил ее от двоюродного брата, Стивена Бичема, тот – от дяди, Тайлера Бичема, а от кого дядя – черт его знает, поскольку сам Тайлер уже умер. Билли был парень неболтливый и о своем приработке не рассказывал даже близким друзьям. Он гордился своим секретным бизнесом со Стариком с Примроуз-лейн – и своим умением доставать для старика всякую всячину, что бы тот ни попросил. А дело это было иногда нелегкое – к примеру, когда в списке обнаруживались «телефонный справочник г. Кливленд-Хайтс, штат Огайо», «оболочка, сброшенная цикадой» или «контейнер объемом приблизительно 10 квадратных дюймов, способный сопротивляться воздействию погодных условий Огайо на протяжении полувека». Впрочем, большей частью заказы были несложные – продукты, дешевые романы, порножурналы.

Бичемы держали свое предприятие в секрете почти тридцать лет. Лишь одно могло нарушить их обет молчания – к несчастью, именно это и случилось в смену Билли.

– Он не открывает, – сказал парнишка Сэкетту вместо приветствия. – Может, помер.

Офицер принюхался. И точно, во влажном летнем воздухе уже зловеще пованивало разложением – правда, пока еще слишком слабо, чтобы Бичем распознал запах, иначе не сидел бы так близко к двери. Сэкетт недавно обнаружил труп человека, прыгнувшего с Занесвиллского моста, – тело лежало целую неделю, поскольку в ночлежке, где обитал погибший, никто его не хватился. Так что запах этот Сэкетт узнал мгновенно. У него и сейчас при воспоминании о том, как из ноздрей бродяги, будто ожившие сопли, выползали личинки, скрутило живот.

Он взглянул на Билли и стоявшие у его ног пакеты (еда, «Хастлер», последний роман Вайнгартнера и счетчик Гейгера – последний пункт потребовал немалых усилий, да только что теперь с того?) и быстро догадался, что за дела привели Билли на Примроузлейн. Это многое объясняло. Например, почему никто никогда не видел старика в магазине. Разумеется, кто-то был у него на посылках. По мнению полицейского, Билли, как, впрочем, и его предшественники, заслуживал восхищения: пока большинство его сверстников просиживали штаны за клавиатурой и обменивались в Фейсбуке сплетнями и похабщиной, парень работал.

Сэкетт стукнул кулаком в дверь – раздался глубокий гулкий звук. Сэкетт ударил еще раз, уже сильнее.

– Полиция! – крикнул он, сделав голос на октаву ниже обычного.

Застыв, Билли выпучил на него глаза.

– У тебя есть ключ? – спросил полицейский.

Билли хохотнул:

– Чего нет, того нет.

Сэкетт всмотрелся в мутное окошко входной двери. Слишком темно, ничего не видно. Он машинально повернул стеклянную дверную ручку. Та легко поддалась. Дверь щелкнула и распахнулась, заставив при этом, казалось, вздрогнуть весь дом. В луче света взметнулось, сверкнуло мириадами звездочек и медленно осело облако пыли. Но что это? Тихий вздох? Да нет, почудилось.

– Ну ни хрена себе! – сказал Билли. – А я даже не попробовал открыть. Извините.

Сэкетт указал на крыльцо:

– Оставайся здесь. Я скоро вернусь.

Это был большой коттедж, тюдоровская постройка ХХ века. За дверью начиналась узкая прихожая, из которой крутые ступеньки вели на второй этаж. Здесь запах усилился. Не запах, а прямо-таки вонь.

– Эй?! – крикнул Сэкетт, нечаянно дав петуха, как подросток. – Есть здесь кто-нибудь?

Слева от двери он увидел узкий платяной шкаф. От него пахло кедром. Хотя прежде Сэкетт ни разу не переступал порога этого дома, он точно знал, что найдет внутри. Он не смог сдержаться – рука сама потянулась к дверце. Коробки, много коробок с надписями «разное». Верхняя стояла открытой, выставив свое содержимое напоказ: перчатки – всех цветов радуги, не меньше сотни пар. Сэкетт обернулся к лестнице и тут, уже освоившись в темноте, обнаружил кровавый след, тянущийся, скорее всего, из кухни прямиком в гостиную, в нескольких шагах левее. Судя по всему, по пыльному паркету тащили тело. Сэкетт расстегнул кобуру и, не доставая оружия, вошел в комнату.

След обрывался возле трупа. Старик с тысячей перчаток сидел в центре комнаты в луже засохшей крови, подпертый опрокинутым стулом. Кроме другого стула в углу – складного, металлического – да торшера с обтрепанным абажуром, валявшегося рядом на полу, мебели в комнате не было. Стены были полностью заставлены штабелями книг в мягких обложках – бумажные небоскребы доходили до высокого, в четырнадцать футов, потолка.

Голова мертвеца свешивалась на грудь, ноги были раскинуты. А пальцы – отрезаны.

Сэкетт, стараясь не ступить в темно-красную жижу, склонился над телом, одетым в грязную белую футболку и шорты цвета хаки. На футболке, ниже грудины, чернела дырка размером с десятицентовик – входное пулевое отверстие. Выползавшие из него личинки падали и приземлялись в подсохшую кровавую лужу со звуком легкого дождика, стучащего по окнам.

Сэкетт знал, что такие раны вызывают внутреннее кровотечение. Значит, большая часть крови на полу натекла из изувеченных рук. Сэкетт поднялся и прошел по кровавому следу на кухню. След привел его к блендеру.

– Это пальцы? – спросил Билли, глядя из дверей на толстые, покрытые плесенью обрубки в блендере. – О боже!

Юноша попытался подавить рвоту – раз, другой… на третьей попытке содержимое его желудка выплеснулось на пол, испортив Сэкетту картину преступления полупереваренным пирожком с ветчиной и сыром и «Кул-эйдом».

– Полегчало? – спросил Сэкетт.

Билли кивнул.

– В следующий раз, когда тебе скажут подождать снаружи, будешь делать как говорят?

Билли снова кивнул.

– Вот и славно.

Часть первая

Элизабет

Глава 1

Мироздание по Дэвиду Неффу

Дэвид Нефф тосковал по жене. Особенно вспоминая, как она устраивалась на диване, откинувшись на большущую подушку, поджав колени к груди, и смотрела кино по каналу «Лайфтайм» или какое-нибудь дурацкое реалити-шоу. Однажды – незадолго до ее смерти – он сказал ей, что мужчина никогда не сядет на диван таким манером, это чисто женская фишка. И он любил эту фишку. Он обожал смотреть, как она притопывает ногами в такт происходящему на экране. Когда через два месяца после похорон он разобрал наконец ее вещи, то нашел детскую фотографию, где она свернулась на родительском диване – точно в такой же позе. Он прикрепил фото на холодильник. Фотография до сих пор висела там, рядом со смешными каляками их четырехлетнего сына.

В этот вечер, как обычно по четвергам, Дэвид сидел на полу гостиной перед диваном – ее диваном – с миской консервированных спагетти и пакетом чипсов и смотрел «Губку Боба». Эту серию он видел уже раз пять, но все равно записал ее себе по «ТиВо». Сын, Таннер, спал наверху.

Когда-то Дэвид был мужчиной хоть куда, но сейчас оброс жирком. Темные волосы, седины в которых было многовато для тридцати четырех лет, отросли так, что нависали на глаза; двойной подбородок покрывала трехдневная щетина. Засохшие пятна от кетчупа на рубашке свидетельствовали о с трудом выигранной битве с не желавшим есть обед Таннером. Вокруг – руины некогда обитаемого жилища, которое словно разнесло волной от взрыва самодельной бомбы, начиненной бельем и игрушками. Два раза в месяц сюда заезжала двоюродная бабушка Таннера, собирала одежду мальчика с камина, светильников, с вентилятора на потолке, стирала и возвращала в шкаф. Она отправляла сломанных роботов в мусорное ведро, раскладывала мягкие игрушки и детали «Лего» по предназначенным для них ящикам и меняла батарейки в игрушечном рояле и пистолете с пластиковыми шариками. Таннеру и Дэвиду хватало пары дней, чтобы вернуть все в привычное для них состояние. Ни тот ни другой ничего не имели против беспорядка.

Смерть жены квалифицировали как самоубийство, поэтому ее страховку Дэвиду не выплатили, а он с тех пор не мог работать. Но они с Таннером не нуждались в деньгах. Авторские отчисления за его первую книгу «Протеже серийного убийцы» пару лет назад достигли семизначной цифры, и она по-прежнему хорошо продавалась. Отчасти – благодаря статье в «Роллинг стоун», которая объявила его «лучшим криминальным документалистом со времен Трумена Капоте». Дэвид перестал следить за своим счетом в банке, но знал, что там больше, чем ему когда-либо мерещилось в самых смелых мечтах.

За время, прошедшее со смерти жены, он успел смириться с тем фактом, что «Протеже серийного убийцы» так и останется его единственной книгой. И ладно. Лишь бы Таннер был жив-здоров, а Дэвид проживет остаток своих дней, охраняя его счастье и благополучие.

Тут кто-то постучал в дверь. Дэвид никого не ждал. Бабушка Таннера в ближайшие дни к ним не собиралась. Наверное, соседский паренек, торгующий благотворительными конфетами, подумал Дэвид и не ответил. Но стук повторился, слишком сильный для мальчика. Дэвид подошел к двери и посмотрел в глазок.

Перед дверью стоял мужчина. Тощий, очки в проволочной оправе, лысая макушка в обрамлении остатков волос. Пол. Дэвид поморщился. Он не хотел видеть Пола. Он не хотел разговаривать с Полом. Это из-за Пола он не мог переживать свою утрату так, как, по его мнению, того требовала справедливость: влачить жалкое существование без гроша в кармане и ночевать в сточной канаве с другими горемыками.

Пол Шеппард был его издателем. Это он прочел его рукопись, созданную на основе реальных заметок, оставшихся от осужденного убийцы Ронила Брюна, и углядел в ней крупицу таланта. До «Протеже» Пол был сугубо местечковым издателем и снабжал мелкие книжные магазинчики нарядной продукцией вроде «Воспоминаний кливлендского сталелитейщика» и «Кливлендского путеводителя по домам с привидениями». Но теперь он открыл контору на Манхэттене.

Дэвид неохотно открыл дверь.

– Он живой! – вскричал Пол, вздымая руки, как Франкенштейн.

– Тсс! Ребенка разбудишь. – Дэвид махнул издателю рукой, чтобы тот заходил.

– Извини.

Войдя в гостиную, Пол покачал головой и присвистнул.

– Я тут видел фильм по «Дискавери», – сказал он. – О женщине, что живет на Манхэттене, и она такая жуткая барахольщица, что вообще никогда ничего не выбрасывает. Она в своем мусоре проделала тропинку, чтобы ходить в ванную и на кухню.

– Ты это к чему?

– Тебе до нее еще далеко. Да, и родственники упрятали ее в психушку.

– Слава богу, ты мне не родственник, Пол, – улыбнулся Дэвид. – Не садись сюда! – Он бросился к креслу, на которое опускался Пол, и сбросил с него вчерашний номер «Бикон джорнал». Под газетой обнаружилась пластиковая тарелка со следами стейка быстрого приготовления «Солсбери». Дэвид швырнул тарелку в дальний угол комнаты, где она приземлилась рядом с мусорной корзиной. – Я не ждал гостей.

– Я оставил тебе двадцать сообщений. О том, что ты не помер, я догадывался только по тому, что ты обналичивал мои чеки.

Пол сел на стул, а Дэвид рухнул на диван, опрокинув на пол здоровенную бутылку газировки – к счастью, почти пустую.

– Рад тебя видеть, – честно признался он. – Как бизнес?

– Ну, ничего так, – сказал Пол, неопределенно помахав руками. – «Протеже» пока продается. Думаю, помогает то, что в половине университетов страны его проходят на курсе журналистики. Сейчас вот подписал контракт с новеньким из Питтсбурга. Сногсшибательная рукопись.

– Надеюсь, не мемуары, нет? Скажи, что не мемуары.

– Вообще-то как раз мемуары. О сталеваре-алкоголике, который попал в тюрьму за крупную кражу, а когда вышел, начал новую жизнь и собрал у себя в гараже грузовик на реактивной тяге. И кстати, ты не умрешь, если напишешь для этой книги рекламную аннотацию.

– Так ты за этим сюда явился?

– Конечно нет, – хитро улыбнулся Пол.

Из кармана куртки издатель вытащил переплетенную стопку гранок и бросил ее Дэвиду. Тот поймал стопку на лету.

На обложке красовалась зернистая черно-белая фотография залитого летним солнцем травянистого холма. На его вершине стоял с распахнутой водительской дверцей полицейский «крузер» эпохи 70-х. За машиной выстроились в ряд старые сосны со скрюченными, похожими на изуродованные артритом руки ветвями. Дэвид узнал фото – это он нашел его в архивах Кливлендского университета. Снимок места преступления, свидетельство об одном из многих нераскрытых дел, о которых он писал до того, как целиком и полностью сосредоточился на Рониле Брюне.

Название на обложке гласило: «Маленькие тайны Большого Кливленда». А внизу стояло его имя.

– Что это? – спросил Дэвид.

– Твоя новая книга. Это только макет, но специально тебе привез, чтоб ты в руках подержал. Правда, хорошая обложка?

– Великолепная обложка, Пол. Одна проблема – я этого не писал.

– Писал. Это двенадцать твоих лучших статей в «Индепендент» – о Беверли Ярош, Сэме Шеппарде, Лизе Пруэтт. Я подчистил стиль, кое-где подправил композицию – не смотри на меня так, ты тогда еще только учился выстраивать драматургию текста, – и получилась вот такая книжечка. Думаю, хорошо пойдет как пляжное чтение – и поможет читателям дожидаться следующей большой книги Дэвида Неффа.

– Я в деньгах не нуждаюсь.

– И я тоже.

– Тогда зачем?

Пол оглядел комнату, повернулся к Дэвиду:

– Напомнить тебе, что ты писатель… Как насчет небольшого лекционного тура по колледжам Новой Англии? Немножко бесплатной рекламы, а? Пообщаться с горячими фанатками?

– Горячие фанатки криминальных книжек – это в основном немолодые тетеньки, похожие на мою школьную училку по домоводству, – сказал Дэвид. – Никто не купит сборную солянку из каких-то давних историй. Если кто ими и интересовался, то уже прочел их в интернете.

Пол поднял палец:

– Но здесь не только перепечатки. Посмотри оглавление.

– «Загадочное дело Старика с Примроузлейн…» – прочел Дэвид.

– Твой новый проект, – сказал Пол. – Очередная тайна, которую ты будешь расследовать. История, которая публикуется впервые – и которая поможет продать книгу.

– Старик с Примроуз-лейн? Никогда о нем не слышал. Кто это?

– Господи! Дэвид, ты что, газет не читаешь?

Несколько секунд Пол пристально смотрел на своего друга, как будто надеясь разглядеть в его лице черты прежнего Дэвида Неффа.

– Ты же был несокрушимым оптимистом. Считал, что можешь разгадать все эти загадки. Помнишь?

– И что из этого вышло?

– Ты что, слепой, мать твою? Погляди вокруг себя. На какие деньги куплен этот дом? Игрушки? «Фольксваген» в гараже? А трастовый фонд для твоего сына? Ты распутал дело Ронила Брюна – величайший глухарь всех времен и народов.

– Теперь я только папа Таннера.

– Слушай, четыре года посидел в своей раковине – и хватит. Ты мне как-то говорил, что самое счастливое время в твоей жизни было, когда ты писал эти статьи и расследовал эти дела. Ну так вот тебе новая тайна – вперед!

– Сам подумай, не странно ли. Ты пытаешься вытащить меня из депрессии, предлагая расследовать чье-то убийство.

– Мертвых детей там нет. По крайней мере, убитых.

– В смысле – тебе о них неизвестно.

– Так тебе интересно?

Дэвид нервно потер ладони. Что это – неужели возвращается то самое чувство? Сердце забилось быстрее, по спине побежали мурашки. Да, он хорошо это помнил: неутолимая жажда запретного. То, что, должно быть, его мать чувствовала каждый раз, когда видела, как официант разливает вино по бокалам. То, что когда-то едва не погубило его собственный брак.

– Да, интересно, – прошептал Дэвид.

– Старик с Примроуз-лейн – так звали анахорета, что жил в западной части Акрона, в миле отсюда, рядом с улицей Мерриман.

– Я знаю, где Примроуз-лейн. Постой! Ты говоришь о старике, что, бывало, в разгар лета шлялся по парку в перчатках?

– О нем самом.

– Я несколько раз видел его, когда мы сюда переехали. Странный чувак. Вид у него был такой, будто идет по важному делу, но, кроме как в парке, я нигде его не встречал – ни в магазине, ни в китайской забегаловке, ни где-нибудь еще. Он никогда не смотрел тебе в глаза. У меня от него мурашки по коже бегали. Немного напоминал моего дядю Айру, когда тот напьется. Он умер, да?

– Его убили.

– У кого мог быть зуб на него, ведь он ни с кем не общался? Ограбили?

– Не похоже. Тут, кажется, что-то личное. Старику отрубили пальцы и сунули их в блендер. Разделали на фарш. Потом притащили в гостиную и выстрелили в живот. И оставили там умирать. Насколько можно судить, он еще примерно полчаса истекал кровью. Сидел там и ничего не мог сделать.

– Срань господня! Когда это случилось? Пол вдруг смущенно заерзал на стуле.

– Тело обнаружили двадцать первого июня, – сказал он. – Двадцать первого июня две тысячи восьмого года.

– Через два дня после смерти Элизабет. Пол кивнул.

– Неудивительно, что это прошло мимо меня. – Дэвид тяжело вздохнул и покачал головой. – Кто подозреваемые?

– У полиции нет версий, от слова «совсем».

– А как мужика звали по-настоящему?

– Вот тут, – ухмыльнулся Пол, – и начинается самое интересное. При покупке дома в шестьдесят девятом году он предъявил карточку социального страхования на имя Джозефа Говарда Кинга, но на самом деле это не его имя.

– Что значит – не его?

– Через год после того, как обнаружили тело, в полицию позвонили из банка. Оказалось, у этого парня было около семисот тысяч на сберегательном счете и еще три с половиной миллиона в акциях и облигациях. Под именем Джозефа Говарда Кинга он здорово вкладывался в технологии «Эппл», Гугл, и все такое. Но банк не мог разыскать его ближайших родственников и обратился в полицию. Однако к тому времени детективы уже год работали по этому делу и тоже не нашли никого из его родных. Подключили судью по делам о наследствах. Кто-то получит большой куш… как только они выяснят, кто же этот «кто-то».

– Эти деньги, возможно, и есть мотив, – сказал Дэвид. – Четыре миллиона долларов – четыре миллиона причин его убить, если ты наследник.

– Правильно. Вот только пока не объявилось ни одного родственника, претендующего на эти деньги. Поэтому судья назначил душеприказчиком Альберта Бичема. Его семья в течение многих лет обслуживала Старика с Примроуз-лейн. Судья разрешил Бичему снять деньги со счета и перенести стариковские останки из нищенской могилы на нормальное место на кладбище. Тут Бичем заявляет: «Ну на фиг эту полицию, я найму частного сыщика и отыщу его родственников». Судья говорит: «Нанимайте». По номеру соцкарточки Джозефа Говарда Кинга сыщик находит его свидетельство о рождении – с именами родителей и названием больницы, где принимали роды. В больнице он поднимает документы за годы до и после рождения Кинга.

– И находит его братьев или сестер.

Пол прицелился пальцем в Дэвида:

– Бинго! Угадал! Двумя годами раньше в той же больнице под фамилией Кинг появился на свет другой ребенок, у тех же родителей. Сестра Джозефа, Кэрол. Сыщик ликует. Он звонит этой Кэрол, чтобы сообщить ей о том, что она сорвала джекпот. Только Кэрол говорит ему, что ее брат Джо умер аж в тридцать втором году, погиб в автомобильной аварии в Беллефонте, в Пенсильвании, в возрасте шести лет. Вместе с папой и мамой. Кэрол в то время была дома, с няней.

– Он украл документы погибшего мальчика и укрылся в Акроне, в Огайо, – сказал Дэвид. Он уставился в пространство, как торчок после прихода. – Спорю, он из Беллефонта. Возможно, читал об аварии в газете, а через несколько лет, когда ему по какой-то причине понадобилось сменить имя, вспомнил про нее. Что они сейчас собираются делать с деньгами?

– Все за них бьются. Конечно, Кэрол хочет их получить. Считает, раз этот таинственный человек присвоил личность ее брата, у нее есть на это право. На нее работает довольно известный поверенный. Бичемы вроде бы приятные люди, но и они в это ввязались и наняли своего адвоката. В довершение всего засуетились глава округа и мэр. Закон гласит: если у покойного нет установленных близких родственников, деньги отходят государству. Так что город и округ тоже не прочь оттяпать себе кусок.

– А полиция?

– Полиция молчит как рыба. Но есть и еще одна загогулина.

– Ну, как же без этого…

– Среди скудных пожитков старика нашли связку замусоленных записных книжек.

Дэвид подался вперед:

– А что в записных книжках?

– Жизнеописание девчонки, с которой он, очевидно, не был знаком; отчет обо всех ее софтбольных матчах, всех школьных наградах, обо всех ее парнях, о каждой штрафной квитанции, выписанной дорожной полицией. Все подробности ее жизни записаны в этих блокнотах каракулями – предположительно почерком Старика с улицы Примроуз.

– Он что же, преследовал ее?

– Самым настойчивым образом.

– И эта девчонка тоже охотится за деньгами, так? – спросил Дэвид.

– Да нет, ей, похоже, деньги до лампочки. А зря! Эти блокноты местами – прямо-таки любовные письма. Старик по-своему очень заботился о девчонке, прости, об этой женщине. Он нигде не именует ее наследницей, но подразумевает… Короче, тебе нужно самому прочесть газетные вырезки.

Дэвид сидел на диване, уставившись в одну точку, и почесывал щетину на своем мальчишеском лице. Он перевел взгляд на фотографию двухлетнего Таннера, стоявшую на каминной полке. Волосы у малыша взлохмачены ветром с океана, что плещется у него за спиной.

– Хороший сюжет, – наконец сказал он.

– Вот именно.

– Хотя, похоже, об этом уже много писали.

Пол махнул рукой:

– Репортеры не писатели. Загадок еще много. Кто его убил, кем он был на самом деле, почему преследовал эту девчонку…

– За предложение спасибо, – сказал Дэвид. – Если бы я мог снова начать писать, ухватился бы за этот случай. Но я не могу.

– Это еще почему?

Дэвид встал.

– Пойдем в кабинет, налью тебе выпить.

* * *

Дэвид жил в просторном загородном доме с высокими потолками, построенном акронским гомеопатом в 1954 году. Архитектор определенно стремился потрафить своеобразному художественному вкусу доктора-холостяка – получился модернизм, но с отчетливой примесью сельской эстетики. Сегодня декоративные камни по обе стороны камина служили пересеченной местностью, по которой отряд пластмассовых солдат шел в наступление на кухню. Стены идущего от гостиной длинного коридора были оклеены обоями «под рогожку», приятными на ощупь, но изрядно полысевшими внизу, где о них терлась кошка предыдущих жильцов. Дэвид и Пол тихо прошли мимо комнаты Таннера. Мальчик лежал на животе, подогнув колени и выставив вверх попку, – он всегда спал только в этой позе – и сладко сопел. В конце коридора дубовые двери выходили в так называемое восточное крыло, где располагались две комнаты, разделенные широким порогом. Здесь Дэвид оборудовал себе рабочий кабинет. Полки ломились от книг, уставленных аж в три ряда и поддерживаемых фигурками персонажей «Звездных войн»; в частности, Хан Соло предохранял от падения зачитанный том «Дублинцев». В барном шкафчике стояли «Дьюарс», джин и подарок Пола – почти пустая бутылка «Джеймесона». В центре кабинета возвышался игровой автомат «Трон», увы, неисправный – лазерные машины не поддавались управлению, а на уровне с танками зловредный механизм убивал тебя, куда бы ты ни поворачивал. Дальний угол восточного крыла занимал письменный стол Дэвида – это чудище он купил на распродаже через неделю после того, как «Нью-Йорк таймс» включила его «Протеже серийного убийцы» в список пятнадцати лучших книг года. Предположительно стол когда-то принадлежал капитану знаменитого сухогруза «Эдмунд Фицджеральд». Дэвид даже подумывал, что стол проклят. «Эдмунд Фицджеральд» лежит на дне озера. Жена умерла. И с того момента, как пятеро грузчиков приволокли эту махину в дом, он не написал ни единой страницы. Над столом нависала голова бурого медведя – диковина досталась ему вместе с домом.

Дэвид открыл бар, нашарил на верхней полке стакан и поставил его перед издателем. В стакан отправились остатки «Джеймесона».

– А себе? – спросил Пол.

– Если буду пить, угроблю организм, – сказал Дэвид. – Я принимаю уже сто двадцать миллиграммов ривертина в день. Врачи говорят, с алкоголем это сочетать нельзя, вообще ни в каких дозах – печень моментально отправится к чертям. Офигенный побочный эффект, да?

Пол прищурился, глядя на стакан с виски.

– Я понял одну вещь. Меня побуждала писать моя тревога. Моя паранойя, если хочешь. А сейчас я не тревожусь уже ни о чем. – Дэвид покачал головой. – Я пытался писать. Выходит барахло. Я не смогу придумать приличную метафору, даже если мне пистолет к голове приставят. Это как… Не знаю… Как под местным наркозом. Больше нет приступов паники, нет ночных кошмаров. Но и сюжетов тоже нет. Просто не получается. Даже если бы я захотел слезть с ривертина, делать это нужно постепенно. Мой доктор предупредила – чтобы отвыкнуть от этого препарата, нужно несколько месяцев. Так что, если я говорю: «Не могу», это значит: не могу физически.

Пол опрокинул в себя виски.

– Херово, – сказал он.

– Угу!

Они помолчали. Через некоторое время послышался легкий скрип кровати под маленьким тельцем. Таннер тихо бормотал и хлюпал носом. Просыпался.

– Слушай, – сказал наконец Пол. – Всякое бывает…

– Вот этого не надо. Лучше не продолжай.

– Всему есть причины, – продолжил тем не менее Пол. – Точно говорю. Не знаю, что за история с тобой приключилась, из-за которой ты вынужден сидеть на таблетках. Но причина в ней. Скорее всего.

– Ты говоришь это человеку, жена которого врезалась на машине в стену магазина «Доллар дженерал» на скорости семьдесят миль в час?

– А почему тебя не было с ней? Потому, что ты уже тогда сидел на таблетках. Я прав?

Дэвид его не слушал.

– Вселенная абсурдна, Пол. Мы пытаемся ее осмыслить, потому что наш мозг запрограммирован повсюду искать закономерности. Мы отыскиваем порядок в хаосе и тайные знаки в обыкновенных совпадениях. Мы решаем, что россыпи звезд на небе похожи на животных, и объявляем их созвездиями. Мы вечно хотим найти смысл в том, что не имеет смысла. Если зациклиться на числе восемьдесят восемь, то начнешь видеть его повсюду. Столько клавиш у рояля, столько округов в штате Огайо… Но это ровным счетом ничего не значит.

Пол смахнул слезу, выступившую то ли от смеха, то ли от обиды за Дэвида, который больше ни во что не верил и ничего не писал.

– Кстати, о созвездиях, – сказал Пол. – Я всегда думал, что Бог специально расположил нашу планету именно так, чтобы мы могли любоваться чудесами, которыми Он наполнил вселенную.

Дэвид хотел что-то на это ответить, но его прервал заглянувший в кабинет сын.

– Пап, я пить хочу. Можно мне «Фреску»?

Мальчик едва доставал головой до дверной ручки, темные волосы во сне спутались, большие карие глаза прятались за неровной челкой. Худенький, с тонкими руками и длинными, как у пианиста, пальцами, четырехлетний Таннер с каждым днем все больше становился похож на свою покойную мать.

– Ты подумай, – сказал Пол. – Время у нас есть.

Глава 2

Тайна Спарко

Когда Дэвид познакомился с будущей женой – то есть познакомился по-настоящему, потому что за предыдущие пять недель, сидя в одной аудитории, они не сказали друг другу ни слова, и она на него ни разу даже не взглянула, – он ей совершенно не понравился.

Это произошло в Кентском университете, в подвальном помещении музыкального факультета, в классе, где пахло мелом и мокрыми тряпками. Курс назывался то ли «Музыковедение», то ли «Музыка в мировой художественной культуре», то ли еще както – они оба уже забыли. Зато хорошо помнили, что Элизабет тогда его прямо-таки возненавидела. Со страшной силой.

– Ну? – спросил профессор.

Они слушали диск с записью «Гимна простому человеку» Копленда, дребезжащей из динамиков учебного проигрывателя. Все сосредоточенно молчали, стараясь не встретиться с профессором взглядом – а то еще заставит отвечать.

– Ваши ощущения? – спросил профессор. – Какие чувства пробуждает в вас эта музыка?

На последнем ряду поднял руку загорелый юноша в футболке без рукавов. Профессор кивнул.

– Мне говядины захотелось.

Дружный одобрительный смех.

– Все верно, эта музыка звучала в рекламе говядины, – сказал профессор. – Кто еще хочет высказаться?

Оттуда, где сидел Дэвид (а сидел он у самой двери), ему было видно, как нахмурилась Элизабет, по-детски и вместе с тем женственно выпятив нижнюю губу. Ждет, чтобы ее вызвали. С первого дня занятий Дэвид наблюдал за ней из своего безопасного угла, надеясь поймать ее взгляд – и улыбнуться ей. Но она никогда не поворачивалась в его сторону. Дэвид до мельчайших подробностей изучил ее профиль – чуть вздернутый нос, круглые уши с маленькими мочками и водопад ярко-рыжих, как тлеющие угольки, волос. Она была, как пели когда-то Eagles, «смертельно прелестна». Со временем он изучил очаровательные странности ее характера. Элизабет жаждала – неосознанно, как он предполагал, – всеобщего восхищения и одобрения. Она сдавала контрольные на десять минут раньше остальных. Когда подошла ее очередь делать доклад об одном из великих композиторов, она выбрала Джона Кейджа. На презентации буквально набросилась на какого-то болвана за то, что он клевал носом во время ее выступления, и даже щелкнула его по уху, причем сильно. Однако удивительным образом ей все сходило с рук. Однажды Дэвид, прикинувшись, что роется в рюкзаке, задержался в коридоре, чтобы якобы случайно встретиться с ней. Она появилась не одна – парень, которому она съездила по уху, приглашал ее в кино. «Забудь!» – бросила она в ответ. Дэвид не мог сдержать глупой улыбки до ушей, когда она просвистела по коридору, даже не оглянувшись на несчастного придурка, который стоял как пыльным мешком ударенный. Ночами Дэвид, не в силах заснуть, часто раздумывал: что в ней такого, что его так тянет к ней? Кроме Элизабет он знал лишь одну женщину, которая могла быть такой жестокой и милой одновременно, – свою мать. Почему же Элизабет никого к себе не подпускает? Эта загадка не давала ему покоя. В глубине души он подозревал, что поиски ответа увлекают его сильнее, чем сама Элизабет, – и ему хватало ума понять, что есть в этом что-то не совсем здоровое.

– Мисс О’Доннелл?

– Это ложь, – сказала она.

– Не понял, – опешил профессор.

Элизабет махнула рукой в сторону проигрывателя с таким видом, словно там кошка нагадила.

– Это пропаганда, – заявила она. – Как религия. Предполагается, что эта вещь должна вызывать в простом рабочем человеке страстное желание служить своей стране, например, пойти во флот или в морскую пехоту, или просто вкалывать сверхурочно в «Тако Белл». Это музыка об иллюзорной американской мечте.

Дэвид смотрел, как гневно вздымается ее грудь, как пылает лицо… и внезапно сделал два неприятных открытия. Во-первых, эта девушка – ненормальная. Во-вторых – он, похоже, тоже ненормальный, потому что по какой-то неведомой причине его к ней влечет, и он ничего не может с этим поделать.

– Американская мечта – миф, – продолжала Элизабет. – Горстка тех, кто наверху, внушают всем нам, которые на дне, что мы можем подняться, если будем усердно трудиться. Но это не так. Это наша версия Вагнера. Эта музыка – опасная подтасовка.

– Американская мечта – не миф.

Только когда все, включая Элизабет, повернулись к нему, Дэвид понял, что говорит вслух. Он побагровел. «Вот блин, – отрешенно подумал он. – С пятого класса такого не случалось».

Элизабет скорчила гримасу.

– Вырастешь – поумнеешь, – сказала она, – особенно после того, как папуля перестанет платить за твое обучение.

– Очко! – воскликнул толстяк слева от нее.

– Мои родители за меня ни гроша не платят, – сказал Дэвид. – Но я на тебя обижаться не буду, потому что мне кажется, ты это просто так брякнула, без задней мысли, а на самом деле ты не такая уж стерва.

– Как ты меня назвал?

– О’кей, о’кей. – Профессор замахал руками, приглашая стороны к примирению. – Давайте, знаете ли, найдем…

– Американская мечта – не миф, – повторил Дэвид. – Для меня не миф. И, думаю, для многих в этой комнате. Если упорно трудиться, обязательно оставишь свой след в мире.

– И как ты это сделаешь? – спросила Элизабет.

– Не знаю. Есть миллион способов добиться того, чего хочешь.

– А что, если тебя собьет машина, или… Или ты поскользнешься в ванной, упадешь и сломаешь шею, или заболеешь раком? Есть миллион случайностей, которые могут тебе помешать.

– Посмотри на Стивена Хокинга. Чувак прикован к инвалидному креслу. Может двигать только одним пальцем. И он изменил все наше знание о вселенной. Ему ничто не помешало.

– Ты учишься в государственном колледже. А где учился он? Ты только подтверждаешь мое мнение. Людям нашего уровня слишком трудно достичь того, что сделал Хокинг. Разве не понятно? Мы не будем звездами, не будем президентами, мы не изменим ход истории. Мы рабочие лошадки. Морлоки. И дети наших детей будут рабочими лошадьми. И мы ничего не можем сделать, чтобы изменить наше будущее. Но такая музыка заставляет нас думать, что можем.

Дэвид покачал головой. Он уже не краснел и почему-то успокоился.

– Что у тебя стряслось? – спросил он.

– Что?

– Парень бросил? Родители развелись? Я хочу сказать, кто сделал с тобой такое? Из-за чего ты так заводишься?

– Так, хватит, – прервал их профессор.

– Жизнь это сделала, – сказала она.

– Что ж, если всего лишь жизнь, не вижу причин ныть и жаловаться, – сказал Дэвид.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

Дэвид хотел было ответить, но Элизабет схватила в охапку свои учебники и вышла из аудитории. Все проводили ее взглядом и как по команде повернулись к Дэвиду. Он пожал плечами и сел.

Посидев с минуту, он сорвался с места и побежал за ней. Но она исчезла. Поискал на лестнице, заглянул в женский туалет… Полная шиза. Найдет он ее – и что он ей скажет?

– Сюда иди, дебил, – позвала Элизабет. Она сидела за столом в темном пустом классе прямо за его спиной.

Он вошел и закрыл за собой дверь.

– Я не хотел тебя обидеть, – сказал он. – Или, может, хотел. Да, пожалуй, хотел.

Она вздохнула.

– Да какая разница. Я тебя не знаю, ты меня не знаешь. Ну и ладно, проехали.

– Я тебя знаю, – сказал он, не осмеливаясь подойти ближе. – Я знаю, что ты всегда чихаешь ровно три раза, прикрывшись левым локтем. Я знаю, ты правша, но пишешь, как левша, – значит, левшами были твои заботливые мама или папа, которые научили тебя писать еще до того, как ты пошла в первый класс. Я знаю, что когда ты нервничаешь, например, учишь новый материал, то тихо-тихо насвистываешь какую-нибудь песню Blink-182. Я знаю, что ты грызешь ногти, но не на занятиях. Я знаю, что ты раньше курила, потому что иногда машинально вытаскиваешь сумочку и открываешь отделение, где держала сигареты, но, спохватившись, закрываешь и оглядываешься, не заметил ли кто. Я знаю, что ожерелье, которое ты носишь, имеет для тебя какое-то особое значение: иногда глаза у тебя как бы застывают и ты теребишь его, чтобы прийти в себя…

Дэвид остановился. Кружилась голова, но он хотел говорить еще. Другой возможности, скорее всего, уже не будет. Он знал, что выглядит форменным психом. И того, что он наговорил Элизабет, суду вполне может хватить для запретительного ордера.

– Американская мечта – не миф, – продолжил Дэвид. – Меня оскорбляет, когда ты так говоришь. Я пахал как одержимый, чтобы попасть сюда. Когда-нибудь я сделаю что-то важное. У меня, черт возьми, будет большой дом, и люди будут говорить обо мне. Когда-нибудь я добьюсь своего. Но я не знаю, как тебе это доказать, если только ты не будешь со мной.

Элизабет не ответила. Ничего нельзя было прочитать в ее холодных карих глазах.

– Ты, наверное, самая прекрасная женщина из тех, кого я встречал, – сказал он. – Я люблю тебя, хотя мы никогда раньше даже не разговаривали. Я люблю тебя такую, какая ты есть. Твою грубость. Твой ум. Твою хрупкость. Ты просто… просто… потрясающая.

Элизабет смотрела на него целых десять секунд, прежде чем сказать:

– Можешь идти.

Позже, ночью, в комнату общежития, где жил Дэвид, постучали. Он знал, кто это. И когда открыл дверь, не ошибся. Рыжие волосы ощетинились от вечерней мокряди. Кремовая кофта из ангоры обтягивала ее грудь. Она поставила сумку на пол в коридоре.

– Ненавижу тебя, – сказала Элизабет.

– Нет, не ненавидишь.

Она вошла в комнату. Он даже не успел закрыть дверь, как почувствовал ее руки на своем теле. Они занялись любовью. А потом Элизабет сбросила кофту, и они принялись жестко трахаться. А чуть позже снова занялись любовью, при голубом свете телеэкрана.

Они лежали в темноте, Элизабет положила голову на грудь Дэвида. Он думал, что она спит, да и сам уже проваливался в сон, когда услышал ее шепот:

– У меня была сестра-близнец. Как две капли воды…

– Тсс, – сказал он и погладил ее волосы. – Я люблю тебя.

– Не надо тебе меня любить, – ответила она.

* * *

Было еще темно, когда он проснулся. Рядом никого.

Ни записки, ни надписи помадой на зеркале, никаких признаков того, что Элизабет была здесь, кроме слабого запаха мыла и дыни, ее запаха.

Дэвид нашел ее имя в списке студентов, позвонил в общежитие в Прентис-холл, но ответа не дождался. На занятия она не явилась. Он попросил знакомую девчонку с факультета американской литературы провести его в общежитие и нашел ее комнату. Даже если Элизабет была дома, к двери не подошла. Он оставил новые сообщения на автоответчике.

Через три дня после той ночи, примерно в девять вечера, в его комнате зазвонил телефон. Она плакала.

– В чем дело? – спросил он спокойно.

– Дэвид, прости меня, – проговорила она сквозь слезы. – Я так подло с тобой поступила.

– Ничего.

– Не знаю, к кому еще обратиться. Мне нужна твоя помощь.

– Что случилось?

– Я… я заказала пиццу в «ЕвроДжайро». Они всегда мне ее присылали с Кэтрин. Она должна была сегодня работать. Но вместо нее приехал какой-то парень. Я ему не открыла. Он подождал-подождал и ушел. У меня не осталось никакой еды. Ты можешь за мной приехать? Сходим куда-нибудь.

Дэвид не задавал вопросов. Да и не хотел. В конце концов, это тоже часть ее тайны.

Он зашел за ней через пять минут. По нечесаным рыжим волосам и по тому, какой беспорядок творился в комнате, он понял, что все эти дни она просидела взаперти. Он повел ее в «ЕвроДжайро», заплатил за пиццу, которую они съели пополам, запив пивом. Потом они пошли в «Палчос», крохотную пончиковую на Мэйн-стрит, рядом с университетом. Дэвид рассказывал Элизабет о своей семье и о том, как он пытается написать что-то стоящее. Но всякий раз, когда он спрашивал о ее детстве, Элизабет быстро переводила разговор на другую тему. Он не настаивал.

– Я никогда не открываю дверь мужчинам, – наконец сказала она.

А на ночь осталась у него в общежитии. И на следующее утро не ушла.

* * *

– Нет, нет, нет, – сказала она, перебирая его диски с музыкой. – Дэвид, это просто кошмар.

– Что кошмар?

– Cranberries, Эния, They Might Be Giants. Здесь нет ничего позднее девяностого года. Твои диски – это какой-то девчачий ужас.

Он пожал плечами. Они сидели на кровати, Элизабет привалилась спиной к его груди, а он обнимал ее ногами за талию. Дэвиду нравилось чувствовать вес ее тела. Закончив свою инспекцию, Элизабет отшвырнула альбом с дисками и нагнулась обуть кеды.

– Сейчас приду, – сказала она.

Элизабет вернулась через двадцать минут, придерживая подбородком высокую стопку дисков. Сгрузила их рядом с проигрывателем и выбрала один. Дэвиду никогда в жизни не пришло бы в голову включать музыку на такую громкость. Мягкий гитарный рифф, постукивание каких-то ударных (как будто кто-то бьет деревянной ложкой по колену – подумал Дэвид), чистый мужской голос – и тут песня превратилась во что-то большее, голову заполнили причудливые краски и силуэты.

– Что это?

– Led Zeppelin, – сказала она. – «Ramble On». Дэвид сидел, опершись о стену, уставившись куда-то в пространство, а она ставила все новые и новые диски, покачиваясь в такт музыке и пристально глядя на него. «Free Bird». «Roundabout». «Sympathy for the Devil». «Time». «Wreck of the Edmund Fitzgerald». «Brass in Pocket». «Bad Company». «Limelight». «Crazy on You». «Voodoo Child». «Take the Long Way Home».

– Спасибо, – сказал Дэвид. – Как я все это пропустил?

* * *

Жизнь Элизабет состояла из череды повторяющихся и строго контролируемых ритуалов, и любое отклонение от установленного графика заставляло ее прятаться в свою скорлупу, до минимума ограничивая связь с внешним миром.

Каждое утро она выпивала чашку орехового кофе, приготовленного в кофеварке, рассчитанной ровно на одну чашку. Затем подключалась к Интернету и проверяла одни и те же четыре сайта в одном и том же порядке: Plain Dealer, Beacon Journal, Hotmail и Drudge. Каждый день после занятий забирала обед в столовой Прентис-холла и приносила его домой на бежевом подносе. Исключением была лишь среда – по средам она баловала себя обедом навынос из мексиканской закусочной «Чипотле», который съедала, сидя в запертой машине и читая свежий номер «Индепендент». Однажды в среду они приехали в «Чипотле», но все места на парковке были заняты. Вместо того чтобы отправиться куда-то еще, они по настоянию Элизабет вернулись к ней в общежитие. Там она, так и не пообедав, сказала, что у нее болит голова, и залезла под одеяло. Дэвиду пришлось уйти к себе. В будние дни в половине восьмого вечера она закрывала учебники и включала «Свою игру», но никогда не произносила ответы вслух. В десять перекусывала тостом с корицей. Большую часть выходных проводила в библиотеке. Но в субботу вечером всегда исчезала.

Первые пару недель он ни о чем не спрашивал. Наступал субботний вечер, Элизабет сообщала, что у нее свои планы, и Дэвид искал чем бы заняться. Он знал, что она уезжает из кампуса, – когда он сам отправлялся с друзьями в бар, ее машины не было на стоянке. Но одним субботним вечером, когда он готовился получить обычный от ворот поворот, Элизабет спросила:

– Дэвид, сколько у тебя наличных?

– Около сорока долларов, – ответил он. – В банке. При себе ничего нет.

Она улыбнулась.

– Могу тебе одолжить, – сказала она, потянув его из постели.

Полезла в бельевой шкаф и достала комок двадцаток и десяток.

– Господи Иисусе! – ахнул Дэвид.

– Это мой игровой фонд.

– Какой-какой фонд?

– Игровой. Это… ну, не настоящие деньги.

– А с виду настоящие.

Она помотала головой.

– Они мне нужны, только чтобы получить больше денег.

Элизабет повезла его в «Уолмарт» в Равенне. Они припарковались за большим чартерным автобусом в окружении новеньких седанов.

– «Красные шляпки», – сообщила она, будто ему это о чем-то говорило. – Мне нравится играть на бегах. Ты когда-нибудь бывал на ипподроме?

Дэвид покачал головой.

– Мрачное, прокуренное место. Полно мужчин. Но если в этом разбираешься, то, когда играешь достаточно давно, шансы есть. Мне нужна была компания, я никогда не смогла бы ездить туда одна, но у меня никого нет. Вот я и нашла этих.

«Красные шляпки» оказались чем-то вроде клуба пенсионерок, и в самом деле в красных шляпах. Их было человек двадцать, они замахали Элизабет из окон и умиленно заворковали, когда вслед за ней в автобус поднялся Дэвид. Через полчаса автобус привез их в Нортфилд-парк – этакий бетонный Колизей. Элизабет держалась в центре группы и вела Дэвида за руку, а он глазел на изящных лошадок, вывозивших через маленькие воротца тележки. В ресторане висел плотный дым дешевых сигар. Они заняли несколько столиков у окна и заказали еду и пиво. Элизабет просматривала программку, представлявшуюся Дэвиду бессмысленным набором странных слов и цифр.

Она объяснила: ставки на рысистых бегах, как и на скачках, как и в жизни вообще, – это тотализатор. В отличие от футбола на бегах выигрыш зависит от числа людей, делающих ставки. Она говорила что-то о гандикапе, об иноходи, о том, спотыкалась лошадь в предыдущем заезде или нет, но Дэвид просто не мог переварить такое количество информации.

– Посмотри на эту, – сказала она, указывая в программке на лошадь под именем Секрет Святой Виктории. – Ставки десять к одному, но размещены в трех последних заездах. Хороший вариант.

Однако он поставил десять долларов на Толстяка Лампкина, потому что так звали пони во «Властелине колец». Четыре часа спустя они вместе с «Красными шляпками» снова садились в автобус. Дэвид был как в тумане. Он проиграл двести сорок долларов из денег Элизабет. Она же выглядела счастливой, потому что выиграла восемьсот.

– Теория вероятности не подвела, – сказала она. – Обычно так и бывает.

* * *

По вторникам и четвергам Элизабет играла на фортепиано в тесной комнатке в Доме музыки и ораторского искусства. Иногда он приходил полюбоваться, как она с трогательной сосредоточенностью горбится над Пуленком или Шопеном. Она улыбалась. Ей было хорошо.

Как-то они ездили на Ниагарский водопад. Дэвид сказал, что идет за выпивкой, и она, думая, что он уже вышел из номера, громко запела под душем – так по-детски искренне, что у него чуть сердце не разорвалось. «Замок на облаке» из «Отверженных». Он записал ее на микрокассетный диктофон.

Он украдкой поглядывал на Элизабет, когда они куда-нибудь собирались: на то, как она смотрится в зеркало, причесывается и морщит губы, как будто насвистывает неслышную мелодию.

Ему повезло, он один видел это. Все остальные женщины не стоят ее мизинца, думал он. Элизабет была лучше всех, потому что только он мог подобрать к ней ключик. И только она могла подобрать ключик к нему.

* * *

– Куда мы едем, пап? – спросил Таннер.

Дэвид застегнул на нем пальто, потрепал по голове и присел зашнуровать ему кеды.

– На прогулку, – сказал Дэвид.

– Но куда?

– Будет небольшое приключение.

Он взял сына за руку и повел через кухню к гаражу, где стоял подновленный канареечно-желтый «фольксваген».

– Фу! – Таннер попытался вырвать руку. – Это как когда мы ездили в музей смотреть майонез на стене?

– Мане, – поправил с улыбкой Дэвид. – Нет, дружок. Отложим уроки живописи, пока тебе не исполнится пять.

– Отложим – это как?

– Это значит, пока подождем.

Дэвид открыл дверь машины и подвинул кресло. Таннер влез на детское сиденье сзади и пристегнулся.

– Когда мне можно будет сидеть впереди?

– Когда будешь чуть повыше.

Последний раз на осмотре у педиатра им сказали, что мальчик маловат для своего возраста. Это жутко встревожило Дэвида, ночью он не мог заснуть и все думал – не напортачил ли он чего с питанием Таннера. Зря он разрешал сыну отпивать из своего стакана кока-колу. Наверное, это все из-за нее.

«Фольксваген» завелся со звуком, похожим на кашель жирного курильщика, только что преодолевшего пару лестничных пролетов. Дэвиду не хотелось выезжать на нем дальше Акрона, но он только что привел «жука» в порядок и не сомневался, что до Мэнсфилда и обратно они доберутся в целости и сохранности. Подскакивая на каждой ямке, они проехали по улице Мерриман. Когда оказались рядом с домом на Примроуз-лейн, Дэвид бросил на него взгляд – никаких признаков жизни. Двор зарос пыреем. Правда, у Дэвида он тоже зарос. Дом, похоже, до сих пор пустовал – и это была, пожалуй, единственная в этой части города свободная жилплощадь, хотя нигде не было видно таблички «Продается».

– Па, ну куда мы едем?

– Послушаем, как пела твоя мама.

* * *

Когда его книга уже попала в список бестселлеров, но Таннер еще не родился, Дэвид познакомился с юристом из Мэнсфилда – мрачным толстяком в полосатых подтяжках, поддерживающих бесформенные шерстяные штаны. Звали его Луи Башьен, и в вопросах наследства и инвестиций он был почти ясновидящим. Башьен был первым, кто посоветовал Дэвиду припрятать в надежном месте кое-какие наличные и документы. И обзавестись оружием. «Неприятности слетаются на деньги, как мухи на дерьмо, – сказал он Дэвиду четыре года назад. – Будь готов. Как настоящий скаут». Дэвид доверил Башьену свои деньги – пусть какие-то он спрячет, а другие будут крутиться и расти. Тогда же он оформил лицензию и купил ствол. И обзавелся личной ячейкой в банке напротив конторы Башьена в Мэнсфилде, в часе езды от Акрона. Элизабет понравилась идея подстраховаться на будущее. В банк – положить в ячейку десять тысяч наличными и паспорта – они поехали вместе.

По дороге домой при виде неоновой вывески музея робототехники Элизабет вдруг погрузилась в мрачное молчание – как раньше в колледже. Позже Дэвид поинтересовался, что ее расстроило. Ее ответ был, как и все в Элизабет, немножко забавен и чудовищно странен. «Видел робота на вывеске? Кто бы его ни сделал, он уже умер, и робот должен теперь торчать один в этом говенном музее. Печально».

После ее смерти Дэвид съездил в Мэнсфилд. На этот раз он положил в ячейку свое оружие – аккуратный девятимиллиметровый револьвер, какими когда-то пользовались копы, – и диктофон с микрокассетой, на которой она пела песню из «Отверженных». Он решил, что ни то ни другое дома хранить не стоит.

Дэвид и думать забыл про кассету, пока Пол не разбередил давние воспоминания. И Дэвид понял, что ему нестерпимо хочется слышать ее голос – и дать услышать его сыну.

В банке Таннер топал за ним, вцепившись в отцовскую куртку. Их провели в уютную нишу, и через минуту низенькая молчаливая женщина вынесла и поставила перед ними на стол длинный ящик. Дэвид подождал, пока она уйдет, и открыл его.

– Ух ты! – радостно вскрикнул Таннер при виде сложенных внутри пачек денег. За пачками прятался завернутый в синюю тряпку револьвер. Дэвид уловил запах ружейной смазки – злобный, безумный дух. Сверху лежал диктофон. Он вручил его Таннеру. Затем запер ящик и вернул женщине.

Они сидели в машине на парковке и слушали запись. Они прокрутили ее пять раз. Ни один из них не заплакал. Напротив, Таннер радостно подпрыгивал на заднем сиденье и кричал:

– Мне нравится ее голос! Я люблю, как она поет!

Дэвид пристегнул сына ремнем и вырулил с парковки. Когда они ехали по городу, Таннер первым увидел неоновую вывеску. В лучах заходящего солнца она бросала на силуэты окрестных домов тусклый розовый свет.

– Что это? – спросил Таннер.

– Здесь живет робот.

Таннер фыркнул:

– Не-а, нету тут робота, пап.

– Правда. Его зовут Электро.

– Это опасный робот? Как Генерал Гривус?

– Нет. Это добрый робот.

– Как ВАЛЛ-И.

– Как ВАЛЛ-И, – согласился Дэвид. – Только повыше ростом.

* * *

Мэнсфилдский музей электро– и робототехники находился в старой деловой части города, за заброшенными корпусами корпорации «Вестингауз», когда-то обеспечивавшей весь Средний Запад недорогой и надежной бытовой техникой. На этом заводе работала половина Мэнсфилда. В конце 70-х экономический пузырь лопнул, предприятие обанкротилось, а следом за ним рухнула и местная экономика. Заводы и офисы «Вестингауза» опустели; магазины и бары, обслуживавшие сотрудников корпорации, закрылись. Возможно, именно поэтому не слишком популярный музей робототехники мог себе позволить аренду старинного готического здания, в котором прежде располагался банк. Несколько лет назад Дэвиду попалась на глаза статья в «Плейн дилер» – в ней рассказывали, как директор музея пытается отреставрировать робота Электро и заново собрать его верного друга, пса Спарко, которого переехал автомобиль. В глазах у Спарко были фотоэлементы, и, если на землю перед ним светили фонариком, он «брал след». К несчастью, кто-то из инженеров оставил дверь в лабораторию открытой, и Спарко выскочил на свет фар проезжавшей машины. Дэвид все время думал о чудаке, который здесь, в Мэнсфилде, чинит роботов – в Мэнсфилде, где самым крупным из незакрывшихся предприятий осталась фабрика унитазов. А еще мысль о музее не давала ему покоя потому, что в его памяти он был неразрывно связан с Элизабет. Почему она так печалилась о судьбе этих бессмертных железных созданий?

Дэвид заехал на площадку перед музеем. Никаких других машин в этой части города он не заметил. Витрины в ближайших лавках и магазинчиках были заклеены газетами или закрашены. На другой стороне улицы на канализационной решетке грелся бродяга. Над входом пульсировала неоновая реклама: «Заходите в гости к роботу Электро».

– Круто! – сказал Таннер, отстегивая ремень.

Дэвид помог мальчику выбраться из машины и взял его за руку, не спуская глаз с бродяги. Тот даже не пошевелился.

Внутри было немилосердно жарко. Где-то шумел кондиционер, из последних сил разгоняя по музею сухой воздух. Они постояли, озираясь по сторонам. Ярко-красные стены были увешаны черно-белыми фотографиями Всемирной выставки 1939 года. На каждой из них человекоподобный робот семи футов ростом показывал какой-нибудь трюк. Вот он курит сигарету. Вот кормит хот-догом Спарко – пес-робот стоит на задних лапах с широко открытой пастью. А вот Электро пожимает руку Железному Дровосеку из «Страны Оз». Больно же, наверное, было Дровосеку.

Они подошли к билетной кассе, за которой виднелся проход, задернутый пыльной черной бархатной портьерой. С портьеры свисали, танцуя на кондиционерном ветру, клочья пыли. На прилавке – латунный колокольчик и заламинированная табличка с надписью от руки: «Звоните, вас обслужат». Дэвид потряс колокольчик, и по комнате раскатилось эхо. Из-за портьеры послышался металлический лязг, словно колокольчик был частью какой-то хитроумной ловушки и от его звука сработал механизм, опрокидывающий ящик с железяками.

– Это робот? – прошептал Таннер, сжимая руку Дэвида.

– Нет, – сказал Дэвид. – Это экскурсовод.

Через щель в занавеске протиснулся маленький, футов пять ростом, человечек с колючей на вид белой бородкой, окаймляющей подбородок. Низенький, но не карлик. Старый, но не дряхлый. Он принес с собой какой-то запах. Корица? Человечек влез на высокий табурет за прилавком. Дэвид заметил, что он держит в руке прямоугольный белый предмет. Мобильник?

– Мы хотим посмотреть на Электро, – сказал Дэвид.

Человек поднес белый предмет к горлу. И тут Дэвид понял, что это такое. Все произошло слишком быстро, объяснить Таннеру он ничего не успел – успел лишь подумать, что вот об этом, мальчик, наверное, будет потом вспоминать на кушетке у психоаналитика.

Человек за прилавком, разумеется, был директором музея. А предмет – не мобильником, а ларингофоном, которым он пользовался с тех пор, как в 2004-м в клинике Кливленда ему из горла удалили огромную опухоль вместе с гортанью. Со слухом у директора тоже было плохо, поэтому, чтобы слышать себя, он включал максимальную громкость. Когда он обратился к своим первым за три недели посетителям, раздался громовой механический голос:

– ТОЛЬКО ВЫ И МАЛЬЧИК?

Таннер давно уже не позволял Дэвиду брать себя на руки, но директор не успел даже договорить, как мальчик вскарабкался по отцовским ногам и уткнулся лицом ему в плечо. Дэвид жестом попросил директора минутку помолчать. Тот кивнул. Без сомнения, он давно привык к подобной реакции юных посетителей. Дэвид отошел к двери, аккуратно оторвал от себя сына и поставил на пол. Таннер выглянул из-за отцовской спины, снова увидел директора, опять спрятался и захныкал. Дэвид чувствовал угрызения совести, но знал – убегать домой, поджав хвост, нельзя. Это приведет только к тому, что мальчику начнут сниться страшные сны. Дэвид понял, что сейчас ему придется первый раз попросить сына взглянуть своему страху в лицо. Четыре года – не слишком ли мало для такого урока?

– Таннер! Таннер, послушай меня, – сказал Дэвид.

– Ты сказал, что это не робот. А он как живой.

– Таннер, это не робот, это человек.

Все еще дрожа, мальчик взглянул на Дэвида с укоризной. Никогда раньше он не смотрел на него так. Дэвиду стало больно. Он сказал чистую правду, а Таннер решил, что отец его обманывает. Не просто дурачится. Обманывает.

– Иногда бывает, люди поранятся, повредят себе горло, в аварии или еще как-нибудь, – сказал он. – И когда их вылечат, они не могут говорить, как говорим мы с тобой. Они прикладывают к шее специальную коробочку и говорят через нее. Но голос от этого получается очень чудной.

Таннер дрожал уже меньше. Он снова взглянул на директора, и тот помахал ему рукой.

– А почему я никогда таких раньше не видел? – спросил Таннер.

– Может, потому, что мы редко куда выходим, малыш, – ответил Дэвид. – Это я виноват.

Таннер улыбнулся, и мир снова стал прекрасным.

– А мне можно такую коробочку? – спросил он, несомненно уже воображая, как с ларингофоном на шее внезапно выпрыгивает из шкафа, когда тетя Пегги полезет туда за шваброй.

– ЛЮК, Я ТВОЙ ОТЕЦ! – произнес директор своим нечеловеческим голосом.

Таннер засмеялся, но сжал отцовскую руку.

– Кру-у-у-то!

Дэвид благодарно кивнул директору.

– Нас только двое, – сказал он, протянув десятку.

Директор сунул деньги в нагрудный карман замасленного комбинезона. Слез с табурета и откинул крышку прилавка, хотя легко мог бы пройти и под ним.

– ПРОЙДЕМТЕ СО МНОЙ, – произнес он, направляясь к стальной двери, которая некогда вела в огромное банковское хранилище и за которой теперь содержались совсем иные сокровища. Из нагрудного кармана он вытащил старинный шестидюймовый ключ и торжественно вручил его Таннеру.

Когда Таннер почувствовал тяжесть ключа в своей ладони, глаза у него стали просто квадратные. Дэвид не сомневался: сын верил, что это волшебный ключ, открывающий двери в другие миры. На вид он и правда был как из сказки. Дэвид неожиданно поймал себя на мысли, что и сам ждет: за дверью окажется таинственный лес, утопающий в золотисто-зеленых лучах фантастического светила из иной галактики.

Таннер отпустил отцовскую руку и, не колеблясь, шагнул к двери. Он вставил ключ в замочную скважину под стеклянной дверной ручкой и слегка повернул. Последовало громкое и долгое вращение шестерен, дзинь! – и дверь со скрежетом приоткрылась.

– ХОРОШО, ЧТО ВЫ ПРИШЛИ, – сказал директор. – ЭТА ДВЕРЬ ОТКРЫВАЕТСЯ ТОЛЬКО ПЕРЕД ДЕТЬМИ, А Я, КОГДА ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ЗАХОДИЛ, ОСТАВИЛ ТАМ СВОЮ ШЛЯПУ.

Таннер улыбнулся и вернул ключ директору. Когда чудесная вещица вновь исчезла в нагрудном кармане комбинезона, в глазах у него промелькнуло взрослое выражение – печаль по утрате. Таннер был уже достаточно большим мальчиком, чтобы понимать: волшебство – вещь редкая и мимолетная.

Экспозиция демонстрировала хронику человеческих попыток создать машину по своему образу и подобию. Они шли через главный зал, мимо фотографий и витрин с ранними моделями фирмы «Вестингауз» – роботами, которые пылесосили ковры и подавали бутерброды. У некоторых были дурацкие имена вроде «матушки Вашингтон».

– А Электро здесь? – спросил у отца Таннер.

– ЗДЕСЬ, МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК, ПРЯМО ЗДЕСЬ, – сказал директор и, выписав рукой такую торжественную загогулину, что обзавидовался бы любой цирковой зазывала, объявил:

– СПЕШИТЕ ВИДЕТЬ ГЛАВНЫЙ АТТРАКЦИОН!

Они прошли музей насквозь и остановились перед черным бархатным занавесом, свисающим от потолка до пола.

– УЗРИТЕ! ВЕРШИНА ЭЛЕКТРОТЕХНИЧЕСКОЙ ИНЖЕНЕРИИ! ВОПЛОЩЕНИЕ ФАНТАСТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ! МНОГОФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ ИСКУССТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК! Э-Э-Э-Э-ЭЛЕКТРО!

Спрятав ларингофон, директор потянул за шнур, и занавес начал медленно, медленно раздвигаться, открывая взорам фигуру из нержавеющей стали. Куда более человекоподобную, чем роботы из предыдущих залов, – однако менее человечную. Семь футов росту, грудь колесом – Электро смотрел на них холодными серыми глазами, собираясь то ли улыбнуться, то ли заскрежетать зубами. Он стоял раскинув руки, как ассистентка ведущего из шоу «Цена удачи», демонстрирующая зрителям новый блендер. От робота исходил характерный запах, который чувствуется вблизи водопада, – свежий запах озона.

– Вау! – закричал, запрыгав, Таннер.

– Круто, – согласился Дэвид. – А он по-прежнему может пускать пузыри?

Директор выпустил из рук шнур и сунул белую коробочку под бороду.

– НИКАК НЕ ОТВАЖУСЬ ВКЛЮЧИТЬ ЕГО, – сказал он. – БОЮСЬ, ЧТО У НЕГО ЗАМКНЕТ ВНУТРЕННОСТИ И ОН СОЖЖЕТ МНЕ МУЗЕЙ.

Таннер бросил взгляд на толстый облезший электропровод позади левой ноги Электро и на стенную розетку рядом. Дэвид покрепче взял сына за руку, на случай, если тому вдруг взбредет в голову какая-нибудь проделка в духе Франкенштейна.

– ПОСЛЕ ВЫСТАВКИ ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТОГО ГОДА ЭЛЕКТРО МНОГО ЛЕТ ЕЗДИЛ ПО СТРАНЕ И ЗАРАБАТЫВАЛ ПРИЛИЧНЫЕ ДЕНЬГИ, КОТОРЫЕ «ВЕСТИНГАУЗ» ОТКЛАДЫВАЛ В ОСОБЫЙ ФОНД, ПРЕДНАЗНАЧЕННЫЙ ДЛЯ ЕГО РЕМОНТА И ОБСЛУЖИВАНИЯ. ПРОЦЕНТЫ С ЭТОГО СЧЕТА ПОЗВОЛЯЮТ МУЗЕЮ ДО СИХ ПОР ДЕРЖАТЬСЯ НА ПЛАВУ.

– Знаешь, у него был пес, – сообщил Дэвид Таннеру. – Собака-робот.

– Правда? – Мальчик повернулся к директору: – А собака тоже здесь?

– БОЮСЬ, ЧТО НЕТ.

– Конструктор сделал так, чтобы собака, увидев луч света, шла за ним, – сказал Дэвид. – Понимаешь?

Таннер кивнул.

– Но однажды забыли закрыть на ночь дверь, и собака выбежала на улицу, где ее сбила машина.

Таннер снова посмотрел на директора:

– Так и было?

– НИЧЕГО ПОДОБНОГО, – ответил директор. Вид у него был сердитый.

– А разве не эту историю вы рассказывали репортеру пару лет назад? – спросил Дэвид. – Я вроде так запомнил.

– ТАК ОБ ЭТОМ НАПИСАЛИ. НО БЫЛО НЕ ТАК.

– Что же на самом деле случилось? – спросил Дэвид.

Директор бросил взгляд на Электро, как бы советуясь с ним. Когда он заговорил, было видно, что он волнуется.

– ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ… ЕЩЕ БОЛЕЕ СТРАННАЯ. СЛУЧИЛОСЬ ВОТ ЧТО. КАК-ТО ВЕЧЕРОМ ИНЖЕНЕР, ЕГО ЗВАЛИ СЭМЬЮЭЛ МАКГИ, ВЫШЕЛ ИЗ ЛАБОРАТОРИИ, ЧТОБЫ ЕХАТЬ ДОМОЙ. ОН СЕЛ В МАШИНУ И ТРОНУЛСЯ С МЕСТА. В ЭТО САМОЕ ВРЕМЯ НА УЛИЦУ ВЫБЕЖАЛ СПАРКО, И СЭМ ЕГО СБИЛ. СОБАКА ЗАСТРЯЛА В НИШЕ КОЛЕСА, ИЗ-ЗА ЧЕГО МАШИНА ВЛЕТЕЛА В ТЕЛЕФОННЫЙ СТОЛБ. СЭМ ПОГИБ, А ВМЕСТЕ С НИМ И ОТДЕЛ РОБОТОТЕХНИКИ «ВЕСТИНГАУЗА».

– Значит, из-за собаки случилась авария, в которой погиб ее изобретатель?

– РАЗВЕ ЭТО СПАРКО ВИНОВАТ? – Директор пожал плечами. – ЖУРНАЛИСТ ЕЩЕ КОЕ В ЧЕМ ОШИБСЯ. СПАРКО НЕ БЫЛ ОСНАЩЕН ФОТОЭЛЕМЕНТОМ И РЕАГИРОВАЛ ТОЛЬКО НА КОМАНДЫ ГОЛОСОМ. БОЛЕЕ ТОГО, ЛИШЬ НА ГОЛОС ЭЛЕКТРО.

– Но как же Спарко вышел? – спросил Таннер.

– ВОТ В ЭТОМ И ЗАГВОЗДКА. УБОРЩИК УТВЕРЖДАЛ, ЧТО ЗАПЕР ДВЕРЬ НА НОЧЬ. ЕСЛИ ОН НЕ СОЛГАЛ, СОБАКА МОГЛА ВЫСКОЧИТЬ ПО ЕДИНСТВЕННОЙ ПРИЧИНЕ.

Директор холодно взглянул на Электро. Дэвиду вдруг показалось, что робот прислушивается к ним. И только притворяется мертвым механизмом.

– НЕ БЕЗ УЧАСТИЯ ЭЛЕКТРО. СОБАКА МОГЛА ОКАЗАТЬСЯ НА УЛИЦЕ, ТОЛЬКО ЕСЛИ БЫ ЭЛЕКТРО ПОЗВАЛ ЕЕ.

И директор повел их по музею дальше, к моделям роботов, созданных позднее, другими инженерами «Вестингауза», тоже уже покойными.

– Папа, – прошептал Таннер.

– Что, дружище?

– Папа, это жутко классная история!

* * *

По пути домой они считали звезды. Дэвид слышал где-то – хотя понятия не имел, правда это или нет, – что в летнем небе можно увидеть ровно 88 созвездий.

– Вот это можешь назвать?

– Большая Медведица! – закричал Таннер. – Кто ж ее не знает? Пап, а кто повесил звезды в небе?

Дэвид вздрогнул. Однажды он сам задал этот же вопрос. Одно из самых ранних воспоминаний детства: они с мамой едут в машине (он на переднем сиденье, никаких ремней безопасности, естественно), ему два, может, два с половиной года; за окном – заводы Кливленда, изрыгающие огонь. Перед работой мать отвозила его из Лейквуда в Бедфорд к няне. Как только они проезжали эти огни, появлялись звезды. В пять часов утра, не ночью, как сейчас. И он каждый день задавал матери этот вопрос. Недобрый знак. Больше всего Дэвид втайне боялся, что когда сын вырастет, то станет таким же, как его отец.

Но все-таки он ответил, как когда-то ему ответила мать.

– Бог, – сказал он, хотя больше не верил в это.

– Почему? – спросил Таннер.

– Некоторые люди думают, для того, чтобы мы могли видеть, как они прекрасны.

– Точно! Звезды красивые. Мне они нравятся.

Таннер молчал. Дэвид хотел было включить радио, но сын вновь спросил:

– А как ты думаешь, зачем Бог повесил звезды? Задачка, что тут скажешь. Да и малышу пока только четыре года.

– Наверное, чтобы индейцы могли читать ночью, когда еще не изобрели электричество, – сказал наконец Дэвид.

Вскоре Таннер заснул. Когда он уже вовсю посапывал на заднем сиденье, Дэвид позвонил Полу на мобильный. Тот ответил после первого же гудка.

– Я в деле, – сказал Дэвид.

Глава 3

Ментальные сигареты

– Куда это мы едем? – спросила Элизабет.

Она откинулась на спинку пассажирского сиденья его первой машины, «монте-карло» 1979 года выпуска, задрав босые ноги на приборный щиток. Они пробирались по извилистым улицам и переулкам Кента. Элизабет подстригла волосы. Она надела облегающий белый топик: примеряя его в магазине, она успела заметить, каким взглядом Дэвид смотрел на ее грудь и открытые плечи.

– В «Палчос», – сказал он.

– Зачем?

– За пончиками.

– Дэвид, мы вообще-то должны быть у китайцев через пять минут! – рявкнула она. – Какие пончики, ты беременный, что ли?

Семь месяцев назад они впервые вместе пошли в «Палчос». В памяти Элизабет тот эпохальный вечер уже затерялся в длинной череде не стоящих ее внимания серых будней, но Дэвид помнил его в мельчайших подробностях.

Они припарковались, и Дэвид, быстро обежав машину, открыл Элизабет дверцу. Она вышла и посмотрела на него с холодным недоумением:

– Что с тобой?

– Я в тебя влюблен, – сказал он.

– Отстой. Как на школьном вечере восьмидесятых.

– Ага, – признал он. – А сейчас будет еще хуже. Дэвид вытащил из кармана сиреневую бархатную коробочку и встал на одно колено. Открыл ее. Там лежало кольцо из белого золота с крохотными бриллиантами, уже подогнанное под ее палец.

– Выйдешь за меня?

Он хотел, чтобы это прозвучало как утверждение, но в последний миг его голос дрогнул, и в нем прорвалась вопросительная интонация.

Она улыбнулась. Не той приклеенной улыбкой, что предназначалась для незнакомцев, но широкой, детской, от которой ее щеки становились как у бурундучка и открывалась щелка между зубами.

– Нет, – сказала она.

Так он и знал.

– Не надо тебе на мне жениться, – сказала она, качая головой. Но ее улыбка была все-таки теплой, настоящей. Она притянула его к себе и крепко поцеловала в губы.

– Нет, надо, – настаивал он. – Потому я и дарю тебе кольцо.

– Действительно красивое. – Она вынула кольцо и надела на безымянный палец. Кольцо пришлось в самый раз. И она оставила его на пальце, а коробочку положила в сумку.

– Это кольцо отец подарил маме, когда они обручились, – сказал он.

– Это ужасно мило. Но, получается, на нем проклятие? Они ведь развелись?

– Мы могли бы снять это проклятие.

Элизабет обвила руками его шею и снова поцеловала. Она прижалась к нему, чтобы шепнуть что-то важное:

– Поехали к китайцам.

Через пять минут они уже сидели за столиком в «Эвергрин Баффит», шумном китайском ресторанчике, набитом студентами и толстяками из близлежащей Равенны. Дэвида слегка штормило, словно он надышался веселящего газа, а пальцы отказывались слушаться. Однако он не отчаивался. Она сказала «нет», но оставила кольцо. Сказала «нет», но улыбалась так, как будто он сделал что-то потрясающее. «Может быть, это испытание, – думал он, пока они в молчании ели. – Хочет знать, готов ли я бороться за нее. А может, нужно сделать вид, будто мне наплевать. Может, это просто шутка, чтобы меня позлить. Все может быть…»

– У меня была сестра-близняшка, – сказала она.

Он кивнул, думая про себя, как это он мог забыть, что именно эти слова она прошептала, когда засыпала у него на груди в ту первую ночь.

– Сестра-близняшка, – повторила она. – Когда нам было по десять лет, у меня на глазах ее увез какой-то парень. Мы никогда ее больше не видели. Это погубило нашу семью.

Она собиралась поведать Дэвиду свою тайну, и он был счастлив, что она наконец-то решила довериться ему. Но холодный голос глубоко внутри спрашивал: останется ли Элизабет для него такой же притягательной, когда он узнает ответ?

– Рядом с нашим домом в Лейквуде был парк с детской площадкой. С лазалками, мостиками, «классиками». Элейн обожала «классики». Мы туда всегда ходили одни, отец в это время готовил ужин к маминому приходу – она работала бухгалтером в городе. Однажды мы пошли в парк, и там стоял этот белый фургон. Знаешь, на таких ездят коммунальщики. У раздвижной двери расхаживал парень. Тощий такой, жутко косматый. Мы поравнялись с ним и услышали, как он зовет кого-то: «Дэйзи! Дэйзи!» Мы подошли поближе, и он сказал: «Я своего щенка потерял. Вы не видели черного лабрадорчика?» Ну разумеется, больше всяких «классиков» Элейн любила собак. Она побежала к парню, а он уже начал отодвигать эту дверь – до сих пор слышу, как она гремела, когда открывалась. Наверное, старый был фургон. Я побежала следом за Элейн. Я не подумала ничего плохого, просто не хотела отходить от сестры. Пару секунд он ничего не делал – стоял и смотрел на нас. И вид у него был испуганный. Смешно, правда? Он был напуган. А мы нет. Потом уж мы испугались. Он схватил Элейн за руку и швырнул ее в автобус, очень быстро, одним движением. Раз – и все. Понимаешь? А потом схватил за руку меня и стал тянуть к открытой двери. Но у меня было, может, на секунду больше времени, чем у Элейн, и я стала упираться – так легко, как с ней, у него не получилось. Но все же он наполовину втащил меня внутрь, и я увидела Элейн. Она лежала, скорчившись, на полу фургона и держалась за голову. Над левым глазом у нее краснела глубокая длинная царапина. Потом я услышала автомобильный гудок. Такой непрерывный: ту-ту-ту-ту! Он выпустил меня, и я упала на гравий парковки. «Залезай, мать твою», – сказал он. Но я не могла даже пошевельнуться, я была в шоке. «Ну, как хочешь», – сказал он, задвинул дверь, подскочил к кабине и вспрыгнул на водительское место. Гудок раздавался все громче и громче. И тогда я увидела большой «кадиллак», он несся к нам по дороге вдоль бейсбольного поля. Парень в фургоне дал по газам, протаранил проволочную изгородь и погнал прямо через бейсбольное поле к Клифтону. А «кадиллак» наконец доехал до парковки и остановился прямо перед моим носом. Из него вышел человек, и я, помню, подумала, ну вот, сейчас все по новой, но он спросил: «Ты в порядке?» Я сказала: «Нет» – и заплакала. «Где твоя сестра? – спросил он. – Где Элизабет?» Я рыдала так, что даже не могла сказать ему, что Элизабет – это я, и только показала на удирающий автобус. «Твою мать!» – закричал он, прыгнул в машину и помчался по полю за фургоном. Я больше никогда не видела сестру. И мужчину из «кадиллака» тоже. Я побежала домой. Рассказала отцу, что случилось. Он оставил меня на кухне одну, и я залезла под стол с ножом для масла, потому что была уверена, что этот парень придет за мной. Через пять минут вернулся папа и позвонил в полицию. Они поставили людей на всех дорогах, ведущих из Лейквуда, но парень исчез. О том, что происходило следующие несколько месяцев, я мало что помню. Я сидела в своей комнате, читала, старалась не слушать, как родители ругаются внизу. Когда они заводились, то говорили очень гадкие вещи. Перекидывали вину друг на друга, понимаешь? Туда и обратно, как теннисный мячик. Иногда мать и мое имя поминала в этой ругани, хотя мне, черт возьми, было только десять лет, и вообще-то она сама виновата, что так поздно приходила с работы. Может, ей нужно было переложить вину на меня, чтобы хоть как-то снять ее с себя и человека, с которым делила постель. Похоже, так оно и было, потому что они отправили меня пожить у тети. На месяц, сказали, но получилось, что навсегда.

– Боже, Лиз, какой ужас.

Элизабет отмахнулась:

– Я не потому тебе рассказала. Я должна была сказать тебе, что семейного Дня благодарения не будет. Я не видела мать тринадцать лет. Семь лет не видела отца. И никогда не буду тебя с ними знакомить.

Он потянулся через стол и взял ее руку. Ногти обгрызены до мяса. Пальцы слегка дрожат.

– Со мной семью не построишь, – сказала она.

Она сняла с пальца кольцо, посмотрела на него и протянула Дэвиду. Он мягко отвел ее руку.

– Оно твое. Я дарю его тебе раз и навсегда. Если ты не выйдешь за меня, то все равно должна его носить. Хоть целую вечность, и мы можем встречаться, пока нам не стукнет семьдесят. Если хочешь, носи его на цепочке, на шее.

Элизабет вытащила ожерелье из-под топа. Подделка под сапфир и серебро. Детское украшение.

– Я стащила его из комода Элейн перед тем, как мать решила его освободить. Я буду носить его, пока не рассыплется.

Кольцо она опять надела на палец.

– Когда передумаешь, можешь сама сделать мне предложение, – сказал он.

Слезинка капнула в ее тарелку с цыпленком. Она подняла на него глаза и улыбнулась:

– Заметано.

* * *

Он мог снести все, кроме одного. Он терпел ее холодность, капризы, мигрень, из-за которой она иногда целыми днями валялась в постели. Прощал, когда она забывала про день его рождения и говорила «эффект» вместо «аффект», оставляла свой фен в его вещах и заставляла опрыскивать ванную комнату какой-то гадостью с цветочным запахом. Лишь бы видеть, как она выпячивает нижнюю губу, когда пьянеет, или как перебирает его волосы, когда они смотрят телевизор и его голова лежит у нее на коленях. И лишь одна вещь раздражала его по-настоящему – ее одержимость Кристофером Пайком, известным в конце 80-х автором подростковых романов-ужастиков. Она увлеклась этим чтивом после исчезновения сестры.

Элизабет неизменно вставала в половине шестого, выпивала чашку настолько крепкого кофе, что с тем же успехом можно было нюхнуть кокаина, – но потом, как ни старалась, не могла заснуть раньше полуночи. Так было с того самого дня, как похитили Элейн, и нежданная любовь и забота Дэвида не принесли ей ни малейшего облегчения. Это уже стало ее образом жизни. Хуже всего было то, что, бодрствуя, пока все спят, Элизабет оказывалась в одиночестве. Спасаться она могла только чтением. И читала только Кристофера Пайка. «Письмо счастья 2: Древнее зло», трилогию «Друзья навечно», «Помни меня».

– Почему бы тебе не почитать По, или Толкиена, или Брэдбери? – спросил как-то Дэвид, обнаружив, что она в шестой раз перечитывает «Последний акт».

– Не выношу описаний, – сказала она так, будто описания были чем-то мерзким. – Битый час читать о том, какой табак курили хоббиты?

Так оно и шло. За год Элизабет одолевала полное собрание сочинений Пайка и в январе снова бралась за «Письмо счастья». Впрочем, собрание было не совсем полным. Одну книгу Пайка она найти так и не смогла – «Сати», историю о молодой женщине, утверждавшей, что она – Бог. Ее больше не переиздавали. Каждый раз, когда они проезжали мимо книжного развала, Элизабет обязательно останавливалась и минут двадцать просматривала корешки в надежде отыскать этот раритет.

Однажды Дэвид – это было вскоре после его неуклюжей попытки предложения руки и сердца – оказался в Равенне. Он работал в местной газетенке в округе Портедж, и редактор поручил ему сделать репортаж о скандальном судебном иске, связанном с нарушениями на каком-то строительстве. Славу такими репортажами не заработаешь, и это была совсем не та расследовательская журналистика, о которой он мечтал в колледже, – но хотя бы постоянная работа, к тому же с отличной возможностью набраться опыта. Именно в тот день, направляясь в «Трайангл Дайнер» перекусить, Дэвид заметил вывеску «Благотворительная книжная распродажа».

В пропахшем плесенью и нафталином помещении витал дух отчаяния. Справа на вешалках – коричневые и оранжевые слаксы из 70-х, слева – блузки в «огурцах». В центре – дюжина карточных столов, заставленных коробками с книжками. Рядом стоял ящик из-под молочных бутылок – тоже набитый книгами и прикрытый зеленой шалью. Под этой-то шалью, поверх других томов, и лежала «Сати». Дэвид погладил обложку. Он и представить себе не мог, что когда-нибудь так обрадуется творению Кристофера Пайка! Но ведь он верил в знамения, а что это, как не знамение? Жизнь всегда сдавала Элизабет самые паршивые карты – а сама била ее тузами. Похищением сестры. Злобой матери. Элизабет помешалась на игре случая – и после череды проигрышей боялась ставить на Дэвида. Но с этой книгой судьба ему улыбнулась. Может, и Элизабет поверит в удачу?

Дэвид открыл книгу на титульной странице, и у него перехватило дыхание. Книга была надписана: «Элейн».

По дороге домой он остановился в «Макдоналдсе», аккуратно вырвал страницу с надписью, скомкал и выбросил. Дома Дэвид написал другое посвящение: «Элизабет. Можешь двигаться дальше». Он хотел сказать: дальше не только от Пайка, но и от Элейн.

Дэвид обернул книгу в подарочную бумагу, встал в два часа ночи и положил ее рядом с кофеваркой. Проснулся он без четверти шесть оттого, что кто-то теребил его за руку. На его безымянном пальце поблескивало золотое кольцо. Элизабет стояла рядом с ним на коленях. Глаза улыбались, но нос она наморщила, еле сдерживая слезы.

– Одно из самых ярких воспоминаний у меня, – тихо сказала она, с усилием выговаривая каждое слово, – наш восьмой день рождения. Пегги сделала нам взрослые подарки. В первый раз нам подарили не игрушки. Мне достался набор фокусника. С цилиндром и кроликами из поролона. Я тогда верила в волшебство. Элейн она подарила книгу «Сати». Родители устроили сцену, стали кричать, что подобное чтение развратит ее неокрепший ум или что-то в этом роде. Она спрятала книгу под кроватью. Но та пропала. Думаю, папа ее выбросил.

Выговорившись, Элизабет начала успокаиваться.

– Я хотела знать, что она прочла в книге.

– Понимаю.

– Тогда женись на мне, – прошептала она.

* * *

Он соскучился по процессу. По физическим ощущениям, сопровождавшим журналистскую работу. Уложив Таннера спать, Дэвид впервые за четыре года вернулся за стол «Эдмунда Фицджеральда» в надежде проверить, не случится ли чудо еще раз.

Он уселся в дорогое кожаное кресло, и оно вздохнуло, принимая его в свои объятья. Пока неплохо. Он включил настольную лампу – классическую, с зеленым стеклянным абажуром, из тех, что создают в комнате особенную атмосферу. И лампочка не перегорела. Затем Дэвид выдвинул верхний ящик, пропахший трубочным табаком и вишневыми леденцами – отрадой бывшего владельца стола. Внутри лежали репортерские блокноты и его любимые ручки, целая упаковка. Простенькие «Бик» с синей пастой – талисман Дэвида. Именно такими ручками он писал бесконечное, как тогда казалось, расследование дела Ронила Брюна. Для Дэвида синие ручки «Бик» были чем-то вроде волшебной палочки, которая сама выбирает себе хозяина. Еще в ящике валялась полупустая пачка «Мальборо».

Дэвид достал блокнот и три ручки. Подержал их в руках и, улыбнувшись, разложил на столе. Взял одну и щелчком сбросил с нее колпачок, так что тот улетел куда-то за бар. Написал на первой странице блокнота: «Старик с Примроуз-лейн». Отодвинул блокнот и долго смотрел на него. Ему нравился собственный твердый почерк. Приятно. Уже забыл, как это приятно.

«Мальборо», вспомнил он, тоже пригодится. Дэвид снова открыл ящик, взял пачку, похлопал по ней ладонью. Хорошо! Курение тоже было частью рабочего процесса. Подобные ритуалы действовали на него умиротворяюще, приводили мысли в порядок, позволяя писать. Дэвид вообще-то не курил, но это были его сигареты, особые, ментальные.

Дэвид торопливо вытащил из пачки помятую сигарету и зажал ее губами. Откинулся в кресле и закрыл глаза. Едкий вкус табака, смолисто-никотиновый запах. Он сжал сигарету зубами и представил, как сидит в каком-нибудь захолустном баре и курит, глубоко затягиваясь и пуская дым кольцами. Дэвид втянул в себя воздух, прислушался к звуку собственного дыхания. Когда он заканчивал книгу и Ронил Брюн принялся мучить его из могилы, а депрессия впервые запустила в него свои когти и потянула во тьму, этот ритуал всегда спасал его. Ментальные сигареты, так он их называл. Элизабет его понимала.

«Это может сработать, – подумал он. – Может, мне удастся сделать это. Может, это то, что надо».

Но в уголке сознания билась мыслишка, что все это обман.

* * *

В тех редких случаях, когда на Дэвида нападало желание развеяться – сходить на фильм для взрослых или сыграть в покер с не ахти какими близкими друзьями по колледжу, – он оставлял Таннера с соседкой-старшеклассницей по имени Мишель. За пятьдесят долларов она была готова прийти по первому сигналу. Вот и сегодня Мишель «присматривала» за Таннером, то есть, скорее всего, строчила своему дружку СМС и смотрела «Анатомию страсти», пока Таннер возился у себя в комнате с новой игрушкой.

Ближе всего к его дому располагалась Акронская публичная библиотека, но Дэвид не заглядывал в нее с 2004-го, когда там сделали капитальный ремонт. Собирая материал о деле Брюна, он работал в Кливленде – ходил в обеденный перерыв в тамошнюю библиотеку и с наслаждением копался в старых рукописных документах в архиве Кливлендского университета.

Новое здание библиотеки в Акроне походило на магазин ИКЕА и никаких приключений своим видом не обещало. На третьем этаже в углу располагался отдел микрофильмов – застекленная ниша, где рядком стояли новомодные электронные ридеры. Дэвид мог бы ознакомиться с нужными материалами дома, на своем компьютере, но он был человеком тактильным и лучше усваивал информацию, нажимая на кнопки или листая страницы справочника. Ему надо было слышать, видеть, осязать факты – иначе они немедленно отправлялись на задворки памяти вместе со всяким мусором. Дэвид вытащил пару белых коробок с архивами «Бикона», помеченных «Июнь ’08», и уселся перед аппаратом. Руки все еще помнили, как прокручивать пленку. Он начал просматривать заголовки и остановился, увидев свое имя.

«Жена писателя покончила с собой. Дэвид Нефф: “Я убит горем”». Это были его слова, но он никогда не видел этой статьи. Никогда не видел и помещенной под статьей фотографии, изображавшей то, во что превратилась машина Элизабет, – ком металлических обломков, впечатанный в кирпичную стену. Чтобы не подвергать опасности свой рассудок, Дэвид продолжил крутить пленку. Вот первая полоса номера от 23 июня 2008 года.

«Кем был Старик с Примроуз-лейн?» – вопрошал заголовок. «И кто хотел его смерти?» – продолжал подзаголовок. Под ними – фотография дома отшельника. Когда-то она была цветной и яркой, но, попав после публикации в черно-белое микрофильмовое чистилище, стала похожа на воплощение чистого зла и мрака.

Статью писал Фил Макинтайр, штатный сотрудник газеты. Дэвид пару раз встречался с ним. Фил вел в газете криминальную хронику, пока его не повысили до политики. Дэвид просмотрел статью, надеясь найти путеводные ниточки.

Наконец-то мы узнали, как звали Старика с Примроузлейн. Его имя – Джозеф Говард Кинг. Но кем был Джо Кинг?

– Он всегда по-доброму относился ко мне и к моему брату, – говорит второкурсник колледжа Файерстоун Билли Бичем, который доставлял Кингу продукты. Брата Билли суд назначил душеприказчиком имущества Кинга, пока не будет установлено местонахождение его ближайших родственников. – Больше мне нечего добавить. Не представляю, откуда у него могли взяться враги.

– А я всегда думала, что он террорист, – делится своими впечатлениями соседка Кинга Люсиль Ютц. – Ну, что-то типа Билла Айерса из банды «Синоптиков»[1].

– Постаревший гангстер, залегший на дно, – предполагает отставной агент ФБР Дэн Ларки, привлеченный к расследованию в качестве консультанта. – Прошлое редко отпускает этих ребят.

Дальше статья намекала на некие улики, пока что скрываемые от широкой публики:

Вчера жители Акрона видели, как детективы выносили из дома Кинга какие-то коробки. Комментировать их содержимое в полиции отказались.

– Идет расследование, – объяснил лейтенант Марк Гаро. – Материалы, найденные в доме, способны помочь в установлении мотива убийства и уточнении обстоятельств преступления.

Дэвид пробежал первые полосы газет и изучил раздел «Местные новости» за весь год. В сентябре 2008-го Макинтайр написал небольшую заметку под заголовком «Убийство в Западном Акроне: полиция в тупике». Никаких новых подробностей, кроме туманного заявления Гаро: «В рамках расследования детективы действительно допросили молодую женщину, но не обнаружили ничего, что указывало бы на ее причастность к преступлению. Она однозначно не входит в число подозреваемых».

По-настоящему об этом деле газета рассказала только через восемь месяцев, поместив в воскресном выпуске большой очерк Макинтайра, «гвоздь номера», который окончательно сделал Старика с Примроуз-лейн легендой. Заголовок гласил: «Полиция заявляет: Джо Кинг на самом деле не Джо Кинг. Старик с Примроуз-лейн жил двойной жизнью и умер миллионером».

Дэвид записал самые важные факты и обвел кружком каждое имя. Обычно перед встречей со своим героем он по-быстрому наводил о нем справки – гуглил на предмет криминального прошлого или подозрительных пристрастий. Однажды Дэвид писал о местном шахматном чемпионе и только потом узнал, что тот когда-то делил комнату с Джеффри Дамером, «каннибалом из Милуоки», серийным убийцей. Он готов был сам себя отлупить за упущенную возможность обыграть эту деталь в статье.

Чем больше Дэвид погружался в чтение, тем сильнее его завораживала загадочность истории. Она действовала как наркотик: где-то в мозгу щелкнул выключатель, и в кровеносную систему пошел адреналин. Однако желанного рывка Дэвид не почувствовал – за его настроением следил регулярно принимаемый антидепрессант: никаких взлетов и падений, движение строго по прямой.

Патрульный Том Сэкетт обнаружил тело в гостиной… выстрел в живот… пальцы отрублены… отпечатки с дверных ручек и со стен стерты.

– Умер, оставив по крайней мере 3 400 000 долларов в акциях и облигациях, – утверждает Майк Вигер из частного детективного агентства, нанятый Альбертом Бичемом. – И еще 700 000 на сберегательном счете.

Вигер установил, что свидетельство о рождении Кинга выдано больницей в Беллефонте, штат Пенсильвания. По городским регистрационным записям он отыскал его сестру, женщину по фамилии Кинг, появившуюся на свет двумя годами раньше, в 1928-м, в той же больнице, от тех же родителей. Имя женщины – Кэрол. Она вышла замуж и сменила фамилию на Дешан. Вигер нашел ее в Пенсильвании. «И вот тогда начались чудеса», – сообщает Вигер. Дешан сообщила детективу, что ее младший брат погиб вместе с родителями в автокатастрофе в 1932 году. Кем бы ни был Старик с Примроуз-лейн, это не Джо Кинг.

И дальше:

Детективы обнаружили в доме убитого коробку с блокнотами, в которых подробно описана жизнь некой Кэти Кинан с шести до восемнадцати лет. Как утверждает источник, близкий к следствию, Кинан заявила, что незнакома со Стариком с Примроуз-лейн. Она отказалась обсуждать эту историю. Однако в своей хронике в Фейсбуке поместила сообщение: «Хочется, чтобы другие уважали мое право на частную жизнь. Что, собственно, не соблюдалось все последние двенадцать лет».

Хотя полиция не рассматривает Кинан в качестве подозреваемой, один из детективов, пожелавший сохранить анонимность, считает, что она владеет ключом к разгадке убийства. Он указывает на то место в записях, где убитый признается, что следовал за девушкой, когда она ходила в кино, стремясь защитить ее от мужчин, пожелавших бы с ней познакомиться. В другом месте этот человек прямо признается, что влюблен в нее. «Не думаю, что причиной убийства стали деньги, – родственников, которые унаследовали бы его состояние, нет. Тогда каков же мотив? Возможно, кто-то из близких Кинан узнал об этих записях, вступил в конфликт с их автором, а потом ситуация вышла из-под контроля», – заключает детектив.

…Отец Кинан отказался беседовать со следователями… Ответа на интересующий всех вопрос – кто же такой Старик с Примроуз-лейн – все еще нет. «Меня это не волнует, – говорит лейтенант Гаро. – Моя задача – найти убийцу. Мне все равно, от кого этот человек скрывался – от закона, от кредиторов или от жены-мегеры. Его убили. И мы намерены выяснить, кто это сделал».

Дэвид, кончив читать, полез в карман за «ментальными» сигаретами, которые захватил с собой. Не зажигая, сунул одну в рот и перемотал микрофильм к началу, чтобы просмотреть газетные статьи еще раз.

– Сэр, здесь нельзя курить, – обратился к нему мужчина, сидевший за стойкой библиотекаря и, как подметил Дэвид, читавший «Протеже серийного убийцы». Дэвид давно заметил: в отличие от любителей романов читатели нон-фикшн не часто заглядывают на заднюю обложку книги, где напечатано фото писателя. Сюжет для них интереснее автора.

– Я не курю, – сказал он.

– Тогда ладно.

– Как вам эта книга? – спросил Дэвид. – Я вот думал, не почитать ли.

– С претензией вещь. Слишком многословная.

– Вы ее почти дочитали.

– Ну да. Интересно, чем кончится.

Дэвид кивнул и вернулся к статье в газете.

– Что ж, справедливо.

* * *

Разыскать Кэти Кинан не составило труда. Фейсбук. На словах она, конечно, жаждала защитить свою частную жизнь, но ничего для этого не делала. Разве что не вывешивала своих фотографий в открытом доступе, а на аватарку поставила снимок пачки хлопьев «Граф Шоколакула». Поскольку Дэвиду представлялось, что Кэти Кинан – центральный элемент головоломки, он хотел встретиться с ней сегодня же вечером, пока не остыл охотничий азарт. Если удастся завоевать ее доверие, полдела будет сделано. Начать расследование с эксклюзивного интервью – добрый знак.

В начале девятого Дэвид вошел в книжный магазин «Барнс энд Нобл» в Кайахога-Фоллс. В работе он всегда что-нибудь да оставлял на волю случая, вот и на этот раз не стал звонить заранее, чтобы убедиться, что Кэти на работе. Не то чтобы он верил, что застанет ее на месте, потому что так предначертано судьбой. Скорее наслаждался игрой с непредсказуемым результатом. Дэвид любил риск.

В «Барнс энд Нобл» не пахло книгами. Пахло лишь кондиционированным воздухом, как в магазине электроники. Он вспомнил книжную лавку в Кенте, на Мэйн-стрит, куда заходил раз в неделю за последними выпусками «Сверхсил» и «Человека-паука». Двери лавки всегда, даже среди зимы, держали открытыми, и оттуда шел запах клея, коленкоровых переплетов и старых газет.

Дэвид прошел в кафе. За прилавком стоял коротышка с козлиной бороденкой.

– Чем могу служить? – спросил он. – Не желаете сдобу с чудо-ягодами и тройным низкокалорийным шоколадом?

– Кэти сегодня работает? – вопросом на вопрос ответил Дэвид.

– Не, мужик, Кэти нет, – отрезал коротышка.

Дэвид побродил по магазину и остановился у раздела нон-фикшн. Его книга стояла в общем ряду, не повернутая обложкой к покупателю, как новинки и бестселлеры, но по крайней мере с десяток ее экземпляров здесь имелось. Не раздумывая – как это с ним всегда бывало в начале расследования, он вошел в своего рода журналистский транс – Дэвид вынул синий «Бик», взял с полки экземпляр «Протеже» и поставил в нем автограф. Взял другой и тоже надписал. Кто-нибудь из продавцов, если захочет, сможет продать их на eBay – заработает себе на пиво. Он подписывал пятый экземпляр, когда его застукали.

– Ты что делаешь, говнюк?! – раздался женский голос.

Он поднял глаза. Молодая женщина смотрела на него со смесью ужаса и отвращения. На мгновение ему показалось, что перед ним призрак жены. Потом в голове прояснилось: эта моложе, как-то ярче и угловатее. Но поразительное сходство его напугало. На ней были кеды «Олл Стар», джинсы с заплатками и красно-белый полосатый свитер, как из детской книжки «Где Уолли?». Прямые рыжие волосы придерживал ободок с белыми кошачьими ушками. К свитеру был прицеплен бейджик – «Кэти».

– Ой, – вырвалось у него.

– Что ты там написал? – строго спросила она. – А, знаю! Это ты пишешь всякую христианскую хрень в книжках про Гарри Поттера? Ах ты урод! Мы потом читателям деньги возвращаем!

Кэти выхватила у Дэвида книгу.

– Стой где стоишь, я за охранником.

Она повернулась, чтобы идти.

– Подождите. – Он осторожно подхватил ее за руку.

Кожа у нее была как теплый бархат.

– Слушайте, это же глупо. Я не… Слушайте… Мне, право, неудобно, но…

– А, покраснел, – сказала она.

– Да я… Я могу объяснить насчет книги. Я…

– Я знаю, кто вы, – сказала Кэти с улыбкой Чеширского Кота. – Я просто над вами прикалывалась.

– Так мы знакомы?

– Вы у меня в списке френдов в Фейсбуке. Вы мне даже в личку писали – разве не помните?

Дэвид кивнул. Он сделал себе аккаунт в Фейсбуке по настоянию издателя перед самым выходом «Протеже», но уже давным-давно туда не заходил. Но знал, кто делает это за него.

– Мэтт сказал, вы меня искали? После того как про меня напечатали в газетах, сюда нагрянули репортеры с телевидения. Хотели взять у меня интервью. Так что, если кто будет меня спрашивать, всем велено отвечать, что меня нет.

Дэвид кивнул. Во рту у него пересохло.

– Честно говоря, я подозревала, что вы захотите со мной встретиться, – сказала Кэти, рассматривая его. – Знаете, как Карен Аллен из «В поисках утраченного ковчега» – «Я знала, что однажды ты войдешь в эту дверь». Понимаете?

– Да.

– Только я не даю интервью, – сказала она. – Ненавижу этих гребаных репортеров. Устроили мне адскую жизнь.

– Я не репортер, – ответил Дэвид. – Моя специальность – английский язык и литература.

– И люди на это ведутся?

– Вообще-то да.

Она снова окинула его взглядом – с ног до головы.

– Где же вас носило? Где вы прятались, Дэвид Нефф? Вы написали лучшую после «Хладнокровного убийства» документалку о преступлении, а потом исчезли с горизонта, как Дэйв Шапелл.

– У меня было горе.

– Жена?

Он кивнул.

– О’кей, я согласна с вами поговорить. Но только не здесь, ладно? Подъезжайте ко мне завтра вечером, в шесть, свозите поужинать, можно в гриль-бар «Даймонд» или еще куда. Средства ведь вам позволяют, да?

Кэти смахнула с лица прядь рыжих волос. Глаза она подводит, как настоящий гот, отметил он.

– С вами когда-нибудь так было? Вы встречаете человека и чувствуете, что это знакомство способно круто изменить вашу жизнь и лучше бы вам было этого поворота избежать?

Он опять кивнул:

– Пару раз.

– Да, я так и подумала. – Кэти достала с полки из-за спины Дэвида книгу. Когда она потянулась за ней, он ощутил тепло ее тела. Ее шея пахла сиренью. В другое время от такого запаха у него закружилась бы голова, а по спине побежали мурашки. Но сейчас он ничего не почувствовал. Лекарства быстро подавили естественный порыв организма – первый за четыре года.

Она выхватила у него «Бик», написала что-то в книге и вручила ее Дэвиду:

– Мой мобильный и адрес. Если будете опаздывать, позвоните. Обязательно. Я реально ненавижу ждать. Кого бы то ни было. Если опоздаете, пойду смотреть какое-нибудь убогое кино со своим женишком – он у меня всегда под рукой.

Пару секунд они стояли, глядя друг на друга.

– Вы чего? – спросила Кэти.

– Ничего… Вы не такая, какой я вас себе представлял.

Дэвид пошел к выходу, чувствуя, как губы сами собой складываются в полуулыбку – давно забытую. Много лет он так не улыбался.

– И не играйтесь, блин, с моими фотками в Фейсбуке, – сказала Кэти ему вдогонку. Достаточно громко, чтобы женщина, листавшая у журнальной стойки каталог «Лучшие дома», обернулась в его сторону.

Таннер к его возвращению уже спал. Он расплатился с Мишель и проводил ее до двери. Затем проскользнул в кабинет, запер дверь и следующие двадцать минут дрочил над фотографиями своей новой героини в Фейсбуке. Когда кончил, чувствовал себя полностью разбитым и словно обкуренным. Но виноватым – ничуточки.

Глава 4

Шерлок из подворотни

Самой Элизабет и в страшном сне не приснилось бы выйти замуж, но, когда Дэвид втянул ее в эту авантюру, она с увлечением предалась урегулированию предсвадебного организационного хаоса. Задачу устроить пышный прием с их более чем скромным бюджетом она восприняла как достойный вызов. В Акроне не осталось ни одного кондитера и ресторатора, которых она не попыталась обработать, и ни одного священника, с которым она не вступила в яростный торг. Один диджей – встречу с ним Элизабет организовала в кафе «Венди», чтобы у того не было преимущества «своего поля», – ознакомившись с суммой гонорара и не допускавшим отклонений списком музыки, оскорбился настолько, что молча встал и ушел, не доев чизбургер и даже не приступив к мороженому. Но то, что Элизабет смогла сотворить при помощи пяти тысяч долларов и силы воли, превзошло самые смелые ожидания.

Венчание состоялось в церкви Унитарианской универсалистской ассоциации в Норт-Хилле 20 ноября 2004 года. Дэвид приехал туда пораньше, один, уже в парадном смокинге, чтобы спокойно отрепетировать свою роль. Расположившись в укромном уголке, он начал было повторять брачные обеты, но тут увидел, что из-за кафедры валит дым. Пахло «травкой». Но это была не «травка», по крайней мере, не та самая.

– Мама?

Из-за кафедры высунулась голова его матери. Красавица. Волосы цвета воронова крыла. Высокие скулы. Черные как смоль глаза. Увидев его, она быстро встала – в руке зажат пучок дымящихся листьев, свернутых наподобие толстой сигары.

– Привет, Дэйви.

– Шалфей? – спросил он.

– Я окуриваю церковь.

Он кивнул. То же самое она делала и на его выпускном в школе.

Линн Чэмберс, урожденная Фримантл, была перевоспитавшейся хиппи. В сумочке она носила значок за десятилетнее воздержание от спиртного, а под пяткой – закатанную в ламинат молитву о даровании спокойствия, мужества и мудрости. Дымить шалфеем ее научили несколько лет назад, на ежегодном акронском праздновании в честь отцов-основателей «Анонимных алкоголиков».

– Иди сюда, – сказала она.

– Спасибо, я не хочу, чтоб от меня пахло травой.

– Это не пахнет травой. Что ты как маленький. Иди сюда.

Дэвид подошел к ней. Она положила руку ему на плечо, а другой, с тлеющим шалфеем, провела вокруг его головы.

– Да расточится все, что не служит наивысшему и наилучшему, – провозгласила она. – Изыди, сгинь!

И правда, что-то случилось, словно ветерок подул. Но скорее всего, это было просто его воображение.

С матерью все было сложно. Алкоголь и наркотики полностью завладели ею, когда Дэвид был еще несмышленышем, и взрослеть ему пришлось с отцом и недоброй мачехой. Но редкие периоды ее трезвости были для него счастьем! Они совершали увлекательные вылазки в музеи, на концерты классической музыки и на третьесортные ужастики. Она даже пыталась за него бороться. Однажды в отчаянной и нелепой попытке вернуть себе сына она похитила его прямо со двора у бабушки. Дэвид любил ее без памяти, не задаваясь вопросом почему.

– Спасибо, мам.

Она коснулась губами его щеки и пошла по проходу, помахивая горящим шалфеем и оставляя за собой дымный шлейф.

К двум часам церковь заполнилась – пришло человек сто, почти все друзья и родные Дэвида. Со стороны Элизабет присутствовали тетя и несколько одноклассников. И кое-кто из «Красных шляпок». Родителей она не пригласила.

Дэвид стоял впереди, на покрытом ковром возвышении, рядом с шафером Уолли – они вместе ходили в школу, но теперь почти не виделись – и пухлой женщиной-пастором в мантии с цветочным узором. По какому-то сигналу, которого Дэвид не заметил, все встали, и лохматый Чип, парень, с которым Дэвид десять лет назад познакомился в летнем лагере, внезапно заиграл на синтезаторе «Имперский марш» из «Звездных войн». В двери появилась Элизабет, и тут Чипу пришлось перейти на Вагнера. Шутка уже не была смешной, потому что вошедшая в церковь женщина в свадебном платье не просто светилась и поражала красотой, как потом о ней говорили гости, она была не просто прекрасна и восхитительна, как признался Дэвиду на похоронах его отец. Она словно явилась из иного мира, и это в одно мгновение ощутили все собравшиеся, кое-кто – с суеверным ужасом.

Элизабет купила платье в магазине подержанных свадебных нарядов. Простое, прямое, без шлейфа. Даже не белое, а цвета яичной скорлупы. Но оно сидело на ней так, будто потомственный кутюрье с мировым именем шил его для Элизабет лично. Муаровая ткань, как живая, обтекала ее силуэт, облегала худые мальчишеские бедра, струилась по длинным тонким ногам, обнимала нежную упругую грудь и плечи в веснушках. Ее волосы, ее невесомые рыжие волосы, которые он так любил ощущать между пальцами, теперь были закручены в узел на затылке, обнажая молочно-белую шею и маленькие уши. Никакой косметики, щеки румянятся от волнения, а глаза искрятся при вспышках десятка фотокамер, мимо которых она без всякого сопровождения шла к Дэвиду.

Он взял ее за руку, она прильнула к нему, и он почувствовал, как она дрожит. Он будто прикоснулся к молнии.

Когда настало время брачных обетов, он трясущейся рукой вытащил из кармана измятую бумажку.

– Я не знаю, почему я люблю тебя, но люблю, – сказал он, глядя ей в глаза. – Когда я увидел тебя в первый раз, я понял, что всю жизнь ждал этой встречи. Как будто мне наконец открылся смысл моего существования. Элизабет, я всего себя посвящу тому, чтобы охранять тебя от случайностей этого мира. Я клянусь, что вопреки любой вероятности никогда не позволю, чтобы, пока я жив, с тобой что-нибудь случилось.

– Дэвид, – сказала она, – я очень сомневалась, люблю ли я тебя, потому что никогда не думала, что могу кого-то по-настоящему полюбить. Но любовь – это вера, а вера – вещь непредсказуемая. У нее свои законы, мне непонятные. Я люблю тебя, Дэвид, знаю, что люблю. Я люблю тебя потому, что, хотя в этом мире и мало шансов на счастье, я верю, что мы будем счастливы. Ты заставил меня поверить в это. Потому что ты сделал меня счастливой.

Если не считать съезда меховщиков, не ко времени проходившего в том же отеле «Холлидей Инн», где они праздновали свадьбу, все прошло замечательно. Было много мяса на ребрышках и цыплят кордон блю, был бисквитный торт и открытый бар со всевозможными горячительными напитками вполне пристойного качества. К вечеру голова у Дэвида гудела от выпитого. Он разглядывал молодых людей, которые, перекидываясь шутками, в волнении ожидали своей очереди танцевать с невестой, когда за спиной у него кто-то сказал:

– Рад за тебя.

Дэвид повернулся и увидел своего седовласого дядю Айру.

– Спасибо.

– У меня для тебя кое-что есть, парень, – сказал он, вручая Дэвиду тонкий блокнот безо всякой обертки. Внутри он был весь исписан аккуратным мелким почерком. – В молодости я увлекался поэзией. Сюда записывал самое любимое, – сказал Айра, обдавая Дэвида ароматом виски. – Здесь много Уильямса. Он раскрывает ритм и гармонию жизни. То, как метафора помогает понять реальность. Истинную суть вещей. Свет и тьму. Если собираешься стать писателем, тебе надо его знать.

Дэвид улыбнулся, хотя и не совсем понимал, о чем говорит его дядя.

Айра отошел. Дэвид полистал блокнот: что-то о сливах и красных тачках… Он благодарственно помахал старику, но дядя Айра уже вел оживленный разговор с матерью Дэвида в дальнем конце зала. Засунув блокнот во внутренний карман, он стал ждать очереди, чтобы снова потанцевать с женой. Интересно, думал он, будут ли у них дети? И если будут, на кого они будут похожи? Еще он думал о том, что им с Элизабет предстоит вместе состариться – это ведь будет настоящее приключение! Он думал обо всех выходных и каникулах, которые им предстоит провести вместе, и чувствовал, как его обволакивает тепло – от вина, присутствия друзей, от этого незабываемого дня и всех надежд на будущее.

* * *

Дэвид не общался с Джейсоном Паркером уже несколько месяцев, хотя и платил ему жалованье. Про себя он называл Джейсона «мой Шерлок из подворотни». Джейсон был для Дэвида тем же, кем для Холмса были уличные мальчишки: надежным источником информации, верным помощником, а при необходимости и доверенным лицом. Писателю, даже в простое, нужны компаньоны. Когда Дэвиду требовалось пополнить запас психотропных лекарств, он посылал в аптеку Джейсона, зная, что тот не будет его осуждать, а главное – никому не протреплется. Понадобилась «травка» – обращался опять-таки к Джейсону, у того имелись приятели, которые ее выращивали. Джейсон отвечал на письма, приходившие на веб-сайт Дэвида, и вежливо отклонял просьбы об интервью с писателем. Дважды в неделю он забирал из почтового отделения корреспонденцию и сортировал ее, выбрасывая все, что Дэвиду было знать без надобности. Иногда приходили письма с угрозами, и Дэвид просил Джейсона поручить своим людям разобраться с этим. Иногда «разобраться» означало навести справки – это Джейсон умел хорошо. В исключительных случаях «разобраться» означало наведаться к автору письма поздним вечером – это Джейсон умел просто великолепно.

Шерлоки из подворотни на дороге не валяются. Дэвид познакомился с Джейсоном на концерте Black Keys в Кливленде, когда в первый раз после аварии решился выйти в свет. Ему хотелось прочистить себе мозги, наполнить их музыкой. В середине выступления какой-то обдолбанный хипстер полез с ним драться, и тогда откуда ни возьмись появился белокурый Геркулес и вывел Дэвида через черный ход. «Плохая реклама, чувак, если вмажешь такому мудиле на публике. Не хотел бы, чтоб моя сестра увидела это в новостях. Она твой большой фан». Он проводил Дэвида до машины и вручил ему свою карточку. На ней значилось: «Джейсон Паркер. Ковбой. Астронавт». На следующий день Дэвид послал ему свою книгу с автографом для сестры. В ответном письме она рассказала, что брат переехал к ней, когда у нее начал прогрессировать рассеянный склероз. И вскользь упомянула, что Джейсон ищет работу. Дэвид незамедлительно нанял его и время от времени давал пустяковые поручения, которые иногда придумывал лишь для того, чтобы чем-нибудь его занять. А когда год спустя сестра Джейсона умерла, Дэвид оплатил ее похороны.

Наутро после встречи с Кэти Дэвид позвонил Джейсону.

– Здорово, начальник! Какие проблемы?

– Я вчера вечером познакомился с девушкой. Она говорит, что мы френды в Фейсбуке.

– Эге.

– Ты пользуешься моим Фейсбуком, чтобы снимать девчонок?

– Блин, чувак… Я ничего плохого не хотел. Слушай, я, когда к ним подкатываю, всегда объясняю, что я – это твой помощник, а не ты. И я делаю это не каждый день. На самом деле очень, очень редко. Всего, может, раз десять такое было или типа того.

– Ладно, я не злюсь, – сказал Дэвид, хотя, по правде говоря, немного злился.

Его сотрудник использует его страницу, главным образом чтобы продвигать свой член, а не его книгу. Хотя почему бы и нет? А много ли сам Дэвид занимается своим членом? А своей книгой?

– Я бы разозлился. Западло, конечно, так поступать, – сказал Джейсон.

– И ты сразу даешь им понять, что ты – это ты?

– Ну конечно. Сразу. Сразу после… Ну, в общем, после. Слушай, после первого же сообщения они понимают. Ну, иногда они про тебя начинают расспрашивать – думают, раз мы с тобой знакомы, я про тебя все знаю, вот беседа и завязывается. Я, конечно, ничего серьезного им не говорю, а потом после парочки сообщений пишу такой: приезжай, попьем пивка. Некоторые приезжают.

– Помнишь девушку по имени Кэти?

– Еще бы. Рыжая. На гота похожа. Или что-то типа новой волны. Страшно тащится по твоей писанине. У меня с ней, правда, не выгорело.

– Она не говорила ничего странного? О том, что она попала в новости или еще что-нибудь?

– Гм… Разве что о том, как полицейские хотели побеседовать с ее отцом, а он их послал. Он подрядчик. Полная деревня. А тебе зачем? Хочешь, чтобы я с ней связался и организовал что-нибудь?

– Нет, не надо, – сказал Дэвид. – Но я, пожалуй, сам поработаю с сайтом. А то какой-нибудь шустрый блогер – или вообще Gawker, не к ночи будь помянут – пронюхает про твои шалости и раздует дело до небес.

– Крутяк! – сказал Джейсон, но Дэвид чувствовал, что обидел парня. – Только хочу тебя предупредить.

– О чем?

– Там не все сообщения сплошной позитив.

– Ничего, я привык к плохим отзывам.

– Не, чувак, там реально чернуха. Особенно в последнее время. Одна тетка, ведьма или шаманка, хрен ее разберет, типа наложила на тебя заклятие. Написала, что насылает на тебя демона. Да, и гомосятина тебе тоже приходит. Куча английских профессоров мечтает пополировать твой набалдашник. Я стер это говно. Кнопка «удалить» – наше все.

– Спасибо, Джейсон.

– Будь спок. Что еще я могу для тебя сделать?

– Не сейчас. Но, думаю, скоро сможешь.

* * *

Отдел расследований департамента полиции Акрона ютился в муниципальном здании на Хайстрит – коричневой офисной коробке, один взгляд на которую уже вызывал приступ клаустрофобии. Детективы сидели на шестом этаже в конце коридора, стены которого были выкрашены в тошнотворный оранжево-бежевый цвет, почему-то заставивший Дэвида подумать о бутерброде с солониной.

– Я к детективу Сэкетту, – сказал Дэвид женщине за истошно-оранжевой стойкой.

– Присядьте, – ответила та, не глядя на него.

Том Сэккет, как выяснил Дэвид, был единственным детективом, занимавшимся убийством Джозефа Говарда Кинга. Новичок и самый молодой офицер отдела – на такого можно смело свалить глухаря и делать вид, что полиция работает. Общаться с прессой по поводу этого дела также входило в обязанности Сэкетта. Директор по связям с общественностью и шеф полиции, которым Дэвид звонил утром, оба дружно перевели стрелку на Сэкетта. «Свяжитесь с Сэкеттом, – сказал свежеиспеченный шеф Гаро, – его повысили в должности, как только в прессе появились первые публикации об этом деле. Он именно тот, кто вам нужен. Он ведет дело и в курсе всех подробностей».

«Сомневаюсь», – подумал Дэвид. Но он дозвонился до Сэкетта, и тот оказался весьма общительным малым. Уже хорошо. Из начальства не удалось выжать ничего, так, может, подчиненный что расскажет. Даже если он окажется полным дуболомом, ничего страшного – выйдет яркий образ для статьи.

Сэкетт сказал, что в принципе готов поговорить хоть сейчас. Дэвид позвонил Мишель, и та с радостью приняла «горящий вызов»; она копила на какой-то новый суперкрутой смартфон, и пара лишних дежурств пришлась ей очень кстати. Но когда она пришла, Таннер – такое с ним случалось – устроил истерику: завыл как пожарная сирена, лицо посинело, и казалось, еще чуть-чуть, и ребенок задохнется. Дэвид понимал, что сам виноват: так много времени проводил с сыном, что Таннер не терпел даже коротких его отлучек. В конце концов они помирились: Дэвид пообещал мальчику, что построит для него крепость из подушек и одеял, если тот прекратит визжать. Он даже сказал Мишель, что, если Таннер хочет, он может поужинать прямо в этой крепости. Еще бы Таннер не хотел!

Железная дверь напротив Дэвида открылась, и в комнату вошел детектив Сэкетт. Синяя рубашка поло заправлена в джинсы. Слева на поясе – полицейская бляха и пистолет, не вяжущийся с мальчишеским обликом детектива. Справа – полицейская рация и мобильник. Если он и был старше Дэвида, то не намного. Сэкетт не улыбнулся Дэвиду, но тот догадался, что это не со зла. Похоже, в представлении детектива бесстрастное выражение лица являлось неотъемлемым атрибутом его новой должности.

– Мистер Нефф? – спросил он.

– Можно просто Дэвид.

Дэвид протянул руку, Сэкетт пожал ее и назвал свое имя.

– Хорошая у вас сумка, – сказал Сэкетт, показывая на потертую изношенную кожаную и кое-где заляпанную сумку на плече у Дэвида. – Сразу видно, побывала в переделках.

Сумка и правда однажды спасла Дэвиду жизнь, но он не собирался посвящать детектива в подробности этой истории. Ему нравилось чувствовать на плече ее внушительную тяжесть, как когда-то отцовскую руку.

– Идемте. – Сэкетт жестом предложил Дэвиду следовать за ним. Они прошли длинным бежевым коридором без окон и остановились возле замызганной двери. Отдел расследований располагался в квадратной комнатушке с буро-рыжими крашеными стенами; на четырех столах громоздились кипы бумаг и стояли фотографии родных в рамочках. В пустом сейчас кабинете пахло ружейной смазкой и хот-догами. Окон здесь не было.

Сэкетт сел к столу, заваленному чуть меньше остальных. С висевшей над столом пробковой доски на Дэвида смотрели две фотографии. На одной – стройная темноволосая женщина и девочка с косичками на качелях в городском парке. Жена и дочь Сэкетта, подумал Дэвид. На другой фотографии – старом школьном снимке – была рыжая красавица с пухлыми щечками и россыпью веснушек на носу. Кэти. Ей здесь лет одиннадцать, но по резким очертаниям подбородка и загадочной улыбке в девочке легко было разглядеть взрослую Кэти. Никаких сомнений – Сэкетт думал, что она поможет разгадать тайну Старика с Примроуз-лейн.

– Итак… – сказал Дэвид, доставая из сумки репортерский блокнот и синюю ручку.

– Секундочку, – сказал Сэкетт. – Я только хочу вас предупредить. Я никогда раньше не разговаривал с журналистами и тем более с писателями. Нам это запрещено. Но я готов поделиться с вами информацией, потому что следствие зашло в тупик. И мы надеемся с помощью прессы нащупать новую версию. Хотя о некоторых вещах я, понятно, говорить не имею права.

– Разумеется.

– Книгу вашу я не читал, вы уж не обижайтесь. Я не очень-то люблю читать. Но жена читала, и ей понравилось, так что я согласился встретиться с вами вроде как ради нее. Вопреки здравому смыслу.

– О’кей.

– К тому же я навел о вас кое-какие справки. Говорил с департаментом шерифа в округе Медина. Они отзываются о вас не лучшим образом.

– Еще бы, – сказал Дэвид. – Они казнили Ронила Брюна, а он оказался невиновен.

– А теперь в штате Огайо нет высшей меры, и даже самым последним подонкам не выносят смертных приговоров. Все из-за вашей книги.

«Протеже серийного убийцы» вызвала в обществе бурное обсуждение, которое в итоге привело к отмене высшей меры наказания в штате. И Дэвид очень этим гордился.

– Вы все-таки называете его Джозефом Говардом Кингом? – спросил он, возвращая Сэкетта к главной теме.

– А как еще его называть? Мы не знаем его настоящего имени.

– Некоторые говорят про него: Старик с Прим-роуз-лейн.

– А я всегда называл его Стариком с тысячей перчаток, – ответил Сэкетт. – Но я что хотел вам сказать: люди шерифа вас терпеть не могут, но при этом очень уважают, по крайней мере его помощник. Он считает, вам надо было идти в детективы, а не в журналисты. Сказал, что из вас получился бы хороший сыщик. Потому я с вами и разговариваю.

Дэвид удивился. После выхода в свет «Протеже» он старался не ездить через округ Медина, опасаясь, что его остановят за какую-нибудь неработающую заднюю фару и пожизненно упекут в тюрягу. Бывший заместитель шерифа, который в свое время из кожи вон лез, лишь бы добиться смертного приговора для Брюна, прислал ему письмо, где называл Дэвида продажной газетной шлюхой и обещал «подправить» ему кое-что в лице, если он только сунется в город.

– Так что вас интересует? – спросил Сэкетт.

– Ну, прежде всего – почему вы зовете его Стариком с тысячей перчаток. И как вы обнаружили тело.

Сэкетт вытряхнул из пачки «Кэмела» сигарету, прикурил, глубоко затянулся, выпустил в потолок облако ядовитого дыма и кивнул на пачку «Мальборо», выглядывавшую из кармана рубашки Дэвида.

– Можете курить, если хотите, – сказал он. – Штраф выписывать не буду, обещаю.

Дэвид отрицательно помотал головой – объяснять про «ментальные сигареты» пришлось бы слишком долго.

– Дело ваше, – сказал Сэкетт. – Ну ладно, поехали.

Следующие полчаса он рассказывал, как нашел в доме на Примроуз-лейн труп и сотни перчаток в шкафу, как кровавый след привел его к блендеру, с каким звуком шлепались на пол личинки, выползавшие из дырки в груди, и как вывернуло Билли Бичема. Все это время он смолил сигарету за сигаретой, и к концу рассказа вся комната утопала в клубах дыма, а одежда Дэвида насквозь пропиталась запахом дешевого курева. Сэкетт нажал кнопку на стене, и где-то в недрах здания включилась вентиляция, понемногу очищая воздух от табачных миазмов, на смену которым явился запах вареных сосисок. Дэвид уже до половины исписал блокнот смесью букв, стенографических значков, схем и стрелок. Разумеется, это было только начало, и он не без оснований подозревал, что сегодня эта информация уже не так важна для дела, как казалось Сэкетту в 2008-м.

– У меня к вам миллион вопросов, – сказал Дэвид.

– Валяйте.

– Что в тот день доставил Бичем?

– Всякие мелочи, – сказал Сэкетт. – И счетчик Гейгера.

– Счетчик Гейгера?

– Да.

– Для чего? Там что, была радиация?

Сэкетт покачал головой.

– Мы вызывали специалистов из Университета Акрона. Они ничего не нашли.

– Странный заказ, вам не кажется?

– Кажется, – согласился Сэкетт. – Но старик заказывал много чего странного. Может, все это и вправду было ему для чего-то нужно, а может, просто свихнулся от одиночества. Теперь уже не узнаешь – никто про этого старика ничего не знал.

– Кроме парня, который его убил.

– Может, это было неудавшееся ограбление? – предположил Сэкетт.

Дэвид усмехнулся:

– А пальцы? Отрезать у человека пальцы и перемолоть их блендером? Для этого должны быть причины личного характера.

Детектив откинулся назад и пристально посмотрел на писателя.

– Надеюсь, я могу вам доверять, – произнес он. – Мы с вами только знакомимся. Как я уже говорил, я делюсь с вами информацией потому, что зашел в тупик. Но я хочу быть уверен, что вы меня не подведете.

– Хотите сказать что-то не для печати?

Сэкетт кивнул.

Дэвид отложил блокнот:

– О’кей.

Сэкетт наклонился вперед. Когда он заговорил, его голос звучал совсем тихо.

– Есть причина, по которой я все еще занимаюсь этим делом, – правда, я один. Коронер собирается переписать свое заключение.

– И что изменилось? – спросил Дэвид.

– Будет заявлено, что причина смерти неизвестна. Хотя мы считаем, что это самоубийство. Смерть наступила не в результате выстрела – пуля не задела ни одной крупной артерии, ни одной кости, вообще ни одного жизненно важного органа. Если бы он вызвал скорую или добрался до соседей, то его спасли бы. Он умер от кровопотери из отрубленных пальцев. Просто истек кровью. По заключению судмедэкспертов, убитый не сопротивлялся, когда ему рубили пальцы. Края у ран ровные, а нанесены они определенно perimortem, то есть при жизни жертвы. Он сам отрезал себе пальцы. Сначала действовал ножом, потом, когда пальцев осталось слишком мало, чтобы держать нож, гильотинкой для сигар. Зажимал гильотинку между коленей, вставлял в отверстие палец и сдавливал ее – тоже коленями. Затем положил пальцы в блендер – возможно, после того, как ушел стрелявший. Это, конечно, только гипотеза. Но нож и окровавленную гильотинку мы нашли, а другого оружия – нет.

– Черт возьми, – сказал Дэвид, задумчиво потирая подбородок. – Он скрывал, кто он такой. Не хотел обращаться в больницу – боялся, что установят его личность. И постарался избавиться от отпечатков пальцев. А что насчет ладоней?

– Искромсаны ножом. Частичный отпечаток одной у нас есть, но слишком неполный, чтобы прогнать через базу данных.

– А это правда, что в доме не нашли вообще ничьих отпечатков?

– Насколько нам известно, Джозеф Говард Кинг не снимал перчаток ни днем ни ночью. Фэбээровцы работали целую неделю, но весь их улов – два смазанных отпечатка: один – на спинке кровати, второй – на бачке унитаза. Отпечатки принадлежат двум разным людям. Но, поскольку сравнить не с чем, мы не знаем, оставил ли их убитый или это грузчик с водопроводчиком.

– Странная история.

– Этот человек от кого-то скрывался, – сказал Сэкетт. – Кого он боялся? Боялся так, что предпочел смерть риску быть опознанным? Вот что не дает мне покоя. А зацепок для продолжения расследования слишком мало. Но главное, раз появились сомнения в том, что это было убийство, начальство не желает тратить время и силы сотрудников на это дело. ФБР тоже потеряло к нему интерес. Впрочем, не совсем, если быть точным. Есть один агент на пенсии, по фамилии Ларки. Перед тем как уйти из Бюро, он вел дела о без вести пропавших. Сейчас консультирует нас по этому делу.

– Какие у вас отношения с ФБР?

– Неровные, мягко говоря. Я не исключаю, что они поделились с нами далеко не всей информацией о Старике, которой располагают. Кучка чиновников, играющих в копов, – причем за нехилую зарплату. Есть там пара неплохих ребят, но их держат на коротком поводке… Напоминаю, это все не для печати. А для печати скажу так: департамент полиции Акрона приветствует помощь ФБР и готов к любому сотрудничеству.

– А что насчет фотографии Старика? Я имею в виду, приличной? – спросил Дэвид. – На тех, что были напечатаны в газете, вообще ничего не разберешь.

Сэкетт поднял палец и крутанулся в кресле. Пошарив на соседнем столе, передал писателю глянцевый снимок. Дэвид с ходу определил, что фотографию оцифровали, обрезали и увеличили – пиксели стали такими огромными, что снимок приобрел сходство с картиной Мане. Первый план занимало чье-то бордовое плечо, а за ним виднелся профиль старика. Вытянутое лицо в глубоких морщинах, мохнатые гусеницы бровей – ослепительно-белые, почти светятся. Старик сердито смотрел перед собой. И он напомнил Дэвиду дядю Айру.

– Это мой младший брат, – сказал Сэкетт. – Мужчина позади него – Старик с тысячей перчаток, Джозеф Говард Кинг, или как вы там его назовете в вашей книге.

– Это вы снимали?

Сэкетт кивнул.

– Единственная его фотография.

– Ничего себе совпадение, – сказал Дэвид.

Сэкетт забрал снимок.

– Хорошие детективы не верят в совпадения, – сказал он. – Думаю, писатели тоже.

Тут Дэвид заметил, что Сэкетт как-то нехорошо на него смотрит – словно рентгеном просвечивает.

– Что случилось?

– Ничего.

– Что-то не так?

– Не то чтобы, – сказал Сэкетт. – Значит, вы не были с ним знакомы?

– Что вы имеете в виду?

– Похоже, вы узнали его на снимке.

– А вы профи! – сказал Дэвид. Ему стало неуютно. Только-только установившийся контакт начал ослабевать – как радиосвязь на первом же горном повороте в Аппалачах. Сэкетту не понравилась реакция Дэвида на снимок. Совсем не понравилась.

– Просто он очень похож на моего дядю Айру – так мне показалось. Хотя на самом деле, конечно, не больше, чем я на Джима Керри.

Сэкетт засмеялся, но немного натужно. Дэвид решил, что пора сменить тему.

– Расскажите мне о Кэти Кинан, – попросил он. – И о записной книжке, которую вы нашли в доме.

Но детектив красноречиво посмотрел на стоящие в углу часы – стрелки показывали четверть пятого. От времени никуда не денешься.

– Оставим эту тему на следующий раз, – сказал Сэкетт. – Мне надо до пяти сдать пару отчетов. Позвоните на неделе, договоримся.

– Спасибо за то, что потратили на меня время.

– Не стоит.

Дэвид уже поднялся, когда детектив неожиданно спросил:

– Дэвид, как насчет другого снимка? Того, что на моей доске? Вы узнали девочку на нем?

– Конечно, – ответил Дэвид. – Это Кэти Кинан.

– Нет, – сказал Сэкетт. – Это Элейн О’Доннелл.

Дэвида будто ударило током. Поскольку Элизабет не общалась с родителями, он никогда не видел ее детских фотографий. Кроме одной – той, на которой она, свернувшись комочком, лежала на диване. Потом он снимал ее сам, уже в колледже. Но никаких сомнений тут быть не могло: его жена – и ее сестра-близняшка – в возрасте десяти лет примерно так и выглядели бы. Дэвид не знал, что и сказать.

– Вы правы, – наконец выдавил он.

– Я давно уже бьюсь над ее делом. Классический висяк. По работе я к этому похищению никакого отношения не имею – занимаюсь им в свободное время. Громкое было дело. Помните? Я тогда был мальчишкой… Но уже заинтересовался. Странное у меня хобби – верно? Но они действительно похожи, разве нет? Элейн и Кэти.

– В этом возрасте – несомненно. – Столкнувшись с их удивительным сходством во второй раз, Дэвид не мог не задуматься – что он все-таки ищет в Кэти? Выводы, к которым он пришел, его не успокоили.

– Вы уж смотрите, не подставьте меня, – сказал Сэкетт.

Вместо ответа Дэвид помахал на прощание рукой. Он не настолько глуп, чтобы с самого начала давать обещания. Кроме того, ему надо подготовиться к свиданию – первому за много лет.

Глава 5

Игры Таннера

Медовый месяц едва не разрушил их брак.

Круиз они получили в подарок от Пегги, тети Элизабет. Впрочем, Дэвид подозревал, что дело не обошлось без тайной финансовой помощи от отвергнутых родителей. Неделя на Карибах; Ямайка, Белиз, какое-то загадочное место под названием Шарлотта-Амалия. В путешествие молодые отправились через неделю после свадьбы и через месяц после окончания университета. Элизабет успела устроиться на работу в публичную библиотеку Кента, а Дэвид сменил местную газетенку на кливлендский «Индепендент». Круиз должен был стать приятной передышкой перед новым этапом жизни. Вместо этого они получили ад – с той минуты, как поднялись на борт «Карнивал Элейшн», и до того самого момента, когда трое суток спустя Элизабет вышла на кормовую палубу, вознамерившись покончить с собой.

Это была не просто непогода, а настоящий шторм. Во время погрузки громадный белый лайнер раскачивался из стороны в сторону. Трап, по которому мелкими шажками продвигались пассажиры, трясся под ногами. Они не проделали и половины пути, а Элизабет уже терла виски в приступе мигрени. Дэвиду пришлось расстаться с завтраком, который извергся из него в залив.

– Ничего, в каюте отлежимся, – говорил он, поглаживая Элизабет по спине. – Все будет о’кей.

По стандартам круизной индустрии их каюта считалась большой, но Дэвиду все равно не хватало воздуха. Таблетки от укачивания и головной боли остались в багаже, который предстояло ждать не меньше часа, и они, не зажигая света, просто рухнули на постель поверх покрывала и крепко обнялись. Временами судно кренило, и Дэвиду делалось страшно, что оно вот-вот перевернется, как «Посейдон» в одноименном фильме. Стены каюты надвигались на него, будя в памяти жуткие рассказы деда о службе на подводной лодке. Во время экстренного погружения от все возрастающего и возрастающего давления снаружи ее стены прогибались, и каждый понимал: когда придет конец, стихия поглотит всех. Постепенно он задремал, а когда проснулся, рядом никого не было.

– Элизабет? – позвал он.

Дэвид поднялся и поморгал, но это мало помогло – что с открытыми, что с закрытыми глазами вокруг была кромешная тьма.

– Элизабет?

Он вытянул вперед руки и не увидел даже собственных пальцев. Поднявшись, он медленно, на ощупь двинулся вперед. Наткнулся на дверь, ведущую в душ, ушиб указательный палец, стал шарить по стене в поисках выключателя – безуспешно. Тут корабль качнуло, и Дэвид упал, стукнувшись коленом обо что-то твердое, должно быть стул. Пока он тер ушиб, корабль качнуло еще раз, и Дэвид впечатался в стену носом. Тут-то он и нащупал кнопку выключателя.

Вспыхнул яркий свет – ослепительный и всепроникающий, как глас Господень. Дэвид осмотрелся. Элизабет в каюте не было. Который час? Ему казалось, что он проспал несколько суток.

Дэвид открыл дверь и выглянул в коридор. Направо тянулся бесконечный ряд одинаковых дверей, выкрашенных в тускло-голубой цвет. Налево – та же картина. Багаж еще не приносили. Прихватив карточку-ключ, Дэвид отправился искать жену.

В лифте висела схема лайнера, указывавшая кратчайший путь к главной палубе, на которой располагались кафе и бассейн. Тревога охватила Дэвида, едва открылись двери лифта. Кафетерий был погружен во мрак. В ночном небе клубились тучи, подсвеченные молниями, над бушующим морем гремел гром. Выходит, он проспал не меньше восьми часов. Вокруг не было ни души. Ни посетителей, ни официантов. Дэвид вдруг сообразил, что с тех пор, как он покинул каюту, ему не встретился ни один человек. Неужели он проспал аварийную эвакуацию? Или вообще попал на корабль-призрак?

Из скрытых динамиков раздалась музыкальная трель и бархатный мужской голос произнес:

– Дамы и господа! Говорит капитан корабля. Время девять тридцать вечера. Через минуту в зрительном зале начнется викторина для новобрачных. В десять часов приглашаем вас в казино на турнир по техасскому холдему. В десять тридцать в Голубой комнате всех желающих ждет бинго. В помещении библиотеки для вас открыт бесплатный суши-бар. На море еще неспокойно, но радар показывает, что по ходу нашего движения чистое небо. Потерпите еще немного, вскоре полоса ненастья останется позади. Благодарю вас за то, что выбрали «Элейшн».

Дэвид пошел наугад. Повернув за угол, он услышал шум голосов. Оказалось, он был в двух шагах от эпицентра ночной жизни теплохода. Пассажиры бродили по магазинчикам и барам, пили и фотографировались. Ни на что особенно не надеясь, он направился в библиотеку. Элизабет сидела за столиком, глядя через иллюминатор в штормовое небо.

Она даже не подняла на него глаз, когда он подошел. На коленях у нее стояла тарелка суши.

– Не могу, – сказала Элизабет и покачала головой.

Внутри у Дэвида все сжалось.

– Мы женаты всего неделю, – сказал он. – Первые дни все молодожены чувствуют себя странно, это нормально. Может, я на тебя слишком давлю? Мне сбавить обороты? Я ведь пока только учусь. Прости, если…

Элизабет взглянула на него с недоумением, затем улыбнулась и приподняла зажатые в руке палочки для еды.

– Не могу есть этими штуками. Ни разу в жизни не ела палочками. А вилок у них нет. Я специально спросила – говорят, нет, и все тут.

– Смотри, – сказал Дэвид, забирая у нее палочки. Ловким движением он сложил их в виде пинцета. Нижняя оставалась неподвижной, а верхняя, подчиняясь нажиму пальцев, поднималась и опускалась. – Это совсем не сложно. Надо только потренироваться.

Элизабет взяла в руку палочки, и Дэвид помог ей правильно сложить их. Не без труда, но ей удалось поднести ко рту ломтик суши. Маленькая победа мгновенно приободрила ее.

– Вот видишь, всего-то и делов! – сказал Дэвид.

– Правда! – согласилась она.

* * *

Через три дня они отважились сходить в буфет, а потом – на залитую солнцем главную палубу. Деревянный пол приятно обжигал ступни. Вечером, уединившись на балконе в кормовой части, они наблюдали, как медленно погружается в море солнце, на глазах превращаясь в жидкий огонь. Водная гладь серебрилась в свете восьмидесяти восьми созвездий, вспениваясь в кильватере «Элейшна», спешащего к берегам Белиза. Дэвид чувствовал под ногами ровный гул винтов. И в нем слышалось имя Элизабет.

Дэвид предложил ей что-нибудь выпить и повел к ближайшему бару. В тесном зале стоял сверкающий белый рояль, рядом располагалась барная стойка с двумя десятками обитых кожей табуретов. За роялем сидел светловолосый курчавый юноша и с увлеченным видом играл «Пианиста» Билли Джоэла. Дэвид и Элизабет устроились у стойки, подальше от веселой компании девушек-хохотушек, и заказали двойной «Май Тай».

По стойке были разбросаны нарядные нотные сборники, и пианист, закончив пьесу, кивнул на них. Элизабет полистала ноты.

– Фу, ну и фигня! Может, «Десперадо»? или «Маленькую танцовщицу»?

– Да-а-а, точно! – завопила одна из девушек. – Давайте «Танцовщицу»!

Но подруги подняли ее на смех и, переговорив с пианистом – тот отвечал с выраженным австрийским акцентом, – упросили исполнить их любимую песню. Тот, подмигнув, бойко заиграл весьма интересную аранжировку «Делайлы». Дэвид терпеть не мог эту композицию, но теперь был готов пересмотреть свои взгляды.

Элизабет тем временем выудила из стопки нотных тетрадей белую папку. На ней черным фломастером было выведено одно-единственное слово: «Рахманинов». Внутри лежали отксерокопированные ноты концерта № 3.

– То, что надо, – сказала Элизабет.

Для Дэвида, чье знакомство с нотной грамотой ограничивалось недолгим опытом игры на рожке на уроках музыки в начальной школе, эта партитура была не понятнее картины абстракциониста. Сумасшедшее нагромождение шестнадцатых и диезов, смена ключей и россыпь стаккато – смотреть страшно. Любитель Джоэла и Eagles вряд ли одолеет больше страницы. Не хватит ни опыта, ни таланта, ни темперамента.

– Проверка на вшивость, – сказала Элизабет.

– Брось, ну что ты такая злая?

– Я не злая. Я честная. Эти дуры думают, он виртуоз. А я подозреваю, что он, кроме сраного рока, в жизни ничего не играл.

Дэвид сделал еще глоток «Май Тай», оперся локтями о стойку и в ожидании шокирующего разоблачения принялся помешивать лед в стакане коктейльным зонтиком. Наконец пианист доиграл последнюю ноту, и Элизабет, не дожидаясь, пока девицы закажут еще какого-нибудь Джона Майера, протянула ему папку.

Он взял ее не глядя, но, когда понял, что держит в руках, замер. Глаза его засветились узнаванием и тут же – смесью тоски и чувственного наслаждения

– Спасибо, – после долгого молчания произнес музыкант.

Он смахнул с папки пыль, раскрыл и поставил перед собой на пюпитр.

Хохотушки притихли и уставились на него с некоторой опаской.

Пианист просто сидел, уставившись в ноты.

Элизабет громко хмыкнула. Дэвид ждал.

Юноша сделал глубокий вдох. Медленный выдох.

Он ждал, когда музыка позовет его. И это случилось.

Пальцы упали на клавиши и тут же исчезли, растворились в движении и звуке, рождая божественную музыку. Это были звуки творения, звуки вдохновения, голос человеческого духа, вырвавшегося на свободу из долгого заточения. Это была мелодия, которую иногда слышал в своей голове Дэвид, засыпая и думая в полудреме о еще не написанной статье. Это был голос, поднявшийся над шумом толпы, голос человеческого подвига. Крик ребенка, возвещающего матери о своем появлении на свет. И тихий шепот любимой.

Пианист доиграл концерт.

Еще некоторое время все просто молчали. Элизабет встала и вышла из бара. Толпа в дверях раздвинулась, пропуская ее. Австриец сидел, глядя в ноты.

– Конец, – наконец сказал он.

И это действительно был конец. В Белизе он сошел на берег, и больше Дэвид о нем никогда не слышал.

* * *

Элизабет не пошла в каюту. Она больше часа бесцельно бродила по кораблю, заглянула в курительную и кают-компанию – здесь несколько бразильянок играли в пинг-понг на старом кофейном столике, – миновала большую прачечную и наконец очутилась на дальнем кормовом мостике, о существовании которого большинство пассажиров, скорее всего, даже не подозревало. Впервые Элизабет нашла на корабле место, где не было ни души, только на спинке деревянного палубного шезлонга болтался лифчик от бикини. Элизабет подошла к поручням.

С того самого дня, как похитили Элейн, мир превратился для Элизабет в набор жестоких случайностей. Строго говоря, это и помогло ей выжить. В ее вселенной не было места жалкому оптимизму. Может быть, это было и к лучшему? Может быть, в жизни следовало полагаться не на надежду, а на точный расчет?

В отличие от сестры, в шесть лет написавшей натюрморт с бананами, который можно было смело вывесить в галерее в Сохо – и посетители принимали бы его за раннюю Фриду Кало, – Элизабет поражала своими успехами в математике. Ее всегда восхищало, как при решении уравнения составные числа складываются, подобно частям головоломки, образуя искомый «х». В те же шесть лет она самостоятельно вывела принцип действия кубика Рубика и могла сложить его даже с завязанными глазами – надо было только знать, сколько раз кубик повернули. Но больше всего Элизабет увлекала теория вероятности. Вместе с доброй половиной американцев она с удовольствием смотрела телевикторины, в которых ведущий торгуется с победителем, предлагая ему обменять выигрыш на ящик с «сюрпризом». Элизабет уже знала: согласно математической вероятности, более значительный выигрыш находится именно в ящике, значит, выбирать надо «сюрприз». Когда они с Дэвидом учились в колледже, Элизабет возила его в Атлантик-Сити, в казино, где еще играли в блек-джек на две колоды, и учила азам подсчета карт. И это было не развлечение – математическим выкладкам Элизабет подчинила всю свою повседневную жизнь. Собираясь в супермаркет за продуктами, мысленно прикидывала, какова в данное время суток вероятность автомобильной аварии с учетом всех факторов: времени (сильно ли загружена дорога? будний день сегодня или выходной? дети уже пошли из школы? не ожидается ли вечером футбольный матч или концерт?), состояния дорожного покрытия (наблюдалось ли выпадение осадков в виде дождя или снега? ведутся ли где-нибудь на пути следования строительные работы?) и надежности транспортного средства (не взял ли Дэвид «санденс», оставив ей старый «кавальер»? когда был последний техосмотр? а замена резины?). Затем Элизабет взвешивала необходимость самой поездки: переживут они неделю без арахисового масла? А соус без хереса будет съедобным? Под конец она соотносила потребность в продуктах и вероятность аварии. Если согласно ее расчетам, основанным на изучении информации из газет и собственном опыте, степень риска была ниже среднего, она садилась в машину. Она прибегала к этой методике во всех случаях жизни: при покупке новой машины, выборе ресторана, приобретении рождественских подарков для Дэвида, скачивании новых песен и поиске работы. Разумеется, все люди время от времени прибегают к подобным расчетам – но мало кто относится к ним с такой серьезностью. Цифры давали Элизабет небольшое преимущество перед хаосом жизни. Но на австрийском музыканте ее система дала сбой. В его музыке она услышала надежду. И испугалась. Надежда опровергала расчет. Надежда означала, что счастье и защиту можно обрести, если просто захотеть. Это было неприемлемо. Это не укладывалось в схему. Она ведь хотела, чтобы Элейн была с ней, но желание не исполнилось.

Огромный корабль вспарывал черное полотно ночного моря. На горизонте показались огни другого круизного теплохода. Элизабет постояла немного, слушая гул винтов, а потом подошла к невысоким поручням, тянувшимся вдоль борта. Деревянные горизонтальные перекладины образовывали что-то вроде лесенки. Она встала на первую ступеньку.

Насколько вероятно, что ее увидят? (Камер здесь не было, а с верхних палуб точка, в которой ее тело встретится с поверхностью воды, не просматривалась.) А если все же увидят – успеют ли вовремя послать спасательную шлюпку? Простая задачка: складываем скорость движения корабля, его массу и быстроту реакции капитана и делим полученную сумму на силу ее желания утопиться. Все шансы в ее пользу.

Похититель Элейн тоже просчитывал шансы – разве не так? Как позже поняла Элизабет, он несколько недель следил за ней, запоминал распорядок ее дня и вычислял, в какой момент вероятность совершить преступление и остаться безнаказанным достигнет максимума. Иначе случившееся не объяснить. В парке всегда были люди – всегда, кроме тех роковых минут. Значит, похититель действовал строго по плану. Разумеется, в его уравнении имелся неизвестный член – мужчина в «кадиллаке». Девочкой Элизабет, ворочаясь ночами без сна, часто думала об этом человеке. Как он узнал о похищении? И почему ничего не сообщил в полицию или хотя бы их родителям?

Она поднялась еще на одну перекладину.

«Это было неизбежно», – думала она. Уравнение с одним решением. Множитель – человек в фургоне, укравший сестру. Единственная переменная величина – время. Но и в уравнении ее жизни время не было константой. Время делило ее жизнь на отрезки. Время, чтобы надеяться и ждать, что Элейн вернется. Время, чтобы понять: она не вернется. Время, чтобы понять: она мертва. Время, чтобы полюбить Дэвида. Время, чтобы осознать: ему будет лучше без нее. Пока было время, можно было как-то держаться.

Она встала на верхнюю перекладину и наклонилась вперед.

И тут случилось нечто, явно идущее вразрез с теорией вероятности.

– Элизабет, – послышался позади мужской голос. Она повернулась и увидела пожилого человека в панаме.

– Спускайся, Элизабет, – сказал он.

Она помотала головой.

– Спускайся, Элизабет, – повторил он. – Прошу тебя.

– Зачем? – спросила она. – И какое вам дело?

– Не узнаешь меня? – спросил он и снял шляпу, обнажив редкие седые волосы. Она представила его себе с темными волосами и без морщин. И сразу вспомнила. Его появление здесь не могло быть случайностью, но и закономерность его ускользала от Элизабет.

– Это вы, – помолчав, сказала она. – Вы – тот мужчина из «кадиллака».

Старик протянул ей руку:

– Я тебе все расскажу, только спустись вниз.

Элизабет взяла протянутую руку, и он помог ей сойти на палубу. Они стояли и смотрели друг на друга – десять секунд, двадцать, тридцать… Наконец Элизабет улыбнулась.

– Сегодня тепло, – сказала она. – Почему вы в перчатках?

* * *

Он стер с лица остатки крема для бритья и принялся выдергивать из ноздрей волоски, когда Таннер принес ему шарик от крупного подшипника – это был сигнал.

Когда Таннеру исполнилось три года, отец Дэвида купил ему настольную игру «Мышеловка». Смысл игры заключался в том, чтобы, соединив между собой несколько замысловатых деталей, соорудить ловушку, приводимую в действие шариком, запускающим механизм цепной реакции. Таннер вознамерился усовершенствовать исходную модель. При помощи деталей из конструктора, кухонной воронки и найденных в мусорном ведре картонных цилиндров из-под пищевой пленки он удлинил ловушку на несколько футов. Однажды, придя вечером домой, Дэвид обнаружил, что «Мышеловка» обосновалась на кухне. Таннер у него на глазах запустил красный пластмассовый шарик по картонной трубке. Шарик с легким постукиванием прокатился по ней, упал в воронку, липкой лентой приклеенную к обеденному столу, а из нее – на стопку книг, которые Таннер сложил так, чтобы шарик в итоге ударил по башмачку «Мышеловки». Дальше игра продолжалась, как было задумано производителем. Пара секунд у Дэвида ушла на то, чтобы осознать, что ему страшно, и еще через пару секунд он понял почему. Его напугала неестественная, нездоровая сосредоточенность во взгляде сына – явный признак обсессии. Он сразу узнал этот взгляд – такой же делался у него самого, когда его поглощала работа. Пустой взгляд коматозника. Элизабет он пугал настолько, что, когда они жили в Кайахога-Фоллс, она прогоняла Дэвида писать в заднюю комнату – лишь бы не видеть этот «зомби-взгляд», как она его называла. Наверное, у Таннера это наследственное. Утром Дэвид перенес «Мышеловку» в детскую. Таннер понемногу вносил в нее все новые усовершенствования. И иногда казалось, что это не Таннер совершенствует ловушку, а она его. Дэвид даже иногда помогал сыну и предлагал свежие идеи, когда Таннеру не хватало своих. Теперь комната мальчика представляла собой громадную «Мышеловку», которая все так же запускалась пущенным по трубе шариком – но теперь тяжелым, весом в фунт, извлеченным из подшипника, купленного Дэвидом на гаражной распродаже в Кенморе.

– Пап, – сказал Таннер. – Давай поиграем в Руба.

Они назвали игру Рубом в честь Руба Голдберга – газетного карикатуриста, который рисовал такие же нелепые машины в начале ХХ века. Рисунок Голдберга висел в рамке над комодом Таннера – Дэвид купил его в интернете.

Отец с сыном пошли в детскую. Для установки «Мышеловки» теперь требовалось около часа. Для Таннера это уже была не игра, а серьезное дело. По сути, это искусство – в конце концов осознал Дэвид. Ну и пусть у других детишки делают аппликации из макарон – его мальчик хочет заниматься вот этим.

Приглядевшись, Дэвид понял, что «Мышеловка» снова изменилась.

– Что-то новенькое придумал? – спросил он.

– Сюрприз, – ответил Таннер.

Дэвид с опаской поднес шарик к игрушечному гоночному треку, стоящему на комоде.

– Три, два, один… Пуск! – крикнул Таннер.

И Дэвид пустил шарик. Тот, набирая скорость, промчался по треку вниз, упал точно в жерло тоннеля и исчез. Секунду спустя выскочил с другого конца и ударился о ручку швабры, поставленной возле тумбочки щеткой вверх. Швабра упала, потянув шнурок, перекинутый через шкив – колесико с желобом. На другом конце шнура палочка из конструктора «Тинкертой» придерживала пружину, присоединенную к игрушечной бейсбольной бите. Пружина распрямилась, и бита – пожалуй, чуть сильнее, чем следовало бы, – стукнула по кнопке музыкального центра. Зазвучала музыка – «Aqualung» любимых Дэвидовых Jethro Tull. Одновременно палочка, качнувшись как маятник, задела первую из разноцветных костяшек домино, поставленных таким образом, чтобы, падая одна за другой, они образовали слово: ПАПА. Последняя костяшка упала на еще один пружинный механизм, соединенный с наполненным песком ведерком. Механизм сработал, с ведерка слетела крышка, песок высыпался, опустевшее ведерко поднялось, а ботинок, с которым оно было соединено при помощи еще одного шкива, – опустился. Он привел в действие еще несколько затейливых приспособлений, в конечном итоге отправив в полет через всю комнату игрушечную кошку – попав в баскетбольную корзину, она запустила базовую модель «Мышеловки». Перед тем как мышеловка опустилась, Таннер, как всегда, быстро выдернул из-под нее игрушечную мышку. Дэвид никогда не спрашивал, зачем он так делает. Он хорошо знал своего сына – Таннеру совесть не позволила сооружать конструкцию, из-за которой кто-то лишится свободы.

– Сынок, это фантастика, – сказал Дэвид, хотя на душе у него все еще было неспокойно.

– Спасибо, – ответил Таннер. – Я ее весь день делал.

– Просто шедевр. А для тети Пегги сможешь снова настроить?

– Почему ты все время уезжаешь? Ты что, теперь всегда будешь на работе, как папа Трэвиса?

– Просто меня попросили кое-что написать. Как раньше, когда я работал журналистом…

– Когда еще была мама? – закончил за него Таннер.

– Да.

– Мама была красивая?

– Ты же знаешь. Я много раз тебе говорил, что да.

Неужели ребенок догадался, что сегодня у отца не совсем обычные планы на вечер? Наверное, он что-то почувствовал. Сын пытался защитить мать, которой не помнил, – это и тронуло Дэвида, и слегка напугало.

– Расскажи, какая она была красивая.

– Как первые лучи утреннего солнца, стучащиеся в окно.

– А еще?

– Как греза ангела.

– Она была така-а-а-я красивая…

– …что, если посмотришь в словаре слово «красавица», там будет написано…

– «Мама Таннера»!

– Точно. Именно это там и будет написано.

* * *

– Могу я тебе кое в чем признаться?

– Конечно, – сказал Дэвид.

Они сидели в его «жуке» на парковке гриль-бара «Даймонд». Кэти сняла обруч с кошачьими ушками, позволив волосам рассыпаться по плечам – кроме пары боковых прядей, которые она на манер хиппи повязала вокруг головы. От нее пахло дешевым шампунем и арахисовым маслом. С первой минуты встречи она грызла ноготь на левом указательном пальце, который не выпускала изо рта. «Не пора ли ей озаботиться своим здоровьем, – подумал Дэвид, – с учетом того, сколько лака для ногтей попадает в ее организм?» Едва успев сесть в машину, она настроила радио на местную музыкальную индистанцию и стала подпевать какой-то мутной песне Тори Эймос, которую Дэвид слышал первый раз. На Кэти были черные чулки, зеленое платье, а поверх него – футболка с Ramones. Было совершенно очевидно, что она никогда толком не слушала Ramones, но это не мешало Дэвиду пялиться на ее губы.

– Ненавижу «Даймонд», – сказала она. – Ну ладно, не ненавижу. Это слишком сильно сказано. Стейки у них хорошие. Но когда я была здесь в последний раз, сосалась с одним сенатором. С женатым сенатором штата. Или он сосался со мной. В общем, мы сосались друг с другом. И если мы туда пойдем, я буду без конца вспоминать этого сенатора и это испоганит нам все интервью – или чем там мы собираемся заняться.

– Может, к «Ларри»? – предложил Дэвид.

Она пожала плечами.

– Никогда в «Ларри» не была. Но мне все равно. Куда угодно, только не сюда.

Если не считать чисто внешнего сходства, Кэти ничем не напоминала Элизабет. Они были как две разнозаряженные частицы: если Кэти позитрон, то его покойная жена – электрон. Наверное, случись им объединить свои силы, никто в целой Вселенной не смог бы им противостоять. Обе были невероятно обаятельны, но каждая по-своему. Возможно, подумал Дэвид потом, Кэти привлекла его как раз своей непохожестью на Элизабет. Ничто в ней не напоминало ему о покойной жене – и ему не было больно рядом с ней. Такое было с ним первый раз.

Через двадцать минут они уже сидели в отдельной кабинке «Ларри» – небольшого бара, знаменитого фирменными жареными грибами и панини. На стенах висели фотографии завсегдатаев с клоунскими носами на лицах. Дэвиду было любопытно, откуда пошла традиция, но он решил не спрашивать, дабы не разрушать интригу. Зато придумал такую историю: в самый день открытия в бар заглянул клоун в гриме (отработал на детском дне рождения и не успел переодеться), съел тарелку грибов и умер на месте от сердечного приступа. Хозяин, не желая, чтобы призрак покойного клоуна беспокоил посетителей, развесил по стенам эти фотографии в надежде, что они его умиротворят.

– А почему они все как клоуны? – спросила Кэти, показывая на фото пожизненного мэра Акрона Дона Пласкеллика с огромным красным носом.

Дэвид пожал плечами. Официантка принесла пиво: ему – «Дортмундер», Кэти – «Стро» – и отправилась на кухню узнать, когда будут готовы «грибочки».

– Ну и? – спросила Кэти.

– Да, поехали, – согласился Дэвид.

– У вас разве нет диктофона? Или хотя бы блокнота или чего-нибудь в этом роде?

– Не-а. Если я чего-то не запоминаю, то потом просто додумываю.

Она неуверенно улыбнулась.

– Если я соберусь использовать что-то из вашего рассказа, то перезвоню вам и попрошу наговорить под запись. Но пока я только подбираюсь к теме. До написания статьи еще далеко.

– Вы это специально говорите? Чтобы развязать мне язык?

– А из вас получился бы неплохой журналист.

– Кто знает, – сказала она. – Ладно, Вудворд[2], задавайте свои вопросы.

– Вы знали Старика с Примроуз-лейн? Видели его?

– Вряд ли. Хотя в полиции мне говорили, что, вероятно, несколько раз мы с ним пересекались. Вот только… они мне показывали эту мою биографию, которую он писал. И там есть вещи, которые он никак не мог знать. В смысле он просто не мог за мной там подсмотреть. Например, в летнем лагере в Келлис-Айленде, куда я однажды ездила. Это был лагерь от Министерства сельского хозяйства, совсем маленький. Двадцать человек детей и пять вожатых. Я помню всех. Его там точно не было. То же самое – что я ела и все такое прочее – про каникулы во Флориде. Мне тогда было восемь лет. Мы гостили у моей тети в Пердидо-Ки. Сезон уже кончился, и народу вообще никого не было. Он просто не мог знать, чем я там занималась. В полиции считают, он за мной следил. Наблюдал за каждым моим шагом почти всю мою жизнь. Но я уверена, что никто никогда за мной не ходил. Ну, почти уверена. И его лицо мне даже близко знакомым не показалось.

– О чем еще вас расспрашивали в полиции?

– В основном интересовались, где и когда я его видела. Показали его фотографию. Я его не узнала. Они сказали, может, я его видела, когда была маленькой. Может, и видела, откуда мне знать? Но даже если видела, то не запомнила. Они даже уговорили меня подвергнуться гипнозу.

– И как, помогло?

В ответ Кэти изобразила неприличный жест. Принесли грибы. Подцепив на вилку самый большой, она принялась дуть на него своими ангельскими губками.

– У вас есть какие-нибудь предположения?

– Конечно, я много об этом думала. Это, конечно, полное безумие – знать, что был на свете совершенно чужой человек, который знал про меня абсолютно все! И у меня, получается, не было от него никаких секретов, как от лучшего друга. Только я на эту дружбу не подписывалась. А он ведь, наверное, знал даже про самые-самые гадости, которые я делала, про то, в чем я никому признаваться не собиралась. Например, чем мы с мистером Мерфи занимались за гаражом, когда мне было четырнадцать лет. Но мне почему-то кажется, что, хоть он и знал про меня все это, все равно был в меня влюблен. В общем, полная жуть. Вы спрашиваете, какие у меня есть предположения. Ну, не знаю. Единственное, что приходит в голову, – что все это – какое-то дикое совпадение. Он писал о какой-то вымышленной девочке, но вышло так, что она жила той же жизнью, какой жила я, только в реальности. А может, мы с ней были как-то связаны, телепатически, что ли… Это… уму непостижимо, правда? Мне, кстати, всегда нравилось это выражение. Уму непостижимо. А как вы? Есть идеи?

– Ни одной, – сказал он. – Но история классная.

– Не сказала бы.

Дэвид откинулся на спинку стула и запустил пальцы в слишком рано поседевшие волосы. Интересно, он кажется ей стариком?

– Если не считать этой истории, с вами когда-нибудь случалось что-нибудь необычное?

– В Кливленд-Хайтс? – засмеялась она. – В Кливленд-Хайтс никогда ничего не случается. Это самый тихий и самый скучный пригород на свете. Разве что какая-нибудь мамаша забудет дать доченьке в школу коробку с завтраком – вот и все происшествия. Я почему оттуда и уехала – приключений захотелось. Надоела скучища! Это я так раньше думала, до этой истории. Осторожнее надо быть с мечтами, ага.

– Неужели не помните ни одного странного человека? Никто не подглядывал вам в окна? Не приставал на улице?

Кэти вдруг схватила его руку. Ее ладони были теплыми. И влажными. Сердце у Дэвида забилось быстрее.

– Черт!

– Что такое?

– Дэвид!

Она выкрикнула его имя как заклинание.

– Дэвид, кажется, я все-таки его видела. Один раз. Вот ведь… Как я могла забыть! Скорее всего, это был он.

– Кто именно?

– Один мужик. Мне было лет десять или одиннадцать. Я ждала маму возле магазина игрушек «Биг Фан» в Ковентри. Ну, знаете, этот прикольный магазин с винтажными коробочками для ланча и прочей такой фигней? Так вот, я стояла у входа, под фонарем, и вдруг вижу, прямо на меня идет какой-то мужик. В штанах цвета хаки и в куртке такой типа бомбера. Дело было в апреле. Точно, мне как раз исполнилось десять лет. Он перешел через дорогу и чесанул прямо ко мне. Понимаешь? Он шел и смотрел на меня в упор. Я еще подумала: может, он меня с кем-то перепутал? Ну там, с племянницей или с кем еще, странно же – незнакомый мужик, а идет как специально ко мне… Он уже и рот открыл, что-то мне сказать собирался…

– Это был Старик с Примроуз-лейн?

– Нет. Погоди, не перебивай. Слушай, что было дальше. Он как раз подошел ко мне, и тут вдруг откуда ни возьмись вылетает этот старик и врезается в мужика. Реально впечатал его в стену со всей дури. Я от страха чуть не обделалась, честно. Вбежала поскорей в магазин и уже оттуда осторожненько выглянула. И увидела, что старик гонится по улице за мужиком. Что я тогда могла подумать? Наверное, поссорились из-за денег… Так вот, тот старик – по-моему, это был он. Во всяком случае, очень похож на Старика с Примроуз-лейн. Но я это только сейчас сообразила.

Она отпустила его руку.

– Извини, я психанула немножко. Мурашки по спине.

Дэвид перебирал в уме варианты. Не потому ли Сэкетт заинтересовался нераскрытым делом о похищении Элейн? Может, он нашел улики, связывающие его с историей Кэти?

– Ты заявила в полицию? – спросил Дэвид.

– Нет, я даже родителям ничего не сказала. Да и что я могла сказать? Что видела, как два мужика подрались в Ковентри?

– А что, если человек в бомбере задумал недоброе, а старик ему помешал?

– Ну не знаю… По-моему, он просто принял меня за другую девочку.

– Почему же старик на него набросился?

– Блин, да мне-то почем знать? Мне было десять лет. Если тот мужик хотел на меня напасть, почему старик не вернулся? Почему не предупредил меня, чтоб была осторожней? Почему сам не сообщил в полицию?

– Я просто размышляю вслух.

– Угу, – кивнула Кэти.

Она допила пиво и принялась разглядывать фотографии на стене. Снимки были явно не любительские – свет поставлен очень грамотно и везде одинаковый задник с пушистыми облаками. Люди на снимках выглядели дико. Может, в этом и заключался весь смысл фотографий: показать, что все мы – чудики?

– Почему ты думаешь, что парень в бомбере задумал недоброе?

– Потому что я эту историю уже слышал.

– Да не свисти.

Дэвид кивнул.

– Эту историю я слышал от жены. Ее сестру-близняшку похитили, когда им было по десять лет. Похититель схватил бы и мою жену, если бы не появился незнакомец в автомобиле и не спугнул его. Никто потом больше не видел ни похитителя, ни незнакомца.

– Вот почему… Черт! Извини, это не мое дело.

– Ты хотела сказать: вот почему она покончила с собой? – спросил Дэвид.

Он как наяву увидел, как «кавальер» на скорости семьдесят миль в час летит прямо в стену магазина, а Элизабет в трансе смотрит вперед. Или она улыбалась?

– Не исключено, что сказались последствия послеродовой депрессии. Но скорее всего, ты права. Похищение Элейн стало для нее…

Не просто ударом. Шарик стукнул по рычагу, который одну за другой повалил костяшки домино и отправил их в пропасть.

– …Похищение запустило цепную реакцию. Все дальнейшее неизбежно толкало мою жену к самоубийству. Рано или поздно это должно было случиться.

– Ты тоскуешь по ней?

– Каждый день, каждую секунду, – сказал он. – Ночью я чувствую ее рядом с собой. Не в смысле, что кажется, будто она рядом, – я физически ощущаю, как она прижимается ко мне. Похоже на фантомную боль в ампутированной конечности. Ноги нет, но она болит. У жены был трудный характер. Иногда она бывала очень злой. Ей было проще послать человека куда подальше, чем попытаться понять его. И только я знал, что за ее колючестью скрывается удивительно прекрасное и нежное существо. Потому я по ней и тоскую. Потому что больше я таких не встречал.

– Интересно, а мы с ней не могли где-нибудь пересечься? – спросила Кэти. – Где произошло похищение? Случайно, не в Кливленд-Хайтс или Ковентри?

– Нет, – сказал он.

– Что еще тебе известно об этом деле?

– Ничего. Я им не занимался.

– Почему? – удивилась Кэти. – Это же твоя работа.

– Потому что, – ответил он. – Потому что потому.

Кэти не настаивала. Кажется, она начинала его понимать. Дэвид очень не любил эту неприятную особенность своей профессии – эмоциональную связь, возникающую во время интервью между журналистом и его собеседником. Иногда он ощущал себя чуть ли не проституткой, торгующей собственными чувствами, а в уплату получающей слова, слова, слова.

– Моя история сильно отличается от того, что пережила твоя жена, – сказала Кэти.

– Чем же?

– Мужик в бомбере никого не похитил.

– Ему помешал Старик с Примроуз-лейн, – сказал Дэвид.

– Он увидел меня случайно. Почему, когда старик его прогнал, он не свернул за угол и не схватил другую девчонку?

– Я не верю в такие случайности.

– Наверное, я плохо рассказала, и ты ничего не понял, – раздраженно фыркнула она.

Вместо ответа Дэвид достал бумажник и показал Кэти фотографию: жена в кресле-качалке с книжкой Кристофера Пайка в руках.

– Вау! – не удержалась та. – Вот это да! Если я оденусь, как моя мама в молодости, на дюйм укорочу волосы и смою косметику… Ты, Дэвид, может, и не примешь меня за Элизабет, но чужие – точно. Скулы у нас разные…

– И губы.

– Дэвид, мы сейчас полезли в какие-то психологические едреня, – сказала Кэти. – В реально стремные едреня. Что ты, что я. Так что давай прекратим. Серьезно. И не потому, что у меня есть жених. У нас тут получается, как если бы в «Ловушке для родителей» Хейли Миллз утонула в летнем лагере, а ее парень стал бы спать с ее близняшкой. Неужели не понял? Если ты прав насчет того, что меня тоже хотели похитить, то выходит, что у тебя и у похитителя одинаковый вкус… В смысле вам нравятся женщины одного типа.

– Когда похитили Элейн, мне было девять лет.

– Я же тебя не обвиняю. Я просто говорю… Все это полная клиника.

– Что да, то да.

– Ладно, ты меня убедил, – сказала она. – Похищение Элейн и мой случай как-то связаны между собой. Ну и что из того? Ты считаешь, что старик был заодно с тем уродом, но в последний момент передумал?

– Оба раза? – покачал головой Дэвид. – Что-то не верится.

– Зато это облегчает тебе задачу.

– Каким образом?

– Тебе просто надо вычислить, кто знал и меня, и твою жену. Найти точку пересечения. Это сразу сократит список подозреваемых.

– Неплохая идея. При условии, что связь между обоими случаями существует. Что это не совпадение.

Кэти отмахнулась. Эта девушка не верила в совпадения. Она верила в судьбу.

– Где и когда похитили сестру твоей жены? – спросила она.

– В Лейквуде, в тысяча девятьсот восемьдесят девятом.

– Гм, западная окраина против восточной. Сколько народу регулярно ездит с одной на другую? Немного. Курьеры, таксисты, репортеры. Неужели после Элейн мужик в бомбере десять лет ошивался по соседству и ждал, когда подвернется случай похитить еще одну рыжую девочку?

– Если только он не похитил других, про которых мы не знаем, – сказал Дэвид. – А может, он сидел в тюрьме?

– А Старик с Примроуз-лейн все эти годы не спускал с него глаз? Не слишком ли сложно? У вас всегда так?

– Скорее все кажется сложным, – сказал Дэвид. – А объяснение всегда оказывается простым и изящным. Уверяю тебя, когда мы найдем этого человека, то только по лбу себя хлопнем – как это мы его раньше не раскусили?

Подошла официантка – узнать, не желают ли клиенты повторить заказ.

– Скажите, пожалуйста, – обратилась к ней Кэти, – что это за фотографии с клоунскими носами?

Официантка закатила глаза. Очевидно, она слышала этот вопрос уже в 347-й раз. Дэвид не рассчитывал на правдивый ответ, предполагая, что у девушки есть наготове стандартный вариант для клиентов – лишь бы отвязались.

– Да кто-то раз забыл здесь этот клоунский нос, а Митч, хозяин то есть, взял его и нацепил. А жена его сфотографировала и повесила фотку над стойкой. Потом хозяин нацепил его жене и тоже сфотографировал. Ну, с тех пор всем знакомым надевает и щелкает, а фотки здесь вешает.

Официантка пожала плечами и ушла.

– Простое объяснение, – сказала Кэти. – Но неизящное.

– Она сказала неправду.

– Откуда ты знаешь?

– Правда бывает простой, но такой скучной – никогда.

* * *

Она жила неподалеку от университета, в старом доме, где селились в основном студенты. Дэвид припарковал «фольксваген», но двигатель не глушил. В машине было гораздо теплее, чем на улице, где погода больше походила на раннюю зиму, чем на осень. Кэти повернулась к нему, коснувшись волосами его куртки.

– Ну что же, мистер Нефф, из всех моих первых свиданий сегодняшнее определенно входит в топ-пять самых странных.

– Да? А что остальные четыре?

– Ну, например, один раз я ходила на «Шоу ужасов Рокки Хоррора» с трансвеститкой, которая вбила себе в голову, что влюблена в меня. Но это отдельная история.

Она улыбнулась ему, и Дэвида внезапно захлестнула волна нежности.

– Можно открыть тебе один секрет? – спросила она.

– Конечно.

Она наклонилась, и Дэвид ощутил выпуклость ее груди. Кэти сложила ладонь чашечкой у его уха. От ее прикосновения все чувства Дэвида ожили – настолько, насколько им позволял антидепрессант. И снова Дэвид пожалел, что пьет таблетки, – ему так хотелось пережить этот удивительный момент во всей его полноте.

– В общем, хочу тебе сказать…

Но вместо того, чтобы закончить предложение, Кэти прижалась к нему губами и быстро и нежно лизнула в мочку уха. Потом вернулась на свое сиденье и принялась рыться в сумочке в поисках ключей.

– Я пойду, – сказала она. – Разрешаю тебе сегодня подрочить на мои фотки в Фейсбуке. Позвони как-нибудь. Расскажешь, как идет расследование. Лады?

Она поднялась по ступенькам и исчезла за дверью. Дэвид проводил ее взглядом.

Когда он вернулся домой, тетя Пегги сообщила, что заезжала Синди Ноттингем, оставила свою визитку. Хотела поговорить. О чем, не сказала.

Синди была блогером и считалась одной из самых знаменитых сплетниц Огайо. Частенько мелькала на кабельных новостных телеканалах – обычно когда очередная кливлендская знаменитость попадала в наркологическую клинику или разводилась. В прошлом Синди вместе с Дэвидом работала в «Индепендент». Ее уволили из-за него.

И она заявилась к нему на порог именно сейчас, когда впервые за четыре года он взялся за журналистское расследование. Дэвида охватила тревога. Что ей известно? И что еще хуже – если ей ничего не известно, что она может придумать?

Послевкусие от странного поцелуя в машине было испорчено. Спал он плохо. Вот за такие выходки – и далеко не только за них – он ненавидел Синди Ноттингем.

Но надо отметить – все же не до такой степени, чтобы желать ей сдохнуть.

Глава 6

Все, кроме Элейн

Элизабет вернулась в каюту в третьем часу ночи. Она не сказала Дэвиду, где была, а он не спрашивал. Она вернулась другой – вот все, что он понял. Она вся словно светилась изнутри – такой Дэвид ее никогда раньше не видел. Элизабет чистила зубы в ванной и улыбалась ему оттуда, в темноту каюты. Она нырнула к нему в постель, и они долго занимались любовью – и так, и этак, и по-всякому, смеясь между долгими поцелуями, пока она не заснула в его объятиях.

По возвращении домой, в квартиру в Кайахога-Фоллс в Огайо, Элизабет начала готовиться к марафону. Вставала в пять часов и выходила до работы на пробежку. По выходным она пробегала вдоль старого канала по тропинкам, ведущим к озеру Эри, пятикилометровые дистанции и полумарафоны. Новообретенный оптимизм жены вдохновлял Дэвида, и он – молодой сотрудник, отвечающий в газете за страничку с киноконцертной афишей, – стал предлагать редакторам серьезные статьи. Первые семнадцать забраковали. Но восемнадцатую – заметку о компании экстремальных кинолюбов, раз в месяц приходящих толпой на какой-нибудь скверный семейный фильм и орущих в экран непристойности, пока администрация не выставит их вон, – напечатали, и ее заголовок попал на первую полосу. Следующий его материал – очерк о нелюдимом авторе комиксов «Калвин и Хоббс» Билле Уоттерсоне – приняли не глядя. Следующие четыре месяца Элизабет тренировалась, а Дэвид с ответственным редактором трудились над серией биографических статей. Дэвид был выжат как лимон и одновременно переполнен счастьем. «Вот этим я и должен заниматься, – думал он. – Это у меня получается».

Элизабет устроилась учителем музыки в школу на южной окраине Акрона; Дэвид охотился за материалом, который сделал бы ему имя. Он всегда знал, какой должна быть такая статья, но сидевший глубоко в душе страх не давал воплотить идеи в слова. А потом тема нашла его, как говорится, сама. И какая тема! Лучшая из всех – тайна убийства. Изящная шахматная партия против того, кто уже обыграл всех работавших по этому делу детективов. «А я обыграю его», – думал Дэвид. Никаких разумных оснований так полагать у него не было. Наивный, опасный самообман. «Преступник умнее копов, – просто думал Дэвид, – но не умнее меня». Когда Элизабет пробежала марафон, он решил, что настало время это доказать.

– Я хочу написать про Элейн, – сказал он. Они сидели в «Аладдине», у окна с видом на Хайлендсквер, и лакомились хумусом. Со дня свадьбы Элизабет похудела фунтов на двадцать, ее щеки потеряли яблочную округлость, и под глазами обозначились скулы. Многим мужчинам нравится такой тип женщин, но Дэвид к их числу не относился. Он жалел о том времени, когда Элизабет была пухленькой.

– А я все думала, что это ты затеваешь, – сказала она.

– Затеваю?

– Ты уже второй день на себя не похож.

– Да?

– Мне, знаешь ли, уже приходилось видеть на лицах такое же выражение, какое сейчас у тебя. У полицейских, которые из года в год приходили и задавали мне одни и те же вопросы. Заходили ли к вам домой незнакомые люди? А ваш папа, случайно, не увлекается азартными играми? Как вы думаете, почему он забрал Элейн, а не вас? Последний вопрос – мой любимый.

Она откусила кусочек питы.

– Это затягивает, – сказала она. – Как наркотик. Погружаешься все глубже, и глубже, и глубже, думаешь – еще немного, и ты нащупаешь дно. Но дна нет.

– Я думал, что могу помочь, – сказал Дэвид. – Там есть зацепки, на которые полиция не обратила внимания.

Элизабет взяла его за руку. До круиза и встречи с музыкантом ее почти невозможно было заставить проявлять чувства на публике. Теперь она, казалось, наверстывала упущенное.

– Знаю. Но я не хочу снова окунаться во все это. И не хочу, чтобы ты окунался. Однажды я от кого-то слышала, что такие истории превращают живых людей в призраков. Я с этим согласна.

– Значит, дело так и останется незакрытым? – спросил он.

– Останется. Такое нельзя закрыть. Это не дверь, это человек.

В памяти Дэвида всплыла реплика из фильма «2010», в котором Рой Шайдер и Джон Литгоу летят в космическом корабле к одному из спутников Юпитера. «Все эти миры – ваши, кроме Европы. Не пытайтесь совершить там посадку». С Дэвидом такое случалось постоянно. Его вечно преследовали цитаты из книг, диалоги из пьес и фильмов – отголоски чужих историй. Он подозревал, что так всегда бывает у начинающих писателей. Какая-то область его подсознания постоянно функционировала в режиме «расскажите мне сказку», выискивая точки пересечения жизни и искусства. Его разум охотился за сравнениями, жаждал метафор. Например, эта фраза из фильма представлялась ему божественным предостережением человечеству, предупреждением об опасности плодов с древа познания. Все эти истории твои, кроме истории Элейн. Не пытайся ее расследовать. Когда в воскресной школе он узнал о райском саде, то подумал – а не брал ли Господь Еву на слабо, не желал ли Он на самом деле, чтобы Ева дала это яблоко Адаму, – чтобы привести все в движение. Или, может, Богу было просто скучно? А что, если Элизабет тоже скучно? Все эти истории – о древе познания, о предупреждении держаться подальше от гребаной Европы, о просьбе Элизабет не копаться в деле Элейн – ужасно похожи.

Ладно, в другой раз, сказал себе Дэвид. Но вскоре у него появилось другое наваждение. Неделю спустя он увидел коробку.

* * *

Коробка была размером с детский гробик, из толстого картона – теперь таких не делают. Она громоздилась на шкафчике над ксероксом в редакционном отделе «Индепендент», будто спящий стервятник. Картон по краям протерся до глубоких проплешин. Маркером на боку коробки было выведено одно-единственное слово: БРЮН.

– Эй, Синди, что в коробке?

– Ой! – сказала Синди, в своей фирменной манере закатывая глаза. – Насчет этой коробки лучше меня не заводи. Не смешно ни разу.

Из комнатки, где обитали обозреватели, послышался смех Фрэнки Томаса, пронзительный, ребяческий, язвительный и вместе с тем дружеский:

– Не открывай коробку, Дэйви. Не открывай коробку! Спасайся!

Дэвид обогнул Синди и прошел к своему рабочему месту. Фрэнки сидел в углу, задрав ноги на стол, и просматривал какие-то документы. Здесь билось сердце «Индепендент», здесь готовились очерки и статьи в шесть тысяч слов, с солью и с перцем. За тридцать лет существования газеты журналисты «Индепендент» свалили немало продажных сенаторов и воротил бизнеса, поскольку хватались за любую зацепку и не гнушались возиться с самыми никчемными версиями, которые репортеры «Плейн дилер» выбрасывали в мусорную корзину. «Индепендент» была рупором сражающихся за лучшую жизнь низов кливлендского среднего класса – то есть практически всего Кливленда. Журналисты писали о местных парнях, вернувшихся с «нефтяной» войны в Заливе, о вредных отходах, которые сталелитейные компании сбрасывают в Кайахогу, о подковерной политике – в общем, о том, о чем умалчивали другие. Им мало платили, но они любили свою работу. Никто из них никогда не удостаивался Пулитцеровской премии или памятной доски от влиятельного местного клуба.

В комнате у журналистов пахло старыми носками, едой из «Макдоналдса», куревом и свежей типографской краской. На столе у Фрэнки, как всегда, был образцовый порядок, материалы его будущих статей аккуратно разложены по папкам. На стене рядом висели вырезки из уже опубликованных статей – о наркомане, который победил зависимость от метамфетамина и стал популярным рэпером, и о подпольном баре на западной стороне, известном только матерым гангстерам да прокурорским чинам. Стол Синди… впрочем, стола как такового не было видно. Он был погребен под кучей разнородных предметов, как будто выброшенных сюда кораблекрушением: пустые бутылки из-под чая со льдом; колготки; игрушечная зебра; полупустой пакет с чипсами; штук двадцать пустых папок; одна туфля; материалы к статье, к которой она приступила более полугода назад. Раз в месяц Синди очищала стол, сбрасывая с него все в большой мешок для мусора. В своем «камри» она держала пять таких мешков. Стол Дэвида стоял рядом со столом Фрэнки. На нем не было ничего, кроме свадебной фотографии Элизабет.

– Что в коробке, Фрэнки? – спросил он.

Фрэнки, коротышка с пронзительно-голубыми глазами и вечно нависающим над ними каштановым чубом, выпрямился на стуле.

– Расскажи ему, Синди.

Лицо у Синди было круглое, с ямочками на щеках, зубы – по-детски неровные, короткие светлые волосы подстрижены шапочкой.

– Иди в жопу, Фрэнки! – бросила она.

– А?

– Иди в жопу!

Дэвид вопросительно посмотрел на коллегу.

– В этой коробке, – сказал Фрэнки, – величайшая история, так никем и не рассказанная. Другого шанса получить Пулитцера у этой газеты уже не будет. Многие пытались разгадать тайну, – он мотнул головой в сторону Синди, – но едва ума не лишились.

– Что в коробке? – повторил Дэвид.

– В этой коробке, друг мой, последние записки и личные вещи Ронила Дж. Брюна, Душителя с окраин, человека, который изнасиловал и убил, возможно, не менее семи девочек в начале восьмидесятых. Когда в две тысячи втором его казнили, все, что у него было в камере, он велел переслать сюда, в этой коробке. К ней прилагалось письмо от самого Брюна, в котором он заявлял, что не виновен в тех преступлениях, за которые его казнили. Он написал, что улики, указывающие на истинного убийцу, содержатся в этой коробке. И если он не врет, и штат Огайо убил невинного, этот сюжет – тот самый, что случается раз в жизни.

– Это мерзкий розыгрыш, – сказала Синди. – Брюн хочет отомстить. С помощью прессы хочет поставить под сомнение свою виновность и нашими руками подвергнуть новым пыткам семьи своих жертв. Хочет властвовать над ними даже после своей смерти.

– Ты имеешь в виду, он хотел властвовать, – поправил Дэвид.

– Хочет.

Фрэнки заерзал в кресле, улыбка сошла с его лица.

– Мы не без причины убрали коробку из нашей норы, – сказал он. – Не просто так зафигачили ее на шкаф. И если ты откроешь ее, будь добр уважать наши… предрассудки, и в комнату ее не тащи.

– Это коробка с привидениями? – спросил Дэвид.

– Да.

– Да ладно!

Но Фрэнки не смеялся.

– Да брось ты!

– Слушай, все, что я знаю, – пока мы держали коробку здесь, творилась какая-то хрень. Может, дело в коробке. Может, нет…

– Точно, – сказала Синди.

– Но когда мы закрыли ее и вынесли из комнаты, все прекратилось.

– Например? – спросил Дэвид.

– Типа, захочешь испортить воздух, а вдруг наложишь в штаны, – сказал Фрэнки.

Дэвид прыснул, и все трое хохотали, пока у Дэвида не заболело в боку, а у Фрэнки не выскочила сопля из носа.

– Когда я открыла коробку, у меня началась сильнейшая головная боль, – сказала Синди, и взгляд ее на секунду затуманился. – Той ночью мне приснилось, что меня трогает мужчина.

Фрэнки не удержался от смешка.

– А утром у меня случился выкидыш.

– Господи Иисусе, Синди! – воскликнул Фрэнки. – Это уж слишком. Слишком.

– В моей спальне есть место – постоишь в нем, и потом неделю будешь пахнуть дешевым мужским одеколоном.

– А с тобой что случилось, Фрэнки? – спросил Дэвид, стараясь избавить свое воображение от картины, которую нарисовала Синди.

Фрэнки пожал плечами.

– Всякое, – сказал он. – Меня избил до полусмерти какой-то бродяга, а в полиции мне потом сообщили, что он слепой, это официально зафиксировано, к тому же сам еле двигается. Однажды утром я проснулся и увидел, что моя собака подавилась собственным языком. Допустим, все это череда случайностей. Но в этой коробке скрыт Мрак – по-другому не скажешь. Ты ощущаешь его. Как будто что-то давит тебе на грудь. Я думал, что у меня начинается депрессия или вроде того. Но когда я закрыл коробку и убрал ее, – Фрэнки подпрыгнул и развел руки, – та-дам! Здоров, как лошадь.

– Серьезно, Дэвид, оставь коробку в покое, – сказала Синди.

И тогда Дэвид сделал глупость, которая никому другому и в голову бы не пришла: он забрал коробку домой.

Коробка весила 78 фунтов, и 145-фунтовому Дэвиду пришлось помучиться, чтобы сначала, забравшись на стремянку, снять ее со шкафа, а затем отволочь с восьмого этажа Вестерн-резерв-билдинг на парковку к своему «санденсу». По пути домой он чувствовал, как дополнительное утяжеление багажника влияет на поведение автомобиля на дороге. Машина не слушалась его. Ее заносило. На хайвее он никак не мог встать в общий поток или выехать из него – в нужный момент машина медлила. Как будто на заднем сиденье расположилась команда борцов сумо.

Он затащил коробку в их квартиру на первом этаже и с глухим стуком водрузил на стол в крохотной кухоньке. Элизабет позвонила ему, чтобы предупредить, что остается после работы – разобраться с планами уроков. Последние несколько месяцев такое случалось все чаще и чаще, но он и не думал сомневаться, там ли она на самом деле, где говорит. Сейчас он остался наедине с секретами, таившимися в коробке.

В животе крутило от волнения. То же самое он чувствовал, открывая новый роман Роберта Маккаммона или Ричарда Паттерсона, – волнение от близости тайны. Только сейчас все было гораздо круче. Он будет первым, кому откроется эта тайна. Конечно, Фрэнки и Синди просмотрели содержимое коробки, и оно навело их на какие-то мысли – но это их мысли, не его. История, которую эти бумаги расскажут Дэвиду, будет уникальной, неповторимой.

Коробка открылась со звуком, похожим на еле слышный вздох.

– Помните, что вы сказали мне при нашем знакомстве? – спросила доктор Поподопович, худая женщина, восседающая за столом из красного дерева.

– Да, – ответил Дэвид.

– Тогда вы понимаете мою озабоченность.

– Я ничего не чувствую.

– Значит, будем избавляться от этого постепенно.

– Сколько времени это займет?

– Три месяца.

– Нет.

– Это не аспирин, – сказала она. – Это гораздо ближе к героину.

– Вы говорили, от синдрома отмены я не умру.

– Дэвид, вы можете дойти до такого состояния, что захотите умереть.

Ее звали Афина Поподопович. Она одевалась в наряды с узором «пейсли», которые не производили с конца 60-х. Бог знает, где она их покупала. Когда-то доктор Поподопович работала консультантом и кем-то вроде няньки у достаточно известной рок-группы. За годы, прошедшие с тех пор, как они занимали вершины хит-парадов, рокеры стали трезвенниками. Афине Поподопович не надо было объяснять, что значит «покатиться под откос». Она была рядом с Дэвидом после Брюна. Была с ним и после того, как Элизабет покончила с собой. Она поставила его на ноги. До сих пор он всегда следовал ее советам.

– Вы рискуете свести на нет все, чего мы достигли, – сказала она чуть жестче, чем обычно. – Если ваш организм вновь не научится вырабатывать вещества, нужные для формирования положительных эмоций, вы можете очень быстро впасть в жесточайшую депрессию. Такой удар сделает вас зависимым от лекарства на всю жизнь. Боюсь, в подобном состоянии вы можете выкинуть какой-нибудь фортель. Честно говоря, я беспокоюсь и за Таннера.

Последние слова его задели.

– Таннер поживет с моим отцом, пока я не приду в норму. В любом случае меня не будет в городе, я работаю над статьей.

– Куда вы едете?

– В Беллефонт, Пенсильвания. Рядом с колледжем.

– Мне казалось, человек, о ком вы пишете, был из Акрона.

– Никто не знает, откуда был Старик с Прим-роуз-лейн. Известно, что умер он в Акроне. Но поддельное удостоверение получил в Беллефонте. Так что с этим городом его что-то связывало.

– Плохая идея – в состоянии абстиненции ехать в незнакомое место.

– Почему? Что, дома меня меньше будет ломать?

– Здесь вы в пяти минутах от больницы. И здесь вы все вокруг знаете. А там – что, если потеряетесь? Вы слышали когда-нибудь о диссоциативной фуге? Это когда человек испытывает настолько сильный стресс, что его мозг перезагружается, и он забывает, кто он такой, – случается, что навсегда.

– Какова вероятность того, что это случится со мной?

– Ривертин – новый препарат. Лучшее, что у нас есть для лечения посттравматического синдрома, но многого мы о нем еще не знаем. В частности, о побочных эффектах при резком прекращении курса. Может возникнуть, в частности, такая вещь, как гипнагогическая регрессия – эпизодическая память, можно сказать, «флешбэки», «обратные кадры», интенсивные вспышки воспоминаний. Сопровождается все это крайне неприятными ощущениями, приходится заново переживать свое прошлое.

– Помнится, вы еще говорили, что я с вероятностью где-то девяносто пять процентов стану от ривертина бесплодным. А у меня четырехлетний сын.

– И в чем же мое утверждение было ложным?

– Простите, – сказал он. – Но из-за отсутствия эмоций я ощущаю себя калекой.

– Вы уже прекратили его принимать?

– Нет.

Афина покачала головой:

– Не понимаю, к чему эта спешка. Три месяца не такой уж долгий срок. Давайте сделаем все как полагается.

Дэвид не хотел ждать. Внезапно ему подумалось, что он всегда только и делал, что ждал. Он лишь сейчас начал осознавать, что попросту загубил последние несколько лет своей жизни. Довольно! Больше он не будет ждать ни дня. Дэвид взял куртку и встал.

– Извините. Правда, извините. Но думаю, со мной все будет хорошо.

– Вы ведете себя неразумно.

– Я знаю.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Дэвид!

Он посмотрел на нее. Впервые с момента, как он решил отказаться от таблеток, Дэвид занервничал. Афина была напугана. Она всегда выглядела такой уверенной, была как якорь, удерживающий его в реальном мире. Но сейчас ей было страшно.

– Когда у вас случится приступ, вы захотите позвонить мне, чтобы я вас спасла. В этот момент вы забудете, по каким причинам приняли это решение. Вам будет так больно, что единственным вашим желанием будет, чтобы я приехала и помогла вам. Но в том-то и дело, что к тому моменту вы уже пройдете точку невозврата. Если мы дадим вам препарат в то время, как ваш организм будет изо всех сил пытаться заместить его, вы впадете в кому, и мы, возможно, погубим вашу печень, пытаясь привести вас в сознание.

Дэвид улыбнулся:

– Говорите все как есть, док. Я с этим справлюсь.

Она усмехнулась в ответ:

– У вас будет полное ощущение, что вы умираете. Понимаете?

Он ничего не сказал.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, – произнесла Афина.

– Я тоже надеюсь.

* * *

Дэвид сжульничал.

Он поднял Таннера среди ночи, одел в теплую пижаму и завернул в голубое одеяло, под которым Таннер спал еще грудничком. Дэвид не хотел говорить сыну, что уедет так надолго, как еще никогда не уезжал, – все равно Таннер еще не настолько разбирается во времени, чтобы понимать, что такое неделя. «Так лучше для малыша, – говорил он себе. – Он меньше огорчится, если не увидит, как я уезжаю».

Дэвид размышлял, что будет, когда он снова увидит сына – уже не через призму ривертина. Он знал, что любит мальчика больше своей жизни. Каково будет без лекарств, которые глушат это чувство? «Я буду хорошим отцом. Отцом, который не удирает от ребенка посреди ночи».

Дедушка Таннера понес мальчика в спальню на втором этаже своего большого дома во Франклин-Миллс, городке на холмах Восточного Огайо. Дэвид пошел следом, таща сумку с одеждой, стаканами-непроливайками, сладостями и игрушками. Близилась полночь, третья жена отца Дэвида, очень приятная женщина, с которой тот пять лет назад познакомился на рождественском балу для одиночек, уже спала, и в доме было тихо, если не считать тиканья часов над кухонной раковиной. Они прокрались обратно, вниз, в столовую, к столу из дуба, выловленного ими как-то субботним днем на озере Берлин. Дэвид не рос здесь, с этими стенами у него не было связано никаких особых воспоминаний. Отцовский дом напоминал ему летнюю дачу или санаторий – этакий лесной приют отшельника, как в романе Генри Торо. Отец придвинул к Дэвиду пирог «аппл бетти», прямо в форме для выпечки, и какой-то гибрид ложки с вилкой.

– Спасибо.

– Как долго тебя не будет?

Отцовский голос был низким и хриплым и разносился по всей комнате, даже когда отец шептал.

– Несколько дней, может, дольше. Но не больше недели.

– Я думал, ты покончил с писательством.

– Я тоже.

– Что за история?

– Ошибочное опознание. Можно назвать и нераскрытым самоубийством. Старику-отшельнику выстрелили в живот, и потом оказалось, что он отрубил себе пальцы и сунул их в блендер. И вместо того, чтобы вызвать скорую, истек кровью до смерти.

– Старик с Примроуз-лейн?

– Ты об этом слышал?

– По врувенскому радио, – сказал отец, имея в виду Равеннскую радиостанцию – оплот местных сплетников и прорицателей. – Они сказали, что этот человек, наверное, принадлежал к мафии и настучал на своих. И что коронер может изменить свой вердикт.

– Я знаю. Пуля прошла чисто. Он мог бы выжить, если бы не отрезал себе пальцы.

– А может, парень, что стрелял в него, приставил пистолет к его голове и заставил его отрезать себе пальцы?

Дэвид пожал плечами:

– Люди из отдела расследований считают, что, судя по способу, которым отрезаны пальцы, он сам это сделал.

– Да, печально. – Отец поежился – А как ты сам? У тебя все в порядке?

– Что ты имеешь в виду?

– Сам знаешь. Как с головой?

– Все хорошо. Я завязываю с лекарствами.

– Твой врач в курсе?

– Да. Она одобряет.

Отец взглянул на него. Долгий изучающий взгляд, отточенный за тридцать четыре года. «Вы можете дурачить некоторых людей все время, – любил он повторять. – И вы можете дурачить всех людей некоторое время, но…»

– Но папу не одурачишь, – всегда заканчивал он. Чтение чужих мыслей, еще один бесполезный трюк, которому волей-неволей учатся родители.

– Она не одобряет, – сказал Дэвид.

Отец помолчал. Шестеренки в его голове вращались изо всех сил, готовя подходящий ответ. Он считал сына, в общем, ответственным человеком. Дэвид взял себя в руки после смерти жены, сам растил сына и почти не просил помощи. Ему позволительно иной раз ошибиться. «Странный ребенок, – предупреждала бабушка Дэвида. – Всегда хочет потрогать плиту, горячая ли».

– Что ж, – сказал он, подводя итог. – Я с кокаином завязал резко. И ты пробьешься.

Когда Дэвид вернулся к «жуку», то увидел сообщение на мобильном от детектива Сэкетта: «Дэвид, простите за поздний звонок. Если сможете, подъезжайте в участок завтра утром. Я буду в восемь».

* * *

– Гребаный позер! Кто это, твою мать?

Ночь, два часа с хвостиком. Он засел за ревизию своего фейсбучного профиля и был тронут тем, что заимел уже больше двух с половиной тысяч «друзей», хотя с большинством из них даже не был знаком. Во френд-листе обнаружились несколько одноклассников, даже Брайан Пенс, футбольная звезда, который однажды так приложил Дэвида о шкафчик в раздевалке, что он потерял сознание. Рядом с лицом Графа Шоколакулы, аватара Кэти, выскочило его сообщение:

– Кэти, это я. Репатриировал свой профиль. Долгая история.

– Почему не спишь, старик?

– Трудно заснуть перед поездкой.

– Куда едешь? Можно я с тобой?

– Беллефонт, Пенсильвания. Собираюсь разыскать кое-кого, кто знал ЧСУП.

– Круть. Спасибо за грибки и за пиво в тот вечер.

– На здоровье. А почему ты еще не спишь?

– Мне 22 года. Я только что пришла.

– Правильно. Как твой дружок, что всегда под рукой?

– Если у нас будет «это», не надо тебе о нем расспрашивать.

– А у нас «это»? Случилось что-то, о чем я не помню?

– В смысле, если ты захочешь.

– Ты можешь обозначить, что такое «это»?

– Уму непостижимое.

– Хотелось бы постигнуть?

– Ага. Ну тогда, может, немного постижимое, ЛОЛ.

Серьезно, можно с тобой съездить? На работу мне только в среду.

– Господи ты мой боже. Как ни хотел бы я сказать «да», боюсь, это мне нужно сделать одному.

– Уверен?

– На самом деле не очень.

– Ну, дай мне знать, если передумаешь.

– Договорились.

– Сладких снов, профессор.

– И тебе.

Показалось или где-то в глубине души запела робкая птичка? Трудно сказать. В конце концов, прошло уже столько времени. Но все может быть. Вдруг, когда лекарство выветрится из организма, вслед за этой птичкой прилетят и другие? Дэвид решил не терять надежды.

* * *

Величайшие моменты истины настигают нас рядом с унитазом. Вожделенное очищение для добравшегося до точки невозврата алкоголика; критический момент, когда вы понимаете, что у вас булимия; первое знакомство ребенка со смертью, когда мать спускает в канализацию золотую рыбку… И вот – первый шаг Дэвида к просветлению.

«Может, не такая уж это хорошая идея, – подумал он. – Разве для счастья мне мало Таннера и той жизни, которую мы выстроили? Почему я опять должен возвращаться в этот мрак?» Потому что тебе это нравится, – ответил внутренний голос. Его темная сторона. Настоящий Дэвид. И все же если вся проблема в том, что он скучает по журналистике, то этим можно пожертвовать и продолжать принимать лекарства.

Я хочу снова влюбиться.

Она не Элизабет. Элизабет не вернуть.

Это правда. Но все-таки, может, из этого что-нибудь выйдет.

Трехнедельный запас ривертина булькнул в унитаз. Он взглянул на таблетки – и ничего не почувствовал.

* * *

Сэкетт заставил Дэвида ждать двадцать минут, прежде чем открыл перед ним стальную дверь отдела расследований.

– Сегодня посидим здесь, – сказал он, пропуская Дэвида в маленькую комнатку справа.

Комнатка была как из плохого кино. Крохотная, квадратная, тускло освещенная. Из мебели только металлический стол и три стула. На стене слева висело вроде бы большое зеркало, но Дэвид догадался, что это то самое замаскированное окно, какие показывают в полицейских боевиках.

– Круто, – сказал он. – Это и есть комната для допросов, так ведь?

– Ну да. – Сэкетт указал Дэвиду на стул напротив себя.

Пока Дэвид усаживался, в комнату вошел еще один человек – и закрыл за собой дверь. Это был здоровенный детина с густыми, закрученными вверх седыми усами, одетый в джинсы и рубашку поло, из-под которой выпирали бицепсы. Под мышкой у него висела кобура, а из нее выглядывал огромный пистолет с рукояткой под слоновую кость.

– Бывший специальный агент Дэн Ларки, – представил его Сэкетт. – Работает со мной по делу Джозефа Кинга в качестве консультанта.

– Здорово, – сказал Ларки, пожимая Дэвиду руку. Голос у него оказался скрипучим, а рукопожатие быстрым и крепким.

– Рад познакомиться, – сказал Дэвид.

Сэкетт сел. Ларки продолжал стоять, потирая руки, будто бы хотел согреть их.

– Есть подвижки в деле? – спросил Дэвид.

– Можно сказать, значительные, – ответил Ларки.

– Какие именно?

– Мы опознали отпечатки пальцев, снятые ФБР со спинки кровати, – сказал Сэкетт.

– Вау! Потрясающе, – сказал Дэвид. – И чьи же это отпечатки?

– Угадайте, – улыбнулся Ларки.

– Гм, – поразмыслил Дэвид. – Этого мальчишки Бичема?

– Нет.

– Подождите секунду. Мне нужно кое-что проверить, – сказал Дэвид, подходя к зеркальному стеклу. – Не думал, что такие еще используют… Вроде сейчас везде видеокамеры?

– Мы пока отстаем от жизни, – хмыкнул Сэкетт.

Дэвид приблизил лицо к стеклу, приставил к глазам ладони, заслоняясь от света, и стал всматриваться. Взгляд различил ряд стульев, стол и…

– Черт! – вскрикнул Дэвид.

– Что такое? – спросил Сэкетт.

– Там кто-то есть, – сказал Дэвид.

– Ясен хрен, – сказал Ларки.

Кровь ударила Дэвиду в лицо, и сердце его забилось чаще, прокачивая через сосуды остатки ривертина. Он повернулся к Ларки и Сэкетту. Оба уставились на него.

– Чей это был отпечаток? – спросил Дэвид.

– Отпечаток принадлежал вашей жене, – сказал Ларки.

Дэвид ничего не соображал. В ушах вдруг вспыхнула пульсирующая боль.

– Знаете, Дэвид, что такое хороший детектив? – спросил Сэкетт. – Не отвечайте, я сам вам скажу. Хороший детектив – это тот, кто способен распознать, когда подозреваемый ведет себя неестественно. Темнит. Понимаете? Иногда только это и подскажет тебе, что парень, которого ты остановил, собирается выхватить ствол. Виновные все ведут себя подозрительно. И совсем не обязательно выглядят виноватыми. Они юлят, понимаете? Помните, я показал вам фото Старика с тысячей перчаток? Как реагировал бы на него обычный человек? Он проявил бы любопытство. А вы насторожились. Словно знали этого человека.

– Не знал. Я уже говорил вам, что не знал.

– Тогда я вам не поверил. Я долго над этим думал. И меня осенило. Я расширил круг поисков и включил в него базу данных образовательных учреждений штата, где содержатся отпечатки пальцев школьных учителей. Отпечаток, найденный на спинке кровати, совпал с отпечатком Элизабет. И тогда стала понятна ваша реакция.

– Это был средний палец ее левой руки, Дэвид, – сказал Ларки, с кошачьей грацией усаживаясь прямо на стол. – Но нашли его на правой стороне кровати. Она должна была лежать на кровати вот так…

Агент лег на спину, протянул левую руку за голову и схватился за воображаемый столбик в основании кровати.

– Поняли? Она лежит на спине и держится – вот так. И трахается с ним.

– Насчет трахаться не знаю, – возразил Сэкетт. – Возможно же другое объяснение, правда? Элизабет была красивой женщиной. А этот – глубокий старик. Не представляю себе такого.

– Опознав отпечаток, мы смогли получить ордер на обыск вашего секретного сейфа в Мэнсфилде, – сказал Ларки. – Обнаружили пистолет калибра девять миллиметров. Из такого же убили Старика с Примроуз-лейн.

– А кроме того – довольно много наличности и паспорта, – добавил Сэкетт. – Вы куда-то собирались? Отпуск планируете?

– Пистолет отправили на баллистическую экспертизу, – продолжил Ларки. – Завтра получим результаты.

– Скажите же что-нибудь, – сказал Сэкетт. – Не могла Элизабет спать с этим стариком. Что случилось на самом деле, Дэвид?

Он ничего не ответил. Мозг отказывался функционировать. При попытке сформулировать связную мысль в голове что-то замыкало.

– Может, она все-таки дала ему? – спросил Ларки. – И вы узнали, что ваша жена – шлюха?

Дэвид сжал кулаки. В глазах у него потемнело. Он шагнул к фэбээровцу.

– Но-но, полегче, – сказал Ларки, спрыгивая со стола.

– Мы тут спорим о деталях, Дэвид, – сказал Сэкетт. – Я знаю, она была порядочной женщиной. Уверен, всему есть разумное объяснение. Наверное, вы могли бы помочь мне разобраться с этим.

Дэвид посмотрел на стекло. Человек, которого он разглядел за ним, был в дорогом костюме. Прокурор? Его собираются арестовать? Это все происходит на самом деле?

– Как она очутилась в его постели? – спросил Сэкетт. – Помогите же мне, Дэвид. Почему вы это сделали? Что вам стало известно?

– Давайте я вам сюжет подкину, – прервал его Ларки. – Знаменитый писатель выясняет, что его жена завела шашни с городским сумасшедшим. Он застает их врасплох в доме этого человека. Стреляет в него. Жена от стыда и позора, а может, чтобы отомстить писателю, кончает с собой. Черновой набросок, конечно, не более – но, согласитесь, потенциал есть?

– Это бред собачий, – сказал Дэвид. – Вы что, с ума сошли?

– Дэвид, – сказал Сэкетт, – где вы были ночью девятнадцатого июня две тысячи восьмого года?

Лучше не отвечать. Он не произнес ни слова.

– Я знаю, вы убили этого человека, – сказал Ларки. – Может, он и вправду сам, за каким-то хреном, отрезал себе пальцы, но пулю в него всадили вы. И теперь вы знаете, что мы это знаем.

Ларки наклонился к уху Дэвида так, чтобы три магнитофона, работающие за стеклом, не смогли записать его голос.

– И ты у меня за это сядешь, сраный ты зажравшийся гондон!

«Сколько раз я описывал эту сцену?» – подумал Дэвид. Десять, а то и больше. Такая есть в любой истории об убийстве. Как только подозреваемый оказывается в этой комнате, вопросы сыплются на него один за другим, без перерыва, и так может продолжаться часами, пока он не расколется или не потребует адвоката. Иногда, если допрос тянется достаточно долго, невиновный сознается, лишь бы покончить с этим мучением. Сейчас, когда разум Дэвида перестал справляться с возросшей нагрузкой, он не мог позволить себе рисковать. Если он потребует адвоката, а у них уже готово обвинение, на него наденут наручники, запрут в камеру, а потом доставят в суд. Ему придется оформлять залог, но как быстро Башьен достанет деньги? Хотя вряд ли у них достаточно улик, чтобы передать дело большому жюри. В любом случае здесь он больше ничего не скажет. Это приемлемый риск. Элизабет бы одобрила.

– Я хочу поговорить со своим адвокатом, – сказал он.

Сэкетт, вздохнув, кивнул Ларки, чтобы тот открыл перед Дэвидом дверь.

Итак, наручников не будет. Пока. Но они явно этого ждали.

– Спасибо, – сказал Ларки.

– За что?

– Сэкетт думал, вы расколетесь. Я поставил против него двадцатку.

Интерлюдия

Легенда о лавлендской лягушке

1986

В самый разгар шоу Джонни Карсона зазвонил старый дисковый телефон на тумбочке рядом с отцовским креслом. Девятилетний Эверетт Бликни с нетерпением ждал таких звонков. Это был особый телефон, и звонил он, только когда случались какие-нибудь происшествия. Если звонок раздавался в уик-энд, отец Эверетта всегда брал сына с собой. Такой уговор у них был давно.

– Бликни слушает, – сказал отец Эверетта в трубку. – Угу. Угу. Гм. Угу. Да, спасибо.

Эверетт, устроившийся на полу в гостиной, посмотрел на отца снизу вверх.

– Бери пальто.

– Ура!

Худощавая женщина, мать Эверетта, сидела в угловом кресле под торшером и читала «Цветы на чердаке». Она неодобрительно буркнула:

– Милый, время позднее.

– Мы только проедемся, – сказал отец, поднимаясь и одним глотком допивая пиво. – Лана Диринг видела какое-то животное на Твайтви.

– Что за животное? – спросила мать, не отрывая глаз от книги.

– Лягушку.

– Лягушку?

– Большую лягушку.

– Тогда ладно. Но не разгуливайте. И не води его в «Пакстон».

– Да они не против.

– Не хочу, чтобы мой сын торчал в баре.

– Хорошо, обойдемся без «Пакстона», – сказал отец, но заговорщически подмигнул Эверетту.

* * *

Эверетт сидел в отцовской патрульной машине, грея руки над вентиляционной решеткой на панели. Как же холодно! Слишком холодно для начала сентября. К утру, предупреждала газета, кукурузные поля может прихватить заморозком.

– А лягушка, которую видела миссис Диринг, очень большая? – спросил Эверетт.

– Чудовищная. Кажется, она так выразилась, – сказал отец. – По крайней мере, так мне передала Дори.

Дори в тот вечер дежурила в диспетчерской.

– Думаю, лягушка просто сидит там, в Твайтви. Лане показалось, что она мертвая, – наверное, грузовик сбил. Надо ее убрать. Не ждать же до утра.

Эверетт заметно огорчился. Он уже видел в мечтах, как положит лягушку в ведро, привезет домой и она будет жить с ними.

– А может, она еще жива, – сказал отец. – Кто знает. Посмотрим.

В центре Лавленда было темно. Уличные фонари гасли в одиннадцать вечера, и яркие фасады магазинов погрузились в тень. В таком виде родной город немного пугал Эверетта. Днем здесь всегда было полно народу: взрослые глазели на витрины, по мосту через реку Литл-Майами прогуливались влюбленные парочки, в парке носились одноклассники Эверетта. Но по ночам город выглядел так, словно его обитатели спешно эвакуировались, словно знали что-то такое, о чем не догадывались Эверетт с отцом. Далеко у реки все же горели два фонаря: один перед «Пакстон-грилем», второй перед автокафе «У Стейси». Они подъехали к «Стейси».

Внутри автокафе тоже было залито ослепительным светом – сияющий во тьме оплот пива, чипсов и фастфуда. Стейси, вертлявая тетка с провонявшими табаком волосами, конечно, была на месте. Она всегда была на месте. И как она потом рассказывала, отец Эверетта выглядел абсолютно нормально, когда подъехал к окошку.

– Что будешь, Эв?

Его тоже звали Эверетт. Его сын был Эвереттом Третьим.

– Две банки «Маунтин Дью», банку копченых колбасок и пакет шкварок.

Она вручила шефу полиции заказ. Он протянул ей пятерку.

– Куда вы?

– В Твайтви.

– И чего там?

– Лана видала лягушку размером с добермана.

– Шутишь!

– Да какие уж тут шутки.

– Ну, мой дядя как-то поймал здоровенного сома, с мастифа размером. Но про таких больших лягушек я не слыхала.

– Да твой дядя, Стейси, небось хорошо принял той сивухи, которую он у себя в сарае гонит.

Эверетт хихикнул.

– Да уж наверняка, – сказала Стейси. – Слушай, Эв…

– Да?

– Как ты думаешь, а не может это быть от того грохота, который мы ночью слыхали?

– Какого грохота?

– Да как будто гром гремел. Да какой сильный! Около полуночи. Народ у «Пакстона» говорил, что гремело две ночи подряд, но в последний раз прямо громыхало.

– В отделение никто ничего не сообщал.

– Да ну?

– Ну да. Я, по крайней мере, ничего такого не слышал. И грохота не слышал.

– Жуть как гремело, Эв. Некоторые говорили, может, самолет реактивный? Ты Ролдо знаешь? Он во флоте служил, во Вьетнаме. Так вот, он говорит, это звуковой удар. Не знаю, я в этом не смыслю, но, может, ты знаешь? У нас тут самолеты-то летают? Из Дейтона или еще откуда? Может, из Райт-Паттерсона?

– Да нет вроде.

– Странно. Звук вроде шел от Твайтви-роуд. Я потому и спросила. Подумала, может, это как-то связано.

– Разберемся.

– Ну да, ты уж разберись.

Когда они ехали от Стейси к Твайтви-роуд, Эверетт улыбался.

– Что ты? – спросил отец.

– Ты так по-разному с людьми разговариваешь, – ответил сын.

– Это моя работа. – Эверетт-старший взъерошил сыну волосы. – Если я не буду говорить с ней по-простому, она подумает, что я задираю нос. Люди должны доверять сотрудникам полиции. А если кто-то из них считает себя умнее меня, это ничего.

Он засмеялся.

– А теперь передай-ка мне колбасок.

Твайтви была грунтовой дорогой, она разрезала Литл-Майами надвое и проходила по старому, еще до Гражданской войны построенному мосту. Они прибыли на место, и отец затормозил.

– Посвети, – попросил Эверетт.

Отец направил фары прямо на дорогу перед машиной и включил их. Ночь отступила на несколько ярдов. Дорогу залил резкий свет, выбелив камни и траву на обочинах. Никого.

– Может, она прыгнула назад в реку? – предположил Эверетт.

– Проедем подальше.

Машина поползла вперед. Эверетт опустил стекло. Колеса скрипели по щебенке громко, но как-то печально и страшновато. Щеки и уши пощипывало. Когда они проезжали над рекой, запахло речной водой, влажной землей и чем-то еще…

– Пап?

– Что, сынок?

– Чем это тут пахнет?

В воздухе и правда витал какой-то необычный, трудно определимый запах. Немножко похоже, показалось Эверетту, пахнет в кинотеатре. А его отцу вспомнилась свадьба и «амаретто сауер», которым он угощал будущую мать Эверетта.

– Миндалем, – сказал отец. – И чем-то еще. Пшеницей? Горохом?

– Люцерной! – подсказал Эверетт.

– Точно. Люцерной. Странно.

Они ехали дальше. Здесь не было домов, и над дорогой постепенно смыкался лес. Обочины заросли пыреем, который шуршал по дверце машины со стороны Эверетта, будто кто-то осторожно царапал ее ногтями.

– Стой! – сказал Эверетт. – Остановись! Что это там?

Отец направил фару налево. Да, там что-то было. Что-то привалилось к откосу.

– Да это мешок с мусором.

– Ты уверен?

– А что же еще? Я…

Круглый черный предмет вздулся – и это несомненно был тяжелый, глубокий вдох – и снова опал. Эверетт схватил отца за руку.

– Папа?

– Что?

– Что это?

– Это не лягушка.

– Тогда что?

– Я… я не знаю. Может, собаку машина сбила. Или медвежонка.

– Медвежонка?

– Может быть.

Отец полез в бардачок и вынул оттуда девятимиллиметровый «смит-вессон», который тут же снял с предохранителя.

– Что ты делаешь? – спросил Эверетт.

– Пойду посмотрю, кто это. Похоже, зверь мучается. Наверно, придется его прикончить.

– Не надо, папа. Позвони Хорасу. Он еще не спит. Пусть привезет свой дробовик.

Отец улыбнулся.

– Все в порядке, скаут, – сказал он. Давно он не называл Эверетта скаутом. – Не бойся, он сейчас не в состоянии ни на кого набрасываться. Я через минуту вернусь. Жди меня в машине.

Он оставил свою дверь открытой и медленно пошел по направлению к мешку на обочине, опустив правую руку с револьвером.

Все еще пристегнутый ремнем, Эверетт следил, как отец приближается к мешку. На полпути он стал обходить его, но остановился, зажав нос свободной рукой.

– Что?! – крикнул Эверетт.

– Воняет!

– Что это?

В свете фар отец медленно подошел к мешку и пнул его ботинком. Тот покачнулся, но устоял. Он пнул его снова, и на этот раз мешок едва не повалился. Но когда отец пнул его в третий раз, предмет вдруг ожил. Эверетт увидел, как черное привидение изготовилось для прыжка, в упор глядя на отца красными глазами. В этот миг оно действительно было похоже на лягушку – зеленовато-черная кожа, широкая влажная сплющенная морда с дырочками вместо носа и щелью вместо рта. Щель раскрылась, и из нее вырвался крик совершенно человеческого страдания. Существо подняло перепончатую лапу, покрытую стекающей на дорогу черной пеной.

Отец наставил на него револьвер, но лягушачье чудовище выхватило его из руки полицейского и забросило в лес. Затем потянулось к поясу, и тут Эверетт заметил металлический стержень, висевший на чем-то вроде ремня. Чудовище выхватило стержень из-за пояса – и он засверкал бело-голубыми искрами и зашипел, как фальшфейер. Вокруг разлился тошнотворно-приторный запах люцерны. Все, что мог сейчас видеть Эверетт, – это спину отца в слепящем свете волшебной палочки чудовища.

– Папа! – закричал Эверетт.

Свет неожиданно погас, и Эверетт начал всматриваться в темноту, пытаясь разглядеть отца, но после яркого света ничего не видел. Он почувствовал, что машина, перекосившись, просела, и понял, что человек-лягушка уже внутри, рядом с ним, и разинул пасть, чтобы впиться ему в горло.

– Эверетт.

Отец. Да, это его отец. Вот он забирается на водительское сиденье и закрывает за собой дверь.

– Эверетт, – опять сказал отец.

– Папа? – сквозь слезы проговорил Эверетт.

И тогда отец упал на руль. В ночной тишине тоскливо завыл гудок. Эверетт отстегнул свой ремень и усадил отца. Он был холодным, кожа посерела, глаза закатились. Рука вцепилась в грудь. Три года назад врач предупреждал Эверетта-старшего, что пора завязывать с выпивкой и с красным мясом, иначе в один прекрасный день сердце может не справиться со стрессом, бляшки закупорят сосуды – и пишите письма. Тот ответил, что самый страшный стресс, который может случиться с шефом полиции Лавленда, – это парад в День поминовения. Знай он о существовании людей-лягушек с лазерными палками, послушался бы доктора.

Эверетт был обречен вечно носить в себе позорную вину за смерть отца. Хоть он и состоял в местном отряде скаутов, но пропустил июньский сбор, на котором ребят учили делать искусственное дыхание и массаж сердца. Эверетт нарочно прогулял занятие – подумаешь, скучища.

В конце концов он сообразил вызвать помощь по полицейской рации в машине. Но перед этим долго сидел, баюкая отца, прижав его голову к своей груди и гладя по щеке, как тот, бывало, баюкал его маленького.

Когда приехал Хорас, чудовища уже не было. А когда Эверетт рассказал, что случилось с отцом, никто ему не поверил. Легче представить, что психика мальчика не выдержала зрелища скоропостижной смерти отца. И что мальчику легче обвинить в этом человека-лягушку, чем закупорку артерии.

На самом деле винить он должен был писателя по имени Дэвид Нефф.

Часть вторая

Брюн

Глава 7

Ломка

– Ваша честь, штат вызывает для дачи показаний Дэвида Неффа.

Элизабет сжала руку Дэвида. Помощник прокурора Брайс Руссо, седой кучерявый пузан, закаленный ветеран уголовного суда, дружески похлопал его по плечу и указал на место для свидетелей.

– Как вы, нормально? – тихо спросил он.

– Все хорошо, – ответил Дэвид.

Он сел справа от судьи и оглядел зал. Руссо принялся долго и мучительно копаться в своих записях, хотя на самом деле тянул время, позволяя присяжным лучше рассмотреть лощеного молодого писателя-интеллектуала – человека, непохожего на их собственных детей или племянников.

Присяжные, сидевшие в два ряда вдоль стены, выглядели как наспех созванное собрание «Анонимных идиотов»: толстая старуха – водитель школьного автобуса; тощий негр, одетый в рубашку поло явно с чужого плеча и изо всех сил старавшийся не заснуть; детектив-любитель, он же продавец из зоомагазина, которому судья Джеральд Сигел уже сделал замечание, требуя не гримасничать во время выступления коронера. Ближе всех к Дэвиду сидела остроносая женщина – она преподавала обществознание в начальной школе и казалась толковей остальных. Наверняка ее и выберут старшиной присяжных. С самого начала старайтесь смотреть ей в глаза и улыбайтесь, инструктировал Дэвида Руссо.

Он поймал ее взгляд из-под бифокальных очков и изобразил улыбку. Она никак не отреагировала.

Дэвид переключился на зал. Низкие потолки, обшитые дешевыми панелями стены… Слева сидела Элизабет, рядом с ней – его отец, чувствовавший себя явно неуютно в позаимствованном у сына костюме. В конце зала стоял дядя Айра. Руссо все еще рылся в коробке с полицейскими отчетами. Напротив Дэвида сидел Райли Тримбл – тот самый Райли Тримбл, которого Дэвид своим журналистским расследованием отправил за решетку. Он выглядел простачком, но это была лишь маска. Этот сельский житель очутился в Кливленде, в чужой для себя стихии, не просто так – учитывая обстоятельства преступления, слушание дела перенесли из округа Медина, большинство жителей которого питали слабость к суду Линча. С обеих сторон от Тримбла расположилась команда его адвокатов, возглавляемая Терри Сайненбергером, в недавнем прошлом – помощником федерального прокурора. С той поры за ним закрепилась слава защитника самых богатых бизнесменов Кливленда, включая Скотта Шика по прозвищу Супермен, в 1999 году обвиненного в подкупе инспекторов, которым он давал взятки, чтобы они закрыли глаза на выброс канцерогенных веществ в воду Кайахоги. Позади Сайненбергера – головастого здоровяка с лысиной, покрытой нежным загаром, – Дэвид, к своей досаде, увидел семью убитой Сары Крестон. Мир сошел с ума, подумал он, если они поддерживают Тримбла. Детективы округа Медина внушили им, что их дочь убил Брюн, а Дэвид свалил преступление на Тримбла, лишь бы заработать денег и прославиться.

Руссо перестал суетиться и с желтым блокнотом в руках повернулся к Дэвиду. В блокноте не было ничего особенного, но он представлял собой необходимый предмет реквизита, чтобы произвести впечатление на присяжных. Все они смотрели «Закон и порядок», и все ждали, что в суде все будут с желтыми блокнотами, а анализ ДНК сделают за двадцать минут (а не за полгода, как пытался им объяснить коронер округа Медина).

– Назовите ваше имя.

– Дэвид Джозеф Нефф.

– Где вы работали в две тысячи седьмом году, Дэвид?

– Репортером в «Индепендент», крупнейшей альтернативной газете Огайо.

– Разъясните, пожалуйста, что такое альтернативная газета.

– Я сам пытаюсь в этом разобраться, – сказал Дэвид.

Держитесь непринужденно, предупреждал Руссо. Но в горле у Дэвида пересохло. Как бы не раскашляться.

– Альтернативная газета – это альтернатива ежедневной новостной газете, – начал он, – она выходит раз в неделю. Распространяется бесплатно, ее можно найти в любом баре. Ее охотно читают студенты, к примеру, чтобы узнать, какая группа играет в субботу в «Грог-Шопе» или какой артхаусный фильм идет в «Синематеке». По тональности газета острее, чем «Плейн дилер». Кое-кто считает ее зубастой. Статьи обычно длиннее и написаны в стиле «новой журналистики», то есть не по принципу перевернутой пирамиды, как в обычных ежедневных газетах, а в виде связного рассказа. И иногда читаются как хорошая проза.

Руссо поморщился. Неудачно выразился, понял Дэвид.

– Но это все же документальные репортажи, как в «Плейн дилер», – подсказал Руссо.

– Да, конечно, – подтвердил Дэвид. – Я хотел сказать, что их интересней читать, потому что они изложены в более увлекательной манере.

Прокурор кивнул и молча взглянул на присяжных.

– Мистер Нефф, вопросов к вам будет много. Не желаете ли стакан воды?

– Да, пожалуйста.

Руссо кивнул судебному приставу, и тот достал из-за судейской скамьи полный графин и отнес его Дэвиду. Пока тот наливал воду в стакан, рука у него дрожала. Пить он не стал.

– Вы готовы? – спросил Руссо.

– Да.

– Мистер Нефф, расскажите, пожалуйста, присяжным, что побудило вас выдвинуть против ответчика обвинение в серийном убийстве.

– Постараюсь, – сказал Дэвид.

Он перехватил взгляд учительницы.

– Все завертелось после моего разговора о деле Ронила Брюна с еще одним репортером – Фрэнки Томасом. Как-то вечером мы сидели в редакции, и я сказал ему: «Мне кажется, что Ронил Брюн…

* * *

– …скорее всего, невиновен».

Это было через три дня после того, как он принес коробку домой. Фрэнки потер переносицу и вздохнул:

– Зря тебе это кажется.

– Нет, не зря.

– Почему?

Пусть даже Фрэнки лишь из вежливости изображал интерес, Дэвид подвинул кресло поближе.

– Посмотрим на факты. Что мы точно знаем о Брюне? Мужику примерно сорок пять лет. Толковый – кое-кто утверждает даже, что блестящий – бухгалтер в крупной фирме в Акроне, так? В восемьдесят четвертом году живет один в маленьком доме в Бате. Однажды утром на порог к его соседям, пожилой паре, заявляется женщина. Лет тридцати с хвостиком. Абсолютно голая. На руке – наручники. Она рассказывает, что Брюн два дня держал ее взаперти у себя в доме, но в понедельник ушел на работу, и она сбежала. Полиция арестовывает Брюна. Женщина опознает в нем человека, который ее похитил, пытал и неоднократно насиловал. Потом его фото печатает «Бикон джорнал», и тут же появляются еще три женщины в возрасте от тридцати до сорока, утверждающие, что Брюн и их похитил и насиловал.

– Ты прав! – воскликнул Фрэнки. – Он и вправду, похоже, чист как первый снег!

– Да нет же, послушай! Никаких сомнений, Брюн был серийным насильником. Он сам в этом сознался. Сознался, что похищал и насиловал взрослых женщин. Никто не спорит, что он – мерзавец. Был мерзавцем.

– Да уж.

– Но дальше полиция обыскивает его дом и находит пресловутые газетные вырезки о деле Сары Крестон, восьмилетней девочки, похищенной в Медине в восемьдесят втором году. Ее изнасиловали и задушили, а тело бросили рядом с нефтяной скважиной. На теле обнаружили волоски кошачьей шерсти серого цвета. Такие же точно были на одежде Брюна и на ковре у него в доме. Самого кота не оказалось, но он явно раньше жил в доме Брюна. Тогда следователи поднимают дела о нераскрытых убийствах малолетних девочек в этом районе. И вскоре устанавливают причастность Брюна еще к двум убийствам, совершенным в восьмидесятом году: десятилетней Донны Дойл, труп которой нашли в полиэтиленовом чехле от покрывала, купленного Брюном, и десятилетней Дженнифер Пул, на теле которой обнаружились все те же серые кошачьи волоски.

Фрэнки недоуменно посмотрел на Дэвида:

– И?

– Не сходится, – сказал Дэвид. – Видел интервью с криминалистами из ФБР на «Артс энд энтертейнмент»? Они все утверждают, что со временем серийные убийцы становятся все более жестокими. Серийный убийца не будет сначала убивать детей, а потом похищать и освобождать взрослых женщин. И он всегда охотится на лиц одной возрастной группы.

– Брось. Никто не знает, что на самом деле происходит в голове убийцы. Это же психи. Ненормальные.

– Брюн сознался в изнасилованиях. Почему он не сознался в убийствах? Он же знал, что ему грозит смерть. Я уверен, прокурор предлагал ему сделку. Пожизненное заключение в обмен на признание. Чтобы семьи убитых успокоились.

– Ты говорил с прокурором?

– Нет.

– Тогда откуда ты это знаешь?

– Догадываюсь.

– А не надо о таком догадываться! – сказал Фрэнки. – Если мне какая-нибудь тетка скажет, что она – моя мать, я первым делом пойду к отцу и потребую подтверждения, понятно? В журналистике нельзя полагаться на догадки.

– Я же не собирался ничего писать, пока все не проверю.

– Ну ладно. Кстати, а как ты, черт побери, объяснишь, что в доме Брюна нашли улики, связанные с убийством девочек?

Дэвид улыбнулся.

Впервые с начала разговора Фрэнки оживился.

– Что? – спросил он. – Что-то раскопал?

– Вы, ребята, вообще читали материалы в коробке?

– Ну, я читал… пару страниц. Синди читала. Наверное, не меньше половины. А что?

– Как я уже говорил, в восемьдесят четвертом году, когда из его дома сбежала женщина, Брюн жил один. Но с восемьдесят первого по сентябрь восемьдесят второго, когда похитили и убили Сару, у Брюна жил еще один человек.

– Почему это обстоятельство не всплыло в суде?

– Почему же не всплыло? Всплыло, но адвокаты Брюна не стали его использовать. Не стали разжевывать это для присяжных. Думаю, их даже попросил об этом сам Брюн.

– И что это был за человек?

– Девятнадцатилетний парень, с которым Брюн познакомился еще в скаутах. Платы за жилье Брюн с него не брал, чтобы он мог кое-что скопить. Теперь смотри. Ровно через неделю после того, как находят тело Крестон, парень внезапно бросает работу и срывается с места.

Фрэнки задумчиво смотрел куда-то вдаль:

– Еще один подозреваемый. Но доказательств его вины у тебя пока нет.

– Пока нет. Но это уже кое-что, правда?

– Уже кое-что, – согласился Фрэнки.

* * *

– Чепуха, – заявил сержант Хью Бойлен, цепляя вилкой кусок рыбы.

Осенью 1982 года, когда маленькую Сару Крестон стащили с велосипеда на окраине города и увезли в неизвестном направлении, Бойлен служил патрульным в полиции Медины. Позже он в поисках улик прошел по всему маршруту до места, где нашли ее тело. С тех пор его повысили по службе, и теперь он готовился уйти на пенсию, отказавшись от предложения городского совета стать шефом полиции. «Вы опоздали на пять лет, – так он и сказал этим клоунам. – Так что идите на хрен, идите и не останавливайтесь. У меня есть клочок земли в благословенной Западной Виргинии, и, вот получу пенсию, только вы меня и видели».

В три часа дня в полутемном зале ресторана под странным названием «Инн Бетвин»[3](он не был гостиницей, да и стоял на отшибе), кроме Дэвида и Бойлена, не было ни души.

– Что значит «чепуха»? – спросил Дэвид.

Бойлен пожал плечами.

– То, что нет ни одной улики. Что у вас есть? Парень, который жил у него примерно в то время, когда убили Сару?

– Если он там жил, должен был знать, что затевает Брюн.

– Да ну?

Бойлен взглянул на него поверх тарелки. Дэвид не сомневался: сейчас сержант размышляет, правда ли этот репортеришка настолько тупой или просто прикидывается.

– Ну да, на девочке обнаружили волоски кошачьей шерсти, идентичной образцам, найденным в доме. Но, по-вашему, это означает, что Сара была там? Слишком много додумываете.

– Так помогите мне разобраться.

– Его фургон тоже весь был в кошачьей шерсти. Может, все это время он держал ее в фургоне.

Бойлен сунул в рот очередной кусок трески.

Дэвид рассеянно почесал затылок.

– Мистер дете… то есть сержант Бойлен! Я надеюсь, вы позволите мне взглянуть на полицейские протоколы, отчеты и прочие материалы по этому делу?

– Зачем вам? – спросил сержант, вытирая рот.

– А что, если на самом деле Брюн не виноват?

– Брюн виноват. Я вел это расследование с самого начала. Я присутствовал при его аресте. Был на судебном процессе. Он был чудовищем. Насильником. И это он убил девочек. Слушайте, у нас город маленький. Все знают Крестонов. Все знали Сару. Вас здесь не было. Это убийство сломило город. Его дух. Суд помог его немного поднять. Я даже не знаю, что здесь было бы, если бы Брюна не поймали. Если бы не нашли против него улик. Нам не надо, чтобы кто-то расковыривал зажившую рану. Но я готов взглянуть на то, что вы нарыли в доказательство того, что этот Тримбл обо всем знал. Может, тогда мы сможем и его достать. Но не хочу, чтобы вы убеждали всех, что Брюн невиновен. Я видел, как его казнили. И той ночью я спал как дитя.

– И все же могу я…

– Твою мать, мужик. Могу я посмотреть отчеты? Могу я посмотреть отчеты?.. Да. Вы можете посмотреть эти чертовы… – Бойлен замолк, отводя взгляд в сторону. – Простите, – проговорил он. – Он не смог совершить с ней половой акт. У него никак не вставал. Потому он надругался над ней при помощи отвертки. Она все еще была в ней, когда мы нашли тело. Он защипнул металлическими зажимами ее соски и подсоединил их к автомобильному аккумулятору. У нее выжгло кожу. Такое не забудешь. И именно о таком вы прочтете в этих отчетах, Дэвид.

Бойлен посмотрел в глаза репортеру. Дэвид видел, сержант подавлен. Нет, напуган.

– Вы правда хотите пройти через это?

* * *

Пока Бойлен делал копии отчетов, Дэвид разыскал записи прокурора на судебном процессе Брюна.

– Сам не заглядывал в это дело уже лет двадцать, – сказал окружной прокурор Мартин Бакс-тер через окно в приемной. – Возможно, они уже на микропленке. Пожалуйста, можете взглянуть.

Микрофильм содержал гораздо больше материала, чем ожидал Дэвид. Не только заявления свидетелей и расшифровки стенограмм. Здесь были также показания, представленные большому жюри присяжных. В виде исключения их засекретили, вопреки либеральным местным законам о доступе к информации. Особо запрещалось передавать эти документы репортерам. Прокуроры настаивали, что это необходимо для предъявления присяжным тайных осведомителей без ущерба для их безопасности. Истинная же причина заключалась в том, что заседание большого жюри присяжных, как репетиция судебного процесса, дает шанс прокурору обкатать определенную стратегию, проверить, примут ли ее присяжные на суде. Такая система позволяет представлять дело большому жюри снова и снова, до тех пор, пока прокурор не уверится, что на суде сможет добиться обвинительного заключения. В Огайо есть поговорка: хороший прокурор и сэндвич с ветчиной засудит.

Не теряя самообладания, Дэвид распечатывал все подряд, по ходу дела отмечая важные детали показаний, и молился, чтобы никто в прокурорском офисе не обнаружил, что по их собственной оплошности к нему попали секретные материалы.

Тримбл давал показания перед большим жюри. Допрос вел молодой амбициозный прокурор Мар-тин Бакстер.

Бакстер. Говорил ли с вами ваш друг Ронил Брюн о похищении девочек?

Тримбл. Не девочек, а женщин. Бакстер. Что он сказал?

Тримбл. Что-то вроде того, что все женщины мечтают об изнасиловании. Что втайне они хотят, чтобы их поимели, и все о’кей, если только потом их отпустить.

Бакстер. Он говорил, каким образом собирается это сделать?

Тримбл. Мы оба придумывали. Типа, я предложил приварить крюк к полу в фургоне.

Бакстер. Что?

Тримбл. Но я, понятное дело, думал, это все разговоры. Его фантазии. Мне нравилось ездить с ним за город, искать девочек на велосипедах. Просто поразвлечься, не по-настоящему. Так, прокатиться и поглазеть. Как будто ловишь форель и выпускаешь. Я думал, он просто сочиняет.

Бакстер. Расскажите поподробнее, что он делал.

Тримбл. Ну, я никогда не видел, что он делает, но говорил он об этом много.

Показания занимали сорок с лишним страниц. Каждый раз, когда Тримбл подставлялся, Бакстер поворачивал его ответы так, чтобы обличить Брюна. Ясно, прокурор изображает Брюна маньяком-деспотом, полностью подчинившим себе Тримбла.

Бакстер. Брюн когда-нибудь приводил в дом женщин?

Тримбл. О, только девочек, с которыми встречался. То есть женщин.

Бакстер. Занимался он с ними сексом? Был во время этого груб, жесток?

Тримбл. Он не мог иметь с ними секс. Из-за какого-то ушиба, когда играл в футбол. Он обычно просил меня сношаться с ними. Многим из них нравилось. А он наблюдал. Хотел, чтобы я вставлял в них всякие штуки.

Бакстер. Какие штуки?

Тримбл. Вибраторы. Кегли. Всякое другое.

Допечатывая последнюю страницу, Дэвид спохватился – сколько времени? Без четверти четыре. Он не позвонил редактору, забыл забрать отчеты у Бой-лена. И опаздывает домой к Элизабет – они собирались в пять побегать в парке.

* * *

Как только он вышел из подвала с микрофильмами, мобильник снова подключился к сети и запищал. Его редактор, Энди, оставил несколько сообщений. В последнем просто: «Эй, мудило. Я выпиваю в “Харбор Инн”. Найди меня».

К тому времени, когда Дэвид добрался до Кливленда и проехал по разводному мосту к небольшому бару с деревянными скамьями и бочковым пивом, Энди был уже пьян и зол.

– С этим сраным Брюном пора завязывать, – заявил он, заказав для Дэвида ирландского виски. – Синди сказала, чем ты занимаешься. Ладно. Это пустая трата времени, но ладно. Только делай это в свободное время. Мне нужны материалы покороче. И нужно, чтобы их было побольше. Мне нужно что-нибудь на этой неделе, иначе не будет газеты. А не будет газеты, моим детям будет нечего есть. Ты же не хочешь вырывать кусок у них изо рта, нет?

– Нет.

– Хорошо. Тогда дай мне тыщу двести слов об этом научном кудеснике, который приезжает в Кент. Сегодня вечером.

Элизабет расстроилась. Он опять ужинал не с ней, и опять одинокая ночь. Он в ответ рассердился – как будто виновата была она.

Вернувшись в редакцию, он пролистал заметки, которые скопировал для него Энди. Ученого звали Рональд Маллетт. Физик-теоретик, придумал способ закручивать материю вселенной в петлю при помощи сверхмощных лазерных лучей – приблизительно так же, как мы делаем водоворот, помешивая ложечкой в чашке с кофе. Он приехал в Кливленд продвигать свою книгу.

В голове такое укладывалось с трудом. В университете у Дэвида был курс введения в астрономию, но тут все было куда сложнее. По сути, Маллетт пытался послать субатомную частицу – он называл ее «информацией» – в прошлое. На мгновения, лишь на мгновения, конечно. Но если бы сработало… да, это было бы охренительно круто.

Как ни удивительно, Дэвид обнаружил номер телефона Маллетта в интернете, связался с ним и упросил дать интервью экспромтом, этим же вечером. Маллетт рассказал, как в раннем возрасте потерял отца и как эта трагедия дала толчок его изысканиям в области перемещений во времени. К сожалению, устройство Маллетта позволяло путешествовать в прошлое лишь на тот миг, что длится лазерный импульс, то есть на мгновения. Вернуться на пятьдесят лет, чтобы спасти отца, Маллетт, увы, не мог.

Из всех вопросов Дэвида ученого заинтересовал лишь один:

– Если машина, которую вы строите, сможет когда-нибудь послать информацию в прошлое, так ли уж необходимо ее посылать? Например, я решил послать сегодняшние биржевые котировки в прошлое, к началу дня, чтобы воспользоваться преимуществом на рынке. Что ж, когда я в прошлом включаю утром эту машину, то мое сообщение меня уже ждет, так? Потому что я его через какое-то время пошлю. Теперь – я использую эту информацию для игры на рынке, но потом решаю не посылать ее обратно в прошлое. Зачем мне это? Ведь я уже использовал информацию.

– То, о чем вы говорите, называется интенциональность, проще говоря, намеренность, – ответил Маллетт. – Вам придется принять решение послать эту информацию в прошлое, независимо ни от чего.

Дэвид задумался.

Он сдал материал в 1:17, немного позже дедлайна, но вряд ли Энди это сильно волновало. Заголовок: «Повелитель Вселенной». Не бог весть что. Как он ни уснащал статью метафорами, получилось слишком наукообразно. Да и стиль был тяжеловат. Но сделал и сделал.

На следующий день, когда Дэвид сидел за своим столом в «Индепендент», невыспавшийся, небритый, подавленный утренней ссорой с Элизабет и тем, что упускает историю с Брюном, потому что занимается другими делами, вошел Энди и потрепал его по голове.

Ну не чудесно ли, когда ты снова молодец? Конечно. Еще бы не чудесно.

Кроме того, было еще время поискать кое-что по Брюну. Он мог бы успеть в Медину до того, как они закроются, если поедет прямо сейчас. Он гадал, какие секреты еще он мог бы…

* * *

– …найти в полицейских отчетах, которые для вас в Медине скопировал Бойлен? – спросил Руссо, слегка опираясь на перегородку, за которой сидели присяжные. – Что вы нашли?

– Допрос Райли Тримбла, человека, который сидит там.

Дэвид показал на обвиняемого, костлявого мужчину, ближе к пятидесяти, с коротко стриженными седыми волосами – в оранжевом комбинезоне на пару размеров больше, чем нужно, но без наручников. Дэвид все еще помнил животный страх, который ощутил, когда впервые увидел лицо Тримбла в темноте за окном своей машины. Лицо призрака, скользящего по грязному газону.

Руссо подошел к своему столу и взял несколько листов бумаги. Он вручил один главному поверенному Тримбла Терри Сайненбергеру, а другой – судье Сигелу.

– Вещественное доказательство номер восемь. Полицейский отчет детектива Шейна Сомерсби от двадцать седьмого октября тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Дэвид, почему этот отчет был так важен для вас?

– Я заинтересовался им по двум причинам, – сказал Дэвид. – На момент, когда был написан отчет, Брюн был подозреваемым в убийстве Сары Крестон, вот почему они допрашивали его жильца, Тримбла. Полицейским сообщили, что Тримбл жил у Брюна тем летом, и они хотели знать, видел ли Тримбл что-нибудь странное в доме. Как написано в отчете, Тримбл сказал детективам, что переехал в дом к родителям в Мариетту десятого сентября восемьдесят второго года. Это показалось мне любопытным, ведь Сара была похищена шестого сентября. Ее тело обнаружили девятого сентября, и ловцы черепах, которые на него наткнулись, уверены, что труп бросили в тот же день, потому что днем раньше они там ничего не видели. Если Брюн похитил Сару и привез к себе домой, как он поступал с другими женщинами, которых потом насиловал, то весьма вероятно, что Тримбл знал об этом или даже был соучастником. Я подумал – интересно, почему он выехал из дома на следующий день после того, как убийца выбросил тело Сары. Возможно, он хотел быть подальше от места преступления. И еще. Детектив предложил Тримблу добровольно сдать свои отпечатки пальцев и пройти проверку на детекторе лжи. Тримбл отказался.

– И вскоре после этого вы впервые встретились с Тримблом, правильно?

– Да.

– Мистер Нефф, не могли бы вы рассказать присяжным об этой первой встрече?

– Да, пожалуйста. Когда мы встретились в первый раз, он спросил, не хочу ли я, чтоб мне отсосали.

* * *

«Как скоро я опять окажусь в суде, – думал Дэвид сейчас, четыре года спустя, – в таком же оранжевом комбинезоне?»

Машина – синяя малогабаритная лошадка из проката, больше похожая на японское орудие пыток, чем на средство передвижения, – тащилась по шоссе I-80 к предгорьям Восточной Пенсильвании, по которым «жук» просто не проехал бы. Руль располагался слишком низко, а сиденье врезалось в спину. Впрочем, это было не так страшно на фоне других проблем, например: Я – единственный подозреваемый в попытке убийства человека, о котором веду расследование. Или: Спала ли Элизабет со Стариком с Примроуз-лейн? И еще: Когда начнется ломка? Он уже нанял Сайненбергера и заплатил ему аванс. И хотя Сайненбергер знал, что Дэвид может себе позволить расценки для богачей, он взял только две с половиной тысячи долларов. «После провала с делом Тримбла с меня причитается, – сказал он. – К тому же ваше дурацкое дело так или иначе развалится».

Дэвид подумывал, не прекратить ли ему свои изыскания по установлению подлинной личности Старика с Примроуз-лейн. Если Сэкетт прознает о том, что он продолжает копать, то может разозлиться настолько, что арестует его за препятствование правосудию или за давление на свидетелей. Достаточно, чтобы получить согласие прокурора. Но если они не шутили… если у них окончательно поедет крыша, и они на основании косвенных улик обвинят его в покушении на убийство, важно собрать о жертве всю информацию, какую он сможет, прежде чем его посадят. Если бы он смог вычислить, кем на самом деле был Старик с Примроузлейн, прежде чем стал именоваться Джо Кингом, у полиции, возможно, появился бы подозреваемый получше.

Дэвид понимал: точно так же, как и с Сарой Крестон, он не может бросить это дело, даже если хотел бы. Отпечатки жены на кровати. Хрен с ним, с убийцей Кинга – он должен раскрыть другую тайну: как Элизабет оказалась в доме на Примроуз-лейн. Он не верил, что жена изменяла ему. Не с этим старым отшельником. Да и вообще, изменять было не в ее характере. Он был ей единственным близким человеком, не считая тети Пегги. Могла ли она этим рисковать? Вряд ли. Но ведь он и не думал никогда, что она способна покончить с собой…

С револьвером в сейфе ему на самом деле повезло. Сэкетт и Ларки были настолько уверены, что это орудие убийства, что теперь, когда баллистическая экспертиза доказала, что револьвер Дэвида не применялся в совершении преступления, им, наверное, придется в корне пересмотреть весь ход расследования.

Синдром отмены настиг его на полпути к Беллефонту, уже в горах. Это случилось внезапно, и Дэвид сразу понял, что происходит. Закружилась голова, словно он прислонился лбом к оконному стеклу в очень высоком здании, посмотрел на машины далеко внизу, ощутил, как далеко до земли, представил, как подхватит его тело ветер, если он вдруг провалится сквозь стекло. Он съехал на обочину, открыл дверь, и его вырвало. Остатки макмаффина и кофе образовали на гравии абстрактную композицию. Разогнувшись, Дэвид почувствовал странную легкость – как если бы мозг сжался на дюйм и теперь плавал в черепе, постукивая о кость.

На следующей стоянке для отдыха он принял тайленол, запил имбирной шипучкой, и симптомы стали слабее. Но как только Дэвид доехал до отеля «Буш-Хаус», он ощутил, как по лбу пробегает первая горячая волна лихорадки.

Дэвид затащил багаж внутрь и занял самый большой номер – четыре комнаты на верхнем этаже с видом на Спринг-Крик. Лифта в гостинице не было, а он чувствовал себя совсем неважно, чтобы взбираться по трем лестничным маршам, поэтому оставил багаж у консьержа. Дэвид спросил, как проехать к дому престарелых «Сион», нынешнему месту жительства Кэрол Дешан, последней из живых близких родственников Джо Кинга, альтер эго Старика с Примроуз-лейн.

– У нее сейчас сын, – шепеляво сказал здоровякадминистратор. – Комната 119, в конце холла.

Маленькая комнатка, желтые стены. Кэрол Дешан лежала в постели, поднятой так, чтобы видно было доктора Фила в телевизоре. На стуле рядом сидел худой мужчина лет сорока в больших очках. Ее сын.

– Мистер Дешан, к вашей матери посетитель, – сказал администратор и тут же вышел. На то, помешает посетитель сыну Кэрол или нет, ему явно было плевать.

– Вы кто такой? – спросил мужчина.

Не обращая внимания на его недружелюбный тон, Дэвид изобразил улыбку – нелегкая задача, когда тебя вот-вот вырвет, – и протянул мужчине руку, прямо поверх лежащей Кэрол. Рука немного тряслась, и Дэвид ничего не мог с этим поделать.

– Дэвид Нефф, – представился он. – Я репортер из Акрона, пишу статью о Джо Кинге.

Мужчина пожал ему руку.

– Спенсер Дешан, – сказал он. – Вы знакомы с моей матерью?

Дэвид уловил тревогу в его голосе. С чего бы это?

– Нет, – ответил Дэвид и посмотрел на Кэрол.

Ей было за восемьдесят, кожа полупрозрачная, как у всех глубоких стариков. Она смотрела в телевизор, но, похоже, не понимала, что происходит на экране. Правый глаз был поражен катарактой. Сейчас жизнь едва теплилась в ее теле, но было видно – в юности Кэрол была ошеломительно красивой блондинкой. Дэвид понял беспокойство Спенсера – мать в маразме, это сын направил иск о наследовании имущества Старика с Примроузлейн. Скоро Кэрол умрет, и ее единственному наследнику отойдут миллионы. Возможно, Спенсер оправдывался перед собой тем, что Кэрол сама бы этого хотела, когда выводил ее подпись на бланке, оставленном юристом.

– У нее выходной, – сказал Спенсер.

– А у нее до сих пор есть рабочие дни?

– Конечно. Не так уж редко. Вчера, например, она выиграла у меня в карты. Большую часть времени она довольно здраво мыслит. Я ж говорю, просто сейчас у нее выходной. – Он нервно сглотнул. – Так зачем вы пришли? Если бы прежде позвонили, я бы вас об этом предупредил. Надеюсь, завтра ей будет лучше. Очень жаль, что вы зря так далеко ехали.

– Угу. – Дэвид потер подбородок.

Он посмотрел на телевизор, словно заинтересовавшись, что там доктор Фил думает о парочке подростков-новобрачных, но мысленно представил, как из пачки в кармане джинсов он вынимает сигарету, вставляет ее в рот, ощущает на языке ее ядовитую сладость. Желудок снова скрутило, но блевать больше было нечем, и все прошло.

– Ваша мать никогда не говорила вам, что знает, кем на самом деле был Старик с Примроуз-лейн?

Спенсер покачал головой.

– А вы ее спрашивали?

– Нет.

– Жертвами тех, кто пользуется чужими документами, становятся в первую очередь друзья и родные тех, чье имя они присвоили. У вашей матери были какие-то близкие друзья, которые пропали без вести? Или друзья, чьи сыновья исчезли много лет назад, при странных обстоятельствах и без предупреждения?

– Если и были, она мне об этом не говорила.

– Уверены?

– Уверен.

– Спенс, – сказал Дэвид.

– Спенсер.

– Спенс. Признаться, я подрастерял навыки. Четыре с лишним года не занимался журналистикой. И если честно, я и тогда-то был не ахти каким хорошим журналистом. Но мне кажется, ты мне кое в чем врешь.

– Я…

– Может, не врешь, Спенс, но что-то скрываешь.

Дэвид обошел кровать. Спенсер съежился на стуле, будто ожидая, что Дэвид его ударит.

– Вижу по глазам. Так же смотрит на меня мой сын, когда застаю его за чем-то нехорошим. Ты думаешь, расскажешь мне твой секрет, и я помешаю тебе получить вашу долю денег. Спенс, насрать мне на эти деньги. Мне все равно, кто их получит. Меня не волнует даже, что ты используешь свою немощную мать, чтобы заполучить эти деньги. В общем, каждый за себя, не так ли, Спенс? К тому же она и сама бы это сделала, если бы не выжила из ума, ведь так?

Спенс открыл было рот, чтобы ответить, но ничего не сказал.

Дэвид подошел к нему еще ближе.

– Вот какое дело, Спенс. Меня не колышет, что ты там задумал. Не ты первый, кому не терпится получить наследство. Но я обещаю: ничто из того, что ты мне расскажешь, не повлияет на ваше дело в суде. Я буду держать это в тайне. Строго не для печати и совершенно секретно, как говорится. В обмен на это я обещаю никак не упоминать тебя в моей будущей книге.

– К нам заходил один человек, – выпалил Спенсер. – Примерно пять лет назад, до того как она заболела. Отчим рассказал мне об этом, перед тем как у него случился сердечный приступ, в две тысячи восьмом. Этот человек, что зашел к нам, задавал те же вопросы, что и вы. Только вежливее, знаете ли. Он пытался разыскать Старика с Примроуз-лейн. Приходил где-то за год до того, как Старика с Примроузлейн застрелили у него дома в Акроне.

– Кто это был?

– Сказал, что его зовут Арбогаст.

– Имя фальшивое.

– Да. Так звали парня в фильме «Психо», помните?

Дэвид кивнул.

– Что ему сказала твоя мать?

– Что ему надо повидать Фрэнка Лукарелли.

– Кто такой Лукарелли?

– У него пиццерия в начале Лэм-стрит.

– А почему она сказала, что ему надо повидаться с Фрэнком?

Спенсер пожал плечами.

– Она встречалась с Лукарелли одно время, еще до моего отца.

– А отчим рассказывал тебе что-нибудь об этом парне?

– Насколько помню, нет.

– О’кей. Спасибо, что уделил мне время, Спенс. Дэвид направился к двери.

– Дэвид.

Голос был еле слышен, он прошелестел, как тяжелая занавеска, задетая дохнувшим из открытого окна ветром.

Она сидела в постели и тянулась к Дэвиду. Одеяло упало. На ней была тоненькая бледно-зеленая больничная рубашка с пятнами от еды. Или от крови?

Он взглянул на Спенсера. Тот поджал под себя ногу – защитная поза.

– Она ведь не знает обо мне? Она что, читала мою книгу?

– Дэвидом звали моего родного отца.

– Дэвид, – произнесла женщина снова.

– С ней такое бывает, – сказал Спенсер. – Разговаривает во сне, называет имена.

– Дэвид, – прошептала она, наклоняясь поближе.

– Что? – спросил он.

– Ты всегда был такой красивый.

Она опустилась на подушку и уставилась в телевизор.

– Что случилось? – сказал из дверей администратор.

– Опять на нее нашло, – ответил Спенсер.

– Вам, вероятно, следует дать ей отдохнуть. Вам обоим.

Не прощаясь, Спенсер вышел из комнаты, за ним Дэвид. Он следовал за Спенсером на расстоянии.

– Я никогда не сделаю маме больно, – слышал Дэвид его шепот на полпути к выходу.

Не съездить ли к Лукарелли, подумал Дэвид, но вернулся в отель. У него было предчувствие, что скоро ему будет гораздо хуже. И предчувствие не обмануло. Как только он включил телевизор и сел на широкую кровать, начался приступ. Волна электрических разрядов прокатилась по мозгу, как внутричерепное северное сияние, заставляя нейроны сходить с ума, а Дэвида – мочиться в штаны, вздергивать вверх руку и чихать одновременно. Где-то в глубине миндалевидного тела мозга электрическая волна ударила в скопление нервных клеток, отвечающее за долгосрочную память. На несколько минут его сознание перенеслось в прошлое.

* * *

Темно и тепло. Его окутывает приятный запах маминых туфель. Он на них сидит, на куче туфель со шпильками, шлепанцев и высоких сапог. Дверца приоткрыта, и в луче света он может разглядеть рыжую девочку, сидящую в шкафу рядом с ним. Это Мелинда, его двоюродная сестра, ей три года. Значит, ему четыре.

Что происходит? – попытался он спросить, но не смог. Дэвид попробовал пошевелить руками. Он чувствовал их, но они его не слушались. Пухлые детские пальчики все так же держали руку Мелинды. Они прятались. Он всегда залезал в шкаф для обуви, когда играл в прятки, вспомнил Дэвид. Это был шкаф в однокомнатной квартире в Гарреттсвилле, которую мать снимала после развода.

По квартире разносился ее голос. Она была в гостиной и говорила по телефону.

– Нет. Нет. Я знаю. Да. Что ты хочешь, чтобы я сделала? Ему меня не вернуть, черт подери! Он знает.

«Что, если я тут застрял? – подумал Дэвид. – Как в видеомагнитофоне: нажал случайно кнопку “Воспроизвести с начала” и теперь вынужден смотреть, как моя жизнь снова идет передо мной, все тридцать лет». Он сделал усилие, чтобы открыть глаза, хотя они были открыты, проснуться, как будто это был сон – а не та эпизодическая память, о которой предупреждала доктор Поподопович.

Проснись. Проснись. Проснись.

С кем бы ни говорила его мать, она была на взводе.

– Он знает, – сказала она. – Нет, не об этом. О нас. Он только не знает кто. И я ему не скажу.

Мелинда крепко держала его руку. Он почувствовал, как помимо своей воли наклоняется вперед и приникает к щелке в двери. Снаружи, на кухне, мать наливала виски в ярко-красную пластиковую чашку. Она плакала.

– Знаешь что? – сказала она в трубку. – В жопу себе засунь свои извинения, о’кей? Тебе надо было тогда меня оставить. Оставить меня в покое.

Дэвид не хотел видеть этого. Не хотел знать неприятных деталей развода. (Однако, похоже, должен был, иначе зачем память перенесла его именно сюда?)

Проснись!

Он почувствовал, как его тело поднимается вверх, и услышал шум океана и неистового порывистого ветра.

– Проснись!..

* * *

– Проснись! – завопил он в пустой комнате.

Глаз он не открывал, потому что они и так были открыты. Мгновение назад он парил во мраке и вот уже сидит в постели. От смены перспективы невыносимо закружилась голова. Дэвид проковылял в ванную и свалился перед унитазом. Его рвало желчью. Жгло горло. Лоб горел куда сильнее, чем при обычной лихорадке.

В дверь громко постучали.

– Кто…

Его опять вырвало. Постучали настойчивей. Дэвида начало трясти.

«Клерк на стойке внизу, – подумал он. – Кто-то, должно быть, услышал, как я кричу, и позвонил ему».

Стук не прекращался. Дэвид с трудом встал на ноги и пошел к двери. Он уже чувствовал, как приближается новый приступ, он уже чувствовал, как внутри черепа нарастает электрическое напряжение, грозящее разродиться ударом молнии. Он понимал, что надо добраться до двери, отпереть ее, чтобы ему помогли. Но вряд ли он сможет, приступ настигнет прежде.

«Началось», – подумал он.

Если воспоминания завладеют его сознанием, тело упадет на пол. Он не очнется вовремя, чтобы утолить голод и жажду. Он может упасть навзничь и задохнуться собственной рвотой. Доктор Поподопович предупреждала, что будет плохо, но Дэвид никогда не думал, что ломка может убить его.

Он дотянулся до щеколды, и в этот момент его мозг снова взорвался. Успел ли он открыть дверь и повернуть ручку? – гадал Дэвид падая. Шансы были пятьдесят на пятьдесят. «Ирония судьбы, – подумал он, проваливаясь в новое воспоминание. – Меня может убить лекарство, которое я принимал для того, чтобы не покончить с собой».

Он подумал о Рональде Маллетте – физике, у которого давным-давно брал интервью для «Индепендент». Маллетт рассказывал о так называемом парадоксе Зенона, забавной – но и пугающей – головоломке. Если объект падает, он должен сначала преодолеть половину пути до земли, затем половину пути от этой точки до земли, затем половину пути от следующей точки до земли, еще половину и еще… Реально ли сейчас добраться до пола? Или он будет преодолевать эти половины до бесконечности? Это для Дэвида уже не имело значения. Он потерял сознание задолго до того, как рухнул на пол. Его разум унесло новой бурей, вызванной нехваткой ривертина. Электрические импульсы взобрались по его мозговому стволу, охватили кору больших полушарий, поглотили сознание и отправили Дэвида в страну воспоминаний, с годами утерянных. Ломка их легко восстановила.

* * *

Он опять падал, но уже медленней. Теперь он был под одеялом на кровати, где спал рядом с отцом. Сколько ему было? Три, четыре года? После развода. Кокон одеяла удерживал его, когда он почти скатился с кровати и повис над самым полом. Отец спал крепким сном человека, отработавшего две смены. Дэвид вдыхал горькую вонь «Пабста», заменявшего отцу ужин, и удивлялся, почему он сам никогда не пьет это пиво, ведь он всегда любил его запах. Он слышал, как дышит отец – гораздо реже, чем маленький Дэвид. Иногда казалось, отец совсем не дышит, и это пугало сына. Кроме отца, у него никого не осталось. Мать уехала. Теперь она была неизвестно где. Временами они виделись, но промежутки между этими встречами были для него бесконечно долгими. Отец не может умереть и оставить его одного. Пожалуйста, пожалуйста! И отец снова задышал. И всегда так будет, успокаивался он. Сейчас ему тридцать четыре, а не три года, и отец жив-здоров. Это было воспоминание, не сон. Но похоже на сон. В одеяле было уютно. Он хотел бы там и остаться.

* * *

Но вот он на заднем сиденье в «фольксвагене», в желтой машине, которую мама называла «жуком».

– Держи голову пониже, Дэйви, – говорит она, такая стройная, красивая, черноглазая. Она сидит рядом, придерживая его одной рукой. Ее волосы спадают на плечи поверх кожаной куртки. За рулем дядя Айра. В машине пахнет марихуаной. Его только что похитили прямо с бабушкиного двора.

– Мы везем тебя домой, Дэйви, – сказал дядя Айра. – Не плачь.

Но он плакал. Захлебывался в плаче. Он хотел остаться с папой. Тот на работе и даже не знает, что его увезли! А что, если папа придет домой, а Дэвида там не будет, и папа подумает, что у него и не было сына? Или не будет знать, как его найти? Пожалуйста, отвезите меня обратно!

– Не плачь, лапушка, – сказала мама. Но сама тоже плакала.

* * *

Колледж. Первый теплый весенний день. 4 мая, Кентский университет. Дэвид стоит в почетном карауле на парковке Прентис-холла, там, где в 1970 году национальная гвардия Огайо стреляла и убила Уильяма Шредера. Через час Дэвида сменит другой участник специального подразделения имени 4 мая. В задумчивом молчании проходят бывшие выпускники, ежегодно совершающие сюда паломничество, некоторые с детьми.

– Что он делает, папа? – спросила маленькая рыжая девочка.

– Он отдает почести Биллу, – ответил мужчина. – Стоит на месте его гибели. Билл был моим другом. Я тебе о нем рассказывал.

– Это так грустно, – сказала она.

– Да. Пошли, Кэти, я хочу найти свое старое общежитие.

И вновь возникло ощущение, что его куда-то тащит, относит назад сильным ветром. Может, так чувствует себя человек с травмой мозга? Это и есть то, про что говорят: «Вся жизнь промелькнула перед моими глазами»?

«Может, я умер?» – подумал Дэвид. А потом подумал – а существует ли вообще смерть?

* * *

– Я тебя ненавижу, – сказал он своей мачехе на кухне, оклеенной желтыми обоями.

– Я тебя люблю, – прошептала Элизабет ему в ухо. В его старой машине пахло маслом и кожаной обивкой.

– Я тебя люблю, – сказал отец, держа его на руках.

– Ненавижу тебя, – сказал Райли Тримбл, когда двое полицейских выводили его из здания суда. – Смертельно ненавижу.

* * *

Он в постели. Солнце пробивается сквозь темные шторы. В комнате темно. Рядом с ним кто-то есть.

– Элизабет, – прошептал он.

Дэвид потянулся к ней и понял, что рука его слушается. Он больше не был заточен внутри собственного тела. Похоже, он может управлять своим воспоминанием. Значит, это не воспоминание, а сон?

Его рука легла на ее тело под простыней. Кожа у нее была теплая и живая, нежная, покрытая легким восхитительным пушком. Она повернулась к нему, и он увидел в полумраке ее очертания. Он притянул ее к себе и поцеловал. Мягко. Потом сильнее. Ее губы раскрылись, язык устремился к языку. Он взобрался на нее, и она обхватила его ногами.

– Я соскучился по тебе, – сказал он. – Боже, как я по тебе соскучился.

– А я по тебе, – ответила она и направила в себя его затвердевший член. С первым его толчком она застонала.

– Элизабет, – шептал он.

Вдруг она перестала извиваться под ним.

– Что?

Это не ее голос, не Элизабет.

– Что? – сказал он.

Рука протянулась к тумбочке и включила лампу.

На него с тревогой смотрела обнаженная Кэти.

Глава 8

Мастер подделок

– Он предложил сделать вам минет? – спросил Руссо.

Дэвид поймал обращенные к нему взгляды присяжных. Старуха в заднем ряду, должно быть, уже в подробностях все себе представляет. К своему ужасу, он почувствовал, что еле сдерживается, чтобы не хихикнуть.

– Да, – сказал он.

– Расскажите подробней о вашей встрече.

– Однажды ночью, в ноябре, в прошлом году, я припарковался рядом с трейлером Райли Тримбла в Стьюбенвилле, намереваясь последить за его домом.

– С какой целью?

– Ну, к тому времени на основании документов в коробке, принадлежащей Брюну, и свидетельских показаний для большого жюри, которые стали мне известны, я убедился, что Тримбл – по крайней мере соучастник похищения и убийства Сары Крестон. Однако, в отличие от Брюна, Тримбл оставался на свободе и мог совершить еще убийство. Я поехал к нему в надежде поймать его на месте преступления.

– И что вы там увидели?

– Я увидел…

Дэвид прикрыл ладонью рот, чтобы остановить вырвавшийся хохоток. Он поспешил скрыть его кашлем. Никто не заметил, кроме Элизабет, которая еще никогда не смотрела на него с таким беспокойством. Он попытался думать о чем-нибудь грустном. Вспомнил фотографии вскрытия Сары: кровь прилила к спине, навеки окрасив ее в цвет спелого баклажана, а лицо оставалось алебастрово-белым. Это сработало.

Он начал снова:

– Я увидел…

* * *

– …Возле гаража Тримбла грузовик компании по установке кондиционеров.

Реклама на борту грузовика гласила: «Спецпредложение! Обогреватели и кондиционеры! Тепло или прохлада в вашем доме дешево!» Дэвид полагал, что Тримбл работает в какой-нибудь мясной лавке или на сталепрокатном заводе у реки. Такого он не ожидал. Ему и в голову не приходило, что человек, которого он подозревал в убийствах детей, может устроиться на работу, обеспечивающую легкий доступ к тысячам семей. Дэвиду стало дурно.

«Это чересчур, – подумал он. – Я должен отдать это другому журналисту. Тому, у кого опыт расследований побольше двух месяцев».

Вот только кто ему поверит? Это скользкая и мутная загадка. Человека уже казнили за это преступление. На теле Сары Крестон найдены улики, совпадающие с образцами, взятыми из дома и из фургона Брюна. И теперь, когда Брюн давно мертв, новичок-репортер думает, что серийный убийца – на самом деле один из его подопечных скаутов. Попробуй докажи.

«Ну, взялся за гуж…» – подумал Дэвид. Усевшись поудобней, он принялся наблюдать из тени за домом через дорогу.

Трудно уследить за временем, когда ничего не происходит. Сколько он сидит здесь? Два часа? Пять? Дэвид не хотел включать зажигание, был риск, что Тримбл увидит свет на приборной доске из дома, где за темным широким окном мерцал экран телевизора. Он мог бы проверить время по мобильному, но здесь, в глубокой заднице штата Огайо, была настоящая сотовая черная дыра, и в поисках роуминга телефон посадил батарею. Минуты проходили как секунды, часы как минуты – время как будто ускорялось, чтобы быстрее произошло хоть что-нибудь, – и тут он заметил, что телевизор выключили.

Совершенно беспросветная ночь, какие бывают в глухомани. Молодая луна спряталась в облаках, нигде не видно ни огонька. Дэвиду пришлось всматриваться изо всех сил, чтобы различить очертания дома Тримбла, дерево перед домом, грузовик. И что-то еще, что-то ближе к двери…

У Дэвида перехватило дыхание, будто призрак ударил его по дых.

В пятидесяти футах дальше, стоял Тримбл и глядел на него в упор.

Медленно-медленно Тримбл направился прямиком к его машине. Шаркающая походка, прямая как палка спина – он словно не шел, а плыл в воздухе.

«Если шевельнусь, он подойдет ближе? – подумал Дэвид. – Или убежит? Ну его к черту. Я не дам ему подойти так близко». Дэвид потянулся за ключами, которые до того положил на пассажирское сиденье. В спешке уронил их на пол. Он нагнулся, принялся шарить среди банок с газировкой и пакетов из «Макдоналдса». А когда выпрямился, Тримбл уже глядел на него через окно машины – рот раззявлен, язык перекатывается за щекой, словно ожившая раковая опухоль. Он поднял руку, сложил ее в пригоршню и задвигал ею, как поршнем. Дэвида настолько парализовало ужасом, что он не сразу догадался, что Тримбл изображает мастурбацию.

– Хочешь, я тебя потрогаю? – тихо спросил Тримбл. – Хочешь, отсосу тебе? Чего хочешь? Хочешь посмотреть, как я дрочу?

Тримбл задрал рубашку – оказалось, он без штанов. Тонкий длинный эрегированный пенис потерся о стекло машины Дэвида, оставляя на нем липкий след.

– Мистер Тримбл! – громко сказал Дэвид через стекло. – Мистер Тримбл, пожалуйста, прекратите!

Пенис Тримбла мгновенно исчез под рубашкой. Тримбл злобно посмотрел на него, явно чувствуя подвох:

– Ты, твою мать, кто такой и откуда ты меня знаешь?

– Я приехал поговорить с вами о вашем вожатом скаутских времен. О Рониле Брюне.

– Какого черта ты делаешь у моего дома в два часа ночи?

Дэвид не знал, что сказать. К такому вопросу он не подготовился. В голове было пусто. И он не успел завести машину. Даже не запер дверь.

– Ты следишь за мной? – спросил Тримбл. – Какого черта тебе надо?

– Вы… вы думаете, это и правда Ронил Брюн убил Сару Крестон и двух других девочек? – спросил Дэвид.

– Что? – Тримбл сморщился, как будто унюхал нечистоты. – Ты, мать твою, что – репортер? Убирайся отсюда на хер!

Тримбл повернулся и пошел к дому.

Дэвид опустил стекло.

– Я думаю, он вообще никого не убивал.

Тримбл остановился, но не поворачивался.

– Ясное дело, Брюн был насильником. Но не был убийцей. Он отпускал всех этих женщин, даже после того, как предположительно убивал детей. Так не бывает. Серийные убийцы не могут вдруг перестать убивать. Жестокость в них постоянно возрастает.

Тримбл оглянулся.

– Я знаю, он не делал этого, – сказал он. – Я пытался сказать это прокурору. Но тот был так уверен… Сказал, что кошачья шерсть или чего-то такое доказывает, что Крестон была в его доме.

– Но, когда Крестон похитили, вы тоже там жили. И через день, как ее нашли, вы переехали сюда, в Стьюбенвилл, к родителям. Что вас заставило так быстро уехать?

– Я сильно заболел, опоясывающий лишай.

– Так вы сказали на работе вашему боссу?

– Ну да.

– Если я разыщу его, он скажет то же самое? Как зовут вашего врача?

– Ни к какому врачу я не ходил.

– Ну… звучит не очень убедительно. Откуда вам известно, что это был опоясывающий лишай, если вы не обращались к врачу?

– Ты меня не путай, – сказал Тримбл, возвращаясь к машине. – Сейчас вспомнил. Да. Я ходил к доктору. К штатному медработнику у нас в офисе, вроде того. А тебе не один хрен, юный следопыт?

– Вы убили Сару Крестон?

Получи! Кости брошены.

Тримбл ухмыльнулся.

– Поди сюда, – сказал он. – Выходи из машины.

Дэвид быстро поднял стекло и повернул ключ. БАХ! – что-то громко шлепнуло по окну. Это был член Тримбла, стоячий, с него капало. Он что, еще больше завелся от разговора об убийствах? Наверное. Тримбл начал биться телом о машину. Двигатель наконец завелся. В тот самый момент, когда машина рванулась с места, Тримбл кончил, оставив на дверях омерзительное подобие гоночной полоски из своей спермы. В ближайшем пригороде Дэвид завернул на круглосуточную мойку и полчаса, сдерживая рвоту, дезинфицировал автомобиль.

* * *

Он вернулся домой в Кайахога-Фоллс на рассвете. Элизабет была в душе, собиралась на работу. В столовой странно пахло. Не то чем-то спиртным, не то мускусом – похоже пахнет кожаный ремень, если полежит на солнце. Дэвид так и не понял, что это за запах, и решил, что Элизабет читала на ночь глянцевый журнал – из тех, в которые вкладывают пробники с парфюмерией.

Его записи были разложены на столе по стопкам. Стикеры как надгробные камни: «Сара Крестон», «Донна Дойл», «Дженнифер Пул». А вот и новая стопка, с материалами о нераскрытом похищении и убийстве девочки из Стьюбенвилла, которое случилось через два года после того, как посадили Брюна. Она жила в двух кварталах от Тримбла.

«Сколько еще девочек? Скольких я пропустил?»

Он опять подумал о сестре Элизабет. Трудно было не поддаться искушению журналистской одержимости – так хотелось поверить, что Тримбл похитил и Элейн тоже. Дэвид прекрасно понимал, как это соблазнительно – свалить всех похищенных девочек на одного монстра. Даже опытные детективы иной раз совершают эту ошибку. Очень удобно думать, что во всех злодеяниях виноват один человек. Но в случае с Тримблом нет ни единого признака, указывающего, что тот появлялся где-нибудь к северу от Акрона. В дорогом районе Лейквуда, где жила семья Элизабет, он бы, несомненно, выделялся из толпы.

Свободное время Дэвид уделял поискам хоть каких-то косвенных улик, привязывающих Тримбла к Донне и Дженнифер. Брюна осудили за убийство Сары, но Дэвид поговорил с детективами, занимавшимися делами Донны и Дженнифер. Ему объяснили, что дела закрыты, убийства девочек приписаны Брюну по факту идентификации волос животного, найденных на теле Дженнифер, на ковре в доме Брюна и в его фургоне, а также из-за полиэтиленового мешка, в котором обнаружили тело Донны и в котором прежде лежало покрывало из спальни Брюна. «Нельзя казнить человека дважды», – сказал ему один из детективов.

Сколько времени надо потратить на поиски того, чего на самом деле нет, чтобы это стало манией? Чтобы это свело тебя с ума?

– А, ты вернулся, – сказала Элизабет из ванной. На ней не было ничего, кроме махрового полотенца, обернутого вокруг головы. В капельках воды на ее миниатюрной груди играли блики солнечного света.

– Извини, что прошлым вечером так получилось.

– Тебе нужно поспать.

– Мне нужно ехать на работу.

– Но ты же не спал. Ты хреново выглядишь.

– Ничего, выпью по дороге кофе.

– Опасно вести машину в таком состоянии. Почему бы тебе не прилечь на полчасика?

Господи, какой у нее временами неприятный голос. Так и вгрызается в мозг! Дэвид почувствовал, как в голове разрастается боль.

– Не могу, – сказал он. – Должен сегодня сдать статью.

– Тогда зачем ты ездил в Стьюбенвилл? – Таким тоном она говорила с ним теперь постоянно. Она совсем не понимает, как это важно для него?

– Я должен был с ним встретиться. С Тримблом.

– Куда такая спешка? Девочку убили двадцать пять с лишним лет назад.

Он покачал головой.

– Мы с тобой ходим по кругу, – сказал он.

– Ты делаешь глупость.

– Думаешь, я ради удовольствия провел ночь в дороге?

«Заткнись! – мысленно просил он. – Заткнись, заткнись! Заткни свое хлебало, пока не довела меня до мигрени».

– Тогда остановись.

У него перед глазами все сжалось в серое пятно, по краям которого прыгали яркие точки.

– Черт подери, не могу.

Она ушла в спальню, хлопнув дверью.

Дэвид вернулся к своим записям по делу Брюна – большим листам, исписанным от руки. Он не слышал, как она уехала, хотя, должно быть, прошла прямо мимо него.

Два часа спустя он все еще сидел за столом. Еще раз просмотрел досье Дженнифер и не нашел ничего, что указывало бы на присутствие Тримбла рядом с ней в день ее смерти. Но стоило Дэвиду начать разбирать бумаги об убийстве Донны, как в глаза бросилось слово, от которого у него перехватило дыхание: «Хэпс». Он отложил бумаги в сторону. Поискал в коробке отчет о допросе Тримбла, который получил в Медине. Ага, вот и «Хэпс».

Хэпс – мясоперерабатывающий завод в Маршал-вилле. В 1982 году, когда была убита Сара Крестон, Тримбл работал там мясником. А в 1980-м, когда убили Донну, человек, нашедший ее тело, написал в своих показаниях в графе «Род занятий»: рубщик мяса, «Хэпс».

Человека звали Берт Ренн. Дэвид отыскал его номер в телефонном справочнике.

– Алло? – слабый голос на другом конце линии.

– Привет! Мистер Ренн? Я журналист, расследую дело Донны Дойл.

– Да? Его поймали?

– Ну, Брюна казнили четыре года назад и…

– Не Брюна. Парня, который жил у него. Он работал рядом со мной. Девчачье имя у него было.

– Райли?

– Так точно. Райли Тримбл. Он…

* * *

– …убил их, по словам мистера Ренна, – сказал Дэвид.

– Возражаю, ваша честь! – крикнул Сайненбергер. – Это вымысел.

– Мистер Ренн, к сожалению, умер и не может быть вызван для дачи показаний, – проговорил Руссо.

– Ваша честь, прошу вас, – не унимался Сайненбергер. – Это смехотворно.

– В тысяча девятьсот восьмидесятом году мистер Ренн сообщил полиции о своих подозрениях относительно Тримбла, – сказал Руссо.

– Такого документа нет в отчетах, – парировал Сайненбергер.

– Ваша честь, мы полагаем, он был умышленно «утерян» окружным прокурором Медины, чтобы у присяжных не зародилось сомнений в виновности Брюна.

– Ваша честь, этот человек оспаривает правдивость всеми уважаемого окружного прокурора с целью задокументировать свои выдумки, – сказал Сайненбергер. – Это уже, извините, за гранью.

– Штат Огайо хотел бы внести в протокол видеозапись заявления мистера Ренна, сделанную незадолго до его смерти в нынешнем году.

– Возражаю, ваша честь. Моему подзащитному в то время только что предъявили обвинение и ему еще не был предоставлен адвокат.

– Это не так, – не соглашался Руссо. – Тримблу предоставили государственного защитника, который присутствовал при записи заявления. Что полностью соответствует требованиям, установленным в известном деле «Кроуфорд против Вашингтона».

– Возражение отклоняется, – сказал Сигел.

Молодая женщина подкатила стойку с телевизором к присяжным.

– Заявление мистера Ренна, – произнес Руссо, – сделано в присутствии государственного защитника за две недели до смерти Ренна от рака легких.

Телевизор помигал и ожил. Присяжные вытянули шеи, чтобы лучше видеть. На экране появился истощенный старик, лежащий на больничной койке. Нос Берта Ренна был накрыт дыхательным аппаратом, отчего голос звучал неприятно гнусаво. Он говорил в камеру, как бы обращаясь прямо к жюри:

«Я, Берт Ренн, находясь в здравом уме, свидетельствую о нижеследующем и клянусь Богом, что это правда и ничего, кроме правды. В тысяча девятьсот восьмидесятом году я работал вместе с Райли Тримблом на заводе «Хэпс» в Маршалвилле. Мы разделывали коровьи туши. Или свиные. По осени – оленьи. Мы много времени проводили в одном помещении и разговаривали о своих семьях и кто откуда родом. Несколько раз я говорил ему о своем участке в Маршалвилле. Там ничего нет, кроме нефтяной скважины и качалки. Рассказывал ему, что езжу туда осенью на охоту и что это отличное место, чтобы добыть оленя, потому что оно находится на дороге, по которой редко ездят, и там нет никаких домов. Там есть поросшая пыреем пустошь, где ближе к ночи собираются олени. Где-то спустя три недели после нашего разговора нашли эту девочку, Донну Дойл, она лежала в траве у дороги.

У меня сразу возникли подозрения насчет него. Он всегда был какой-то мутный. К примеру, для мясника он был слишком умный. А притворялся дурачком. Пару раз он случайно говорил какое-нибудь слово, никому не понятное, краснел и объяснял, что слышал его по телевизору, а ребята его еще долго потом подкалывали. Помню одно такое слово – вероподобие. Кто так в жизни говорит? Пришлось в словаре искать.

Когда копы нашли на моей земле девочку и допрашивали меня, я сказал им насчет Райли. Но больше они со мной не связывались.

Потом я увидел в новостях, что мужчину, у которого он жил, арестовали за изнасилование нескольких женщин, и первая моя мысль была: они вместе это делали. Спорю, и Донну они вместе убили. Я не был знаком с Брюном. Но Райли все знал про мое поле. После того как Дэвид Нефф рассказал мне, что Райли тогда жил в доме у Брюна и переехал в Стьюбенвилл в тот день, когда нашли Сару Крестон, я уже не сомневался. Кто, как не Райли, мог быть причастен к убийствам девочек? Он-то уж точно знал, как мясо разделывать».

Видеозапись кончилась.

Сайненбергер вскочил с места:

– Ваша честь, это заявление или показания? Я не слышал ни одного заданного вопроса.

– Представители защиты ни одного не задали, – сказал Руссо. – Но они присутствовали, и такая возможность у них была.

Сайненбергер воздел руки к судье. Но Сигел только пожал плечами:

– Что есть, то есть. Сядьте на место, Терри.

Руссо выдержал паузу, пока его помощница откатывала тележку с телевизором в угол.

– Дэвид, что вы сделали после того, как мистер Ренн передал вам эту важную информацию?

– Я немедленно предоставил ее полиции Кантона, поскольку Донна жила там.

– Разумеется, нам уже известно из предшествующих показаний детективов Кантона, что они, не мешкая, вновь допросили Тримбла. Они также направили для опознания в управление по уголовным делам отпечатки пальцев с полиэтиленового пакета, найденного рядом с телом Донны. Эти отпечатки, как мы теперь знаем, совпали с отпечатками Райли Тримбла, – сказал Руссо, театральным жестом указывая на обвиняемого, который вперился в Дэвида. – Вас это удивило, Дэвид?

– Нет.

– Почему нет?

– К тому времени, когда пришли результаты из лаборатории, я уже убедился, что это Тримбл убил Донну Дойл, Дженнифер Пул и Сару Крестон.

– Благодарю вас, мистер Нефф. У меня больше нет вопросов, ваша честь.

– Обеденный перерыв, – сказал судья Сигел. – Вернемся через час и заслушаем защиту.

Дэвид посмотрел на Сайненбергера. Поймал его взгляд. Адвокат подмигнул и отвернулся.

* * *

– Дэвид, – сказала Кэти, натягивая на себя простыню, – ты понимаешь, где ты находишься?

– Черт, Кэти. Ну и где же я, интересно, нахожусь?

Он скатился с нее и сел. Оглядел комнату, то есть комнаты в апартаментах отеля «Буш-Хаус». Кэти схватилась левой рукой за перекладину кровати, подтянулась и тоже села.

– Я хотела преподнести тебе сюрприз. В Беллефонте только одна гостиница. Когда я открыла дверь, ты валялся на полу в отключке, как героиновый нарик. Я думала, ты умер. Чуть не вызвала скорую помощь, но ты начал говорить во сне, и я поняла, что ты в порядке, более-менее. В общем, я тебя вымыла и уложила в постель. Ты перестал разговаривать где-то в пять утра. После этого я вздремнула, ведь из-за тебя всю ночь не спала.

Она посмотрела на часы на тумбочке. 11:32.

– Я спал двадцать четыре часа?

– Дольше, лапа, – ответила она. – Сейчас полдвенадцатого утра. Ты вырубился в пятницу ночью. Сегодня воскресенье.

Никогда в жизни он не спал так долго. Может, и в самом деле наступило какое-то повреждение мозга?

– Кейт, прости меня, – сказал он.

Она покраснела.

– Не извиняйся. Зачем, как ты думаешь, я приехала? Только, если честно, мне не нравится, когда ты представляешь, что я – твоя мертвая жена, пока мы перепихиваемся. Так что отдыхай пока.

Она засмеялась, но Дэвид заметил: чисто по-женски Кэти шокирована тем, каким неожиданным и странным получился их первый секс.

– Умираю от голода, – сказал он наконец. – Как насчет пиццы?

* * *

Пиццерия Лукарелли располагалась на первом этаже каменного дома в верхней части Лэм-стрит, откуда открывался вид на весь Беллефонт. Фрэнк Лукарелли проживал в квартире над своим заведением. Его сын вручную вымешивал тесто рядом с большой печью, пока Дэвид и Кэти ели, а когда их тарелки опустели, помог спуститься вниз отцу. Это был крошечный человечек в замшевых шлепанцах и длинном твидовом пиджаке с поясом. Лицо Фрэнка Лукарелли было усеяно печеночными пятнами, он тяжело опирался на алюминиевую трость. Когда-то Кэрол была любовницей этого мужчины – еще до того, как отшельник из Акрона украл имя ее погибшего брата. Фрэнк сел к ним в кабинку рядом с Кэти, как будто ее не заметив.

– Принеси зити, Доминик, – сказал он. – И кофе. С кофеином.

Доминик метнулся на кухню, бормоча что-то под нос на языке своей отчизны.

Пока сын не вернулся, Фрэнк в молчании глядел в стол. Нижняя губа у него чуть шевелилась. «Какой-то вид паралича, – подумал Дэвид. – Дегенеративное заболевание, как у Кэрол, но не Альцгеймер, и не так далеко зашло».

Как только аромат отменно крепкого кофе достиг обонятельного центра в мозгу Фрэнка, он очнулся. Шумно отхлебнув из керамической кружки, он открыл глаза и огляделся. Заметил наконец Кэти и подмигнул ей, ставя кружку на стол.

– Когда я сделал это, то знал, что буду проклят на всю свою жизнь, – сказал Фрэнк, глядя на Дэвида. – С ранних пор, когда я был еще мальчишкой, перед тем как принять решение, я слушал свое сердце, и сердце говорило мне, стоит мне делать что-то или нет. Всю свою жизнь, если я чувствовал в сердце беспокойство, я выбирал «нет». Каждый раз, кроме того дня. Но он был чертовски настойчив.

– Кто?

Фрэнк улыбнулся.

– Я не такой маразматик, каким кажусь, – сказал он. – Я думал пойти в полицию. Не знаю, почему не пошел. Наверное, испугался. Я заключил сделку с дьяволом тогда, сорок с лишним лет назад. Летом шестьдесят девятого. Я продал документы погибшего брата моей девушки человеку, бывшему в сговоре с филадельфийской мафией.

– Вы узнали его имя?

Фрэнк наклонился вперед:

– Представьте себе, узнал.

* * *

– Тогда, в шестидесятых, итальянская мафия, что заправляла в тех районах Филадельфии, которые были не под ирландцами, послала своего человека в наши края прощупать почву насчет покрышевать рэкетиров, букмекеров и картежников, – рассказывал Фрэнк, не спеша поглощая зити. – Его звали Анджело Палладино. Дурачок мелкий, у него даже борода не росла, ходил с такими тоненькими усишками. Почему его назвали «ангелом», я не знаю. Я тогда еще подумал – вот ведь глупость, потому что этот Анж был тупой как бревно. Потому его и отправляли в глушь, в городишки вроде Беллефонта. Приходил, бывало, ко мне за десятиной. Как будто мне нужна была крыша. Но жить-то надо, и вообще-то несколько раз я их услугами пользовался, и они никогда не отказывали, если мне нужно было, так что я решил – какого хрена, пусть будет.

Летом шестьдесят девятого по всей стране хиппи громили кампусы, и у нас здесь была заваруха, в Беллефонте. Приперлись эти три волосатика из университета и влепили камнем в окно призывного пункта. К тому же ночью. Трусы. Много народу из старожилов стало звонить в Филли и говорить: «Эй, друзья, мы вам платим за крышу, помните? Наверное, теперь не будем». Босс выслал сюда Анжа и с ним пару человек, и они залегли в «Буш-Хаусе», где, надо думать, вы сейчас остановились. Я за ту неделю как следует с ними познакомился. Гребаная жара стояла, как в Африке, конец августа. Даже ниггеры по домам сидели.

Большой Анж и его команда каждый день у меня обедали.

В конце концов они с этими хиппи поговорили. И рад доложить, больше их у нас на юге не видели. Я хочу сказать, что сошелся с людьми Анжа. У нас возникло какое-то доверие, и я ввел их в курс некоторых своих дел. Так, по-дружески. Но это был охренительно глупый шаг с моей стороны, потому что они захотели и тут поиметь свой навар. Я зарабатывал пару сотен в месяц тем, что клепал фальшивые удостоверения личности для местных школьников. Да, и иногда кое-какие документы для хиппи, которые от армии косили. Это была не моя война. Я, в принципе, не возражал, что они протестуют, но малость огорчился, когда они начали у нас бузить. В общем, я подделывал удостоверения. У меня это хорошо получалось. Мне бы художником быть. Моя мать – упокой Господи ее душу, сорок лет как померла, – она всегда говорила, что я рисую прямо как да Винчи. Такие они, мамы, да?

Одного из людей Анжа звали Сэл, вот он однажды и говорит: «Эй, Анж, может, он пособит с Макгаффином?» Я спрашиваю, а что с Макгаффином? Анж так замолчал на минутку – прикидывал, гожусь ли я, но это, видать, оказался слишком большой напряг для его мозгов. И он рассказал мне про Сэма Макгаффина. Про пижона, который явился в Филли и попросил дона ему помочь. Я тогда говорю, Макгаффин ведь ирландское имя. Но Анж только плечами пожимает, недоумок. Макгаффину нужны были бумаги. Документы. Хотел поменять имя. И чтобы без сучка без задоринки. В обмен обещал дону наводку по финансам. Чтобы набить себе цену, этот самый Макгаффин посоветовал дону вложить несколько тысяч долларов в одну фирму. Акции фирмы в ту же неделю дважды подскочили в цене, и дон здорово заработал. И вроде как сам стал должен этому мужику.

Ну, мы и договорились: они позволяют мне оставлять себе весь свой заработок в обмен на то, чтобы имя «Макгаффин» исчезло навсегда. Это были шедевры, а не документы. Когда я делал удостоверения детишкам, то обычно просто тискал туда какой-нибудь номер социального страхования из списка, который позаимствовал в местном ЗАГСе. Или номер свидетельства о рождении. Не ахти что, просто чтобы можно было купить пива или съездить в Мексику, или в Германию, или еще куда. Но этот человек хотел начать жизнь сызнова, с документами, которые признают годными и при самой жесткой проверке. Был только один способ это сделать. Найти человека примерно того же возраста, плюс-минус пять лет, но год-два, конечно, лучше. И чтобы этот человек умер в раннем возрасте, таком раннем, чтобы он и карточку социального страхования не успел оформить, и налоги еще не платил. Чтобы у него был единственный документ – свидетельство о рождении. Вот когда я подумал о Кэрол.

Я никогда по-настоящему не встречался с Кэрол. Знаю, она так говорит. Но это неправда. Мне никто не был нужен, кроме моей любимой Анны, упокой Господь ее душу. Но я трахал Кэрол, это да. Извините. Простите мне мой гребаный французский. Но я старик, и мне ни к чему врать. Да, она была моя гума, любовница. У Кэрол, как вы наверняка знаете, был брат, который еще мальчиком погиб в ужасной аварии. Если бы он выжил, ему было бы столько же лет, сколько Макгаффину. Идеальный вариант. Вот так.

– Значит, живьем вы его никогда не видели? – спросил Дэвид.

– Нет, никогда. Люди Анжа отвезли документы в Филадельфию. Заверенное свидетельство о рождении, школьный аттестат, выписки из колледжа, документы с мест работы от фирм за пределами штата и карточку социального страхования, настоящую. Ее мне не нужно было подделывать. В те времена, если у тебя было свидетельство о рождении, ты мог себе что угодно оформить – как нечего делать. Макгаффину так понравились документы, что он написал мне письмо. Очередная финансовая наводка. Вкладывайся в «Сони», сказал.

– Я разговаривал с сыном Кэрол. Она говорит, что посылала к вам человека в две тысячи восьмом. Вы все это ему рассказали? Этому Арбогасту?

Фрэнк покачал головой.

– Почему нет?

– Опасный человек.

– Что вы имеете в виду? – спросила Кэти.

– Я поинтересовался, зачем ему это нужно, какое его дело, и он стал мне плести про то, как я помог тому парню, а он его дядя и ищет его, чтобы сообщить, что его сестра смертельно больна. Много знавал брехунов, но этот был просто ужас. Очевидно, этот парень был в сговоре с теми, кто вынудил Макгаффина скрыться. Так что я послал его куда подальше. Когда я увидел в новостях сообщение о странном убийстве Джо Кинга, я сразу понял, что это мой Джо Кинг, о котором они говорят, личность, которую я создал. Жизнью клянусь, Арбогаст, или как там его звать, замешан в этом убийстве. Не знаю, как он его выследил. Есть способы. Но, боюсь, такие, что мне они сегодня уже не по средствам.

След снова остыл.

– Какой ответ вы ищете, мистер Нефф? – спросил Фрэнк. – Кто такой Арбогаст или почему прятался Макгаффин?

– Подлинное имя Арбогаста, пожалуй, важнее, – сказал Дэвид. – Я в настоящий момент – главный подозреваемый в убийстве, и поэтому мне, так сказать, не помешало бы узнать, кто его совершил на самом деле.

– Еще одну вещь вспомнил про этого Арбогаста. Но, может, это не так уж важно. Он запарковался на месте для инвалидов. У него была такая бирка, но по нему не скажешь, что он больной. Я не знаю, может, это пустяки. Я сам такие бирки клепал. Но тут не знаю.

Глава 9

Не кормите призраков

– Как наши дела? – спросил Дэвид у Руссо.

Элизабет шагала рядом, крепко держа его за руку, как будто опасалась, что его унесет ветром. Отец Дэвида шел сзади. Они направлялись к лифтам, чтобы подняться на третий этаж – перекусить.

– У нас все прекрасно, – сказал Руссо, хлопнув Дэвида по спине. – Съешьте что-нибудь легкое. Подкрепитесь кофеином. Просмотрите свои записи перед тем, как мы вернемся в зал.

Минуту спустя они сидели в кафетерии. На столе перед Дэвидом стоял салат и пакет «Читос».

– Дикость какая-то – видеть, как ты там сидишь, – сказала Элизабет. – Как будто это тебя судят. Ужасно.

– Это их единственный способ защиты, – ответил он. – Сбить меня с ног.

– Внимание, – сказал отец, кивая на дверь. Прямо к их столу шла мать Тримбла.

– Здравствуйте, Грейс, – сказал Дэвид.

Это была долговязая женщина с волосами, цветом напоминающими чернила морской каракатицы. Говорила она отрывисто и гнусаво:

– Ты жадная тварь. Денег заработать хочешь. А на остальное тебе плевать. Тебе плевать, что правда, а что ложь. Да ты за сотню долларов о родной матери напишешь, что она убийца.

– Ой, бросьте, – возразила Элизабет. – Он ничего не заработал на книге. Потратил на расследование больше денег, чем получил. Уйдите от нас, леди. Пойдите поговорите с вашим сыном. Это он позорит вашу семью.

– Если бы ты говорил правду, тебя бы не пичкали лекарствами, как сумасшедшего, – сказала Грейс.

– Грейс, пойдите отдохните, – предложил ей Дэвид.

– Ты псих, – бросила она.

– Есть немного, – ответил он. – Из-за вашего сына и его скаутского вожатого. Из-за того, что они сделали с этими девочками, из-за всего, что я прочел об этом. Может, я и псих, ага. Очень может быть. И умно ли вы поступаете, раздражая больного человека?

Грейс выглядела уже не злобной, а скорее испуганной, как если бы случайно вошла в зоопарке в дверь «Только для персонала» и оказалась в вольере у льва.

– Дэйви, – сказал отец, качая головой.

– Вернитесь за свой стол, Грейс, – сказал Дэвид. – Иди…

* * *

– …В жопу, ты, бездарь! – тонкий, громкий, полный ярости голос. – Нет у тебя этого и никогда не будет.

– Чего не будет? – спросил Дэвид.

Синди высунулась из-за перегородки, отделяющей ее стол от стола Фрэнки.

– Я ничего не говорила, – сказала она и спряталась обратно.

Фрэнки пошел писать про встречу окружных комиссаров. Они были одни в комнате. Дэвид уставился на стол, заваленный бумагами из коробки Брюна. Пакет с фотографиями вскрытия лежал наполовину прикрытый стопкой полицейских отчетов, но Дэвид смог разглядеть очертания обнаженной спины Донны Дойл. Убийца сделал два глубоких разреза на ее теле.

Он что, задремал? Ему послышался голос Брюна?

Небо над Кливлендом потемнело. Заходящее летнее солнце коснулось Кайахоги и, казалось, зажгло в воде пожар. (В случае с Кайахогой нельзя было полностью исключить вероятность того, что это пожар и есть.) Дэвид посмотрел на часы над компьютером – почти семь, еще один пропущенный ужин с Элизабет.

Звонить ей он не стал. Еще надо что-то сдать Энди на этой неделе. Рабочая рутина. Он старался выжать из нее все, что можно. Оттачивал писательское мастерство на других статьях о нераскрытых убийствах, ставших городской молвой. Их он выдавал Энди почти регулярно, в промежутках между заметками о местных общественниках или о том, какие деньжищи тратит округ на машины для голосования, взломать которые может даже умственно отсталая мартышка.

Из-за стола Синди раздался тяжкий вздох.

– Синди, все нормально? – позвал он.

– Нет.

– Хочешь поговорить?

– Нет.

– О’кей.

Однако она уже подошла к его столу с наигранно раздраженной гримасой – плод многолетних тренировок.

– Ну так вот… – начала она. Синди из тех, кто начинает разговор со слов «ну так вот», как будто ты только и ждал, чтобы она открыла рот. – Я пишу про это уже пять недель – и бли-и-ин, Дэвид, я не могу закончить. Все так запутано!

Иногда, если Синди нервничала, например на летучках у Энди, она скребла у себя за правым ухом, а потом нюхала палец. Она думала, что этого никто не замечает, но Дэвид приметил ее странную привычку уже на третьей летучке. Видно было, что сейчас, рассказывая о своих трудностях, она тоже нервничает. Хоть бы она не принялась сейчас ковырять эту гадость у себя за ухом, он ведь не сможет притвориться, что не видит. Тогда придется сказать ей об этом. Да ни за что в жизни!

– Что у тебя за тема?

– Так вот, это семья. Богатая семья. Наследственные капиталы. Что-то, связанное с ковровыми покрытиями. И глава семьи умер. Но не оставил завещания. Пять с лишним миллионов в банке есть, а завещания нет. Да, это я точно знаю, поверь. Родные думают, что он сделал так нарочно, чтобы наказать всех, кто сидел и ждал его смерти. И сейчас семья в раздрае. Брат идет против брата, мать против дочери. У каждого свой адвокат, каждый уверен, что ему причитается самый большой кусок. Они дерутся друг с другом уже пятнадцать лет. Вот сюжет.

– Здорово, – сказал он. Он вовсе не пытался изображать старшего товарища. Сюжет и вправду был интересный, с большим потенциалом. – Ты ищешь стержень?

– Да.

Дэвид поразмыслил, за что здесь можно зацепиться.

– Как насчет дома? – спросил он. – Они дерутся за все эти деньги, но ведь должен быть какой-нибудь большущий дом, черт возьми? Кто-то в нем живет?

– Никто, – сказала она. – Судья назначил старшего из живых наследников, сына, исполнителем завещания, и он уговорил остальных продать дом и поделить выручку – это, собственно, было единственное, о чем они смогли договориться. Но эти деньги хранятся на условном депозите, пока не решат главный вопрос.

– Это возможно?

– Думаю, да.

– Я думал, ты можешь сделать персонажем своего рассказа дом, – сказал он. – Однажды я видел нечто подобное в «Эсквайре».

– Так нет дома.

– Гм… Или, к примеру, найди достаточно осведомленного человека, не занимающего ни одну из сторон. Кого можно использовать в качестве фильтра, кто расскажет о каждом все что знает. Как насчет… скажем, садовника, или служанки, или еще кого-нибудь? У них ведь были такие?

– Думаю, были. Вроде что-то попадалось о служанке в одной из подшивок.

– Попробуй разыскать ее, – сказал Дэвид. – Такой человек может рассказать тебе о семье все, что захочешь узнать. И читателям такие персонажи нравятся, они видят в них себя.

Она ухмыльнулась. Вид у нее был уже не такой несчастный. Другие авторы просто сбегали от Энди, даже не рискуя браться за задание из-за опасения не оправдать его ожиданий.

– О’кей, – сказала она. – Годится. Спасибо, Дэвид.

Бедная Синди.

* * *

«Почему черти всегда водятся в тихом омуте?» – думал Дэвид, подъезжая на следующий день к дому Брюна. Дамер, Гейси, Риджуэй – все эти серийные убийцы, как и Брюн, жили в самых обыкновенных домах. Не как в кино – в зловещих подвалах, старинных викторианских особняках или захудалых мотелях.

Невзрачный одноэтажный коттедж, обшитый пластиком; крохотная лужайка и почтовый ящик в виде рыбы. Стоял он на заброшенном пустыре между Акроном и Кантоном, вблизи местного аэропорта.

Дэвид сам не знал, что он надеется здесь найти. Конечно, он и не мечтал обнаружить в доме неопровержимое доказательство своей версии: Брюн насиловал женщин, но убийцей девочек был его протеже. Он сомневался, что такое доказательство существует – Райли Тримбл не из тех, кто ведет дневник.

И все же его тянуло сюда. В голове у него неотвязно крутилась поэтическая мысль: теперь между мной и абсолютной истиной стоит Время. Дэвид вышел из машины. Вот он и на месте. На том самом, где Тримбл въехал в гараж с Сарой Крестон в фургоне. Единственным, что мешало Дэвиду увидеть преступление воочию, было Время – вроде бы простой, но необходимый ингредиент и для достижения истины, и для выпечки пирогов.

Он постучал в дверь. Ему открыл мужчина, голый по пояс, пузатый, с козлиной бородкой. Дэвид, как мог, объяснил, зачем приехал, и обратился с бредовой просьбой:

– Могу ли я посмотреть дом внутри?

– Не, мужик, – сказал мужчина.

– Вы заглядывали в подвал? В другие заколулки? Не находили чего-нибудь необычного?

– Я вам все сказал. – Мужчина закрыл дверь.

Дэвид вернулся к машине и поехал к маленькому кладбищу, расположенному позади дома Брюна. От дома кладбище отделяла полоса густого леса шириной в четверть мили. Он не рассчитывал всерьез что-то найти. Его опять вел инстинкт. Разве серийные убийцы не прячут вещи в лесу? По телевизору все именно так и бывает. А в реальной жизни? Он прикинул, что имеет смысл потратить на это минут десять. Дэвид припарковался рядом с покосившимся могильным камнем – на нем были только год и имя без фамилии: 1897, Таннер. Таннер. Надо запомнить, может пригодиться. Ему нравилось, как звучит это имя. Сильное. Редкое.

Лето обещало быть жарким. Душный воздух гудел от комаров, мошки и слепней, под ногами после недавних ливней хлюпало. На опушке Дэвида встретили непредвиденные препятствия – множество кочек, вересковые заросли, ягодные кусты. Продираясь через них, он искололся и исцарапался, но, когда углубился в лес, идти стало легче, хотя и по колено в папоротниках и посконнике. Довольно быстро Дэвид осознал, что вокруг необычайно тихо. Не поют птицы, не хрустит ветка под оленьим копытом, не дерутся белки на ветвях. Не стрекочут сверчки, не квакают лягушки. В этом старом лесу царило молчание, нарушаемое только его шагами. А лес ведь действительно древний. Дубы в обхвате как целая хижина, их кроны не пропускают солнца. Здесь было не просто темно, здесь был мрак. От него ломило кости, болела голова, а во рту возникал металлический привкус крови. Место, куда не ступала нога белого человека. Место, не тронутое цивилизацией. Может, индейцы тоже его чурались? Может быть, тут священная или, наоборот, проклятая земля, которую люди подсознательно избегают? «Насколько велика вероятность, что я все это навоображал лишь потому, что знаю, как близко отсюда находится логово реального зла?» – подумал Дэвид. И ответил себе – не очень велика, раз даже птицы здесь молчат.

Он уже собрался возвращаться, когда вдруг вышел на поляну.

Ее окаймляли гигантские белые вязы, которые чудесным образом пощадила болезнь, когда-то свалившая их собратьев по всему Огайо. Таких вязов Дэвид никогда раньше не видел – и не увидит больше никогда. Поляна, футов сто в диаметре, поросла чуть дрожащим в жарком влажном воздухе пыреем. В центре поляны солнце светило настолько ярко, что Дэвиду пришлось зажмуриться, сузив поле зрения до маленькой щелочки. Поэтому лишь спустя пару минут он заметил игрушечных зверюшек.

Зверюшек, распятых на вязах.

Мишки, обезьянки, тигр. Кто-то прибил их гвоздями к деревьям вокруг поляны, к каждому из вязов, чтобы они смотрели в центр. Дэвид оглядел ближайшее дерево, на котором распяли тигра. Его лапы не просто прибили к дереву, но скрепили степлером и связали. Пасть заклеили липкой лентой. Два зажима для косяков вгрызлись в тигриную шерсть там, где у человека были бы соски. Между задних лап зияла дыра. Внезапно оттуда выполз шершень и улетел прочь. Тигр висел здесь долго, когда-то оранжевый мех заплесневел и побурел. Когда этих зверей прибили к стволам? Может ли это быть делом рук Тримбла? Или какой-нибудь психически нездоровый мальчик жил по соседству и однажды открыл для себя эту поляну? На мгновение перед Дэвидом возник образ белокурого мальчугана, нагишом танцующего на поляне и распевающего бессмысленную песню на чужеземном утраченном языке, например на арамейском.

Воображение может сыграть с ним плохую шутку, подумал Дэвид. Особенно сейчас, когда он охвачен испугом. Если он впустит в себя страх, что сжал его сердце, когда он ступил на поляну, если он позволит страху овладеть собой – на него навалятся галлюцинации, и он побежит обратно к машине уже почти невменяемым.

Отец Дэвида учил его управлять своим страхом. Когда ему было двенадцать, Дэвид всю ночь не спал, после того как посмотрел по телевизору «Экзорциста». На следующий день отец заставил его в одиночку пройти через лес рядом с домом, до самого конца участка и обратно, чтобы Дэвид убедился: никакие демоны не подстерегают его, чтобы убить. Прогулка была особенно жуткой потому, что местные мальчишки считали: в этих лесах водятся привидения. Легенда гласила, что индейское племя, когда-то занимавшее эту территорию, верило в обитавшее здесь мелкое божество, бесенка, принимавшего вид кошки, который позволял путникам пройти через лес, только вдоволь поиздевавшись над ними. Но Дэвид вернулся цел и невредим. С тех пор мало что могло его напугать.

Сейчас он был уверен, что за ним наблюдают.

И все-таки не мог уйти, не посмотрев, что находится посередине поляны.

Это был пень, пень гигантского дуба. Дэвид хотел потрогать его, ощутить его окаменелую древность. Но не осмелился. То, что наполняло мраком лес, шло от этого пня, от его все еще живых корней глубоко под землей.

На пне было вырезано слово: «БИЗЛ».

Слово знакомое, но непонятно, при чем оно здесь. Что такое «бизл», он знал от Доктора Сьюза, автора детской книжки «Хортон». В ней рассказывается о том, как звери хотели уничтожить население города ктотов, расположенного на лепестке цветка, бросив их в кипящее масло из бизл-ореха.

Дэвида вдруг охватило желание произнести это слово – имя? – вслух, чтобы услышать, как оно прозвучит в тишине поляны. Но что последует за этим? Что случится, если он пробормочет это заклинание? Он не желал этого знать. Если это место – жилище Бизла, то Дэвиду совсем не хотелось, чтобы он вышел познакомиться. Или оно. И разумеется, Дэвид не собирался его звать.

Под кочковатой поверхностью поляны что-то происходило. Или ему так показалось. Мысли рисовали картину: два намагниченных бруска начинают медленно двигаться друг к другу, набирая скорость, сталкиваются и останавливаются. Понятно, один из магнитов – это он сам. Другой – эта поляна. Нет, скорее пень, а еще точнее – Нечто, заключенное в нем. Мрак был другим магнитом и притягивал его, обещая последнее упокоение душе, если он сдастся.

Дэвид очнулся в тот момент, когда уже был готов встать на пень. Он моргнул, освобождаясь от морока, повернулся и пошел из леса, заставляя себя не бежать.

Сев в машину, Дэвид сразу врубил пятую передачу и убрался оттуда – шнель-шнель! – к чертовой матери. Он остановился на ближайшей заправке и купил пачку «Мальборо». Открыл ее и вставил сигарету в рот. Дэвид не курил, опасаясь эмфиземы, ему было достаточно почувствовать сигарету между губами и вкус фильтра на языке. Это его мгновенно успокаивало.

* * *

Она изменяет тебе, Дэвид. Трахается с дирижером оркестра. Ты же знаешь, что у них один кабинет на двоих. Она всегда допоздна задерживается на работе. Что она там делает? Не оценки выставляет, скажу я тебе.

Голос Брюна, гнусавый и вкрадчивый, голос прилежного бухгалтера. Дэвид посмотрел на часы над кухонной раковиной. Почти восемь.

Он дрочит ее прямо сейчас. Пальцы до костяшек всунул и дрочит.

«Прекрати!» – заорал Дэвид.

По полу были рассыпаны бумаги из Легендарной Коробки Брюна. Дэвид собрал полицейские отчеты отовсюду, где имелись нераскрытые дела об исчезновении и убийстве девочек в начале 80-х и в 90-х, пытаясь найти что-нибудь, связывающее Тримбла с этими преступлениями. Внезапно он осознал, чем на самом деле занимался все это время, – и ему стало дурно. Он кормил коробку Брюна. Добавлял в нее зла. Вплетал в историю деяний Брюна новые преступления. И чем больше он пополнял коробку, тем громче звучал голос Брюна в его голове. Он питал этого призрака, и призрак начал обретать плоть.

Ты зря тратишь время. Я оставил после себя эти записки для настоящего журналиста. Не такого, как ты. Не для мальчишки. Ты слабак.

Он написал слово на чистом листе бумаги.

Бизл. Ха, Бизл. Ты не знаешь, о чем говоришь.

Он услышал, как в двери поворачивается ключ Элизабет, и вздрогнул от мысли, что знает, о чем Брюн думает и чего хочет.

Сделай это.

Никогда.

Она лживая сучка. Займись ей.

Нет.

Тогда сделай миру одолжение, сгинь.

Может, и сгину.

Ты трус. Я не верю ничему, что ты говоришь.

– Дэвид?

Ее голос, рука ерошит его волосы.

Как хочется выкрутить эту руку и сломать, не дожидаясь, пока Элизабет даст сдачи. Зажимов для косяков у него нет, но пинцет, это тоже сойдет. И провода, и аккумулятор в машине.

– Уйди, – сказал он. – Элизабет, пожалуйста, уйди ненадолго.

– О чем ты?

– Поезжай к своей тете. Я позвоню.

– Дэвид, скажи, что случилось?

– Убирайся отсюда, – выдавил он. – Убирайся отсюда. Оставь меня в покое.

Она уехала. Он ни разу не взглянул на нее.

Трус.

Она вернется.

Ты дрейфишь.

Она вернется.

Давай, что ли, еще почитаем? Почитаем про моего любимого бойскаута, свет моих очей.

* * *

– Я хочу покончить с собой, – сказал он.

Афина Поподопович, психиатр, чье имя Дэвид наобум выбрал в телефонном справочнике утром, через неделю с лишним после того, как выгнал Элизабет, посмотрела на него внимательно и с неподдельным участием.

– Как вы себя убьете? – спросила она.

– Прыгну с Занесвиллского моста.

– Ну, это неопрятно.

Он подождал, не мелькнет ли в уголках ее губ намек на улыбку, но она не издевалась. Просто резала правду-матку.

– Вы не первый из моих пациентов, кто хочет совершить прощальный нырок с Занесвиллского моста, – сказала она. – Только я считала, у писателя должно быть больше воображения.

– Думал проглотить горящие угли, но это уже делали. Большинство самоубийств совершается по шаблону. Машина с работающим двигателем в гараже, дуло в рот, веревка…

– Прыжок с моста.

– Вот видите. Трудно найти новый подход. Кроме того, сама причина, по которой я дошел до точки, состоит в том, что я больше не вырабатываю никаких оригинальных идей. Не могу больше писать. Мой редактор скоро это поймет. И тогда я потеряю работу.

– Почему вы не можете писать?

– Когда я пишу, мне нужно слышать свой голос, голос у себя в голове. Голос, который рассказывает историю. Таков мой рабочий процесс. Я больше не слышу свой голос.

– Почему?

– Я слышу только Брюна. С тех пор как я открыл эту коробку, я слышу его постоянно. Я все время думаю о нем. С того момента, как просыпаюсь, до того, как засыпаю. Он мне снится. Я не могу убрать из головы лицо Сары Крестон. Донна и Дженнифер тоже там, но большей частью Сара, потому что у меня много ее фотографий.

– Эти голоса приказывают вам причинить себе зло? Причинить зло другим?

Тут Дэвид скорчился и, судорожно всхлипнув, заплакал.

– Да. Внутри меня что-то есть. Я чувствую, как оно вгрызается в меня.

Доктор Поподопович выпрямилась и написала что-то на зеленом бланке.

– Дэвид, – голос у нее был спокойный, дружеский, в нем слышалась теплота, – возможно, у вас посттравматическое стрессовое расстройство, которое развилось на почве этих ужасающих историй. В каком-то смысле вы заново проживаете эти трагедии. Я видела такое раньше у журналистов, которые освещали войну в Ираке. Дэвид, вы проведете ночь в Гленнс – это центр психического здоровья в нескольких милях отсюда. Когда кто-то говорит мне, что намеревается причинить себе вред, я должна это сделать, поймите. Но обещаю вам, все, что вы рассказали мне и расскажете в будущем, останется в строжайшем секрете. Понимаете, почему я должна это сделать?

– Да.

– Тот факт, что вы разыскали меня, говорит, что вы сильнее, чем сами думаете. Мы вас вытянем. И первые шаги сделаем прямо сейчас.

Он уставился в пол.

– Посмотрите на меня, Дэвид. Мы вас вылечим. Дэвид, посмотрите…

* * *

– …На меня, – сказала Элизабет, когда они возвращались в зал суда. – Просто смотри на меня, если они начнут на тебя нападать, о’кей?

Он кивнул и пошел на место свидетеля. Вошли присяжные, затем судья Сигел, и все встали.

– Садитесь, – сказал судья.

Сайненбергер молнией вскочил с места. И нанес удар ниже пояса.

– Мистер Нефф, – спросил он. – Вы сумасшедший?

– Возражаю! – закричал Руссо.

Сайненбергер отмахнулся.

– Уточню вопрос. Мистер Нефф, имеются ли у вас какие-либо психические отклонения?

– У меня посттравматическое стрессовое расстройство, но это не психическое отклонение, – сказал Дэвид.

В комнате на девятом этаже этого самого здания его точно так же пытал Руссо, и он знал, как отвечать. Это было тренировкой перед боем – но, сколько ни молоти по груше, трудно не отшатнуться, когда на ринге тебя ударит живой противник.

– Но вы при этом принимаете лекарство, правильно?

– Правильно.

– Если это не болезнь, зачем вам нужно лекарство?

– Ну, мистер Сайненбергер, это все равно что быть алкоголиком, – сказал Дэвид. – Многие алкоголики могут вести нормальный образ жизни и продуктивно работать, пока работает печень. Что касается меня, я всегда сдаю свои статьи вовремя, несмотря на то что чувствую некоторый внутренний дискомфорт.

– Как с печенью алкоголика, только это происходит с вашим мозгом, не так ли?

Дэвид чуть поежился.

– В общем, да.

– Вы слышите голоса. Слышите тех, кого на самом деле рядом нет.

– Да.

– Возможно, и видите тех, кого нет рядом?

Он вспомнил ту ужасную ночь, бродягу с ножом под окном их спальни, кривого на один глаз. Но Сайненбергер никак не мог знать об этом. Это похоронено в записях его психиатра, недоступных суду.

– Нет, – сказал он. – Не думаю.

– Я говорю о Гэри Гонзе. Вашем секретном источнике информации, которую вы использовали в своей книге. Гэри Гонзе – не существующий в действительности человек, ведь так?

– К несчастью, – сказал Дэвид, – Гэри Гонзе абсолютно реален.

* * *

Они возвращались в Огайо на машине Кэти, в десятилетнем «сатурне», заваленном дисками и винилом с группами, о которых Дэвид слыхом не слыхивал: Salt Zombies, The Decemberists, Neutral Milk Hotel.

Машину, взятую напрокат, он вернул в отделение фирмы при университете и оплатил расходы на ее доставку обратно в Акрон. Дуриком полученное богатство дает не так много бонусов, давно понял Дэвид, но жизнь однозначно становится комфортнее. Почему-то в машине Кэти, на пассажирском сиденье, Дэвид чувствовал себя ближе к ней, чем в те семь раз, когда они занимались сексом в Беллефонте. Сидеть на пассажирском сиденье в машине женщины – вот что такое настоящая близость.

На светофоре возле университета она наклонилась и лизнула его губы. У него так закружилась голова, что он чуть не потерял сознание.

– Что теперь? – спросила она, выезжая на шоссе I-80 Восток.

– Мы можем доехать по этой дороге прямо до дома.

– Я хочу сказать, что дальше? Что ты дальше будешь делать?

– О!

Он посмотрел в окно, на проносящееся мимо предгорье Аппалачей – золотисто-зеленое пятно, картина импрессиониста.

– Что ж, – сказал он, – делать особенно нечего. Мне, знаешь ли, надо только найти более подходящего подозреваемого в попытке убийства Старика с Примроуз-лейн, чтобы меня не засудили. Для чего мне придется каким-то образом вычислить, кто этот парень, Арбогаст. Единственный человек, у кого, как мы можем предположить, был мотив для убийства, если память тебе не изменяет – а память изменяет нам всем, – так вот, это тот самый парень, что подошел к тебе у магазина игрушек в Ковентри. И его перехватил Старик с Примроуз-лейн. По логике, этот парень и есть Арбогаст. Но в нашем деле логика отдыхает. Вы с детективом Сэкеттом считаете, что ты как-то связана с похищением моей свояченицы, Элейн, и что человек, который пытался похитить тебя, возможно, и есть тот, кто схватил Элейн и пытался увезти Элизабет, но ему помешали… Кто? Опять Старик с Примроуз-лейн? Еще я хотел бы знать, почему отпечатки пальцев моей жены оказались на его кровати. И еще у Таннера занятия по плаванию в среду. Вот, пожалуй, и все.

– Ты все еще думаешь, что разгадка проста и изящна?

– Она всегда проста и изящна, – сказал Дэвид.

– Для начала у нас, по крайней мере, есть фамилия.

– Какая?

– Макгаффин, – сказала она. – Тот старик сказал, что парня, для которого он делал документы, звали Макгаффин.

Дэвид засмеялся.

– Это тоже не настоящее имя, – сказал он.

– Почем ты знаешь?

– Есть такой дешевый прием у сценаристов. Так и называется – макгаффин. Это такая штука, за которой все охотятся – в приключенческих фильмах, в детективах, в триллерах. Вокруг этой штуки вращается весь сюжет, но сам по себе макгаффин большого значения не имеет. Как статуэтка мальтийского сокола или ковчег Завета из «Индианы Джонса». Или то, что было в чемодане Марселласа Уоллеса в «Криминальном чтиве».

– Значит, нет никаких зацепок для установления личности Старика с Примроуз-лейн?

– На самом деле ключ к разгадке находится в Акроне. В его доме.

* * *

К востоку от Питтсбурга они припарковались на стоянке отдыха, где к услугам уставших автомобилистов были игровые автоматы и вредная для здоровья пища. Им нужно было поесть и позвонить домой.

– Папа! – завопил Таннер. – Я покрасил Шэдоу в зеленый цвет!

Шэдоу звали их кота.

– Всего, целиком?

– Нет, немножко. Я нечаянно. Это был принциндент. У него теперь зеленое пятно.

– Хорошо.

– Ты приедешь домой?

– Уже еду, дружище.

– Ура-а-а! Ой, деда хочет что-то сказать.

В телефоне зашуршало – Таннер передавал трубку деду.

– Алло?

– Привет, папа.

– Все получилось?

– Получилось.

– Хорошо. Да, слушай, тут кое-что… кое-что в новостях. Началось в блогах. Эта девушка, Синди. Она вывесила на своем сайте фотографии, на которых ты с молодой женщиной.

– Здорово.

– Ты знаешь, что эта женщина – невеста Ральфа Роудса?

– Постой, это же сын Джо Роудса.

– Так точно.

– Однако.

«Да, – подумал он, – отличный вариант кавалера, который всегда под рукой». Что Кэти нашла в этом парне?

– Ну, газетчики выяснили, кто эта женщина.

– Кто же?

– Та, которую преследовал Старик с Примроузлейн.

– Вот как?

– Заголовок сегодня в «Биконе»: «Знаменитый писатель – главный подозреваемый в смерти человека-загадки». И ниже: «Встречается с женщиной, которую преследовала жертва».

– Мило.

– У тебя неприятности, Дэвид?

– Нет, па. Это недоразумение. То возносят, то топчут. Так работает пресса. Я нанял Сайненбергера заняться этим. Не о чем беспокоиться.

– Уверен?

– В общем, да.

– Ладно, давай домой.

– Буду через два часа.

Кэти как раз захлопывала крышку мобильника, когда Дэвид подошел к ней. По ее лицу он понял все.

– Твою мать! – выпалила она.

– Ага.

– Да, вот именно что твою мать. Ничего бы этого не случилось, не появись я с тобой. Эта сука сфотографировала нас в твоей машине, когда мы прощались. Теперь все в курсе, что я изменяю жениху и что за мной охотился Старик с Примроуз-лейн.

– Почему ты не сказала мне, кто твой дружок?

Кэти пожала плечами:

– Да какая разница.

– Его отец – глава отделения Республиканской партии в округе Саммит, владеет крупнейшими лесоразработками в Огайо. Влиятельная семейка.

– Я знаю.

– Вот что я тебе скажу: с тобой точно не соскучишься.

– С тобой тоже.

– Тогда поехали?

Кэти бросила ему ключи:

– Твоя очередь.

С веб-сайта ClevelandChic.com, размещено 18 октября 2012:

ЮНАЯ КНИГОНОША СОХ-НЕФФ

ПО ЗНАМЕНИТОМУ ПИСАТЕЛЮ

Экслюзив «Кливленд Шик»

Кто эта таинственная женщина, ласкающая ухо знаменитого писателя? По сведениям соседей, МОЛОДАЯ женщина, запечатленная на этом фото с языком в ухе Дэвида Неффа, – двадцатидвухлетняя продавщица в «Барнс энд Нобл» по имени Кэти. Комментарии от нее самой получить не удалось. Так же как и от Неффа. Похоже, эти двое укрылись в любовном гнездышке, чтобы предаться нежностям вдали от камер «Кливленд Шика».

Нефф овдовел в 2008-м; его жена покончила с собой, врезавшись на машине в стену магазина в день выписки из больницы после рождения сына Таннера. Со времени трагедии Нефф жил затворником. Неужели он снова вышел на охотничью тропу? А может, это Кэти нашла путь к его сердцу, скажем, через переписку? Неффа легко найти в Фейсбуке, где Кэти у него в «друзьях».

Открою секрет: ваша покорная слуга какое-то время работала с Неффом в ныне покойной «Индепендент». Правду говорят: у каждого своя история. Я тогда думала, что мы друзья, но Нефф у меня за спиной клеветал на меня редактору, что в конце концов привело к моему увольнению. У него много фанатов, но «Кливленд Шик» к ним не принадлежит. Поверь мне, Кэти, этот парень – мерзавец.

Двадцатидвухлетние девочки, Дэвид? Серьезно?

P.S. Держитесь за стул! Кэти – это Кэти Кинан, та самая Кэти, которой был тайно одержим Старик с Примроуз-лейн. Она замуже… ой, простите, пока всего лишь обручена с наследником лесопромышленника Роудса, Ральфом Роудсом. Девушка знает толк в социальных лифтах! Похоже, Нефф встретил родственную душу.

P.P.S. Новые чудеса на вираже! Только что «Бикон джорнал» сообщил, что Нефф – подозреваемый № 1 в покушении на убийство Старика с Примроуз-лейн. Далеко не уходим, следим за развитием событий!

К вечеру Дэвид уже был дома, с Таннером. В двери еще одна карточка от Синди. На обороте было написано: «Нам реально нужно поговорить!» Синди также оставила сообщение на автоответчике. Были сообщения и от Фила Макинтайра из «Бикона» и Дамиана Гомеза из «Плейн дилер». «Скоро и телевизионщики постучатся», – подумал Дэвид.

Они наскоро поужинали – макаронами с сыром и хот-догами. Потом Таннер убежал смотреть «Вау! Вау! Вабзи!», а Дэвид принялся убирать со стола. Когда он ставил остатки ужина в холодильник, в глаза бросилась прикрепленная к дверце детская фотография Элизабет, свернувшейся на диване. Он замер.

Дэвид горевал об Элизабет настолько, насколько позволял ривертин. Но сейчас, когда он впервые с тех пор, как отказался от лекарства, смотрел на лицо жены, в нем поднималось что-то новое. Как будто внутри его открылись шлюзы – и годами накопленная печаль хлынула, затопив все другие чувства.

Вся боль потери, весь ужас одиночества, вся оставшаяся после Элизабет пустота обрушились на него разом.

«Почему ты ушла, – думал он. – Почему не могла остаться со мной? С нами?»

Трудно сказать, может, случившееся затем было вызвано этим новым чувством. Оно охватило Дэвида прежде, чем он осознал, что происходит. Вот он стоит на кухне, уставившись на фото Элизабет, и вдруг…

* * *

…Он бежит с ней рядом по тропинке, вьющейся между гигантскими валунами Нельсон-Леджес-парка – ее любимого места тренировок в марафонском беге.

– Не отставай, старичок, – говорит она.

Он слышит самого себя:

– Подожди. Минутку. Дай отдышаться.

– Не могу! – кричит она, вырываясь вперед. – Надо держать темп.

Она исчезает за тридцатифутовым обломком скалы, что оставил ледник десять тысяч лет назад. Ветерок доносит запах ее пота. Он останавливается и сгибается, задыхаясь.

«Она убежала», – думает он.

Но она снова рядом с ним, бежит на месте, положив руку ему на спину. Он поднимается, и она на мгновение прерывает свой бег – чтобы нежно поцеловать его. Дэвид помнил, что в тот миг разорвалось его сердце.

– Еще немного, Дэвид, – говорит она с лукавой улыбкой. – Я люблю тебя. Но ты не должен отставать. Давай!

Она тянет его за руку, и они снова бегут. Но стоит им свернуть за угол, как Дэвид…

* * *

…Пришел в себя быстрее, чем после прежних приступов. Он даже не упал – все так же стоял в кухне, держа в руках пластиковый контейнер с макаронами. Правда, мысль о том, что Элизабет нет рядом, мучила его всю оставшуюся ночь.

Чтобы предотвратить новые приступы, Дэвид решил занять себя поисками дополнительной информации о Старике с Примроуз-лейн. Первым пунктом в списке стояло дело, которое он не мог больше откладывать. Он одел сына потеплее, и они отправились в желтом «жуке» в новое путешествие, на этот раз проехав меньше мили. Они припарковались перед скромным домом в колониальном стиле. Дэвид помог мальчику выйти и повел его по дорожке, выложенной кирпичом. Таннер ничего не спрашивал, только крепко держался за отцовскую руку.

Альберт Бичем подошел к двери прежде, чем Дэвид постучал. Они увидели человека под два метра ростом, с неряшливой рыжей бородой. От него пахло сдобным печеньем. Вытянутое и худое лицо Бичема выдавало в нем человека, который всю жизнь проработал на свежем воздухе – и с большим удовольствием.

– Здрасте, – сказал Альберт.

– Мистер Бичем, меня зовут Дэвид Нефф. Это мой сын и партнер Таннер Нефф. Наша недавно образованная риелторская компания очень хотела бы сделать вам предложение относительно дома на Примроуз-лейн.

– И можно мне печенья? – деловито осведомился Таннер.

Альберт засмеялся:

– Ну входите.

* * *

– Я знаю, что вы его не убивали, – сказал Альберт, ставя тарелку с печеньем на кофейный столик перед Таннером и Дэвидом.

Жена Альберта, в прошлом байкерша из «Ангелов ада» по кличке Шпионка, сидела в кресле напротив. Она, похоже, не разделяла уверенности мужа в этом вопросе.

– Спасибо, – сказал Дэвид. – Не убивал. Значит, нас двое, кто так думает.

– Когда я увидел ваше имя в газете, то позвонил в полицию и сказал все, что я думаю по этому поводу. Но им было неинтересно.

Таннер выбрал самое большое печенье и теперь прикидывал, с какого боку к нему лучше подступиться. Наконец, сообразив, откуда кусать, он придвинулся ближе к отцу.

– Что же вы им сказали?

– Вам известно, что моя семья присматривала за Джо Кингом, или, если вам больше нравится, Стариком с Примроуз-лейн, где-то с конца семидесятых.

– Не знал, что так давно.

– По меньшей мере с конца семидесятых. Понимаете, никто на самом деле не помнит, как нас втянули в это дело. Мы держали его в большом секрете, даже друг от друга, пока он не умер, да и тот Бичем, кто первым получил эту работу, сейчас на том свете.

– Понятно.

– Я унаследовал эту работу, покупать всякую всячину для мистера Кинга, когда мне было четырнадцать. Ходил для него в бакалею или просил кого-нибудь подвезти меня в Чэпел-хилл, если он заказывал что-то необычное. В очень редких случаях он поручал отвезти его куда-нибудь. Например, в Беллефонт. В общем, ничего особенного…

– За исключением одного случая.

Альберт кивнул:

– Один только случай. Это было осенью восемьдесят девятого. Где-то в конце октября, еще до Хеллоуина. В пятницу. Приезжаю я к нему домой, как обычно, с пакетом продуктов в велосипедной корзинке. Иду поставить пакет и получить деньги – он платил мне наличными, в конверте, всегда чуть больше, чем причиталось, – но вдруг слышу шум в доме. Что-то кидают в стену или на пол. Как будто старик там с кем-то дерется. Пробую дверь – не заперта. Врываюсь в дом. И вижу – он там все крушит. Сбрасывает книги на пол. Телевизор на полу, разбитый. Кресло он расколотил. Мужика реально припекло. «Что случилось?» – спрашиваю. Он так перепугался, что в доме кто-то есть, аж подпрыгнул, и только потом сообразил, что это я. Но потом быстро успокоился и говорит: «Альберт, какое-то время тебе нельзя приходить». – «Почему?» – спрашиваю. «Потому что я обосрался».

– Что он имел в виду?

Альберт пожал плечами:

– Черт его знает. Что-то важное. Я его спрашивал, но он сказал только: «Альберт, здесь сейчас небезопасно. Я очень разозлил одного очень страшного человека». Сказал, не хочет, чтобы еще кому-то из-за него пришлось плохо, и попросил держаться от него подальше. Потом подошел к комоду в углу и вытащил пачку денег. Больше пятисот долларов. «Вот, – говорит и сует мне пачку руками в перчатках. – Держи. Считай это своим выходным пособием. Может, ты мне больше не понадобишься. Если будешь нужен, напишу. Очень важно, чтобы ты и твоя семья держались отсюда подальше, пока я не свяжусь с тобой. Понял?» – «Понял», – говорю. Он меня поблагодарил. А потом сделал кое-что, на него совсем не похожее. Старик меня обнял.

Через пять месяцев я получил письмо. Две строчки: «Можешь вернуться. Увидимся в пятницу, если еще интересуешься». Наверняка этот случай как-то связан с его убийством. Копы сказали мне, что на память полагаться нельзя. Как бы то ни было, мужик, – мы твою жену там никогда не видели. Ни я, ни мой брат Билли. Никого там никогда не бывало, кроме самого Старика.

Альберт перевел взгляд в угол комнаты.

– Если и вправду они нашли в доме ее отпечатки пальцев, должно быть, кто-то их туда подложил. Если будет нужно, чтоб я дал показания, сделаю, не проблема.

– Спасибо.

В разговор вступила жена Альберта:

– Вы сказали, что хотите купить этот дом?

– Да. Вы, Альберт, как исполнитель завещания имеете право продать дом, если все стороны, претендующие на наследство, согласятся с этим. Я внесу деньги на условный счет, назначенный судом, – мой адвокат сможет это организовать, бесплатно, конечно, – и на эту сумму будут начисляться проценты, пока вы ждете решения суда. Это старый дом, на открытом рынке за него вряд ли много дадут. Я проверил через интернет. Ориентировочная стоимость – сто двенадцать тысяч. Я готов заплатить вдвое больше. Тогда, по крайней мере, вы будете биться за деньги, а не за собственность. Так всем проще.

– А что, если мы хотим получить дом? – спросила Шпионка.

– Помолчи, милая.

– Альберт, ведь не зря этот человек готов переплачивать за дом.

Дэвид вздохнул:

– Могу лишь сказать, что заинтересован не столько в выгоде, сколько в том, чтобы прикрыть тылы. Мне нужно найти человека, который стрелял в Старика. Может быть, в доме есть что-то, что наведет меня на след.

– Мы уже все там облазили, – сказала она. – Ничего, кроме кучи старых книжек, грязной одежды и примерно десяти тысяч перчаток.

– Как знать, – ответил Дэвид. – Я готов поручить своему юристу проверить ваше заявление о правах на наследство и посмотреть, не может ли он двинуть дело в вашу пользу.

Старая байкерша тут же встрепенулась:

– Альберт, хороший юрист нам бы пригодился.

– Знаете, насчет денег я не заморачиваюсь, – сказал Альберт. – Но и дом нам ни к чему. Думаю, я смогу всех уговорить. Одна вещь, с которой все согласятся, – чем больше денег, тем лучше. – Он покосился на жену.

– Великолепно, – сказал Дэвид. – Я попрошу парня, который управляет моими счетами, позвонить вам утром. Его зовут Башьен. Он организует риелторскую компанию со мной и моим сыном в качестве основных акционеров и пассивных партнеров. По понятным причинам мое имя не должно фигурировать в сделке, насколько это возможно. И я знаю по вашей работе на Джо Кинга, или кто бы он ни был, что вы будете хранить в тайне мое участие. Возможно, это будет последняя наша встреча. Дальше все сообщения будут поступать только от риелторской конторы «Макгаффин пропертиз лимитед». И, как вы теперь знаете, руководить всей операцией будет парень по имени Башьен.

Альберт рассмеялся.

– Что такое? – спросил Дэвид.

– Ничё, – сказал Альберт, тряся головой. – Он в таком же стиле разговаривал. И чего это моя семья все время впутывается в дела с такими, как вы? Не обижайтесь.

– Думаю, это везение.

– Мистер Нефф, с везением тут ничего общего.

Единственным, что не давало покоя Дэвиду, когда он вел Таннера обратно к машине, было выражение лица Бичема, когда он говорил, что в доме видел только Старика. Уклончивость. Он что-то скрывал, у него это просто на лбу было написано. Вопрос лишь в том, было ли это чем-то действительно важным или просто не имеющим значения воспоминанием, которым Бичем почему-то не захотел поделиться. Он все еще защищал тайну Старика с Примроуз-лейн от посторонних. Но в поисках того, кто стрелял в его работодателя, он тоже был заинтересован. Дэвид полагал, что секреты самого Бичема, что бы это ни было, никак не связаны с расследованием. Придется ему довериться. Подозрения быстро положили бы конец их отношениям, а отношения были сейчас важнее.

* * *

– Босс?

Похоже, Джейсон вышел из клуба, где его застал звонок Дэвида, – оглушительная музыка в стиле «тынц-тынц» на заднем фоне смолкла.

– Мне нужна кое-какая информация.

– Так за это ты мне и башляешь.

– Возможно, это пустяк, но я не могу сам ходить за этим парнем, иначе кое-кто рассердится.

– Ну, так я ж конгениальный сыщик.

– В смысле гениальный?

– Я это и имел в виду.

– Помнишь эту рыжую, из Фейсбука?

Джейсон засмеялся:

– Развеяться решил? Молодец мужик. Пора бы уж, черт возьми. Ты что, хочешь, чтобы я проверил, что за дружок у нее или еще чего?

– Нет. Я хочу, чтоб ты покопал насчет ее отца. Ничего о нем не знаю. Он не стал разговаривать с копами об этих делах, о Старике с Примроуз-лейн. Так что это ниточка, за которую пока не потянулли.

– Сделаю. Дай мне пару дней.

* * *

Он не мог заснуть.

Была ли Элизабет действительно знакома со Стариком с Примроуз-лейн? Есть ли какое-то безобидное объяснение наличию ее отпечатков? Он – жертва случайных обстоятельств или кто-то пытается его подставить? Почему его влечет к женщине, за которой охотился похититель Элейн? Что это за таинственные, еле заметные ниточки, которые связывают его жизнь с жизнью покойного? А были ли ниточки? Или он видит связь там, где ее нет, составляя созвездия из случайной россыпи звезд?

Насколько возможно, что за всем этим стоит Райли Тримбл? Нет, это паранойя. Райли не соответствует описанию человека, похитившего Элейн, того, кто приставал к Кэти. Парень в бомбере был хорошо одет и подтянут, Райли – неряха. К тому же по-настоящему свободным Райли не мог быть даже на воле. Но полностью исключить такую вероятность нельзя.

И у Тримбла имелся мотив для мести.

Глава 10

Дом на Примроуз-лейн

– Мне повезет, если присяжные не придут к единому мнению на этом этапе. – Руссо, уперев руки в боки, расхаживал по совещательной комнате рядом с залом суда.

После беспощадной атаки Сайненбергера судья объявил короткий перерыв, позволив Дэвиду собраться с силами. Присяжные не глядели на него, выходя из зала.

– Мы готовились к этому. Обсудили все и так и эдак. Вы знали, как отбивать его вопросы. Что произошло?

– Надоело выкручиваться. Если мы просто объясним все как есть, присяжные увидят, что я ничего не скрываю.

– Присяжные думают, что вы псих. На их месте и я бы так думал. Все ваши показания… – Руссо поднял кулаки и разжал их. – Пропали! Пшик – и нету!

– Есть другие свидетели, которые…

– Дело в вас, Дэвид! – сказал Руссо. – В вас все дело. Помните это, когда мы проиграем.

Помощник прокурора вылетел из комнаты. Дэвид посидел там минуту, обессиленный, раздавленный, злой. Порылся в себе, пытаясь понять, совершил ли он ошибку. Но глубоко внутри душа была спокойна. Он не сможет жить дальше, не сказав всей правды, даже если проиграет дело.

В перерыве Дэвид вышел в коридор. Перерыв был короткий, Элизабет и отец оставались в зале. А Синди Ноттингем не осталась.

– Наконец-то мы уединились, – кокетливо произнесла она.

– Мне нечего тебе сказать, Синди.

– Если прессу не кормить, она съест тебя самого, ты знаешь.

– Тогда вперед, съешь меня, Синди.

– Мило.

– Что бы ты сделала на моем месте? – спросил он.

Она знала, о чем он.

– Я бы на твоем месте пришла ко мне.

– У меня такого выбора не было. Энди…

* * *

…Подошел к столу Дэвида. Было уже восемь вечера, и за окнами светился и пульсировал округ Уэйрхаус, последний в Кливленде островок социального равенства. Бо́льшую часть дня Энди проспал в попытках избавиться от донимавшей его мигрени. В этот час все сотрудники уже ушли домой.

– Что читаешь, Дэйви? – спросил Энди.

Дэвид показал несколько страниц рукописи, распечатанной с двойным интервалом.

– Очерк Синди, – сказал он. – Я взял его из общей папки. Люблю читать первую полосу до того, как номер поступит в продажу.

– Хорошая привычка, – сказал Энди. – Бывало, сам это делал. Ну и что думаешь?

– Годится. Она отобразила все хитросплетения этой семейной истории, не напрягая читателя юридическими подробностями.

– Это уже третий вариант. Ты бы видел предыдущие – правил нещадно.

– Ну, ведь все получилось. Особенно то, как она использует прием с рассказом от имени служанки.

– Тебе понравилось?

Дэвид кивнул, но от Энди не ускользнуло, что он чего-то недоговаривает.

– Что?

– Нет, ничего. Мне понравилось.

– Мне-то не заливай.

– Я не заливаю.

– Тогда что?

– Ничего. Я просто предложил Синди способ выбраться из ямы, куда она себя закопала. Сказал, что, если б у нее был сторонний наблюдатель, это бы лучше читалось.

Выражение лица Энди не изменилось, но редактор начал бледнеть – и наконец завопил:

– Гребаная сука!

Дэвид был так поражен, что подскочил на месте:

– В чем дело?

– Ты сказал ей найти служанку и сделать ее рассказчиком?

– Ну да.

– И она взяла и сразу нашла служанку, с которой до того никогда не общалась, прямо вот так?

Дэвид начал понимать, к чему он клонит.

– Я не этому ее учил.

– Знаю, – сказал Энди, уже тыкая в кнопки на своем мобильном. – Синди? Синди, где твои заметки по этому материалу о семье?

Энди повернулся к ее столу, уменьшенной копии мусорной свалки.

– Где? – заорал он.

Он пошарил под свитером. Швырнул пустую бутылку из-под чая со льдом в перегородку – так, что та оставила на пластике вмятину. И наконец выудил откуда-то кипу бумаг.

– Где твое интервью со служанкой?

Пауза.

– Почему оно у тебя дома, если все остальное здесь?

Долгая пауза.

– Не ври мне, Синди, твою мать, после всего, что я для тебя сделал.

Пауза.

– Ты мне только скажи… сама знаешь что… ты, мать твою, знаешь, о чем я… Скажи мне, Синди.

Пауза.

– Мне что, зарубить очерк, который уже стоит в завтрашнем номере?

Пауза.

– Господи, в бога душу мать! Чтоб тебя! Ты, сука безмозглая! Ты вообще понимаешь? Ты хоть какое-то представление имеешь, что бы из-за этого было? Тебе повезло, что Дэвид это отследил. Нам повезло. Чтоб глаза мои больше тебя не видели, а то я за себя не отвечаю. Пошли кого-нибудь за своими вещами. У тебя один день, иначе все сам выброшу. Да, ты уволена на хер!

Разговор закончился.

Энди стоял в дверях и дышал, как боксер, повисший на канатах. Он посмотрел на Дэвида.

– Молодца, парень, – сказал он. – У нас дырка в номере. Напиши мне чего-нибудь симпатичное.

И прежде чем Дэвид успел ответить, что ничего готового у него нет, что он опять отвлекся на Брюна, Энди исчез в своем кабинете и запер дверь.

* * *

Сеансы у Афины дважды в неделю помогли Дэвиду. А двухдневная «передышка» в Гленнс, в палате для самоубийц, напугала его достаточно, чтобы появились силы бороться с симптомами ПТС – учреждение для почти, но не совсем съехавших с катушек граждан располагалось в викторианском особняке, и воняло там засохшей блевотиной и хлоркой.

Однако голос Брюна не смолк окончательно. Дэвид быстро понял, что чем больше он нервничает, тем больше его мозг становится уязвим для Брюнова вторжения – или, так сказать, «приступа», когда подсознание Дэвида принимается вещать голосом Брюна и пытается разнести сознание к чертям. Он так и не решил, какое объяснение правдоподобней. А пока убедил своего врача не давать ему таблеток. Правда, она угрожала снова упрятать его в психушку при первых же признаках маниакального состояния или депрессии, а тогда ему точно придется сидеть на лекарствах.

А теперь на него вновь накатило.

Первое, что он сделал, – позвонил Элизабет, но она не отвечала. Что странно в такой поздний час. Не говорила ли она, что задержится после работы, чтобы помочь со школьным мюзиклом? Не уверен.

Из-за него уволили Синди. Нехорошо, даже если он разоблачил ее хитроумную подделку. Теперь Энди хочет, чтобы он заткнул дыру в газете, возникшую в результате этого ЧП.

Он прошерстил местные ежедневные газеты в поисках подходящей темы. Ничего. Сейчас слишком поздно, чтобы обзванивать тех немногочисленных информаторов, которыми он обзавелся за девять месяцев работы в «Индепендент». Думал позвонить Фрэнки, но тот совсем недавно сдал материал в пять тысяч слов для первой полосы предыдущего номера – о подставной компании, снимающей сливки с контракта с аэропортом.

Компьютер пикнул – пришло письмо. От кого-то под именем DeepThroat2@hotmail.com. Дэвид открыл его.

Слышал, вы занимаетесь Райли Тримблом.

Могу доказать: он убил Сару Крестон.

Давайте встретимся. Яхт-клуб «Эджвотер». Сейчас.

(Я знаю, вы еще на работе.

Я вижу вас, вы сидите за компьютером.)

За ним шпионят! Дэвиду будто влепили пощечину. Он высунулся из окна, оглядел парковку, где валялись использованные презервативы и паслись бродяги, и шеренгу домов, обозначавших начало округа Уэйрхаус. Внизу ходили люди, никто вроде бы за ним не наблюдал Он услышал смех. Брюн. Где-то глубоко внутри.

– Заткнись, – пробормотал он.

«Это ловушка, – подумал Дэвид. – Тримбл?»

«Я наркоман», – понял он. Подсевший на загадки и уже неспособный логически мыслить. И отчасти это его обрадовало.

Зайдя в лифт, Дэвид уже забыл, что должен Энди статью.

* * *

Парковка яхт-клуба пустовала, если не считать пары машин у ресторана и джипа, торчавшего рядом с дорожкой, ведущей к пирсу. Хоть лето еще не закончилось, ветер с озера Эри уже продувал город насквозь. Бо́льшую часть яхт и лодок укрыли. Джип помигал фарами и въехал на парковку. Это точно не Тримбл – у него не может быть такой машины. Дэвид подъехал к джипу, готовый при необходимости тут же дать по газам.

Окно джипа опустилось. За рулем сидел лысый негр в дорогом костюме. Вместо галстука – шейный платок. Он был старик – морщинистая кожа обвисла на щеках и подбородке, как у бульдога.

– Влезайте, Дэвид, – сказал он голосом застарелого курильщика.

– Можем поговорить снаружи?

– Нет.

«Плохая идея, – подумал он, выключая зажигание. – Никто не знает, что я здесь».

Он перережет тебе горло и поимеет тебя в рот, когда будешь подыхать, прошептал Брюн.

– Прекрати, – сказал Дэвид пустому сиденью справа.

Если бы Элизабет тебя действительно любила, она бы сейчас была дома. Ты знал, что она слабая. Ты знал, что она ущербная. Вот почему ты выбрал ее. Вы с Райли так похожи.

Как во сне Дэвид вышел из машины и влез в джип. От старика несло «травкой» и пастилками от кашля.

– Спасибо за то, что доверились мне, Дэвид, – произнес старик. – И оказали уважение. Я знал, что могу вам доверять.

– Доверять в чем?

– Доверить вам мой секрет.

– Что у вас за секрет?

– Я – практикующий педофил.

Дэвид молчал. Сердце колотило по ребрам, как злой кредитор, требующий долг.

– Пастилку? – Старик протянул открытую жестянку, но Дэвид отмахнулся.

– Зачем вы мне это говорите? – спросил он. У него пересохло во рту.

– Потому что я знаю, как вы можете доказать, что Тримбл убил Сару Крестон. Но я узнал это только потому, что мы с Тримблом являлись членами одного и того же закрытого клуба. Неофициального такого клуба – вы понимаете, о чем я.

Дэвиду хотелось уехать, но он все еще не получил ответа на свои вопросы. Он понимал, что так близко к тому, чтобы доказать виновность Тримбла, он, может быть, уже никогда не подойдет.

– Спросите себя, хотите ли вы на самом деле услышать то, что я скажу. Мне придется поведать о вещах, о которых люди предпочитают не знать. Настолько ли вы хотите знать, что на самом деле случилось с Сарой, что готовы ради этого довериться педофилу? И хранить его тайну, чтобы более опасный человек сел в тюрьму? В утешение я могу вам сказать лишь одно – я никогда никого не убивал.

Краем сознания Дэвид понимал – таким же осторожным тоном его собеседник разговаривает, обхаживая очередную жертву.

– Рассказывайте, что случилось, – кивнул он.

– В семидесятых – начале восьмидесятых в подвале магазина велосипедов на востоке Мичигана скрывался подпольный склад видео, по объему продукции второй в Соединенных Штатах центр озвучки и распространения детской порнографии. В деле участвовала русская мафия, они отстегивали местным копам, чтобы те не дышали нам в затылок.

Я выполнял роль, что называется, «охотника за талантами». Прочесывал малое кольцо Кливленда. В основном западную часть, между кварталами Сто семнадцатым и Торговым. Наша клиентура предпочитала белых ребятишек, так что восточная часть отпадала. Наведывался также в Парму. Обычно сразу видно ребенка, до которого никому нет дела. Такие играют в грязных дворах, где бегают бродячие собаки, на железнодорожных путях, на пустырях – пока их родители дома ширяются героином. Эти ребята позволяли нам заработать на хлеб с маслом. Можешь взять их на выходные, отвезти в Детройт и отослать обратно с полтинником в кармане за причиненное беспокойство, с гарантией, что никто из них не обратится к копам.

Так вот. Помимо «охотников за талантами» есть «совместители». Вроде нас, только фрилансеры. Они могут пару лет не приводить тебе ни одного статиста, а потом – сразу трех. Не прочь срубить бабла, но низко летают, понимаете? Тримбл был «совместитель».

В те времена это была моя территория, так что он ходил ко мне. Сижу я у себя дома как-то вечером, еще светло, и тут он подъезжает на своем фургоне. А в фургоне у него девочка. Я подумал, мне конец. Вот сейчас сосед высунется из окна – и пиши пропало. В этом проблема с «совместителями». Рискуют по-глупому.

Ну, ничего не поделаешь, открываю я гараж, и он заезжает. Иду туда, а там – Сара Крестон. Он приковал ее наручниками к какому-то кольцу на полу фургона. И я сразу вижу, что она не из тех детишек, которые дома никому не расскажут. Благополучный, ухоженный ребенок, понимаете? Твою мать, говорю ему, брось эту девчонку. Убери ее отсюда.

Но он говорит, что хочет снять это на пленку. И обещает заплатить мне тысячу долларов, если я обеспечу ему свет и камеру. Я знал, что смогу сделать копию и получить в десять раз больше от парней из велосипедного магазина. А они заработают в пятьдесят раз больше, продав кассеты на барахолках, – у нас была такая система, когда детская порнуха продавалась в открытую. На коробках для отвода глаз были фото взрослых, распознать «детские» кассеты можно было по зеленому «Х». Нас большевики этому научили. Я был рабочий человек, а такие деньги на дороге не валяются.

Для начала я накачал ее тиопенталом натрия. Он у меня был от одного клиента – дантиста. Дал ей наркоз, чтобы не вспомнила, что с ней делали. При хорошем раскладе она даже меня не вспомнила бы. Эта штука здорово путает память, скажу я вам. Хотите верьте, хотите нет, но навредить я девочке не хотел.

Я установил оборудование за пятнадцать минут. Еще полчаса Тримбл делал свое дело. Я снял это на пленку, дублировал на видеокассету – так качество лучше. Отвези девчонку домой, говорю. Не могу, отвечает. И я понимаю, что это значит. Но мне оно было не надо, и я сделал вид, что ничего не слышал. Мы посадили девочку обратно в фургон. Я опять дал ей наркоз. На посошок. И они уехали.

Дэвид открыл дверь джипа, ступил на землю трясущимися ногами, нагнулся, и его дважды вырвало. Рука старика легла ему на плечо.

– Не прикасайтесь ко мне, – сказал Дэвид, отшатываясь.

Старик снова вынул пастилки и положил одну в рот, пососал, громко причмокивая.

– Я знаю, кто я и что я, – сказал он. – Но у меня есть моральные устои, хотите верьте, хотите нет. Я никогда не убью ребенка. Никогда.

– Кассета у вас? – спросил Дэвид.

– Нет. Когда об убийстве Сары Крестон стали трубить в газетах, все кассеты уничтожили.

– И какая польза мне от всего этого?

– Существует еще исходная пленка, – сказал старик. – Она хранится на корабле в конце вон того причала.

Он указал на самый дальний от парковки причал, где стояло большое парусное судно.

– Кто хозяин?

Старик покачал головой:

– Этого я вам не скажу. Думаю, и так наговорил достаточно.

Он повернулся, собираясь снова сесть в джип.

– Погодите, – сказал Дэвид. – Что, если мне понадобится с вами связаться?

Старик пожал плечами:

– Я сделал для вас все, что мог. Мое имя вы можете узнать по номерному знаку моей машины, Дэвид. Но помните, я просил вас не называть его и сохранить мой секрет. Я никогда не убью ребенка. Ни за что. Но вас – если ступите на мой порог – да, вас я вполне могу убить.

Дэвид так и не проверил номер его машины. Он не хотел знать настоящее имя этого человека. В своей книге Дэвид просто назвал его Гэри Гонзе, так звали злодея в плохом фантастическом романе, который он читал подростком.

* * *

Дэвид шел вдоль причала, чувствуя, как пульсирует в кровеносных сосудах адреналин. От волн, непрерывно накатывающих на доски пирса под ногами, кружилась голова. Он прикинул, не подбросить ли подсказку полиции, но знал, что подсказки для выдачи ордера на арест мало. Если только сам старик не решится заговорить с полицейскими. Надо бы подумать, прежде чем решиться на «незаконное вторжение со взломом», в котором его могут обвинить… Но желание узнать все, здесь и сейчас, Дэвид преодолеть не мог. Оно завладело им целиком. Подойти так близко и даже не взглянуть, что там внутри? Желание узнать, наверняка узнать, что серийный убийца Тримбл, а не Брюн, было сильнее страха тюрьмы, больше того – важнее, чем покой семьи Крестон.

* * *

Это несомненно была самая большая яхта клуба, огромная, как гора, белая с темно-синей полосой. С левого борта на Дэвида смотрели три иллюминатора. За стеклами – кромешная тьма. Паруса плотно свернуты. Всем своим видом яхта напоминала корабль-призрак. Дэвид взглянул на корму, и его передернуло. Похоже, судно называлось «Бигль», так же, как и то, что доставило Дарвина на Галапагосские острова. Но кто-то так закрасил буквы, что «Бигл» превратилось в «Бизл».

Дэвид осмотрелся. Его никто не преследовал. Свет не горел и на остальных яхтах. Он подошел к «Бизлу» поближе и запрыгнул на свисающий с борта, похожий на ловушку для морских гадов трап.

Отдернув один конец прозрачного тента, которым укрыли палубу от непогоды, он проскользнул внутрь. Темно, ничего не видно. Наконец он нащупал дверцу, подходящую по размеру разве что для хоббитов и ведущую в каюту. Дэвид щелкнул выключателем рядом с дверью – и лампы, вмонтированные в пол, осветили кусок синего настила вокруг роскошно отделанного штурвала – небольшую палубу для принятия солнечных ванн и управления судном. Дэвид снял прикрепленный к стене тяжелый ручной фонарь, включил его и погасил лампы на полу.

За дверью оказались кухня и столовая. В конце помещения – стена, обшитая дубовыми панелями, и в ней две двери. Кухня воняла нафталином. Дэвид повел фонарем: рабочий стол, шкафчики и большой холодильник. В стене за обеденным столом – встроенные шкафы. Дэвид открыл ближайший к нему. Внутри лежала ракетница и несколько карт. В другом – две папки, под завязку набитые детской порнографией. То, что Дэвид увидел на этих фотографиях, отпечаталось в мозгу, как вспышка слепящего света, как вирус. «Добро пожаловать в реальный мир, в реальный мир…» – твердили фотографии.

Чую, как ты загнил, прошептал Брюн.

Дэвид положил папки на место – и тут до него дошло, что теперь на них повсюду отпечатки его пальцев. От собственной неосторожности Дэвида замутило. Он быстро проверил остальные шкафы. Ничего. Открыл одну из дверей, за которой оказалась большая ванная комната со стеклянной душевой кабиной. На насадке для душа болталась – лучше бы он этого не видел! – резинка для волос с надписью «Ханна Монтана».

Дэвид открыл другую дверь – спальня. Кровать под балдахином из прозрачного розового шелка, зеркало на потолке. Рядом с кроватью – тумбочка. Ящики набиты тюбиками не пойми чего под названием «Любовный гель» и презервативами самого большого размера. Он покопался в комоде. Одежда для взрослых. Свитера, стоимостью превышающие его месячный заработок. В одном из ящиков, однако, лежала кипа детских трусиков.

Он обыскал все углы и закоулки в каюте, но ничего хуже порноснимков не нашел. Обескураженный, Дэвид сел на кровать. Он почувствовал что-то под собой и сразу же понял, что это. Когда-то Дэвид подрабатывал в кинотеатре – катушку с пленкой он распознать мог.

Эта катушка была примерно вдвое меньше тех, что Дэвид заряжал в проектор. Пленка ломкая, пахнет уксусом – значит, совсем старая и вот-вот может рассыпаться. На белом ярлыке надпись черным маркером: «С. К.».

Дэвид зажал катушку в руке и бросился к трапу.

На пороге кухонной двери стояла тень. Он остолбенел, не успев испугаться. Первая мысль: старый негр вернулся проверить ловушку. Но как только Дэвид поднял фонарь, он увидел морщинистые белые руки с маникюром, торчащие из рукавов фланелевой рубашки.

– В лицо не свети, – прорычал человек.

Дэвид замер. Бежать, разумеется, было некуда.

«Сегодня ночью я умру», – подумал он.

Я буду ждать тебя, сказал Брюн. Мне не терпится…

* * *

– …Познакомиться с этим твоим таинственным источником, – сказала Синди, когда Дэвид вышел из туалета. – Как-то мне не верится, что анонимный «старый негр» просто взял и сказал тебе, где найти снафф-видео с Сарой Крестон в главной роли. Слишком складно. И кино это, разумеется, никто никогда не увидит, потому что на той же яхте его и уничтожили.

Дэвид направился к залу суда.

– Ты скажешь мне хотя бы, кто владелец яхты? Я могла бы перепроверить и, по крайней мере, подтвердить кое-что из того, в чем ты обвиняешь Тримбла.

– Не все такие, как ты.

– Я хотя бы имела мужество признать, что тогда выдумала свой источник информации.

– Только потому, что прежде это вычислил Энди.

– Не было никакого Гэри Гонзе, не так ли? И никакой пленки. И никакой яхты не было, ведь так, Дэвид?

Люди, болтавшиеся в коридоре, начали оборачиваться, чтобы посмотреть, что там за шум.

– У полиции есть часть фильма.

– Тогда почему прокурор не предъявляет его как вещественное доказательство?

– Поди спроси его, Синди.

– Потому что это была не Сара, так?

– Думай как хочешь.

* * *

Пока Синди подкарауливала Дэвида в коридоре, ее место в переполненном зале кто-то занял. Ей указали на дверь, как и всем, кто опоздал.

– Но я – репортер, – заныла она.

– Да хоть Анджелина Джоли, – отрезал пристав, толстощекий ирландец. – Подождите снаружи.

Прежде чем вернуться на место свидетеля, Дэвид перегнулся через перегородку и поцеловал Элизабет. Она украдкой сунула ему в руку что-то, на ощупь напоминавшее ложку с длинной ручкой. Только сев на свое место, он разжал кулак и увидел, что это. Тест на беременность. Положительный. Дэвид взглянул на Элизабет и улыбнулся, когда она сделала ему знак «о’кей».

С учетом опасных побочных эффектов ривертина это было в некотором роде чудо. Дэвид пришел в восторг от своей мужской силы. Именно это было ему сейчас очень нужно – капелька уверенности в себе.

* * *

Крохотную лужайку у дома на Примроуз-лейн не косили со времен президентства Джимми Картера. Пырей колыхался под холодным осенним ветром, петляющим по Мерриман-Вэлли, вдоль реки Крукед, что впадала в озеро Эри в тридцати милях к северу. Дэвид и Кэти, держась за руки, пересекли газон и остановились, глядя в занавешенные окна. Что там, внутри? Сегодня Кэти повязала вокруг головы тонкий шнурок, к которому за правым ухом прикрепила три голубых пера – ни дать ни взять дочь вождя племени чиппева.

– Что собираешься делать с домом? – спросила она.

– Без понятия, – сказал он. – Скажем, оборудую крутой отель-пансион. В порядочном отеле ведь должны быть привидения для привлечения туристов?

– Я думала, в Западный Акрон туристы особо не ездят.

– Ну что ж, может, буду сдавать студентам.

Он потянул ее за руку.

– Пошли. Давай посмотрим, что после него осталось.

На входной двери висел кодовый замок. Утром адвокат сообщил Дэвиду код – сделка на кругленькую сумму двести пятьдесят тысяч окончательно состоялась. Он набрал цифры и повернул ключ – старый, стальной, тяжелый, как тайна дома. Замок сработал, и дверь с протяжным вздохом открылась.

Дэвид попробовал включить свет, но выключатель не работал. Впрочем, был редкий для Акрона безоблачный полдень, и полуденный свет пробивался через занавески. Дэвид пошел в дом. Кэти последовала за ним, крепко держа его за руку. Входную дверь она оставила открытой.

Они заглянули в шкаф, где лежали коробки с перчатками. Дэвид достал блокнот и записал название компании, значившейся на коробках, – «Ностос инкорпорейтед, Дублин, Ирландия». Взял пару перчаток и примерил их. Подошли. Но в перчатках мертвеца ему тут же стало не по себе, и Дэвид сунул их в карман.

Он оглядел прихожую. На полу высохшая кровь Старика с Примроуз-лейн, длинные полосы тянутся в гостиную и оканчиваются там багровым пятном, цветом и формой похожим на печать из красного воска.

Комната осталась почти нетронутой, после того как в 2008 году люди коронера увезли тело; детективы из убойного отдела забрали дневники о Кэти вместе с другими вещами в 2009-м. Вдоль стен все так же неподвижно стояли стопки книжек в мягких обложках. Большей частью детективы – от Конан Дойла до Джеймса Паттерсона. Попадались и ужастики. Кое-какие самоучители – «Работа над словом для чайников», «Гитара для чайников», даже «Как выжить во время Апокалипсиса для чайников». На каминной полке, под темным пятном на стене, где предположительно когда-то висело зеркало, покоился том «Улисса», открытый на десятой главе.

– Выглядит как библиотека начальной школы в Роксборо, – сказала Кэти. – Как думаешь, он прочел все эти книги?

– Наверняка.

На западной стене висела картина – скорее всего, сделанная нелегально копия «Постоянства памяти» – поздний вариант с жуткой дохлой рыбой, предположительно автопортретом самого Дали.

Они с Кэти прошли по кровавому следу до его источника – кухни. Блендер забрали, но Дэвид различил его отпечаток в засохшей кровавой луже на стойке у окна. Кэти исследовала кухонные шкафчики. Старик с Примроуз-лейн все продукты раскладывал в строгом порядке и снабжал наклейками: рис (белый и бурый), арахисовая паста (с кусочками орехов и без), спагетти, суп… В холодильнике одна полка была помечена «молоко и чай со льдом», но там все заросло какой-то невыносимо вонючей плесенью, и больше они холодильник не открывали. На дверце Кэти заметила магнитик в виде кошки. Он придерживал собой записку. Дэвид сразу узнал почерк.

Малыш на подходе. Заеду повидаться, как только смогу. Не унывайте. С любовью, Э.

Полицейские не заметили записки? Или просто сфотографировали ее? Возможно, проглядели. Дэвид сам не сразу ее заметил. Недаром говорят, прятать надо на видном месте.

Душу защекотали незнакомые прежде подозрения. Добро пожаловать, приятель. Он прогнал их. Нет времени.

– Я не знаю, как это объяснить, – сказал он Кэти. – Но какое-то объяснение быть должно. Я не верю, что она изменяла мне. Нужно ее знать. Она была не такая.

– Не такая, как я, хочешь сказать?

– Я не это имел в виду.

– Ладно.

– Я не хотел.

– Знаю.

Наверху находились две комнаты, не считая крошечной ванной. Справа – небольшая студия. В центре стоял мольберт с незаконченным полотном, натянутым на подрамник, вероятно, самим человеком-загадкой. Сюрреалистический пейзаж – яйцо, висящее в воздухе, как часы Дали. Только яйцо было огромное и черное. В недописанном фоне угадывалась долина Кайахоги, но деревья в этой долине были явно неживые и походили на какие-то механизмы. Мазки были тонкие, практически неразличимые – работа очень старательного человека.

В школе Дэвид любил уроки рисования. И сейчас с удивлением осознал, что тоскует по ощущению кисти в руке. И запах. Он скучал по этому запаху, краски и холста. Только эти запахи и остались в памяти от уроков рисования мисс Вольф в четвертом классе. Многое он забыл из своего детства… Что еще он тогда любил? Если когда-нибудь будет свободное время, можно опять заняться живописью. И может, даже закончить эту картину. Единственную в студии. Кроме нее и столика, на котором лежала палитра со следами окаменевшей краски, в комнате ничего не было.

– А куда он девал законченные картины? – спросила Кэти.

Дэвид пожал плечами.

Вторая комната оказалась спальней. Аккуратная. Продуманная. Две строгие рубашки висят в узком шкафу рядом с парой брюк и рабочим комбинезоном, заляпанным краской. На комоде флакон «Олд Спайс» 70-х годов. В ящиках только пара старых трусов и дохлая мышь. Низкая кровать накрыта тремя слоями простыней, когда-то бежевых, а теперь серых. Спинка изголовья снята, как догадался Дэвид, полицией Акрона.

Он подошел к постели и уткнулся лицом в подушки. Помолчал, мрачно кивнул:

– Она была здесь. Пахнет ее духами.

В груди защемило. Он громко вздохнул и собрался с силами, насколько мог. Не смог – по щеке покатилась слеза.

– Извини.

– Не извиняйся, Дэвид.

– Я правда думал… не знаю. Иисусе, похоже, плохи мои дела.

– Ты не делал этого, – сказала она.

– Не имеет значения. Невиновных приговаривают сплошь и рядом. А виновные выходят на свободу.

– Тримбл получил свое.

– Разве?

Старик с Примроуз-лейн хранил свои сокровища в подвале.

Бетонный пол вздулся и потрескался, как будто после землетрясения. Но было сухо, и плесенью не пахло.

– С этим полом надо будет разобраться, если когда-нибудь решу продать дом, – сказал он.

– Может, проще снять его и положить новый, – сказала Кэти. – Знаю парня, который даст тебе приличную скидку на пиломатериалы.

– Ха-ха.

Подвал был набит всевозможными необходимыми в хозяйстве прошлого века предметами: бак для кипячения, печь, ящик с углем, умывальник. По всему помещению стояли, прислонившись к дубовым опорам, с полдюжины закутанных в простыни прямоугольных предметов. Сомнений быть не могло – это картины. Торжественным жестом фокусника Дэвид стянул простыню с ближайшей. Он ожидал увидеть пейзаж. Если очень повезет – автопортрет. Вместо этого…

– О черт, – сказала Кэти.

На картине была девочка, на вид лет десяти. Круглое веснушчатое лицо и рыжие, коротко подстриженные волосы. Она каталась на карусели «Крутящийся дервиш» – Дэвид сразу ее вспомнил, такая была в парке Седар-Пойнт в часе езды от Кливленда. Подростком он сам бывал там много раз. Белое платье девочки развевалось на ветру, в глазах светилась радость детства.

– Это ведь ты, да?

Поморщившись, Кэти кивнула:

– Гребаный урод.

– Картина прекрасная.

– Ага. От этого еще страшнее.

– Взгляни. – Дэвид указал на нижний правый угол.

Картина называлась просто: «Кэти».

– Думаю, ты будешь на всех этих картинах, – сказал он. – Хочешь дальше смотреть?

– Еще бы. Прямо не терпится узнать, не нарисовал ли он меня, сидя под окном моей спальни, когда мне было шестнадцать. А то у меня давно ночных кошмаров не было.

Но Кэти была только на одной картине. На следующей они увидели двух девочек-близняшек. Держась за руки, они шли по дорожке, в свободной руке у каждой – стакан с лимонадом. Картина называлась «Элейн и Элизабет».

– А вот это уже мой ночной кошмар, – сказал Дэвид.

Теперь можно было не гадать. Исчезновение Элейн неким образом связано с Кэти. Старик с Примроуз-лейн знал это прежде других. Как? Как мог этот затворник найти связь, которая ускользала от детективов не один десяток лет? И вообще, зачем это было ему?

– На самом деле твой кошмар – вот тут, – сказала Кэти.

Она стояла у другого полотна. Это был портрет молодого человека. Он стоял на парковке, в руках у него была свеча. Дэвид на вахте в Кентском университете.

– Что за херня, Кэти?

Голова у Дэвида шла кругом. Он пытался понять, что все это значит, и не мог. Смысла не было. Однако, увидев себя среди этих портретов, он не удивился. Почему бы и нет? В конце концов, он – тоже одно из связующих звеньев между Элейн и Кэти.

– Дэвид, я думаю… Я узнала. Я… я думаю, я была там.

– Да, думаю, была. Очевидно, как и Старик с улицы Прим-роуз.

Он не хотел говорить о том, как заново прожил это воспоминание во время ломки. Пусть будет, как будет.

Следующая картина выглядела как афиша фильма о Грязном Гарри. Полицейский стоит перед старомодным патрульным «крузером», наставив пистолет на зрителя. Кто-то сидит в машине, но неясно, просто пассажир или арестованный. Машина стоит на мосту. А вокруг ночь, освещаемая только светом фар. В кого целится коп? Но в кого бы он ни целился, хорошо, что его не видно, – Дэвид не мог понять почему, но эта картина пугала его сильнее, чем все предыдущие. Название: «Происшествие на Твайтвироуд».

– Где эта Твайтви-роуд? – спросила Кэти.

– Не знаю. Но лицо у копа безумное.

Осталось только два полотна. Кэти подошла к тому, что стояло дальше, и сдернула простыню. Картина называлась «Танмэй». На ней был средних лет мужчина, похоже индиец, в белом медицинском халате. Скрестив руки на груди и улыбаясь, он стоял на фоне причудливого, словно бы плавящегося здания из стекла и металла – архитектурная достопримечательность, знакомая всякому, кто жил когда-либо на северо-востоке Огайо.

– Университет Кейс-Вестерн, – сказал Дэвид.

– Этого нетрудно найти. – Кэти указала на беджик на халате: «Доктор Танмэй Гупта, профессор энтомологии». – Что такое энтомология?

– Наука о насекомых, – сказал Дэвид. И собрался с духом. – Хочешь обменять все эти призы на номер шесть, что за занавесом?

За этим последним занавесом был портрет мужчины. И у этой картины названия не было.

Это был нарисованный полицейским художником портрет подозреваемого, понял Дэвид, только глубины и цвета больше. Красивый мужчина в очках-стрекозах и в бомбере. Взлохмаченные, нелепо лежащие волосы, ничего не выражающие глаза цвета мартовского неба, плотно сжатые губы.

– Это он, Дэвид. Этот человек подошел ко мне у магазина в девяносто девятом году, и на него набросился Старик.

Он кивнул:

– И вероятно, тот, кто похитил мою свояченицу. Единственный, у кого был мотив для убийства Старика с Примроуз-лейн.

* * *

Они вышли из дома. Обняв Кэти за плечи, Дэвид еще раз бросил взгляд на то, во что вложил деньги. Дом презрительно смотрел на него черными окнами. «Может, сейчас я и владею им, – подумал Дэвид, – но я здесь чужой и всегда им буду. Дом мне не рад, и, какие бы секреты он ни хранил, что бы в нем ни произошло, мне этого никогда не узнать». Эта мысль мучила Дэвида сильнее всего, но он старался гнать ее из головы.

– У меня паранойя или эти картины оказались здесь после того, что случилось? – сказал он.

– Ты о чем? – спросила Кэти.

– Как полиция их упустила? Они что, не спускались в подвал?

– Не знаю.

Он покачал головой.

– Не понимаю, зачем ему было меня рисовать, – пробормотал он тихо, будто говорил сам с собой. – Я ведь не девушка, за которой он следил. Я даже не знаком с ним.

– Пожалуйста, пойдем отсюда, – сказала Кэти. – У меня такое чувство, что за нами наблюдают. Ты не чувствуешь?

Дэвид оглядел улицу. Через несколько домов от них на въездной дорожке стоял «кадиллак» со включенным двигателем. Не считая его, они были одни. Дэвид с Кэти пошли к своему «жуку».

– По крайней мере, можно легко найти доктора Гупту, – сказал Дэвид. – Для Старика с Примроузлейн он что-то значил. Вопрос: что?

* * *

– В отделе энтомологии нет никакого доктора Гупты, – сказала администратор в Кейс-Вестерн, когда он приехал туда на следующий день.

Дэвид взял с собой Таннера – ему не удалось договориться с няней. К счастью, в этот день Кэти разносила кофе в «Барнс энд Нобл», – он же ощущал некоторую неловкость, разъезжая повсюду вместе с сыном и… кем?.. подружкой?.. уже не тайной любовницей?.. возлюбленной? Насколько ему было известно, официально Кэти не отменяла помолвки. Об этой стороне своей жизни она не говорила, а он и не спрашивал. Может, скоро спросит, думал он. Но не сегодня.

Таннер был счастлив составить папе компанию и даже принарядился для такого случая: в подвале нашел старую шляпу-федору, принадлежавшую еще дедушке Дэвида. Дэвид помог ему смастерить «карточку прессы», чтобы заткнуть за ленту шляпы. Еще у Таннера были большой блокнот и ручка. А Дэвид взял свою старую сумку.

Он давно не появлялся в Кливленде и тем более в университете Кейс-Вестерн. Университетский кампус, расположенный в восточной части города, сразу за гетто и неподалеку от концертного зала и музеев, своими обильно увитыми плющом постройками из кирпича и песчаника походил на частную школу где-нибудь в Новой Англии. Правда, с одним довольно ярким исключением. В середине 90-х Кейс-Вестерн заказал именитому архитектору Фрэнку Гери проект нового здания школы менеджмента. Всякий раз, когда Дэвид видел эту текучую стальную конструкцию и это изобилие стекла, ему казалось, что он заглядывает в параллельную реальность, где законы физики действуют немного иначе.

Итак, здесь нет доктора Гупты. Неудивительно. Это дело оказалось как русская матрешка: открой одну – внутри другая, в той – еще одна, и так дальше и дальше.

– Но Танмэй Гупта у нас все-таки есть, – сказала администратор, когда они собрались уходить.

Дэвид остановился:

– Ну да. Он нам и нужен.

– Но он не доктор.

Дэвид пожал плечами:

– Я с ним никогда не встречался.

– Вам повезло. Он как раз здесь, в 101-й. Я его к вам приведу.

Она вышла из кабинета и через минуту вернулась с мальчиком, которому на вид было лет тринадцать.

У Дэвида закружилась голова. Стоящий перед ним мальчик несомненно не был человеком с картины, но что-то в нем было знакомое. Это было даже не дежавю, а как будто воспоминание о воспоминании во сне. Все это было очень похоже на мозговую бурю во время ривертиновой ломки. Реальность словно превратилась в заново проживаемое воспоминание.

– Ты – Танмэй Гупта? – спросил Дэвид.

– Да, сэр, это я, – проговорил мальчик с сильным индийским акцентом.

– Твоего отца зовут Танмэй? У него есть докторская степень?

Танмэй покачал головой:

– Нет, сэр. Моего отца зовут Бевин. Он проживает в Бомбее.

– Сколько тебе лет? – спросил Таннер, поднеся ручку ко рту.

Танмэй засмеялся:

– В этом году исполняется шестнадцать. Я окончил среднюю школу в Бомбее, когда мне было четырнадцать.

– А ты никаких других Танмэев Гупта не знаешь? – спросил Дэвид.

– Нет, сэр. То есть не в Америке. У нас дома это распространенное имя.

– Чудно́. Понимаешь, я писатель. И занимаюсь убийством этого парня из Акрона. У него… да, знаю, это покажется немного странным… но у него в подвале была картина с каким-то доктором из Кейс-Вестерн по имени Танмэй Гупта.

– Я не знаю никого из Акрона. Извините.

– Ничего страшного. Может, это не Кейс-Вестерн. Может, я университеты перепутал.

Но он знал, что это не так. На фоне портрета было именно здание Гери. Нет, на картине точно здание Кейс-Вестерн. И разве человек, изображенный там, не был похож на этого мальчика? Они – родственники? Дэвид пытался найти происходящему какое-то объяснение, но вместо мыслей в голове гудел белый шум. Мозг не справлялся с задачей.

– Рад был познакомиться с вами, – сказал Танмэй, протянув Дэвиду руку и уже собираясь уходить. – Сожалею, что не смог вам помочь.

– Из чистого любопытства. Что ты изучаешь здесь, Танмэй?

– Я изучаю гибернационный цикл, спячку цикад: как работают их биологические часы, как они выживают в течение семнадцати лет под землей, прежде чем вылезти наверх. Не уверен, что эта информация чем-то поможет вашему убитому из Акрона.

– Нет. Полагаю, что нет. Я только полюбопытствовал.

Танмэй кивнул:

– Конечно, когда-нибудь моей работе найдется применение в жизни.

Похоже, у этого парня тоже была своя страсть.

– И что это будет за применение?

– Если мы поймем механизмы гибернации, сможем их использовать применительно к человеку. Например, до Марса лететь очень долго. Астронавтам нужно очень много есть. Но если их заставить все время спать, можно сэкономить много припасов, не говоря уже о том, что сократится вредное воздействие на их организм замкнутого пространства.

По спине у Дэвида пробежал холодок.

– Это будет похоже на кому, – сказал он.

– Нет-нет, совсем не похоже. Кому мы уже умеем искусственно вызывать. Но пациентов, находящихся в коме, нужно кормить. При настоящей гибернации метаболизм замедляется и телу нужно очень мало энергии, чтобы выжить. Эту энергию можно извлечь из самого тела или из жидкого раствора питательных веществ, в который тело погружают. Мы все когда-то проходили через это. В материнской утробе.

– Ни за какие деньги не стал бы пробовать что-нибудь подобное, – сказал Дэвид.

Танмэй улыбнулся:

– Тогда я не позвоню вам, когда буду искать добровольцев.

Глава 11

О чем не говорила Элизабет

– Ну же, давайте! Мы тут все как на иголках, – сказал Сайненбергер, рассеянно потирая лысую голову, словно пытался как-то уложить абсурдную историю Дэвида внутри собственного черепа. – Что сказал вам человек на яхте? Что он вас не убил – это понятно. Постойте, а что вообще случилось с пленкой? Про нее я чуть не забыл. Она была у вас в руках, правильно?

– Да.

– И где она?

– Я не знаю.

Дэвид взглянул на Руссо и с удивлением обнаружил, что тот улыбается. Руссо кивнул Дэвиду и с оживленным видом повернулся к помощнице. Женщина тут же поспешила из зала. У Дэвида не было ни малейшего представления, чему вдруг так обрадовался Руссо. Ему же по-прежнему казалось, что Сайненбергер развлекается, потроша его самого и иск штата к Райли Тримблу.

– Ну? – спросил Сайненбергер. – Продолжайте ваш рассказ.

Дэвид откашлялся. Пока судья Сигел сморкался в носовой платок, Руссо сделал быстрый жест руками, словно растягивал кусок теста. Тяни время!

– Он попросил не светить ему в глаза, так что я, собственно, так и не увидел его лица, – сказал Дэвид.

Сайненбергер закатил глаза.

– Ну, разумеется, – сказал он.

– Дай мне пленку, сказал этот человек. Дай…

* * *

– …Мне пленку.

Дэвид передал катушку старику, стоявшему в темноте каюты, по пути намеренно с шумом задев тумбочку. Оставалось лишь надеяться, что тот не разгадал его фокус и не расслышал за грохотом короткое «хрусть».

– Как ты это нашел? – спросил старик. – Откуда ты узнал?

Дэвид молчал.

– У меня пушка. Говори.

– Нет, – сказал Дэвид.

Неизвестно, вооружен ли старик на самом деле. Вполне возможно, подобные типы носят оружие и готовы пустить его в ход. Но голос у этого человека был слабый – таким говорил дед Дэвида, взобравшись вверх по лестнице. В настоящий момент в руках у этого человека ничего не было – Дэвид видел их обе, и одна из них была занята катушкой. Может, его пистолет за поясом? Но как быстро он сможет его выхватить?

Тут старый извращенец почуял нерешительность Дэвида – и бросился на него. Катушка упала на палубу, и старик костлявыми руками схватил Дэвида за горло. Сам он, может, и был слаб, но руки у него были очень даже сильные. Дэвид не мог дышать. Длинные ногти старика впивались в шею.

– Убей его! – заорал Брюн. На этот раз Дэвид слышал его голос не в мозгу, а наяву. – Убей его! Убей его!

– И убью! – кряхтел старик, наваливаясь на него. Дэвид ощутил, как у противника встает под тонкими брюками.

Дэвид разорвал на нем рубаху, пытаясь вцепиться в грудь, безволосую, да еще и скользкую, вероятно от какой-то мази. Не за что ухватиться. И не лягнешь – старик припер его к комоду. Единственное, что он смог придумать, – сжал соски старика и крутанул их.

Старик взвизгнул и отпустил Дэвида. Как только руки-клешни перестали сжимать горло, Дэвид отпихнул его. Старик отлетел к стене. Дэвид метнулся к двери, старик устремился за ним. Времени остановиться и подобрать пленку не было. Дэвид побежал к трапу.

– Не-е-ет! – завопил старик. Это был истошный вопль сумасшедшего.

– Ах ты сука! – крикнул Брюн.

– Прости-и! – взвыл старик, и на секунду Дэвид подумал, что тот обращается к нему. – Прости меня, Бизл! Он слишком сильный! Я говорил тебе, он слишком сильный! Нет! Пожалуйста, не надо, Бизл!

Дэвид соскользнул по трапу так поспешно, что споткнулся и, пролетев несколько футов, жестко приземлился задницей на причал. Не оглядываясь, он побежал к машине, тяжело дыша и опасаясь, что вот-вот его хватит сердечный приступ. Он бежал, сжимая в кармане свое сокровище. Тот самый трюк с комодом, о котором не догадался старик, позволил Дэвиду оторвать в темноте четыре первых кадра пленки.

* * *

На полпути к Акрону Дэвид заехал в «Макдоналдс». Там он заперся в туалете, вынул обрывок пленки и просмотрел ее на свет.

Четыре кадра мелькнули перед его глазами, как картинки в зоотропе. Четыре стоп-кадра гнусного злодеяния, что свершилось в прошлом и уже не могло быть предотвращено. Только четыре картинки. Но этого достаточно. Они сидят на кушетке. Сара у него на коленях, трусики с нее сняли. Ее голова отклонена в сторону от камеры, видны только подбородок и часть щеки. Но это она, в этом нет сомнения. Так же как и в том, что с ней Тримбл. Он смотрит в камеру и ухмыляется.

* * *

На следующее утро Элизабет поцеловала его в лоб, уходя на работу. Она не спросила, где он был всю ночь. Они отдаляются друг от друга, он это чувствовал. При том, как развивались события, расставание стало неизбежным.

Дэвид смотрел, как она выходит из спальни, и думал: это последний раз, когда он ее расстроил, или будет еще один шанс, прежде чем Элизабет решит, что с нее хватит, и уйдет от него обратно к Кристоферу Пайку?

Выход только один, шепнул Брюн. Ему показалось или этим утром голос слышался не так отчетливо, как прежде? Да, пожалуй, что так. И к тому же он снова звучал лишь в голове у Дэвида, а не в ушах. И в тоне угадывалось отчаяние.

Тело Дэвида уже напряглось, готовясь пережить еще один день с Брюном. Он свесился с кровати, порылся в карманах валявшихся на полу джинсов и снова откинулся на подушки, уже с пачкой своих ментальных «Мальборо». Он сунул отраву в рот, представляя, как прикуривает, вдыхает никотин, смолу и формальдегид. И когда Брюн снова заговорил, голос его доносился словно из дешевого транзисторного приемника:

Прыгни с моста, Дэвид. Это как будто летаешь.

Именно в этот момент Дэвид принял решение уйти из газеты. Сделать первый шаг на пути спасения души.

Он ехал в Кливленд, настроив радио на местные новости. И не удивился, услышав: «Этим утром аварийные команды были вызваны на пожар, произошедший на причале Эджуотер. Огонь уже уничтожил три большие яхты, включая яхту отставного окружного шерифа Грегори О’Рейли. Пока еще неизвестно, что вызвало огонь, вспыхнувший около трех часов утра. По неподтвержденным данным, О’Рейли постоянно проживал на своей яхте. Его семья отказалась от комментариев».

В редакции «Индепендент» была обычная суета: корректоры и обозреватели торопились сдать в печать свежий номер. Обычно эта суматоха увлекала Дэвида. Ему нравилось воображать, как он триумфально проходит по редакции «Дейли плэнет» в тот день, когда предатели с Криптона нападают на Метрополис, и только у него есть эсклюзив от Человека из стали. Но сегодня он как будто не слышал рабочего гула. Он больше не был частью этого мира.

– А ну иди сюда, засранец! – заорал Энди.

Дэвид вошел в его кабинет и закрыл за собой дверь.

– Где ты, гребаное чудо, пропадал? – спросил Энди. – Где статья? Я очень надеюсь, что ты мне ее сейчас вынешь из своей сумочки, потому что – какого хрена? Нам еще первую полосу верстать, а в полдень вся эта красота должна быть в типографии.

– Я увольняюсь, – сказал Дэвид.

Энди пару секунд бессмысленно смотрел на него, как будто внутри редактора случилось короткое замыкание. Потом заулыбался.

– Ага! Твою мать, ты даешь! Неплохо, неплохо. Позабавил.

– У меня нет для тебя материала, Энди.

– Ладно, кончай, мужик. Хочешь, чтобы у меня был сердечный приступ?

Он ничего не ответил. Просто стоял и ждал, пока до Энди не дойдет. Внезапно Дэвид почувствовал такую слабость, будто из него вынули все кости и организм теперь держался на соплях и честном слове. Энди вскочил и обошел стол. «Приехали, – подумал Дэвид, – сейчас он мне врежет».

– Засчитываю тебе очки за то, что пришел сюда и объявил это мне в лицо, – сказал Энди сквозь сжатые пожелтевшие зубы. – Но все, что ты заработал, – это тридцать секунд форы. На твоем месте я бы уматывал.

* * *

– Ты почему дома? – спросила Элизабет, вернувшись и обнаружив его на диване в полпятого вечера.

На ней было изумрудно-зеленое открытое платье, на плечи – в уступку школьным правилам – наброшена кофта. Шея в красных пятнах. Обычно только он делал с ней такое. Она, наверное, слишком быстро поднималась по лестнице, сказал он себе.

– Где ты была? – спросил он как бы между прочим.

Она мотнула головой:

– Учительское собрание. Так что у тебя случилось?

– С «Индепендент» – все.

– Тебя уволили?

– Сам ушел.

Элизабет обежала вокруг стола, прыгнула на диван, где Дэвид смотрел повтор «Нераскрытых тайн», и прижалась к нему.

– Я так счастлива, Дэвид. – Она поцеловала его. – Не можешь себе представить.

– Правда, придется написать еще один очерк, – сказал он. – Нужно что-то делать с этим Брюном.

Элизабет с тоской посмотрела на него:

– Ненавижу этот очерк. Ты сам не свой с тех пор, как принес эту коробку домой. – Она обхватила его голову руками и развернула к себе: – Зачем тебе нужно погружаться в этот мир?

– Этот мир – реальность.

– Нет, это не реальность. Это как молния. Если общаться только с теми, кого ударила молния, начнешь думать, что всех людей на свете бьет молниями.

– Этот парень все еще на свободе. Тримбл.

– Пусть им занимается полиция.

– Полиция мне не верит.

– Тогда обещай мне, что это будет в последний раз, – сказала она. – Когда закончишь, больше никогда не будешь писать о таких вещах.

Сознавая, что лжет, Дэвид сказал все-таки:

– Обещаю.

* * *

Первое, что он сделал на следующее утро, – поехал в департамент полиции Медины и вручил обрывок пленки сержанту Бойлену. Еще полтора часа он провел там, объясняя Бойлену в деталях, как завладел этой пленкой. Пришлось вызвать помощника окружного прокурора. После того как Дэвид пересказал ей всю эту историю, она милостиво согласилась не привлекать его за препятствование правосудию, то есть за вторжение на возможное место преступления и за то, что он порушил к такой-то матери принятую процедуру задержания подозреваемого.

– Вы меня еще не убедили, – сказал Бойлен. – Все это доказывает только, что Тримбл – отморозок. Лицо девочки разглядеть нельзя. Нельзя даже сказать, ребенок ли это. Ее грудь не обнажена. Не уверен даже, что это порнография.

– Мы никогда не сможем представить это в суде, – сказала помощник прокурора. – Вещдок получен некорректным путем. Вот почему репортеры не должны изображать из себя копов. Оставшаяся часть пленки наверняка уничтожена при пожаре.

– Мы поработаем над этим, – заверил его полицейский.

Такого ответа и ждал Дэвид – толчка, необходимого для того, чтобы превратить эту историю в книгу. Ему придется преследовать Тримбла самому, единственным доступным ему способом – при помощи слов.

И потому из полицейского участка Дэвид поехал в ближайший «Барнс энд Нобл». До этого мысли о документальной книге его не посещали. Подростком он упивался всевозможной фантастикой от Толкиена до Кинга и мечтал когда-нибудь написать что-то подобное. Окончился этот почин пылящейся в шкафу папкой отпечатанных на машинке эпигонских рассказов. Дэвид знал, что может годами долбиться в стены в тщетных поисках агента. В колледже преподаватели не скупились на страшилки о том, как трудно новичку заинтересовать издателей. Но Дэвид надеялся проскочить, даже если придется ограничиться местными издательствами.

На местном книгоиздательском рынке заправляли три компании. Он отыскал контактные данные главных редакторов на их сайтах и послал им запросы, как только вернулся домой. Местные издатели с большей готовностью дадут шанс начинающему писателю – подсказывала Дэвиду интуиция. И интуиция не подвела. Он получил предложения от всех трех, но остановился на «Шеппард паблишинг», главным образом из-за того, что ему понравился дизайн обложки их серии о привидениях.

На следующий день Пол Шеппард угостил его ланчем в китайском ресторанчике на восточной стороне и внимательно выслушал рассказ об убийствах Дженнифер Пул, Донны Дойл и Сары Крестон, об аресте Ронила Брюна, обвинении его в изнасилованиях и казни через смертельную инъекцию за убийство Сары и напоследок – о найденных им доказательствах причастности к убийствам друга Брюна, Райли Тримбла.

Когда Дэвид закончил, Пол присвистнул:

– Хорошая история. Длинная. На нее у вас уйдет, думаю, месяцев девять.

Дэвиду хватило трех.

Он задал себе дикий, убийственный темп. Главное – избавить душу от Брюна. Писательство стало чем-то вроде изгнания дьявола. Дэвид начал с десяти страниц в день, а под конец выдавал уже по пятнадцать. Его восьмичасовая смена начиналась, когда Элизабет засыпала. Она никогда не видела его за работой.

Голос Брюна сразу же начал ослабевать и через две недели совсем исчез. Все реже мучили ночные кошмары. Дэвид набрал около двадцати фунтов веса – в немалой степени благодаря тому, что ночью, бывало, писал в ресторанчике «Стейк энд шейк»; оказалось, «в измененном писательском сознании» ему ужасно хочется жирной пищи.

19 июля 2007 года Дэвид закончил. Пятьсот страниц. Самый длинный текст в его жизни. Дэвид понятия не имел, насколько это читабельно. И не собирался показывать рукопись Элизабет. Мерзкий внутренний голос – на этот раз его собственный – уверял, что книгу сочтут бредом сумасшедшего, манифестом террориста. Пол, скорее всего, пробежит глазами пару страниц и спросит, не розыгрыш ли это.

Дэвид скопировал текст на диск, распечатал книгу на бумаге и отправил все это Полу. Тот не отвечал три недели. Дэвид уже уверился, что издатель и вправду посчитал рукопись домыслами психа, но тут позвонил телефон, и помощница Пола, Хезер, попросила его приехать в Кливленд.

– Печатаем четыре тысячи экземпляров, в твердом переплете, – сказал Пол, хлопнув Дэвида по спине, когда он вошел в его офис в старом фабричном здании рядом с Чайна-тауном. – Не знаю, пойдут ли продажи. Это не то, чего обычно ждут фанаты криминальных журналистских расследований, кому-то книга может и вовсе не понравиться. Но критики на этот раз окажутся на нашей стороне. Уверен, они будут в восторге.

– Да?

– Там вы рассказываете, как эта история испортила ваши с женой отношения. На людей такое действует. Но есть одна вещь…

– Какая?

– Нам придется как-то назвать старика на яхте.

– Вы имеете в виду – не О’Рейли?

– Неизвестно, точно ли его вы видели.

– Это была его яхта.

– Может быть, – сказал Пол. – Но он жив, знаете ли. Он выжил после пожара, его нашли, когда он бродил по Лейквуду, и поместили в психиатрическое заведение, но он все-таки может подать в суд. Более того, вы не видели его лица.

– Это правда, не видел.

Они остановились на кличке в духе старомодного детектива – «мистер Шэдоу»[4]. Дэвиду она не нравилась, но он согласился. Согласился он и на аванс в 2500 долларов, полученный от Пола в тот же день. Часть денег он потратил на ужин с Элизабет в ресторане.

Дэвид давно уже поверил, что голос казненного насильника – это лишь его смятенное подсознание. Но той же ночью капкан Брюна снова захлопнулся.

* * *

Это случилось, когда они занимались сексом.

Элизабет сидела у него на коленях, полностью обнаженная, за исключением полосатых носочков. Она отклонялась назад так, чтобы он мог видеть, как ее упругое тело движется вверх-вниз. Ее груди вздымались и опускались, бледные соски набухли и покрылись капельками пота. Она полузакрыла глаза, наблюдая за тем, как он проникает в нее.

Он будто споткнулся.

Только что он сидел на краю кровати, внутри ее, Элизабет. И вот он будто оступается на ходу. Так бывает, когда засыпаешь и вдруг вздрагиваешь, внезапно проснувшись. Только он не просыпался – он падал. Он видел, как Элизабет словно исчезает в каком-то темном тоннеле. Нечто подобное уже фиксировало его сознание, когда, увлеченный работой, он не видел ничего вокруг, кроме написанных им строчек. Но в этот раз все было куда серьезнее. Он попробовал шевельнуть рукой, и не смог. Пытался заговорить, но не издал ни звука.

«Меня хватил удар», – подумал он.

Но тут он увидел, как шевелится его рука. Не та, которой он пробовал двигать, не правая. Он будто наблюдал со стороны, как его левая схватила грудь Элизабет и грубо сжала. Она застонала громче.

– Хочу тебя связать, – услышал он собственный голос. – Хочу, чтобы ты умоляла о пощаде. Скажи, что ты тоже хочешь.

Его голос звучал необычно. Какой-то скрипучий, гнусавый. Голос бухгалтера.

– Скажи, что хочешь.

– Да! – отважно сказала она.

Что за хрень происходит, кричало все в нем. Что за гребаная хрень?

– Иди сюда, – прошептал он.

Дэвиду оставалось только наблюдать, как его тело выходит из нее, встает с постели и тянет Элизабет за собой. Достает из шкафа галстуки, связывает запястья жены. Туго затягивает узлы. Еще одним галстуком завязывает ей глаза. Заставляет ее стать на колени в кровати и привязывает к каркасу. Шлепает ее по заду с такой силой, что на нем остается багровое пятно. Элизабет закусывает губу и стонет.

Его тело подошло к окну у кровати и отдернуло занавеску. И тут кровь у Дэвида заледенела – он увидел огромный грузный силуэт стоящего в темноте под окном бродяги. В слабом свете ночника из их спальни было видно его лицо. Во рту у бродяги торчал единственный оставшийся зуб. На одном глазу было бельмо, другим он жадно уставился на обнаженную женщину, привязанную к кровати.

Рука Дэвида потянулась к полу. Там лежал ремень.

– Трахни меня, – сказала Элизабет.

– Сейчас, – прошептал он.

Он хлестнул ремнем по ее ляжкам.

– Дэвид! – У нее перехватило дыхание. – Дэвид, не так сильно!

Он ударил ее снова.

– Ой! Дэвид!

Я ей сейчас кровь пущу, – сказал у него в мозгу голос Брюна. – А ты будешь смотреть.

Только это был не Брюн – Дэвид точно это знал. Ни призрак этого ублюдка, ни его собственное больное воображение не были на такое способны. Есть два объяснения, и оба одинаково пугающие. Либо это психоз, либо…

Ну, скажи это слово.

…Одержимость. Он попал под власть темной силы, что обитает в коробке Брюна. Силы, которую зовут…

Бизл.

Его левая рука между тем тянулась к оконной задвижке.

Дэвид сосредоточил все свои силы на этой руке – на руке, которая открыла окно и распахнула его навстречу чудовищу из темноты. Он пытался вновь овладеть своей рукой, как пытается пошевелить пальцами паралитик. Он попал в ловушку, оказавшись запертым в своем теле без какой-либо возможности контролировать себя – такой сторонний наблюдатель чужого сознания, что управляет его плотью.

Бродяга сунулся в окно и потянулся к Элизабет. От него несло гнилью, и Дэвид знал – где-то в этой замызганной черной куртке спрятан нож.

НЕТ!

С безумной решимостью он, внутри себя самого, шагнул вперед и почти физически ощутил, как вытесняет из тела Другого. Дэвид навалился на бродягу, который уже наполовину пролез в окно. Тот, заворчав, в испуге отдернул руки. Дэвид захлопнул окно.

– Дэвид, какого черта ты там делаешь? – сказала Элизабет. – Ты окно открывал?

Потрясенный, все еще не уверенный в вернувшихся к нему двигательных навыках, Дэвид, ничего не говоря, быстро освободил жену. Элизабет сорвала повязку с глаз. Она была вся в поту и тяжело дышала от так и не получившего выход напряжения.

– Задерни шторы, – сказала она, обхватив руками грудь.

Дэвиду совсем не хотелось даже приближаться к этому окну… Но, убедив себя, что никакого чудовища снаружи нет, он все же смог задернуть занавески. Быстрый взгляд вниз ничего не обнаружил, кроме кустов и одинокого фонаря на другой стороне улицы, освещавшего парковку при софтбольном поле.

– Если хочешь завершить то, что начал, – я в игре, – промурлыкала она, опять прикладывая галстук к глазам.

Но Дэвид просто сидел на краю кровати, пока она, глубоко вздохнув, не отвернулась. Когда Элизабет заснула, он пошел в ванную и долго стоял под горячей водой. Но мрак водой не смоешь.

* * *

Утром, дождавшись, когда Элизабет уйдет на работу, Дэвид погрузил все досье Брюна в «санденс» и поехал к затопленной каменоломне во Франклин-Миллс, где летом подростки жгли костры. Когда-то здесь был общественный пляж, продавали еду и стояли вышки спасателей, но теперь киоск с закусками покосился, краска на стенах из белой превратилась в серую и облезла. Озеро Клейтор, так его называли. Теперь это была частная собственность. Подходящее место, чтобы избавиться от автомобиля. И для изгнания дьявола тоже подойдет.

С тщательностью шеф-повара, собиравшегося приготовить прощальный ужин, он набрал в окрестной роще наилучшего для растопки хвороста и соорудил погребальный костер из сучьев кедра и дуба. Он загорелся от первой же спички, и через несколько минут языки пламени уже взвились к небу. Дэвид вернулся к машине и отволок коробку к костру. Страница за страницей он скормил содержимое коробки огню, чувствуя, как с каждой уничтоженной бумагой к нему возвращается частичка мужества. А для того, что он собирался делать дальше, мужество было необходимо.

* * *

– Дэвид, послушайте меня, – сказала Афина.

Он позвонил ей на мобильный, упросил провести внеурочный, чрезвычайный сеанс, и она встретилась с ним, пожертвовав выходным.

– Посттравматическое стрессовое расстройство – серьезная вещь. Бывает, вернувшийся с войны солдат просыпается и обнаруживает, что нечаянно забил жену до смерти. При таком расстройстве потеря контроля над собой, или эпизодический психоз, который вы испытали прошлой ночью, – обычное дело. Ваша нейрохимия дала сбой, и одной терапией тут не поможешь.

– Не хочу превратиться в зомби, – сказал он. – И если это был психоз, как вы объясните появление бродяги? Что-то позвало его к окну.

– Дэвид, по всей вероятности, там не было никакого бродяги. Не было ни Брюна, ни Бизла. Этого нет в действительности. В вашей голове вы слышите ваш собственный голос. Это галлюцинации. Если позволить им прогрессировать, наступит время, когда вы будете не в состоянии отличить действительность от создаваемого вами вымысла. Мир ваших иллюзий незаметно вытеснит реальный. Вам нужна помощь, и немедленно.

– Как это сделать?

– Я хочу, чтобы вы вернулись в клинику Гленнс. На неделю как минимум. Есть новое лекарство, ривертин, перспективное в лечении депрессии и тревоги. Я участвовала в его пробном исследовании, и, если вы действительно хотите, чтобы вам стало лучше, я рекомендовала бы именно его. Это не тот препарат, что можно принимать время от времени. Ривертин сбалансирует ваши нейрохимические процессы, но потребуется определенный срок, чтобы машина заработала и ваш организм снова начал самостоятельно вырабатывать необходимые вещества.

– Какой срок?

– Годы, Дэвид. Годы.

– Я смогу писать?

Афина пожала плечами:

– Неизвестно. Здесь все очень индивидуально. Повлияет ли это на ваши мыслительные способности? Да, повлияет.

– У меня есть выбор?

– Разумеется, есть, Дэвид. Сегодня вы можете решить, хотите ли вы выздороветь. Или подвергнуть опасности ваших близких. Вы можете пустить это на самотек и ждать, пока не потеряете контроль над собой окончательно, пока не перестанете понимать, кто вы и где вы.

Он не заплакал. Не дождетесь.

– Хрен с ним. Давайте…

* * *

– …Начнем наше шоу, – сказал Дэвид в микрофон, установленный на свидетельском месте.

– Итак, вы вернулись в психиатрическую больницу, – сказал Сайненбергер. – Сколько вы там пробыли?

– Месяц.

– Месяц. Долго.

– Долго.

– Значит, вы находились в больнице, когда моего клиента арестовали, после того как «Индепендент», где вы раньше работали, опубликовала отрывок из вашей книги? Небольшое эссе, что покрыло позором прокурора округа Медина и вынудило генерального прокурора штата перенести процесс в Кливленд.

– Перед печатью Энди принес мне в палату текст, чтобы я просмотрел его в перерывах между лечебными процедурами.

– Вы полагаете, откровенность, с какой вы говорите о своем психическом расстройстве, заставит присяжных поверить вашим предыдущим заявлениям о мистере Тримбле?

– Не знаю, – сказал Дэвид.

– Но вы полностью признаете, что написали книгу «Протеже серийного убийцы» на пике сумасшествия, то есть прежде, чем обратились за помощью к врачу?

– Я лечился терапевтически.

– Но не принимали лекарств.

– Нет.

– И мы должны поверить человеку, которого его собственный врач предупреждал, что он может путать действительность с вымыслом… поверить в то, что вот этот человек и впрямь добивается истины?

– Я никогда ничего не выдумывал.

– Разумеется, нет, – сказал Сайненбергер. – Не намеренно.

Он повернулся к судье Сигелу:

– У меня все, ваша честь.

Руссо встал.

– У вас вопросы? – Сигел кивнул ему.

Когда Руссо вышел из-за стола, вернувшаяся помощница вручила ему конверт. Руссо передал его Дэвиду.

– Дэвид, откройте, пожалуйста, этот конверт и объясните присяжным, что внутри.

Дэвид открыл конверт и вытряхнул из него кусочек шестнадцатимиллиметровой кинопленки, четыре кадра.

– Возражаю! – завопил Сайненбергер. – Это спорное и предвзятое доказательство. Нельзя определить, что за девушка на пленке и сколько ей лет.

– Вы предоставили нам такую возможность, Терри, – парировал Руссо. – Мы не собирались предъявлять это в качестве вещественного доказательства. Но коли вы пошли таким путем, пусть присяжные сами решат, что изображено на пленке.

– У вас было много вариантов, – сказал Сигел Сайненбергеру. – Не знаю, почему вы выбрали именно этот, но дело сделано. Вернитесь на свое место. Возражение отклоняется.

Сайненбергер принялся рыться в бумагах на своем столе.

Сигел повернулся к Дэвиду:

– Мистер Нефф? Мистер Руссо спросил, узнаете ли вы предмет у вас в руках. Прошу ответить на этот вопрос.

– Это кусочек пленки, который я оторвал от катушки, что была на яхте. Это четыре кадра шестнадцатимиллиметровой кинопленки, где ясно видно Райли Тримбла, который занимается сексом с девушкой-блондинкой, по виду несовершеннолетней. Я полагаю, что эта девушка – Сара Крестон.

* * *

Через два дня после визита в Кейс-Вестерн Дэвид посадил Таннера в «жук», и они поехали в Лейквуд, что на другой стороне Кливленда. Ехать предстояло минут сорок пять, и, чтобы мальчик не скучал, Дэвид взял с собой пару видеоигр и кое-что пожевать. Дэвид хотел познакомить сына с дедушкой и бабушкой, мамой и папой Элизабет, которых сам никогда не видел.

Все устроила тетя Пегги, сестра матери Элизабет. С большой радостью. «Это следовало сделать, когда Лиззи была еще жива», – заметила она, подспудно намекая: в том, что этого не произошло раньше, отчасти виноват Дэвид. Он не стал ей говорить, что истинная причина поездки – не столько воссоединение семьи, сколько тайна похищения Элейн.

О’Доннеллы по-прежнему жили в Эджвуде, в трехэтажном доме в колониальном стиле, где Элизабет провела одиннадцать лет, а Элейн десять. Он стоял на западной окраине Лейквуда, недалеко от парка. Плющ оккупировал три четверти фасада дома, а в самые жаркие месяцы года его укрывали в своей тени гигантские дубы. Сейчас, в октябре, спасаясь от холодного ветра с озера Эри, окна в доме уже заклеили и закрыли ставнями.

– Вот мы и на месте, дружище, – сказал Дэвид, останавливая машину.

– Они похожи на маму? – с любопытством спросил Таннер. Он уже отстегнул ремень и выбрался наружу.

– Не знаю, – ответил Дэвид, догоняя его и беря за руку.

Бесстрашие Таннера впечатляло. Он не испытывал никакого смущения от предстоящей встречи. Что, без сомнения, облегчало дело.

– Я никогда их не видел.

Даже на фотографии, сообразил Дэвид.

В дверях стоял отец Элизабет, Майк, – высокий, с густой седой шевелюрой, в красной вязаной безрукавке поверх рубашки, штанах хаки и домашних туфлях. На вид Дэвид дал бы ему лет шестьдесят пять. Видный мужчина. И явно любящий детей.

– Здорово! – сказал он, присев перед Таннером на корточки.

– Здравствуйте, – сказал Таннер.

– Ты выглядишь точно как мой младший брат Тим.

– Сколько ему лет?

– Ну, сейчас пятьдесят восемь.

– Я правда выгляжу таким старым?

Майк засмеялся:

– Нет. Я хочу сказать, ты выглядишь, как он давным-давно, когда мы были маленькими.

– Ну, я не маленький, – сказал Таннер, который беспокоился о своем небольшом росте, особенно когда находился среди сверстников. – Я гораздо выше некоторых ребят.

– Конечно, выше, – сказал Майк. – Теперь вижу. – И, обратившись к Дэвиду, добавил: – Вижу, у него по наследству от Элизабет острый язычок.

– Это точно, – согласился Дэвид, протягивая ему руку.

Майк ответил твердым рукопожатием. Они посмотрели в глаза друг другу.

– Заходите и знакомьтесь с Абигайл, – сказал Майк. – Она в доме.

Он провел их через большую гостиную, где стояли электронный рояль, два дивана и раскладной карточный столик, явно совсем недавно служивший полем для покерной баталии.

– Твоя мать была отличной пианисткой, – сказал Майк Таннеру и скользнул пальцами по клавишам, проходя мимо инструмента. – Ты сам играешь, Таннер?

– Нет, – сказал тот. – У меня есть магнитофон. И губная гармошка. Я могу играть первый такт «Лестницы в небо» на гитаре, но папа должен помогать.

– Что ж, значит, основам ты обучаешься.

За гостиной располагалась столовая, бо́льшую часть которой занимал огромный полированный стол орехового дерева в окружении плетеных стульев с высокими спинками. На дальней стене красовалась абстрактная картина.

За столовой шла кухня: высокий потолок, две плиты, две посудомойки, два стола-стойки, в стене – встроенные холодильники за деревянными дверцами.

– Неужели вы здесь ни разу не заблудились? – спросил Таннер.

– Однажды, – сказал Майк. – И все еще ищу выход. Так что скажи, если найдешь.

Дверь в противоположном конце кухни привела их на современного вида застекленную террасу. Там, в плетеном шезлонге, завернувшись в толстое одеяло, с зачитанной «Бессмертной жизнью Генриетты Лакс» сидела Абигайл.

– У нас гости, – сказал Майк.

Абигайл выпрямилась и посмотрела на внука. Худая, длинные костлявые руки. Волосы с рыжиной закручены в пучок при помощи китайских палочек для еды. Дэвид заметил сходство с Элизабет – во впалых щеках и маленькой верхней губе. Сквозь очки в тонкой оправе Абигайл строгим взглядом окинула Таннера.

– Иди-ка сюда, молодой человек, – сказала она, указывая сморщенным пальцем на пол перед шезлонгом.

Таннер, секунду поколебавшись, подошел к ней.

– Повернись кругом.

Таннер повернулся. Когда он оказался к ней спиной, Абигайл подмигнула Дэвиду.

– Дай посмотрю твои зубы.

Таннер открыл рот и покрутил головой.

– Нормальные зубы? – спросил он.

– О да, – ответила она. – Можно не беспокоиться. Теперь скажи мне, малыш, ты знаешь какие-нибудь стихи? Я обожаю поэзию. От хорошего стихотворения у меня теплеет на сердце…

– Просто хотел сказать – я съел те сливы, что ты оставила в леднике и, наверное, берегла для завтрака. Прости – они были бо-жест-вен-ны, такие сладкие и холодные.

Еще пару секунд Абигайл продолжала делать строгое лицо, но потом рассмеялась.

– Блестяще, – сказала она, погладив Таннера по щеке. – Уильямс один из моих любимых.

– Вы правда моя бабушка? – спросил Таннер.

– Да.

– А почему я вас раньше не видел?

– Очень хороший вопрос, на который нет хорошего ответа. Глупые взрослые. Глупые-глупые взрослые с их глупыми-преглупыми взрослыми проблемами. Давай договоримся, Таннер. Когда-нибудь я тебе все расскажу. Но сейчас мне нужно поговорить с твоим отцом. Мне нужно поговорить с ним об этих глупых взрослых вещах, пока не поздно. Потом мы все поужинаем. Но на пару минут, как думаешь, не сходить ли тебе… с дедушкой? Он хочет показать тебе бильярд внизу.

– Играл когда-нибудь на бильярде? – спросил Майк.

– Никогда, – сказал Таннер.

– Тогда покажу тебе кой-какие приемчики.

Майк протянул руку, и Таннер, не задумываясь, взялся за нее и вышел с дедушкой с террасы.

Когда они ушли, Абигайл повернулась к Дэвиду и сняла очки:

– По пути сюда вы проходили мимо стойки с вином. Там над ней штопор. Принесите нам какого-нибудь красного.

Дэвид повиновался. Когда он вернулся, Абигайл прикуривала от спички тонкую сигаретку.

– Вы курите, Дэвид?

Он покачал головой.

– Это хорошо. Вредная привычка. Особенно если в доме дети.

Он налил ей и себе вина, затем сел в кресло напротив. Абигайл докурила сигарету, глядя на озеро за стеклом, как будто ждала, что сейчас в бухту войдет слегка припозднившийся «Эдмунд Фицджеральд» с грузом железной руды. Она взяла стакан дрожащей рукой и поднесла ко рту.

– Оглядываясь назад, Дэвид, я больше всего жалею, что не рассказала вам в свое время о депрессиях и самоубийствах, которым подвержено наше семейство. Если бы успела, может, вы бы и распознали признаки…

– Меня самого лечили от посттравматического стрессового расстройства. Я не распознал бы эти признаки, даже если бы Элизабет написала их у себя на лбу. Видел, она грустит, но думал, что это обычное послеродовое. А потом она умерла.

Абигайл кивнула:

– Мой дядя Стивен был настолько непоколебим в своем намерении, что принял пузырек аспирина, завязал петлю на шее, забрался на стропила в амбаре и выстрелил себе в лицо из трофейного немецкого пистолета, который привез со Второй мировой войны.

Дэвид ждал. Нужно дать ей выговориться, прежде чем задавать вопросы.

– Между прочим, я читала вашу книгу. И смотрела посвященную этой истории телепрограмму по Эн-би-си. А она вашу книгу читала?

– Нет.

– Слишком болезненная для нас обоих тема, – кивнула Абигайл и отпила вина. – Вы даже не представляете, как я рада, что наконец познакомилась с Таннером. Знаю, вы, наверное, меня ненавидите. Это не страшно.

Он пытался ответить, но Абигайл отмахнулась:

– Молчите! Я знаю, и все. Они были однояйцевые близнецы, Дэвид. Она выглядела в точности как Элейн. Невыносимо каждый день видеть перед собой лицо мертвой дочери. Но еще хуже обстояло с голосом. Каждый раз, когда я слышала, как Элизабет играет в соседней комнате, разговаривает со своими игрушечными лошадками, мой разум настаивал, что это Элейн, что она вернулась и что ее похищение было просто дурным сном.

– Элизабет догадывалась, почему вы так себя вели, – сказал он. – Но не принимала этого. Не думаю, что и я бы смог.

– Интересно, – сказала Абигайл, глядя на него почти с любопытством. – Вы бы, мне кажется, смогли, если бы оказались в таком же положении. Сами удивились бы.

– К счастью, мы этого никогда не узнаем, – сказал он.

Абигайл отвела взгляд.

– Вас приперли к стенке в Акроне, – сказала она. – Хоть газеты почитать, хоть блоги. Вам что, предъявят обвинение в смерти этого человека?

– Не знаю. Не думаю. Есть более подходящий подозреваемый. А я не убивал, если вы об этом.

– В одном блоге пишут, что полиция нашла где-то в доме этого человека отпечатки пальцев Элизабет.

– Это правда.

– Моя дочь изменяла вам, Дэвид?

– Я так не думаю. Не знаю.

– Вы бы разозлились, если изменяла?

– Конечно. Но не убил бы его. И пытаться бы не стал.

– Когда сестра позвонила и сообщила, что вы хотите встретиться, я сказала Майку, что на самом деле вы хотите расспросить меня об убийстве Элейн. Он ответил, что у меня паранойя и вы лишь хотите познакомить Таннера с нашей семьей. Я была права, не так ли?

– Вы были правы.

– Вы думаете, человек, который убил мою Элейн, тот же, кто стрелял в Старика с Примроуз-лейн?

– Возможно. Я нашел некоторые доказательства того, что кто-то пытался выследить Старика с Примроуз-лейн. Кто-то, подходящий под описание похитителя Элейн. Я почти уверен, что Старик с Примроуз-лейн спас жизнь Элизабет, когда вмешался, но спасти Элейн он не успел.

– Еще одна тайна, – сказала она. – Я так и не смогла помочь полиции. Элизабет говорила вам об этом?

– Она об этом никогда со мной не говорила.

– Я не могла сообщить полиции ничего существенного. Так они мне сказали. Думаю, сама виновата, перебрала лишнего в тот день, не могла даже вспомнить, как Элейн была одета.

– Не думаю, что преступник просто воспользовался случаем, – сказал Дэвид. – Он поджидал их в парке. Знал, что они придут. Наверное, они ходили туда каждый день после школы.

– Они все время проводили в парке.

– Он все-таки пересекался с вашими дочерьми еще до похищения. Думаю, ему нравились рыжие, и однажды он заметил где-то на улице Элейн и Элизабет и нацелился на них.

– Вот и ФБР того же мнения.

– Чем занимались девочки на той неделе, до того, как схватили Элейн? Ну, не знаю, может, вы как-то изменили обычный распорядок, ездили туда, куда обычно их с собой не брали, – в химчистку, в аптеку?

Абигайл покачала головой:

– Ничего такого. Дважды в неделю они ходили плавать. По субботам – на гимнастику. На той неделе мы покупали им наряды для школьных фотографий. Но они всегда ездили в магазин вместе со мной. Вечером накануне похищения мы ходили есть мороженое. Знаю, что полиция опрашивала всех, кто мог их видеть в те несколько недель, до того, как он увез Элейн.

– Установили подозреваемых?

– Неофициально.

– Неофициально?

– Был человек, который кое-что делал у нас по дому за несколько месяцев до того, как это случилось. Собственно говоря, он построил террасу, на которой мы сейчас сидим. Он и его бригада. Кажется, когда-то он очень успешно работал консультантом в Индонезии. Первый, на кого я подумала.

– Почему?

– Жутковатый. Неразговорчивый. Это со взрослыми. Но когда девочки играли на улице, всегда находил повод с ними поболтать. Не женат. Живет в квартире в доме рядом с Роки-Ривер. Гарольд Шульте. Копы говорили с ним, и не раз.

– Что-нибудь они вам рассказали?

– Что у него были неприятности, когда он учился в школе, – разделся догола в школьном автобусе. Это все.

– Элейн вела дневник?

Абигайл покачала головой, но встала и подошла к комоду рядом с раздвигающимися стеклянными дверями. Открыла верхний ящик и, порывшись в нем, вытащила два предмета, после чего вернулась к Дэвиду.

– Элейн у меня была художником и поэтом, – сказала она, передавая ему листок из школьной тетради, исписанный неуклюжим детским почерком.

«Мертвая кошка», – гласил заголовок. «Мертвая кошка на дороге. Убита матерью-природой. Или, может быть, грузовиком».

– Это хайку.

– Да…

Абигайл вручила ему другой предмет – он уже видел его на стене в офисе Сэкетта.

– Это ее последняя школьная фотография.

– Они и правда так похожи! – Дэвид провел пальцами по черной царапине вверху снимка, думая об Элейн и Кэти. – И что, за все эти годы у вас не возникло никаких новых догадок? – спросил он. – Кто еще, по-вашему, мог это сделать?

Абигайл снова покачала головой:

– Вы же знаете, ведь даже тело не нашли, что все усложняет. Как хочется надеяться, что она все-таки жива. Но сердцем я знаю, что ее убили в тот же день, когда увезли. Чувствую. Майк не мог смириться с этим еще лет пять после того, как она пропала. Однажды мы прорыдали с ним всю ночь, после чего он перестал ее ждать. Мы оба согласились с тем, что наша дочь мертва. Хотите – верьте, хотите – нет, но проходит время, и надо встать и идти дальше, если можно так выразиться. Тут либо идешь дальше, либо умираешь. Боюсь, Элизабет мы в этой борьбе потеряли. К тому времени, как Майк и я пришли в себя, мы уже слишком долго жили с ней порознь. Я слишком стыдилась за себя, чтобы протянуть ей руку, а она упрямилась прийти ко мне.

Подавив слезы, она сунула в рот еще одну сигарету.

– C’est la vie[5].

Дэвид услышал, как закрылась входная дверь. Абигайл, вздрогнув, взглянула на него.

– Ждете гостей? – спросил он.

– Дэвид, выпейте еще. Вы думаете, что не смогли бы принять такое же решение, что и я тогда. Не отослали бы Элизабет только потому, что она похожа на свою покойную сестру, и, возможно, нашли бы в себе силы жить с этим.

– Я не понял, кто-то пришел? – Дэвид слышал приближающиеся шаги в столовой, постукивание высоких каблуков. Он обернулся посмотреть.

– В конце концов я привыкла к этому, – сказала Абигайл.

Легкой приплясывающей походкой она вошла в комнату. У Дэвида перехватило дыхание.

– Добрый день, – сказала она, улыбаясь из-под рыжей челки. – Привет, мам. Не знала, что у тебя гости.

– Дэвид, это моя дочь Элоиз, – сказала Абигайл. – Ей только что исполнилось двадцать. Она учится в Университете Огайо, но приезжает домой так часто, что мы могли бы и не платить за общежитие.

– Ну мама! – одернула ее девушка. – Кто твой приятель?

– Это Дэвид Нефф, муж Лиззи.

– О боже мой, – воскликнула Элоиз и сграбастала его в объятья.

Поразительно похожа на своих покойных сестер. Скулы повыше, брови потемнее, а губы попышнее – но он не мог не видеть ее сходства с женщиной, в которую влюбился в Кенте. Сходства непрошеного и неприятного.

– Я так рада встретиться с вами. И всегда хотела познакомиться с Лиззи.

– Их сын внизу, с папой, – сказала Абигайл.

– Да ты что! – Элоиз поцеловала мать и выбежала, крикнув: – Дэвид, не уходите никуда! Я сейчас вернусь.

Когда они снова были одни, Дэвид посмотрел на Абигайл, она – на него.

– Пегги никогда ничего о ней не говорила.

– Я просила не говорить.

– Почему?

– Не хотела, чтобы Лиззи узнала прежде, чем я сама ей все расскажу. Я хотела мальчика. Вместо этого получила точную копию девочек, которых потеряла. У Бога извращенное чувство юмора.

– Думаю, мне пора, – сказал Дэвид.

Абигайл кивнула.

* * *

Они остановили его, как только он пересек границу округа Саммит. Две патрульные машины, два автобуса теленовостей и еще две обычные машины, вероятно, с газетными репортерами. Попробовать прорваться? Но на заднем сиденье Таннер. Он съехал на обочину и остановился.

– Таннер, слушай меня.

– Ух ты, это машины копов? Ты превысил скорость?

– Нет, скорости я не превышал.

Он уже видел, как из неприметного седана вылезают Сэкетт и Ларки. Даже издалека Дэвид разглядел тот самый здоровенный револьвер под мышкой у Ларки, с ручкой под слоновую кость.

– Что случилось?

– Нет времени объяснять, пацан. Ты прости меня, пожалуйста, но, что бы дальше ни случилось, ты должен просто верить – все устаканится.

– А что случится?

– Через минуту эти парни меня заберут. И думаю, кто-нибудь… возьмет тебя покататься.

Дэвид нашел клочок бумаги в бардачке и лихорадочно записал на нем имя и номер. Он вручил записку сыну – в его испуганных, широко раскрытых глазах уже стояли слезы.

– Слушай, дружище, все будет о’кей. Отдай это тому, с кем поедешь. Это дедушкин номер мобильного. Он приедет и заберет тебя.

– Папа?

– Давай выбирайся. Иди ко мне.

Мальчик отстегнул ремень. Детектив и агент ФБР между тем уже подошли к их машине. Таннер проскользнул вперед, на колени к Дэвиду.

– Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, папа.

Стук в окно. Сэкетт. Дэвид опустил стекло.

– Мистер Нефф, у нас здесь есть человек, который может взять вашего сына, – Памела Свонсон из департамента трудовых и семейных отношений.

Он сделал знак молодой женщине приятной наружности. Она ласково улыбнулась Таннеру:

– Таннер? Меня зовут Пэм. Мы немного прокатимся, а твой отец поговорит с этими людьми.

– Нет, папа, – прошептал Таннер.

– Не бойся.

Таннер обхватил его за шею. Поцеловав сына, Дэвид с трудом оторвал мальчика от себя и передал через окно сотруднице социальной службы. Он знал, что в таких ситуациях полицейские быстро теряют терпение. Таннер расплакался. С мальчиком на руках женщина трусцой подбежала к одной из машин без опознавательных знаков и села на заднее сиденье.

Все молчали, пока Дэвид наконец не сказал:

– Денег мне не жалко. Их у меня их навалом. И сейчас вы имеете дело с очень злым человеком, у которого полно денег и который готов истратить их все до последнего пенни на то, чтобы испортить вам жизнь.

Ларки улыбнулся:

– Вот он, наш убийца.

– Мистер Нефф, выйдите из машины, – сказал Сэкетт ледяным тоном.

Дэвид вышел.

– Повернитесь кругом.

Когда он развернулся, засверкали вспышки. Два фотографа, присевшие за багажником его машины, делали снимки для завтрашних газет.

– На каком основании? – спросил Дэвид.

– Тот, другой отпечаток, – сказал Ларки. – Что был на унитазе убитого. Мы думали, что это либо водопроводчик, либо сам Старик с Примроуз-лейн. Но когда мы нашли такой же на стволе вашего револьвера, поняли, что водопроводчик тут ни при чем.

– Мистер Нефф, – продолжил Сэкетт, – вы арестованы за убийство…

– Убийство?

На его запястьях защелкнулись наручники. Репортеры снова принялись щелкать.

– Я не убивал Старика с Примроуз-лейн, – сказал Дэвид.

– Вы пытались, – сказал Сэкетт. – Поэтому мы также обвиняем вас в попытке убийства.

– Вы вообще о чем? Вы серьезно? Вы не можете обвинять меня в убийстве и в попытке убийства одного и того же человека!

– Ты, мудила, кончай нам мозги парить, – сказал Ларки. – Мы обвиняем тебя в попытке убийства человека, личность которого не установлена. В убийстве ты обвиняешься потому, что задушил свою жену и инсценировал ее самоубийство. Или об этом ты тоже забыл?

Глава 12

Признания

– Почему ты меня любишь?

Они сидели в детской, приклеивая большие буквы из пенопласта на стену над кроваткой. Мобиль из разноцветных игрушечных аэростатов неторопливо крутился под потолком. Они купили его в Нью-Йорке, куда Дэвид ездил на встречу с агентом по авторским правам – тот продавал книгу Дэвида за океаном (уже в дюжине стран, и этот список обещал вырасти). Игрушка стоила больше, чем Дэвид получал за неделю, когда, учась в колледже, подрабатывал в кинотеатре. В большом доме еще витал запах свежей краски, а живот у Элизабет был уже огромный.

– Ты о чем?

– Почему ты меня любишь? Ты задумывался об этом когда-нибудь?

Дэвид рассмеялся:

– Я люблю, как ты посвистываешь, когда нервничаешь. Люблю, как ты болтаешь сандалиями, когда сидишь в ресторане. Как ты сворачиваешься на диване. Люблю твое огромное пузо.

Она улыбнулась:

– Это вещи, которые ты замечаешь как писатель. Случайные вещи.

– Не думаю, что случайные.

– Я думала о том, как мы познакомились, – сказала она, выравнивая на стене букву «Т» и не глядя на него. – Ты ничего не знал обо мне. Ничего, кроме того, что видел своими глазами.

– Да?

– Я думаю, ты влюбился в нечто, неизвестное тебе. Сочинил историю про меня. Хотел понять, почему я такая странная, такая недобрая.

Дэвид нежно за плечи повернул ее к себе:

– Какое это имеет значение! Я люблю тебя, глупая. Люблю.

Элизабет поцеловала его.

– Однажды я поехала в Атлантик-Сити – до того, как встретила тебя. Встала у рулетки и принялась считать, сколько раз выпадет «красное» и сколько «черное». И пошла целая серия «красного», пятнадцать раз подряд. Еще пара людей это заметили и здорово возбудились. Думали, это какой-то знак. Полоса удачи. Но это была просто вероятность. В конце концов это должно было уравняться. И я начала ставить на «черное» – гуляй, рванина! Пришлось потерпеть. Но вернулась домой с тремя штуками.

– Знаешь, я теряюсь во всей этой математической тарабарщине, – сказал он.

– Иногда я думаю, что эта ужасная вещь, что случилась со мной, с Элейн… Думаю, может, ты вошел в мою жизнь, чтобы ее уравновесить. Что вселенная послала мне тебя в качестве компенсации ущерба.

– Мне нравится эта версия.

Она кивнула. Улыбалась, но глаза оставались грустными.

– И я думаю о Брюне. И о том, как все закончилось в суде с Тримблом. И какое благое дело ты сделал, Дэвид. Настолько невероятное, что кто-то назовет это чистым везением. Вот я и думаю, а как вселенная это уравновесит?

– Что бы ни случилось, – начал он…

* * *

– …Я буду с тобой, – сказала Элизабет. Судья Сигел вошел в зал. Все встали.

После показаний Дэвида и предъявления пленки присяжным Руссо объявил, что закончил изложение деталей дела «Штат Огайо против Райли Тримбла» по фактам убийства Сары Крестон, Дженнифер Пул и Донны Дойл. Они представили сильные обличающие доказательства, но обвинение по-прежнему основывалось на косвенных уликах. Ничто прямо не указывало на причастность Тримбла к убийствам. Но, учитывая все изобличающие его детали, чисто математически выходило, что не сделать всего этого он просто не мог – невозможно вынести оправдательный приговор при таком количестве косвенных свидетельств. Самого Брюна приговорили к смертной казни, хотя улик было еще меньше. И все же прокурор сомневался. «Иногда все правосудие сводится к тому, чтобы затащить мерзавца в зал суда», – говорил Руссо Дэвиду.

– Садитесь, – рявкнул Сигел, заняв свое место. – Пришли ли присяжные к единодушному решению?

Старшина присяжных, учительница из Пармы, поднялась:

– Да, ваша честь.

Элизабет наклонилась к уху Дэвида:

– Что бы ни произошло, у нас все получится. Он сжал ее руку.

– Каков ваш вердикт?

– По обвинению в убийстве первой степени и смерти Сары Крестон мы, жюри присяжных, признаем подсудимого невиновным.

В ушах у Дэвида зазвенело. Вокруг все рушилось, погребая его под обломками. «Только бы ривертин не подвел, – думал Дэвид. – Не хочу сейчас ничего чувствовать».

– По обвинению в убийстве первой степени и смерти Дженнифер Пул мы, жюри, признаем подсудимого невиновным.

Не говоря ни слова, Руссо встал и покинул зал суда.

Старшина присяжных прочитала остальные 47 пунктов обвинения. По каждому из них Тримбла оправдали.

* * *

Руссо стоял перед пулом репортеров, ожидавших в коридоре. Он раскритиковал приговор и намекнул, что присяжные не справились со своими обязанностями.

Когда репортеры увидели Дэвида, некоторые из них откололись от стаи и побежали к нему с микрофонами,

– Мистер Нефф, Тим Полман, Пятый канал. Не могли бы вы рассказать нам о ваших впечатлениях по поводу вердикта?

– Думаю, присяжные – кучка идиотов, – сказал он.

Элизабет потянула его за рукав к лифтам.

– Мистер Нефф, вы не боитесь, что Райли Тримбл воспользуется сегодняшним вердиктом, чтобы начать против вас гражданское дело?

– Я не боюсь Райли Тримбла, – сказал Дэвид. – Он – серийный убийца. Он трус. Пусть только попробует.

– Мы не можем дать это в эфире! – сказал репортер Третьего канала.

Дэвид пожал плечами.

У самых дверей лифта Полман оттащил его в сторону. Элизабет и отец ждали рядом. Других репортеров около них не было – они бросились за Тримблом, который как раз выходил из зала суда, еще в тюремном комбинезоне, но уже свободный.

– Слушай, мужик, я тебе верю, – сказал Полман, журналюга лет сорока, напомнивший Дэвиду кого-то из друзей детства. – Дай мне только ударную фразу. Все остальные будут гнать чернуху. А мы хорошо тебя подадим, будь спок. Я считаю, доказательства у тебя были сокрушительные.

Дэвид оглянулся на Элизабет и сделал ей знак подождать.

– Надень это, – сказал Полман, прицепляя беспроводной микрофон Дэвиду на лацкан. Оператор устанавливал штатив. – Я задам только пару вопросов, чтобы дать тебе высказаться. Но поосторожней с диффамационными заявлениями. Пиши их в блоге или еще где-нибудь. Мы не можем дать их в эфир. Придерживайся фактов. Подадим это в лучшем виде.

Дэвид кивнул.

– Микрофон работает? – спросил он.

Оператор поднял большой палец. На камере включился красный огонек.

И вдруг у Дэвида появилась рисковая идея.

– Мне нужно в туалет, – сказал он и, прежде чем Полман успел что-то возразить, зашел в уборную.

Там не было ни души. Он подошел к раковине и стал ждать.

– Привет, Дэйв, – сказал Тримбл.

– Привет, Райли, – сказал Дэвид.

Они уставились друг на друга.

– Думал, ты захочешь извиниться, – сказал Тримбл.

– С чего бы?

Тримбл хихикнул.

– Что смешного? – спросил Дэвид.

– Ничего.

– Нет, серьезно? Я хочу знать – что тут смешного?

– Вот это, – ответил Тримбл, взмахнув рукой в направлении зала суда.

Дэвид усмехнулся:

– Да уж.

– Знаешь, меня никогда не смогут снова судить, – сказал Тримбл.

– Да, такой порядок.

– За одно преступление не судят дважды.

– За одно преступление не судят дважды, – согласился Дэвид.

– Я даже могу тебе рассказать, как сделал это, – сказал Тримбл. – И ты ничего с этим не сделаешь.

– Это правда.

– Это тебя бесит?

– Нет.

– Бесит.

– Ты меня не испугаешь, Райли. Ведь ты знаешь, что это так?

Тримбл насупился. Но тут же ухмыльнулся и погрозил пальцем:

– Ты испугался. Я вижу.

– Кто тебя испугается, Райли. Ты ведь только что всем доказал, что ты «белая шваль», устанавливаешь кондиционеры и никого не трогаешь.

– Меня все не колышат, – сказал Тримбл, подступая к Дэвиду. – Только ты. Ты знаешь, что я сделал. У тебя хватит мозгов, чтобы испугаться.

– Чего именно испугаться, Райли? Того, что у тебя кишка тонка держать ответ за содеянное и поэтому ты подставил своего скаутского вожатого в деле с Сарой? Что у тебя не стоял на взрослых женщин и ты стал охотиться за более легкой добычей? Что ты так боялся прикасаться к трупам, что просто выбрасывал их из багажника?

Тримбл схватил Дэвида за горло, прижав его к зеркалу. Он наклонился к его уху.

– А что я воткнул отвертку Саре в писку и вырезал ей кишки – это тебе не страшно? А что это я учил Ронила красть его баб, чтобы не поймали? А что я проколол сиськи Дженнифер проволокой и подвесил ее на стенку? Такое тебе как? Теперь немного испугался, умник сраный?

Он толкнул Дэвида так, что у того потемнело в глазах.

– Нет, – сказал Дэвид. – Но на твоем месте я бы испугался того, что сейчас будет.

– Что ты хочешь сказать? Меня освободили, козел. Дэвид постучал по микрофону на лацкане.

– Он включен? – спросил Тримбл.

– Не уверен, – сказал Дэвид. – Был включен, когда я вошел. Но оператор мог его выключить.

Тримбл посмотрел на дверь, словно ожидая, что сейчас сюда ворвутся полицейские, чтобы увезти его обратно в тюрьму, – и к черту оправдательный приговор.

– Врешь, – сказал он.

– Как же я могу тебе врать, Райли.

– Ты мне мозги пудришь. – Руки Тримбла тряслись.

– И кто у нас теперь испугался?

– Пошел на хер, – сказал Тримбл и вышел.

Дэвид вышел за ним.

Все говорили глаза Полмана. Он и оператор слушали, сунув головы в одну пару наушников.

Позади них старшина присяжных давала эксклюзивное интервью «Экшн ньюс».

– Я просто не поверила этому журналисту, Неффу этому. Я вообще журналистам не верю. А этому особенно. Нахально себя вел. Если это их лучший свидетель, никакого дела у них не было с самого начала.

Тримбл бросился на камеру Полмана, как на своего личного врага.

– А-а-а-а-а! – закричал он, дергая блок с видеокассетой.

В коридоре все замерли. Все глаза были прикованы к оправданному убийце, атакующему камеру.

Оператор Полмана схватил Тримбла за воротник.

– А ну руки убрал от техники!

Вместо того чтобы отдать камеру, Тримбл швырнул ее в стену. Камера ударила в кирпич в паре дюймов от головы какой-то женщины и упала на пол, не разбившись. Тримбл взглянул на Дэвида.

– Сука! – завопил он и бросился на писателя.

Дэвид, не раздумывая, выставил навстречу кулак. С громким хрустом он врезался в нос Тримбла.

Из толпы выскочили двое полицейских. Они схватили Дэвида за руки.

– Он сам на меня напал, – сказал Дэвид.

– Прекратите немедленно, – сказал один из копов.

Дэвид вдруг представил, как это выглядит в глазах всех, кроме Пятого канала: бешеный журналист избивает человека, которого он несправедливо обвинил.

– Отпустите! – крикнул Дэвид. – Он признался.

– Оставьте его в покое! – завизжала плотная женщина, дальняя родственница Тримбла.

– Он говорит правду, – сказал Полман. – Джерри все записал на кассету. Вы думаете, почему Тримбл сейчас раздолбал нашу камеру?

– Я невиновен! – сказал Тримбл.

Он опять бросился к Дэвиду, но на этот раз полицейские были наготове. Они придавили его к полу и скрутили ему руки за спиной.

– Ты меня обманул! – кричал Тримбл, пытаясь вырваться.

– Кончай, Тримбл, а то применим тайзер, – сказал полицейский постарше.

– Да арестуйте его уже! – выкрикнул кто-то.

Новостники принялись переставлять камеры, чтобы заснять противостояние во всех ракурсах.

– За что его арестовывать? – спросил полисмен постарше. – Он оправдан.

– Хрень это все! – крикнул какой-то подросток из толпы.

– Таков закон, – ответил полисмен.

– Господи Иисусе, – протяжно произнес низкий голос. Толпа раздвинулась, пропуская судью Сигела. Лицо у него было мертвенно-бледное, вместо мантии – джинсы и рубашка поло.

Сигел упер руки в боки и некоторое время раздумывал, прищелкивая языком. Поглядел на Дэвида и Полмана и сказал:

– Вы ставите под сомнение всю мою репутацию.

Он покачал головой, затем обратился к толпе зевак:

– Я не могу приказать арестовать этого человека. Однако этот инцидент показывает, что Тримбл – человек, который может представлять опасность для себя самого и других, оставаясь на свободе. Самое безопасное для него место в настоящий момент – это палата в психиатрической больнице. По крайней мере, на какое-то время. А ближайшее психиатрическое заведение находится как раз рядом, в окружной тюрьме. Офицеры, прошу препроводить мистера Тримбла в камеру.

– Нет! – закричал Тримбл. – Я не псих! Твою мать, судья! Я не псих!

– Уберите его от меня, – сказал Сигел.

Полицейские поволокли Тримбла к лифту.

Проходя мимо Дэвида, Тримбл уставился на него, как бы запоминая.

– Ненавижу, – бросил он. – Ты меня еще попомнишь.

* * *

К тому декабрьскому дню 2007 года, когда Тримбл признался в убийствах сразу после оправдательного приговора, продажи «Протеже серийного убийцы» составляли только 2452 экземпляра. В конце концов, это была книга местного масштаба. Но тем же вечером Полман показал эксклюзив в эфире местного филиала Эй-би-си, и череда последующих событий вознесла Дэвида к новой и странной жизни.

Днем позже сюжет Полмана прошел по общенациональным телеканалам. О нем говорили в «Утреннем шоу» на канале «Фокс». Через неделю большой сюжет дали в программе «Прайм-тайм». А еще через месяц всех заткнула за пояс «Дэйтлайн Эн-би-си», отыскав затерянного свидетеля в деле Донны Дойл, который уверенно опознал в Тримбле человека, с которым видел Донну перед тем, как она исчезла. Законодатели Огайо, почуяв бесплатный пиар и уступая новым настроениям публики, поставили на рассмотрение вопрос об отмене смертной казни в своем штате. Один из показушников провозглашал: «Несправедливая казнь Брюна должна служить постоянным напоминанием о том, что мы никогда не можем быть полностью уверены в вине преступника. Это не значит, что правосудие несостоятельно, – скорее, как все мы, оно несовершенно и склонно к ошибкам. Следовательно, мы не можем с чистой совестью выносить приговоры о высшей мере наказания. Да будет Бог высшим судьей». Начались дискуссии – большей частью среди мудрецов «Фокс ньюс» – об отмене закона о повторном привлечении к ответственности за одно и то же правонарушение, но, к великому облегчению Дэвида, их быстро заглушили более разумные голоса. Несколько нью-йоркских издателей предложили Полу переиздать книгу в мягкой обложке. Предисловие, которое Дэвид написал специально для нового издания, напечатали в «Вэнити фэр». Кинокомпания Сэма Мендеса спешно купила права на экранизацию.

Через три месяца после вердикта было продано сто тысяч экземпляров книги. Шесть месяцев спустя – полмиллиона. Элизабет к тому времени уже не было в живых.

От всего этого у него просто не могла не пойти кругом голова – говорил себе потом Дэвид. Да, он заметил, что стоило животу Элизабет округлиться, как к ней вернулись приступы подавленного настроения. Он списывал это на стресс – как тут не нервничать, если ребенок изменит всю их жизнь? У него у самого был стресс. Но он принимал лекарство и чувствовал, все теперь будет о’кей. Просто будет, и все, – вовсе не из-за денег и не из-за ривертина. По крайней мере, так ему казалось. Он пытался объяснить это Элизабет. Она улыбалась и кивала.

Дэвид надеялся, в новом доме Элизабет воспрянет духом. Он нанял грузчиков. Он нанял дизайнера. Она притворялась, что счастлива.

Только потом, оглядываясь назад, он осознал, как часто она под разными предлогами уходила из дому – «я в магазин», «я в банк», «я в библиотеку». Где она бывала на самом деле? И для чего?

Дэвид искал себе всякие забавы – купил здоровенный стол капитана «Эдмунда Фицджеральда» и желтый «фольксваген», о котором мечтал еще подростком. Старательно читал книжки вроде «Чего ждать, когда вы ждете ребенка» и «Отцам мальчиков» – и не замечал, что сама Элизабет к ним не прикасается. Когда она расплакалась на семейной вечеринке по случаю вручения подарков будущим родителям, гостям со своей стороны он объяснил, что она сорвалась, потому что ее родные не приехали. Но верил ли в это он сам? Вряд ли.

Чего он действительно боялся, что бередило ему душу бессонными ночами? Того, что она, как простудой, заразилась его «мраком», что Брюн, или как его там зовут, завладел ею, что демон из коробки каким-то образом оплодотворил ее.

– У тебя все в порядке? – спросил он накануне того дня, когда у нее начались схватки. Спросил слишком поздно.

– Да, – сказала она с вымученной улыбкой. – У меня…

* * *

– …Все в порядке! – воскликнул молодой медбрат. – Десять пальцев на руках и десять на ногах.

Все волнение Дэвида как рукой сняло, стоило ему лишь увидеть сына. Книги, которые он читал, предупреждали, что ребенок поначалу может выглядеть неприятно – весь в слизи, головка сплющена при прохождении через родовой канал. Но Таннер был просто картинка! Укутанный в голубую пеленку, он лежал с закрытыми глазами в теплой корзинке, стоящей на каталке, на которой его должны были отвезти в палату для новорожденных. Личико сморщенное, как у старичка, но довольное. Наконец они остались одни. Семья.

– Дэвид, мне кажется, я не смогу, – сказала Элизабет.

– Что не сможешь?

– Я не чувствую связи с ним, совсем никакой, – сказала она. – Ничего не чувствую.

Он держал ее руку в своей, а другой гладил по волосам.

– Тсс-с. Ты просто измучилась. Нужно время.

Она покачала головой и что-то пробормотала.

– Что?

– Я говорила тебе, что не гожусь для нормальной семейной жизни.

– Все будет хорошо. Ты будешь замечательной матерью.

Она как-то странно посмотрела на Таннера. Дэвид не мог понять, что у нее на уме.

– А если я не должна была стать матерью? Понимаешь? Что, если я должна была закончить как Элейн? Что, если мне предназначено было умереть тогда? Тот парень, который вмешался во все это дело… что, если он изменил мою судьбу, или предназначение, или что там еще? Что, если я не должна была вырасти и родить этого мальчика?

– Но он вмешался, – сказал Дэвид. – Значит, все и должно было так случиться.

Он видел, она не верит ему.

– Что, если из него вырастет плохой человек? – спросила она.

– Этого никогда не будет, – сказал он ей.

Позже, в коридоре медбрат заговорил с ним обвинительным тоном.

– Меня беспокоит ваша жена, – сказал он.

– С ней все в порядке, – сказал Дэвид.

– Думаю, у нее послеродовая депрессия. Ей не нравится быть с ребенком.

– Ну, это же дело житейское, разве нет?

– Лишь до определенной степени.

– Что я должен сделать?

– Поговорите с ней. Постарайтесь убедить посетить наших консультантов на четвертом этаже.

– В психиатрии?

– Там есть специальное отделение для пациенток с послеродовым синдромом.

– Нет, – сказал Дэвид. – Она никогда на это не пойдет. И подумает, что я на нее давлю.

– Мистер Нефф, ваша жена нуждается в помощи. Позвольте нам ей помочь.

Дэвид уступил:

– Я поговорю с ней.

* * *

– Клянусь Богом, я покончу с собой, если ты заставишь меня туда идти, – сказала она. – Это не послеродовая депрессия. Мне просто грустно.

– Сама послушай, что ты говоришь, – сказал Дэвид.

– Со мной все нормально. Пожалуйста, дай мне только немного времени.

Ее мобильный зазвонил. Она посмотрела на дисплей.

– Это с работы. Я отвечу, одну минутку. Можешь принести мне салат из кафетерия и кока-колу?

Не прошло и десяти минут, как он вернулся. В палате он застал медбрата с Таннером на руках, явно в панике.

– Где Элизабет? – спросил Дэвид.

Кровать пустовала. Она перерезала больничные браслеты на запястьях, и они валялись на тумбочке рядом с ножницами.

Ребенка отвезли обратно в детскую палату. Вызвали полицию. Дэвид целый час искал Элизабет по всей больнице. Его желтый «жук», на котором он привез ее сюда со схватками, по-прежнему стоял в подземном гараже. Полицейские отправились к ним домой и там обнаружили, что машина Элизабет пропала.

В 8:16 вечера, когда он, сидя на ее больничной койке, кормил Таннера, в комнату вошли двое копов. По их лицам он понял, что все кончено.

Охватившее его отчаяние приглушал ривертин, однако полицейские не могли знать об этом, и отметили в своем рапорте его «бесстрастную» реакцию на их сообщение. Спустя годы Том Сэкетт, просматривая этот рапорт, задумался, была ли смерть Элизабет на самом деле самоубийством.

* * *

Тот же зал суда. Только на этот раз Дэвид стоял на месте Райли Тримбла.

– Что вы можете сказать в свою защиту? – спросил Сигел.

– Не виновен, ваша честь, – ответил Дэвид.

Вперед выступила помощник прокурора Жаклин Дэй. Два года, как закончила юридический факультет, жаждет первого большого дела.

– Ваша честь, подзащитный имеет достаточно средств и навыков, чтобы подделать документы, изменить внешность и навсегда скрыться. Штат видит здесь серьезный риск бегства от правосудия.

– Да ладно! – сказал Сайненбергер. – Мой клиент – знаменитый писатель, он не может просто так незаметно исчезнуть. У него нет ликвидных средств. У него малолетний сын. Никуда он не сбежит.

– Он – хладнокровный убийца, которому удавалось дурачить всех вокруг себя на протяжении четырех лет, – отрезала Дэй.

– Мой клиент невиновен в совершении приписываемых ему преступлений.

Сигел поднял руки. Он посмотрел на Дэвида – и невольно улыбнулся:

– Каждый раз, как вы появляетесь в моем суде, вы испытываете его на прочность.

– Я не убивал свою жену.

Сигел отвернулся.

– Вы должны сдать свой паспорт, – сказал он. – Назначаю залог в один миллион долларов.

– Ваша честь, при всем уважении, миллион долларов – ничто для этого человека. Он выйдет из тюрьмы к концу недели, – сказала Дэй.

– Заседание окончено!

* * *

Сайненбергер не врал. Управляющий Дэвида, Башьен, перевел его деньги в облигации, акции и недвижимость. Он рекомендовал заложить дом. И все же для того, чтобы выписать для округа чек в миллион долларов, требовалось несколько дней, а то и неделя. Слишком долго. Слишком долго без Таннера.

Дэвид вернулся в свою камеру – бетонную коробку шестнадцать футов в длину и пять в ширину, с окрашенной в темно-серый цвет фанерной полкой, что служила и постелью, и стулом. Ночь перед официальным предъявлением обвинения обернулась для него пыткой – в разлуке с сыном, в полном неведении, где сейчас Таннер и что он делает, Дэвид страдал от невыносимой беспомощности. Он снова и снова представлял, как сына отправляют к опекунам, которые при свете дня кажутся милыми, но ночью превращаются в подобие Райли Тримбла. А когда он переставал думать о Таннере, то думал об Элизабет. Ее задушили. Представлять себе, как Элизабет кончает с собой, уже было для Дэвида мукой, а теперь воображение рисовало ему картину ее убийства: какой-то безликий человек сжимает ей горло, в ее глазах застыл ужас, она бьется в агонии и задыхается. Она мучилась. Элизабет убили, и четыре года никому не было до этого дела. О том, что его самого считают убийцей, Дэвид даже думать не мог. Сердце было настолько переполнено горем и стыдом, что для жалости к себе места уже не оставалось.

Утром ему разрешили сделать один телефонный звонок. Он позвонил отцу, который рассказал, что Таннер добрался до него прошлой ночью, перед тем просидев три часа в инспекции по семейным делам. Он полночи не мог заснуть, но сейчас спит, так что отец Дэвида не стал его будить.

– Я не спрашиваю, сделал ты это или нет.

– Спасибо, па.

После официального предъявления обвинения Дэвиду дали ланч – солонину с бобами – и отвели обратно в камеру. Выдали одеяло. Он лег на него и принялся считать трещины на потолке. Он думал об Элизабет. Убийство? В таком случае есть только два объяснения: это сделал либо тот, кто назвался Арбогастом, либо сам Старик с Примроуз-лейн.

Эти мысли не давали Дэвиду покоя, пока усталость не настигла его и он не провалился в беспокойный прерывистый сон.

* * *

Проснулся Дэвид от звука открывающейся двери.

– Нефф, – сказал охранник, – кто-то внес за вас залог. Пошли.

Башьен сработал быстрее, чем ожидалось.

Дэвид прошел вслед за охранником через сетчатое металлическое ограждение в комнату, где переоделся в свою одежду. Его подвели к окну, где он расписался за свои вещи – бумажник, ключи, часы, – и сообщили, что его машину уже отбуксировали к дому.

– Вас ожидают в вестибюле, – сказала Дэвиду женщина в окне, указав наманикюренным ногтем на двойную дверь. Она нажала кнопку, и дверь с жужжанием открылась.

За дверью его встретил не Башьен, а молодой человек лет двадцати пяти – блестящие светлые волосы зачесаны назад, как у Гордона Гекко в фильме «Уолл-стрит», костюм с иголочки, в сверкающих запонках отражаются потолочные светильники.

– Мистер Нефф, меня зовут Аарон Зумок, – сказал он, пожимая Дэвиду руку. – Пожалуйста, следуйте за мной. Мне сообщили, что мы уже опаздываем.

Он пропустил Дэвида вперед, и они вышли на улицу, где их встретило яркое и холодное позднеоктябрьское солнце. Когда глаза привыкли, Дэвид увидел длинный лимузин, стоявший у подъездной дорожки.

– Вы работаете у Башьена? – спросил он. Все это было совсем не похоже на его управляющего. И подобная показуха уж точно не поможет его делу.

– Я не работаю у Башьена, сэр.

– На кого вы работаете? Кто меня выкупил? Аарон улыбнулся:

– Меня проинструктировали ни о чем с вами не говорить. Я должен только отвести вас к машине. Мой работодатель ждет вас внутри. Уверен, он все объяснит.

– Парень, я не сяду в эту машину, пока ты не скажешь, кто ждет меня там.

– Дело в том, мистер Нефф, что я сам этого не знаю.

– Не знаешь имени своего работодателя?

Аарон отрицательно покачал головой:

– Нет.

– Чем же ты у него занимаешься?

– Тем и этим. Мое главное профессиональное качество – многопрофильность. Так что опустим детали. Сегодня я его водитель, а завтра?.. – Аарон пожал плечами.

Дэвид кивнул:

– Каждому требуется свой Шерлок из подворотни.

Аарон засмеялся.

– Смешно. Так и он меня зовет.

Дэвид пригнулся и влез в машину. Дверь за ним захлопнулась.

Темно, ничего не видно.

– Садитесь, Дэвид, – послышался старческий голос.

Дэвид вытянул руку и нащупал заднее кожаное сиденье. Плюхнулся на него и вгляделся в темноту. Кто-то сидел напротив него. Аарон уселся за руль.

– Домой. И пожалуйста, дай нам поговорить тета-тет.

Аарон поднял перегородку, отделяющую водителя от пассажиров.

– Кто вы? – спросил Дэвид.

Послышался вздох.

– Думаю, вы знаете.

– Не знаю.

– А должны бы. После всего, через что вы прошли за последние несколько недель, у вас достаточно подсказок, чтобы найти объяснение. Единственно возможное разумное объяснение, каким бы безумным оно ни казалось.

Сейчас Дэвид лучше различал мужчину, сидящего перед ним. Элегантный темно-синий костюм с блеском. Белые редкие волосы. Впалые щеки. Морщинистое лицо. Он определенно знает этого человека.

– Вы – Старик с Примроуз-лейн, – сказал Дэвид.

– Нет. То есть не совсем.

– Кто же вы? – опять спросил Дэвид.

– Дэвид, нам о многом надо поговорить, а времени мало. Мне нужно знать, будем ли мы заодно в том, что дальше произойдет. Соображайте быстрее. Я, как мне кажется, дал вам достаточно времени, чтобы вы все поняли. Я оставил эти картины в подвале для вас. Чтобы вы задумались. Вы должны прийти к этому сами. Должны довериться своему чутью и снова поверить в невероятное. Вы знаете, кто я.

Дэвид молчал.

– Ну?

И тогда Дэвид сказал то, о чем думал:

– Вы – это я.

– Хорошо, – ответил я. – Теперь давайте я введу вас в курс дела.

Интерлюдия

Легенда о лавлендской лягушке

1996

Ясным летним днем он сидел в парке, под магнолией, обжимаясь с Ханной Белчер, когда это случилось опять.

Эверетту Бликни исполнилось двадцать. Долговязый, темноволосый, почти что копия бывшего шефа полиции Лавленда, любимого всеми стража закона, скончавшегося от обширного инфаркта на Твайт-ви-Роуд в 1986-м. Ханна, светловолосая красотка с чуть неровными зубами, была средней дочкой Стейси Белчер, старой мымры, хозяйки автокафе. Они познакомились в школе на уроке биологии (во время, как это ни странно, препарирования лягушки) и встречались уже два года. Эверетт посещал занятия по уголовному праву в местном колледже, Ханна работала официанткой в «Пакстоне». Рука Эверетта была под майкой у Ханны, когда он это услышал.

Не просто удары, а нарастающий монотонный барабанный бой, который отдавался у Эверетта внутри.

– Ты слышишь?

Ханна взглянула на него.

– На нас кто-то смотрит? – спросила она. И притянула его к себе. – Ну и пусть.

То, что Эверетт слышал этот звук, а Ханна нет, ничего не значило. За прошедшие годы Эверетт научился отличать обычные повседневные звуки от тех, которые он называл за неимением лучшего слова – «чужие». Эверетт не осмеливался облечь свою догадку в слова, но он верил: его отца убило нечто с другой планеты. Ему все еще снились кошмары той ночи в 1986-м, когда отцу позвонили и попросили подъехать на Твайтви проверить, как он тогда думал, сообщение насчет аномально большой лягушки посреди дороги. Он помнил во всех подробностях, как существо поднялось перед ними – почти шесть футов ростом, покрытое черной, источавшей запах люцерны слизью, ящероподобное создание с палкой, сверкавшей голубыми огоньками, как какой-то бутафорский магический жезл. Вид монстра или, возможно, сам жезл (Эверетт подозревал последнее) вызвали у отца сердечный приступ, и он умер на руках у сына, а тварь убежала в лес. Больше человека-лягушку никто не видел. Но Эверетт помнил, что появлению чудовища предшествовали непрерывные громкие звуки, похожие на удары грома, хотя облаков на небе не было. Он рассчитывал, что если тварь когда-нибудь должна вернуться, то такие звуки послышатся снова.

Эверетт не дал Ханне отвлечь себя. Он прислушался к неумолчному ритму, сотрясавшему воздух, как ударные волны от далекого взрыва. Через десять секунд звук стал слабее, потом исчез.

– Нам надо идти, солнышко, – сказал он, целуя Ханну и поднимая ее на ноги.

– Почему?

«Потому что, – думал он, – я должен застрелить чудовище, которое убило моего папу».

* * *

Эверетт подвез Ханну к автокафе, где ее ждала мать, чтобы дочь, перед тем как идти домой, помогла ей расставить по полкам бутылки с пивом и пакеты со свиными шкварками. Он сказал Ханне, что совсем забыл – должен отвезти свою мать в Сент-Джеймс поиграть в бинго.

Эверетт остановился у трейлера, куда переехала их семья после того, как умер отец и начались проблемы с выплатой кредита. Это был сдвоенный мобильный дом в восточной части города, с собственным двором и ухоженным садиком. В нем было уютно. Мать даже не взглянула на него, когда он вошел – она была полностью поглощена «Колесом фортуны», – и не заметила, как Эверетт вытащил отцовский револьвер из коробки в шкафу над холодильником.

– Род Серлинг[6]! – выкрикнула она ответ.

Да, где-то в другом мире, в другой вселенной отец не ответил на звонок и не умер. Эверетт сам хотел бы там жить.

«Я убью эту тварь», – подумал он.

* * *

Он снова услышал эти звуки через открытое окно машины. Как будто кто-то бьет в пустую железную бочку кувалдой. Влажный спертый воздух на этом безлюдном участке Твайтви странным образом реагировал на звук. По небу словно расходились волны, как по пруду от брошенного камня. Но нет, дело было не в небе – все перед глазами Эверетта шло волнами. Будто бы весь данный ему в ощущениях мир скрепляла некая невидимая материя, и сейчас она колебалась подобно воде, заставляя деревья и воздух покачиваться, как надувные игрушки в бассейне.

Эверетт припарковал машину сразу за мостом, в четверти мили от старого выезда к Кэмп-Ритчи. Насколько он мог помнить, отец умер именно тут. Звук шел из леса, слева от него. Вероятно, его источник находился примерно в сотне футов отсюда, за зарослями вереска, где-то в хвойной чаще.

Эверетт проверил предохранитель на отцовском револьвере. Сюда время от времени наведывались охотники за привидениями с эктоплазменными ловушками и счетчиками Гейгера – они искали человека-лягушку. Рассказы о том, что он видел той ночью, потихоньку просачивались за пределы Лавленда, пока какой-то писатель два года назад не собрал все легенды Огайо в одну книгу. С тех пор искатели Лавлендской Лягушки зачастили сюда – узнать их можно было по смешным кепкам и майкам с надписью «Х-Files». Особенно они активизировались в Хеллоуин. Эверетт не хотел случайно застрелить кого-нибудь из этих помешанных. Ведь такой звук мог производить и один из них, стараясь привлечь чудовище.

Вересковые сучья цеплялись за него, к джинсам липли семена клевера – крохотные зеленые треугольнички, похожие на чешуйки. Дальше лес темнел, высокие сосны прохладным пологом закрывали солнце, не давая подлеску буйно разрастаться. Землю устилали опавшие сосновые иголки, мягкие и пахучие. Коридоры, образованные деревьями, просматривались, казалось, на мили вперед. Эверетт знал, как легко здесь сбиться с пути – попробуй отличить одно дерево от другого.

Опять раздался звук. Настолько громкий, что Эверетт зажал уши и слабо застонал. Он видел, как дрожащий воздух тошнотворными волнами идет от подножия одного из деревьев. Волны наплывали друг на друга, невозможно было рассмотреть, что за ними.

Вдруг волны стихли. И он увидел в эпицентре волнения большое черное яйцо. Примерно десять футов высотой и четыре в обхвате, на поверхности никаких знаков или царапин, никаких надписей. Оно было такое гладкое, что Эверетт мог разглядеть в нем свое отражение.

Первой мыслью Эверетта было – это инопланетный корабль или зонд, посланный с целью обнаружить существо, прибывшее сюда десять лет назад. И он задал себе безумный вопрос: а я смогу убить пришельца? Я действительно за этим сюда пришел?

Несколько минут ничего не происходило. Не сводя глаз с яйца, Эверетт застыл в пятидесяти футах от него, с револьвером на изготовку.

Эверетт подумал, не потрогать ли его – и посмотреть, что случится. Но вспомнил «Каплю». В шесть лет он как-то засиделся с отцом допоздна и посмотрел этот фильм в программе «Полуночное кино». Тогда он перепугался до усрачки. Лучше не трогать ничего, что могло прилететь из космоса. На хрен надо!

Из инопланетной штуковины раздался новый звук – пронзительный, похожий на визжание электрической открывалки для консервов. Верхушку черного яйца опоясала тонкая линия. То, что было внутри, собиралось вылупиться.

Эверетт снял револьвер с предохранителя.

Звук прекратился, и верхушка яйца отскочила. Изнутри с шипением вырвался воздух. Вслед за ним повалил прозрачный пар. Он пах тухлятиной.

На кромке отверстия показалась рука. Похожая на человечью, покрытая густой черной слизью. Сколько пальцев, не различить.

Эверетт спрятался за ближайшим деревом. Он не хотел окончить свою жизнь в желудке чудища. Он даже уже не хотел убивать его. Эверетт был слишком напуган. Инстинкт самосохранения велел спасаться, и сейчас Эверетт хотел только выбраться из леса живым. Но если он сейчас пошевельнется, существо может его услышать. И бросится за ним. Кто знает, как долго оно просидело в яйце и как сильно проголодалось?

Появилась другая черная рука. Тело подтянулось и поднялось из отверстия бесформенной черной массой – словно сгусток ожившей нефти. Оно рухнуло на землю, не совладав с неожиданно суровой гравитацией чужой планеты. Можно не опасаться, что это чудовище погонится за ним, – оно еле держалось на ногах.

На то, чтобы встать, у существа ушло почти пять минут. А поднявшись, оно привалилось к дереву и выкрикнуло на каком-то зверском языке:

– Аххххнааа!

В голосе пришельца звучали слабость и беспомощность, и Эверетт понял, что больше не боится этого жалкого создания. Ну ладно, боится. Достаточно боится, чтобы держаться от него подальше. Но не настолько, чтобы убежать, не выяснив наконец, что это за тварь. Эверетт вышел из-за дерева и двинулся вперед.

Два черных глаза смотрели на него с изумлением. Лягушачье-рыбья пасть оскалилась. Существо попыталось заговорить:

– Нахоп. Наххх опп!

Оно подняло руку, и Эверетт увидел в ней искрящийся стержень. Он не успел подумать, что он делает. Бах! Пуля попала в левую ногу чудовища. Оно зарычало и упало на землю. Затем приподнялось на локтях и посмотрело на Эверетта. Медленно, но вполне четко оно произнесло:

– Ах ты дебил хренов!

Когда пришелец заговорил по-английски, сердце у Эверетта остановилось, в буквальном смысле слова. Спустя пару секунд оно забилось снова – неровно, как неисправный механизм. Эверетт не чувствовал собственного тела. Очевидно, существо вторглось в его сознание и переняло основы человеческой речи. И если это так, на что еще оно способно? «Способно ли оно, – подумал Эверетт, – заставить меня приставить пистолет к собственной голове?»

Он повернулся и бежал прочь.

Вернувшись в город, он заявился в «Пакстон» и принялся убеждать тамошних завсегдатаев, что человек-лягушка с другой планеты потерпел крушение в лесу – наверняка это подкрепление в помощь той твари, что когда-то убила его отца, – и надо немедленно брать оружие и ехать в лес, прикончить это, пока оно не прикончило их.

Ночь он провел в психушке. Первую из многих.

Часть третья

Я

Глава 13

Черное яйцо

Дэвид тихо сидел на заднем сиденье лимузина, пока я делился с ним историей своей жизни. В некотором смысле – нашей с ним жизни.

* * *

Я влюбился в Кэти Кинан незадолго до того, как ее тело обнаружили лежащим лицом вниз на пшеничном поле в округе Ашленд. Влюбился в девочку с плаката о пропавших без вести. В самую первую пропавшую девочку. Это был школьный снимок – задник с облаками, волосы Кэти собраны в хвостик. От нее будто исходило какое-то свечение. Необъяснимая и несчастливая чувственность. Словом, никакой мужчина от пяти до девяносто пяти не мог хоть немного не влюбиться в нее с первого взгляда. Мне было двадцать. Говорю об этом только потому, что считаю, это и привело ее к гибели.

Она не была случайной жертвой похищения, просто подвернувшейся мерзавцу, разъезжающему по пригородам в грязном фургоне. Цель была намечена заранее. Как я узнал из газет, Кэти столкнулась с ним у магазина игрушек «Биг Фан» в поселке Ковентри в миле от Кливленд-Хайтс, примерно в три часа дня в воскресенье. Одноклассница увидела, как к ней подошел мужчина, прошептал что-то ей на ухо, затем усадил в машину и уехал. Средь бела дня он прошел мимо других детей прямо к ней. Кэти всегда бывала там с подругой или с родителями. Но в тот день ее мать припозднилась. Похоже, этот человек следил за Кэти, выжидая удобного момента, чтобы ее похитить.

Я стал одержим этим преступлением.

Потому что знал – если бы я встретил Кэти еще школьником, именно ей передавал бы записочки за спиной учительницы. Именно ее полюбил бы. А она полюбила бы меня – никаких сомнений.

Дело выглядело гигантским пазлом. Причем не простым, а голографическим – даже если сложить все кусочки правильно, нужно еще разглядеть запрятанную в них объемную картинку. Я думал, я умнее детективов. Думал, что решу загадку прежде, чем они. Думал, успею спасти ее.

15 мая 1999 года человек, гулявший со своей собакой у шоссе 581 в округе Ашленд, примерно в шести милях от Кливленд-Хайтс, обнаружил Кэти в десяти футах от дороги, на кукурузном поле. Задушенную. И изнасилованную.

Как бы ни была ужасна эта история – две ночи я не мог заснуть, – сыщикам повезло. У них имелось место преступления. Тело девочки бросили в безлюдном месте, а это означало, что тот, кто убил Кэти, хорошо знал и Кливленд-Хайтс, и округ Ашленд. Это немного сужало поиски.

Годом позже я использовал свои наблюдения по этому делу в дипломной работе в Кентском университете. Получилось тридцать тысяч слов. По совету своего преподавателя предложил рукопись одному из местных издателей. Так дипломный проект стал книгой. Через десять лет я написал продолжение.

Проблемой в деле об убийстве Кэти было не отсутствие улик – убийца их оставил, – но слишком широкий круг подозреваемых, у кого имелись мотивы, средства и возможность совершить преступление.

Директор ее начальной школы Бёрт Маккуинн в тот день сказался больным. У него был охотничий домик в двух милях от места, где нашли тело. Когда власти решили проверить его компьютер, то обнаружили, что он рассылал фотографии своего пениса нескольким девочкам из школы, и некоторым из них не исполнилось и двенадцати лет.

Был еще разносчик газет, странный парень Кевин Суини, который доставлял Кинанам ежедневный выпуск «Плейн дилер». ФБР раскопало, что какое-то время он жил во Флориде под именем Джон Суини и сбежал оттуда, когда его застукали на детской площадке, где он, спрятавшись за горкой, занимался анальным сексом с девочкой-скаутом.

И еще известный юрист, партнер в самой престижной адвокатской конторе Кливленда. Вы знаете, о ком речь, не буду называть имя – все же он и сейчас работает адвокатом. У него было хобби – обнажаться перед бегунами в Метро-паркс. Он также был тайным многоженцем.

В общем, возле Кэти крутилась дюжина или около того мужчин с неубедительными или фальшивыми алиби, способных совершить преступление.

За двадцать восемь лет мне удалось опросить их всех, кроме Кевина Суини, который покончил с собой прежде, чем ему начали задавать вопросы.

После окончания университета я стал журналистом и примерно раз в год писал о деле Кэти для тех изданий, где работал. Когда выдавалось свободное время, рыл дальше. Я не мог позволить этому убийце думать, что он умнее меня. Должен существовать еще какой-то, пока не найденный, элемент головоломки.

К 2014-му я убедился, что исчерпал все традиционные методы раскрытия преступлений. И стал рассматривать нетрадиционные.

В 2018-м провел неделю в Тибете, якобы для работы над материалом о возвращении далай-ламы в родные места, но в действительности для овладения искусством трансцендентальной медитации. Однако в мире духовного я не нашел ответа.

И вот в 2022 году произошел фантастический прорыв в науке. Результаты исследований свойств света вплотную подвели меня к разгадке убийства Кэти. Физик из Массачусетского технологического изобрела способ замедления фотонов.

Собственно говоря, она могла не только замедлить поток «световых частиц», но и остановить его, и… обернуть вспять. Я получил грант от состоятельной семьи из манхэттенской аристократии, благодарной мне за помощь с одним «висячим» делом об их патриархе, но об этом как-нибудь в другой раз, и взял отпуск в газете. Я получил возможность работать вместе с учеными, искавшими практическое применение своему открытию. После многих бессонных ночей я предложил им идею «светового ошейника» – устройства, ставшего сегодня привычным орудием детективов, расследующих убийства. Я сообразил: если ученые могут захватывать свет в ловушку в лаборатории, они могли бы приспособить свою аппаратуру для «ловли» света в полевых условиях. Вот они и соорудили нечто вроде ошейника, размером с большую тарелку, с запорным механизмом. Он надевался на луч света. Вы спросите: чем это приспособление могло помочь мне в моем расследовании? Сейчас объясню. Я знал, что Кэти похитили перед магазином игрушек в Ковентри с большими витринами на фасаде. Мы опоясали ошейником свет, отражаемый стеклом. Микропроцессор, вмонтированный в ошейник, считывал световой рисунок и передавал данные на главный компьютер, который преобразовывал их в изображения. И что самое важное – мы могли их воспроизвести. Мы увидели людей, машины, насекомых, двигавшихся мимо витрин пять лет назад, до того момента в прошлом, когда стекло заменили. Преисполнившись надежд, испытали все витрины в близлежащих магазинах. Но самым давним прошлым, которое мы смогли увидеть, был 2009 год.

После этой неудачи я впал в депрессию. Я ведь уже был немолод. Бо́льшую половину жизни потратил, гоняясь за убийцей, который ускользал от меня и наверняка смеялся над каждой статьей и книгой, которые я писал о его преступлении. Я пожертвовал личной жизнью. Женился три раза, но ни одна женщина из тех, что я приводил в дом, не смогла примириться с моей одержимостью. Все они в конце концов начинали ревновать к Кэти. Не виню их. Знаю, что это болезнь. Поверьте, я пытался остановиться. Пытался.

И вот тогда я узнал, что Танмэй Гупта, энтомолог из Кейс-Вестерн, исследуя уникальные химические реакции, происходящие в организме цикад во время семнадцатилетней подземной спячки, разработал метод продолжительной безопасной остановки человеческого кровообращения. Простым уколом человека погружали в глубокий сон, а потом другим уколом – антидотом, если хотите, – будили. При гибернации обмен веществ в организме замедлялся настолько, что для поддержания жизни ему требовалось лишь пятнадцать тысяч калорий в год. Гупту спонсировал один эксцентричный предприниматель – владелец подводных гостиниц и прочей собственности в Мексиканском заливе, чьим тайным увлечением был, однако, космос. В общем, этот чудак на глазах у всех, в прямом эфире по iRis, укололся коктейлем Гупты, влез в герметичную бочку с протеиновым желе и направил свой частный шаттл к звезде в тридцати пяти световых годах от нас, вокруг которой, может быть – я подчеркиваю, может быть, – вращается планета размером с Землю. Если он вернется, то не раньше чем через двести лет. После того как его корабль миновал Плутон, публика потеряла к нему интерес.

Когда я узнал об открытии Гупты и увидел по iRis запуск корабля, то задумался о другой теории, которая в свое время наделала много шума в среде физиков.

В течение целого века мы считали, что Вселенная берет начало от Большого взрыва, имеет невероятные размеры, но все же конечна. Представьте, что если какое-то количество вещества со скоростью близкой к скорости света вынесло из эпицентра Большого взрыва, который, как мы знаем, произошел примерно пятнадцать миллиардов лет назад, то при условии, что это вещество рассеивается равномерно, к настоящему моменту оно должно было заполнить собой пространство протяженностью что-то вроде тридцати миллиардов световых лет. Но подавляющее число ученых-теоретиков придерживаются точки зрения, что физические законы допускают возможность бесконечно большой вселенной. В физике бесконечный – волшебное слово. С бесконечностью можно проделывать всевозможные крутые штуки. В бесконечно большой вселенной, где материя и энергия существуют в бесконечно разнообразных формах, должны существовать миры не просто похожие на наш – его зеркальные отражения. Вспомните избитую шутку о том, что, если бесконечное число обезьян посадить за бесконечное число пишущих машинок, одна из них напечатает собрание сочинений Шекспира. Если Вселенная бесконечна, где-то есть еще одна Земля, на которой убийство Кэти раскрыто – или даже лучше, еще не произошло. И теперь, когда Гупта совершил свое открытие, остается лишь найти этот затерянный мир. К несчастью, на Земле наши представления ограничивает скорость света – в любом направлении мы можем заглянуть не дальше пятнадцати миллиардов световых лет. В бесконечной вселенной другая Земля, на которой убийство Кэти еще не случилось, может находиться гораздо дальше.

Неведомая научная хренотень, да? Понимаю. Я всегда был писателем, а не физиком. К тому же путаюсь в деталях. Но я много лет занимался этими теориями и был настроен найти решение любой ценой.

Через пару недель после того, как мне стукнуло пятьдесят восемь, летом 2036-го, я узнал о Викторе Тесле. Виктор был – по крайней мере, по его собственным словам – прямым потомком Никола Теслы, того самого, что изобретал разные электромагнитные диковины в начале ХХ века. Виктор Тесла сам был ученым и протеже физика Рональда Маллетта. В 2019-м Маллетт и его команда предприняли попытку послать один нейтрон на пять минут назад в прошлое. Несмотря на вдохновляющий успех эксперимента, более масштабный проект уперся в непреодолимое препятствие – огромные энергозатраты. Однако Виктор Тесла решил эту проблему – так он заявил в интервью «Таймс». Он планировал подробно рассказать об этом в очередном номере «Сайенс». По счастливому совпадению его лаборатория находилась в Огайо, недалеко от того места, где я вырос. Пришлось постараться, но я уговорил своего главного редактора позволить мне написать об этом и пустить материал на Слипстрим, откуда он попадет на пять миллионов iRis.

* * *

Лаборатория Теслы находилась к северу от знакомых мне мест, в той части Огайо между Акроном и Кливлендом, которую начали тогда называть Башенной пустыней.

На дороге – ни души. Природа поглотила ее. От того, что когда-то было магистральным шестиполосным хайвеем 77, осталось лишь узкое шоссе в два ряда с потрескавшимся асфальтом, слегка присыпанным гравием. По обе стороны только гигантские кусты солянки, и ни одного дерева. Вместо них к небу возносились бесконечные ряды куда более эффективных очистительных башен компании «Локхид» высотой и толщиной с секвойю, с «ветвями» треугольных нанофильтров, поглощающих углекислый газ и выпускающих в атмосферу чистый кислород. Правительство занялось восстановлением этих мест после того, как объявило Кливленд и пять других захиревших городов банкротами, дабы избежать повторения общенациональной депрессии 2019 года. Президент Бёнер сравнил этот процесс с ампутацией конечности ради спасения организма. Власти выселили город полностью. Беженцы уехали на юг, в Акрон, Колумбус, Мариетту, где затерялись в скоплениях наспех сколоченных трущоб. По всей восточной стороне работали бригады, сносившие дома и фабрики. На их месте вырастали все новые шеренги зловещих механических деревьев.

Там, где когда-то стоял знак выезда к Индепенденс, на одном болте висел замызганный указатель: «Новый Кливленд, открытие в 2027-м». Но воскрешение Кливленда не состоялось – слишком дорого оказалось приводить тут все в порядок. Теперь это пустошь, как и жертвы ненасытной экономики ХХ века, Детройт и Балтимор, населенная лишь падальщиками – животными и людьми. Указателя к лаборатории Теслы не было, но я свернул и направился на восток по подъездной дороге, петляющей между рядами очистителей. Их нанофильтры трепетали, как листья, только синхронно.

Моя машина работала так тихо, что я слышал над собой звук этих чертовых механизмов. Шух-шух-шух-шух. Честно говоря, у меня мороз пошел по коже. Как будто они шикали на меня. Мерзкое место. Было такое чувство, что эти машины знают о моем присутствии. Они давили своей громадой. Так и будут стоять, нейтрализуя парниковые газы, что мы напустили, еще долго после того, как человечество наконец полностью себя уничтожит. Казалось, они это знают – и наслаждаются своим превосходством.

Дорога шла вверх, и на подъеме я увидел лабораторию – просторное строение складского типа, где когда-то размещалась почта. Камеры наблюдения засекли мое прибытие – ворота открылись и закрылись за мной. В будке охраны на табуретах сидели двое, они смотрели реалити-шоу по старому настенному телевизору.

Я припарковался на стоянке и вышел из машины, прихватив с собой старую кожаную сумку, в которой лежали наушники с микрофоном, диктофоны, блокнот (главным образом для показухи) и кое-что, необходимое мне для этого интервью.

Мне пришло в голову, что, возможно, здесь я и погибну. Ну что ж, я был готов.

* * *

– Мистер Нефф, очень рад с вами познакомиться, – сказал Виктор Тесла, энергично пожимая мне руку.

Выглядел он впечатляюще – жгуче-черные глаза и острый выдающийся подбородок, хоть мясо таким режь. Одет в белый халат, как полагается.

– И я рад знакомству, мистер Тесла, – ответил я, нисколечко не слукавив.

– Мне не терпится показать вам яйцо, – сказал он. – Вы первый гражданский, кто это увидит. Пожалуйста, пойдемте со мной.

Он провел меня через двойные двери в дальнем конце мраморного коридора в галерею, где пахло озоном и розами, короче, деликатно замаскированной стерильностью. Помощница Теслы, худая как щепка женщина по имени Илза, скользила позади в наушниках и с микрофоном. Она бормотала что-то время от времени, записывая нашу встречу для службы безопасности.

Галерея представляла собой помещение с высоким потолком и без какой-либо художественной отделки. У стены стоял письменный стол военного образца, уставленный аккуратными стопками бумагами. В воздухе над столом висел новый «Эппл Бумеранг», передающий местные новости. В центре галереи располагался постамент в виде низкой дорической колонны. В месте, где занимаются передовыми технологиями, выглядел он довольно странно. На этом арт-объекте громоздился массивный металлический диск с вделанными в кромку крохотными дисплеями.

– Не совсем то, что я ожидал, – сказал я.

Тесла засмеялся:

– Величайшие изобретения на первый взгляд, как правило, кажутся невзрачными.

– Как вы думаете, что бы Эйнштейн подумал о яйце Теслы?

– У него бы случился инфаркт, – сказал Тесла. – Идем.

Он подвел меня к постаменту и указал на стул рядом, чтобы я мог положить на него свою сумку. Откашлялся и поправил халат, словно перед съемкой. Может, и правда подумал, что я его сфотографирую.

– Не хотите ли послушать о моей научной деятельности и о том, как я начинал работать с профессором Маллеттом? Это длинный рассказ, но, считаю, необходимый, чтобы вы поняли, что мной двигало.

Я поднял руку:

– Если не возражаете, нельзя ли сначала посмотреть на яйцо? Очень не хотелось бы, чтобы история вашей жизни повлияла на мои впечатления от увиденного.

– Конечно, конечно, – сказал он.

Он указал на пустоту над диском:

– Яйцо здесь. Вероятно.

Сердце у меня упало. Еще один сумасшедший. Это я уже проходил, много раз, во время моих окаянных поисков. Я и предположить не мог, что этот ученый с солидной репутацией окажется из полка безумных физиков, утверждающих, что постигли непознаваемое.

– Верите?

– Нет, – отрезал я.

Он покачал головой:

– Вы должны поверить. Иначе яйцо никогда не появится.

– Сожалею, – сказал я. – Думаю, вам попался неправильный журналист. У меня нет на это времени.

Я повернулся, чтобы уйти.

– Речь идет, мистер Нефф, об интенциональности, так сказать, предметной направленности сознания. Ваша уверенность в будущих действиях – вот ключ к тому небольшому эксперименту, который мы проводим.

Я остановился:

– Интенциональность?

Однажды, кажется, тысячу лет назад я спорил на эту тему с наставником доктора Теслы.

– Мистер Нефф, – сказал он. – Вы должны решиться на то, чтобы в точности следовать моим инструкциям, какими бы странными они ни казались. Это совершенно безопасно, обещаю. Всего несколько простых действий. Если вы сейчас согласитесь выполнять мои указания, гарантирую, яйцо появится.

Я оглянулся на постамент. Там все еще было пусто.

– Вы будете делать, что я скажу, следующие пять минут?

После стольких лет расследования – что такое пять минут?

Тесла улыбнулся. Он протянул руку к пустому пространству над постаментом. Когда его пальцы коснулись диска, в воздухе над ним случилось что-то странное. Он пошел морщинами, заколебался. Вдруг раздалось громкое «хлоп!». Потом еще громче. Рябь внезапно исчезла. В центре диска неподвижно стояло черное яйцо, размером с гусиное.

– Пожалуйста! – сказал Тесла.

– Что… – начал я, но не мог подобрать слов.

Тесла взял яйцо. Нет, не взял. Или взял. Я точно знал лишь то, что Тесла держал яйцо в руке, тогда как другое оставалось на постаменте. Как будто одно яйцо вдруг стало двумя.

– Слушайте внимательно, – сказал он. – Через несколько секунд я попрошу вас подойти к моему столу и открыть верхний ящик. В этом ящике находится яйцо. Оно лежало там весь день. Вы принесете яйцо на этот постамент. Затем, – тут Тесла вручил мне какую-то штуку, похожую на устройство для отпирания подъемной двери, – вы нажмете на эту кнопку. Этой кнопкой яйцо включается. Когда яйцо включено, оно прекращает двигаться вперед во времени и начинает существовать – то есть двигаться – назад во времени. Приступим.

Я остолбенел. Какую-то секунду не мог двинуться с места. Затем заставил себя пойти к столу. Там, в верхнем ящике, лежало, похоже, третье черное яйцо. Я взял его. Оно оказалось тяжелее, чем я думал. Твердое и блестящее.

– Идите сюда, – позвал Тесла.

Держа яйцо в руке, я медленно пересек комнату, остерегаясь малейших неровностей бетонного пола, на которых мог споткнуться.

– Положите яйцо на постамент, – сказал он.

– Но там уже лежит яйцо.

Тесла покачал головой:

– Глупости, это одно и то же яйцо. Не беспокойтесь. Оно существует в волновой форме до тех пор, пока вы не положите его на постамент. Битых яиц не будет.

Я не вполне понимал, о чем он, но, поскольку обещал следовать его указаниям, осторожно поднес яйцо к другому. В тот самый момент, когда два яйца должны были соприкоснуться, они слились в одно, как будто на постаменте до того находилось не яйцо, а его голограмма. Я отпустил руку. Два яйца стали одним. Но Тесла по-прежнему держал черное яйцо в руке.

– Теперь включите его, – сказал он, глядя на пульт у меня в руке.

Я нажал кнопку, и яйца на постаменте вдруг не стало. Я ощутил дуновение ветра в направлении точки, где оно только что было, – воздух заполнял пустоту, возникшую при его исчезновении. Единственное оставшееся яйцо – на самом деле единственное, когда-либо существовавшее, – находилось в руке у Теслы. Он протянул его мне. Я взял его. Это было все то же черное яйцо.

– Объясните, – сказал я.

– Профессор Маллетт полагал, что может посылать информацию в прошлое. Представьте себе две пустые консервные банки, соединенные леской, одна находится в прошлом, другая – в будущем. Кто-то в будущем может «разговаривать» по такому «телефону» с человеком из прошлого. По сути, Маллетт изобрел телефон в прошлое, который в качестве информации посылает нейтроны – немного похоже на двоичную систему. Проблема, конечно, в том, что информацию можно посылать в прошлое, лишь пока работоспособно устройство с обеих сторон. Так что не получится позвонить Линкольну и посоветовать ему не ходить в театр.

Я предположил, что можно создать устройство, которое само будет двигаться назад во времени, как эти нейтроны, созданное из самих нейтронов. Автомобиль вместо телефона. Нечто, требующее сравнительно мало энергии, достаточной для толчка, посылающего его в нужном направлении. Для этого понадобилось открытие гравитационных частиц, о которых Маллетт, естественно, еще не знал. Так вот: когда вы включаете яйцо, вокруг него образуется поле. Само яйцо становится сообщением, которое вы посылаете в прошлое. Все, что вам нужно сделать, чтобы заставить яйцо снова существовать в настоящем, – это выключить его. Я сконструировал яйцо так, что оно выключается при прикосновении.

Я поморгал, пытаясь переварить услышанное.

– Давайте объясню хронологию того, чему вы были свидетелем, – сказал Тесла. – Вы берете яйцо из моего стола и кладете его на этот постамент. Включаете поле. Бум! Яйцо меняет направление своего движения во времени. Для нас оно исчезает, потому что мы продолжаем двигаться вперед по шоссе времени с той же скоростью, что и всегда, тогда как яйцо молниеносно бросается назад. Оно прекращает двигаться назад, когда я касаюсь его, и опять двигается вперед, как мы сами, – и тогда нам кажется, что оно снова волшебным образом появляется. В какой-то момент одно и то же пространство занимают два яйца. Но одно из них – волновая форма. Представьте два окна на экране компьютера, находящие одно на другое. Они оба там. Но вы видите только одно, пока не сдвинете его с места. Переместите одно – становятся видны оба. Яйцо, которое оставалось на постаменте, – это то яйцо, которое вы туда поместили, но уже движущееся во времени.

Смотрите, – сказал Тесла, вынимая из кармана кусок бечевки. – Вот естественное течение времени. Прошлое здесь, – он тряхнул правой рукой, – будущее здесь, – тряхнул левой. Затем сделал петлю посередине. – Так черное яйцо движется через время. Вопросы?

– Трудно все это осмыслить, – сказал я.

– Трудно, – согласился он. – И еще труднее увидеть. Но вы наблюдали путешествие во времени.

– Получается, что мы, если захотим, и вправду можем вернуться в прошлое и предупредить Линкольна о том, что его убьют?

– И да и нет. Для начала нам нужно яйцо гораздо большего размера, чтобы в нем помещался человек, так?

Тесла скользнул по мне взглядом. Я у многих брал интервью, так что понимал, что означает этот взгляд, но прерывать его не стал.

– Вы же не хотите по такому важному поводу просто послать в прошлое письмо? Что, если оно потеряется? Еще одна проблема: вы будете двигаться в прошлое с той же скоростью, с которой движетесь по времени вперед. Выходит, вам придется пробыть в яйце сколько – сто семьдесят лет? Вы не только не сможете упаковать в него достаточно провизии, но и не проживете столько. Вы состаритесь внутри этого яйца. Проблема? Да, но решаемая. Но пока, боюсь, Линкольну придется подождать.

И это еще не все. Допустим, вы открыли способ дожить в этом большом яйце до двухсот лет. Вы вылезаете из яйца, спасаете Линкольна – ура-ура! И тут возникают две маленькие проблемы: первая – вы застряли в 1865 году. Нельзя мгновенно прыгнуть обратно в будущее. И вторая – даже если вам это удастся, вы окажетесь уже не в том будущем, из которого прибыли.

– Что вы имеете в виду?

– Это будет будущее, в котором Линкольн выжил. Будущее, в котором вы родились и не отправлялись в прошлое, чтобы его спасти, потому что его никто не убивал. Если вы каким-то образом умудритесь вернуться в сегодня, в две тысячи тридцать шестой год, вас будет двое. Один – тот, кто путешествовал в прошлое, чтобы спасти Линкольна, и второй, кто в нем никогда не был, потому что Линкольна не убили.

– Но ведь это невозможно? – спросил я. – Это парадокс.

Тесла засмеялся:

– Вы насмотрелись старых фильмов. Нет никаких парадоксов, мистер Нефф. Вселенная не погибнет, если вы решите отправиться назад во времени, чтобы убить своего дедушку еще до того, как сами родились. Просто у вас будет мертвый дедушка.

Происходит вот что. При каждом сделанном нами выборе вселенная делится. В кино мне пойти или в оперу? Что ж, есть вселенная, где я иду в кино, и другая, в которой я иду в оперу, – это, разумеется, в предельно упрощенном виде.

– Кот Шрёдингера, – сказал я.

Он кивнул:

– Точно. Как только появляется наблюдатель – хлоп! В одной вселенной кот мертв. В другой – жив. Мистер Нефф, вы никогда не сможете вернуться домой, вот в чем суть. В этой конкретной вселенной Линкольн будет убит. Несмотря ни на что.

Я был в замешательстве. Я потратил столько сил на поиски ответа, который заключался… в чем? В том, что мне надо будет отправиться в вечную ссылку в другую вселенную? Такую цену я должен заплатить, чтобы узнать, кто убил Кэти Кинан?

– Боюсь, это довольно бессмысленное изобретение, – сказал Тесла. – Меняет оно что-либо в действительности? Нет, не думаю. Но фокус получается отличный, правда?

– А себе самому вы посылали сообщения в прошлое? – спросил я.

– Конечно, – сказал он, отвинчивая верхушку яйца. В нем поместился бы только комочек бумаги.

– Насчет курса акций?

– Заманчиво, да? На самом деле, мистер Нефф, я предпочитаю существовать в отведенном мне времени. Игры с историей только вредят идее свободного волеизъявления. Были бы мы свободны в своих поступках, если бы заранее знали, к чему они приведут? Разве не неизведанное придает нашей жизни смысл?

– И все-таки это замечательный аппарат.

Тесла посмотрел на яйцо, потом на постамент и кивнул. Он погладил бледную капитель колонны.

– Да, – сказал он. – Довольно элегантный.

Тесла провел рукой поверху, и вдруг, к его собственному изумлению, как только пальцы ученого коснулись центра, там с оглушительным хлопком появилось другое черное яйцо.

– О боже, – сказал он.

– Что это значит? – спросил я, хоть и догадывался.

– Сообщение, – сказал Тесла. – Я, правда, не собирался его посылать.

– Я всегда считал, что Маллетт ошибался относительно интенциональности, – сказал я.

Тесла не слушал меня. Он был слишком занят, стараясь отвинтить верхушку яйца, не уронив при этом другое. Внутри была свернутая трубочкой бумажка. Тесла развернул ее, прочел сообщение и в замешательстве поднял брови.

– Что там написано? – спросил я.

– Здесь говорится: «У него электрошокер».

– А, да, – сказал я, вынул оружие из кармана и прицелился в Теслу. – Он у меня и вправду есть.

Я выстрелил электроразрядом в ученого. Он попал ему в грудь и свалил на пол, обездвижив, но не лишив сознания. Два черных яйца, что он держал в руках, упали на бетон и разбились в миллион кусочков.

– Не может быть, – прошептал Тесла.

Я развернулся, но Илза уже убежала за охранниками.

– Зачем? – спросил он.

– Какая вам разница?

– Уники вас разыщут.

– Я буду уже далеко.

– Где вы спрячетесь? В таком маленьком яйце вы не поместитесь.

Я наклонился и посмотрел ему в глаза.

– Доктор Тесла, я знавал многих ученых. Большинство из них, как и вы, на службе у правительства. И если я что-то усвоил, так это то, что публике вы демонстрируете достижения десятилетней давности и совсем не то показываете своим работодателям. Где оно?

– Не понимаю, о чем вы.

– Смотрите, Тесла. Я убью вас, если вы не дадите то, что мне нужно. Вы правы, здесь для меня все кончено. Ваше единственное спасение – этот полноразмерный аппарат, который вы сконструировали для секретных операций или не знаю чего еще – если я прав, конечно, и вы его где-то прячете. Если нет, я убью вас прежде, чем они убьют меня. Мне терять нечего.

Он понимал, что я не блефую.

– Следующая дверь. Код 161803.

– Благодарю вас, – сказал я.

– Погодите, – остановил меня Тесла.

Я вопросительно взглянул на него:

– Да?

– Если сработает…

– Прислать вам сообщение?

– Да.

– Обязательно.

* * *

Мы приехали на мою виллу в Пенинсуле, едва я закончил свой рассказ о том, как оказался здесь и как выжил. Долгая история, которую я изложу вам, дорогой читатель, шестью частями в последней главе этих воспоминаний. Я хочу поведать вам, что случилось с Дэвидом, с нами и чем закончились поиски человека, который убил его жену. Ведь именно это и движет моим повествованием, правильно? Так что давайте не слишком отвлекаться. Я рассказываю все это только потому, что моя история имеет прямое отношение к жизни Дэвида, а мое будущее оказало влияние на его настоящее. Да, с причинно-следственными связями тут не ахти как хорошо, признаю. Я даже после того, как сам прошел через это, едва понимаю, что происходит. Надеюсь, мне удалось вас убедить хотя бы в следующем: то, что мы называем настоящим, – всего лишь наше представление о нем, а понятие причины и следствия вообще бессмысленно.

Так что повторяйте за мной: «Ну их на хрен!»

Итак, вернемся к моему повествованию.

* * *

Мы приехали на виллу в Пенинсуле, едва я закончил свой рассказ о том, как оказался здесь и как выжил. Если думаете исчезнуть среди бела дня где-нибудь на северо-востоке Огайо, трудно найти место лучше Пенинсулы. Эта старинная деревушка спряталась между Акроном и Кливлендом, со всех сторон огороженная Кайахогой, лыжными курортами и известняковыми карьерами. Согласно жестким местным законам, дома здесь нельзя перестраивать и обновлять. Пенинсула, застряв во времени, словно все еще живет в послевоенной Америке, где обитали персонажи «Сумеречной зоны». Мой дом стоит на вершине лесистого холма, посередине участка в двадцать акров, обнесенного забором с видеокамерами. Соседи считают меня параноиком. Они, разумеется, не знают, что такое насильственное выселение из Кливленда пятисот тысяч человек, полумиллиона озлобленных беженцев-мародеров. Если мне суждено еще раз пережить подобное – а это, как ни странно, вполне возможно, – я хочу быть уверен, что моя собственность под надежной защитой.

Аарон высадил нас у открытой террасы, где уже поджидал мистер Меркл, время от времени работавший у меня дворецким.

– Мне приготовить комнату для гостя? – спросил он. Забавный толстяк с длинными усами, похожий на моржа в костюме. Верный человек, способный хранить секреты. Что ему уже и приходилось делать.

– Думаю, наш гость останется ненадолго. Поужинаем. И сделайте нам «Бренди Александр».

– Хорошо, – сказал толстяк и исчез на кухне.

Аарон уже загонял машину в гараж.

Дэвид присвистнул.

Я засмеялся:

– Ну, коли я решился жить в добровольном заключении, то должен хотя бы получать от этого удовольствие.

Дом у меня большой – кирпичный особняк в колониальном стиле в три этажа, пять тысяч квадратных футов, и это не считая домашнего кинотеатра в подвале. Стены обиты чудесными ореховыми и вишневыми панелями. Мое любимое место – туалетная комната наверху с ванной на «лапах». Я провел Дэвида в курительную комнату рядом с холлом. Заставленная высокими книжными шкафами, набитыми всякими «греховными удовольствиями», она выглядит почти как склеп. В центре два кожаных дивана друг против друга, а между ними столик: столешница – из черепашьего панциря, ножки – из чучел маленьких черепашек.

– «Эппл». Гугл. Беар Стернс, – сказал я.

– Беар Стернс?

Я совсем забыл – когда-то я был за честность. Теперь же только пожал плечами.

– Хорошие парни тоже должны немного зарабатывать.

Мы помолчали – столько всего уже сказано.

– Хотите услышать нечто очень необычное? – спросил я, усаживаясь напротив своего младшего «я».

Дэвид, похоже, встревожился:

– Куда уж необычнее?

– Не знаю, как далеко это зашло. Сколько раз мы, десятилетиями одержимые нераскрытым преступлением, обманным путем забирались в машину времени и отправлялись в прошлое, чтобы остановить убийцу. Я здесь, чтобы раскрыть убийство Кэти. Старик с Примроуз-лейн вернулся, чтобы найти убийцу Элейн и Элизабет – она бы погибла в тот день, если бы он не помешал. Но есть и другие. Я видел одного-двух, не уверен, заметили они меня или нет. В кафе. На заправке в Беллефонте, в Пенсильвании. Но нами дело не ограничивается. В прошлое отправляются и другие. Каждый раз, когда я вкладываюсь в какую-нибудь небольшую начинающую компанию, зная, что она добьется успеха, я вижу и других инвесторов, хватающих те же самые акции. За день до 11 сентября я сбросил кучу акций, перевел их в золото. Видели бы вы, сколько я срубил! Путешественников во времени здесь хватает. Хренова туча людей в тот же день, что и я, тоже избавились от акций. Они-то зачем сюда приперлись?

– Раз уж вы об этом упомянули, – сердито сказал Дэвид. – Вы проделали весь этот путь в прошлое, чтобы спасти одну девочку, и не предотвратили 11 сентября?

– Если бы все было так просто, – ответил я.

Тут появился Меркл с коктейлями. Он поставил их перед нами и объявил, что подаст ужин через полчаса – огуречный суп и фетучини с морскими гребешками в белом винном соусе.

– Почему же все было не просто? – спросил Дэвид, как только Меркл удалился.

Я сделал глоток и сочувственно посмотрел на него. Во многом я был воплощение его болезни, навязчивого состояния, которое он так отчаянно пытался превозмочь.

– Помните Тимоти Маквея из Оклахома-Сити?

– Да.

– Старик с Примроуз-лейн прибыл до того, как это случилось. Он, как и вы, думал, что может сделать что-то не только для себя и для семьи убитой девочки.

– Почему же он не остановил Маквея?

– Он думал, что остановил. Он позвонил в ФБР. Поехал в Оклахома-Сити. Перерезал провода в самодельной бомбе Маквея. И она все равно взорвалась. Все равно убила кучу людей, кучу детей.

– Что же произошло?

– Не знаю. Но это чертовски меня пугает. Поразмыслите – это значит, что кто-то знал, что задумал Старик с Примроуз-лейн, и учел это.

– И кто, по-вашему?

– Не знаю. Правительство? Тесла? А как насчет одного из нас?

– Блин, – вырвалось у Дэвида.

– Вот именно.

– Вы думаете, то же произошло и 11 сентября?

– Я звонил, чтобы предупредить. Я сообщил об угрозе бомбы в аэропорту Бангора.

– Почему? Ведь террористы вылетели из Бостона.

– Да, в этот раз – из Бостона. В том времени, откуда я явился, они вылетели из Бангора. Они поменяли планы. Думаю, из-за того, что кто-то знал, что я предупрежу о Бангоре.

– Господи!

– Еще одна причина, по которой нам нужно держать все это в тайне. Мы не знаем, кому можем доверять.

– Чем еще различаются это время и ваше? – спросил Дэвид.

– Кроме того, что здесь Элизабет не похищают? Многим. И неизвестно, в какой степени на это повлияли я и Старик с Примроуз-лейн и в какой – другие путешественники. Нужно также учитывать эффект бабочки. Знаете, как это происходит: вы возвращаетесь в прошлое, поправляете какую-то мелочь, а она запускает вереницу событий, которые иногда приводят к совершенно неожиданным изменениям. Чаще всего это что-то незначительное – какой-то мексиканский ресторан так и не прогорит, потому что в прошлом не произойдет паники из-за сальмонеллы. Или в сериале «Клиника» почему-то станет на один сезон больше. Но бывают и крупные изменения: вот, например, здесь президент Буш не упал в океан, когда сажал самолет на палубу авианосца, Северная Корея не ударила ядерной ракетой по Токио в 2007-м. И каким макаром «Ред Сокс» могли выиграть мировое первенство? Тут не обошлось без путешествующего по времени болельщика из Бостона.

Здесь меньше убийств, – продолжал я. – Например Тиффани Поттер, которую убили в 1989-м…

– Тиффани Поттер, актриса? Из Бей-Виллидж? Которая снимается в инди-фильмах?

– Она.

Дэвид откинулся на спинку дивана.

– У меня сейчас мозги закипят. Хватит, хватит.

– Хорошо.

– Итак, что теперь?

– Теперь нам просто надо найти убийцу вашей жены, парня, что застрелил Старика с Примроузлейн. Я уверен – это будет тот же человек, что удрал от нас во время похищения Элейн и опять удрал, когда пытался похитить Кэти. Нам нужно найти его прежде, чем он убьет еще одну девочку и все это безумие пойдет по новому кругу.

– Вы ведь этим все время и занимались?

– Ну да. Я взял с собой все записи и материалы по делу об убийстве Кэти – убийстве, которое в этом времени так и не произошло. Бо́льшая часть у меня здесь. Имена подозреваемых, друзей, информация обо всем, что делала девочка первые десять лет своей жизни. К несчастью, остальное с места преступления забрала полиция. У нас была безумная идея, у меня и у Старика с Примроуз-лейн. Мы вместе делали книгу. Я должен был написать ее, а он – проиллюстрировать. Свои последние годы все свободное время он занимался живописью – вам как-нибудь нужно попробовать. Те картины как раз и должны были послужить иллюстрациями для книги о Кэти и Элизабет, о наших поисках. Мы только изменили бы имена и выдали это за художественный вымысел. Фантастику. Мы просто дурачились, чтобы убить время. Надеялись на что-нибудь наткнуться, просматривая старые материалы. Сейчас, может, вы свежим взглядом…

– Свежим взглядом? Я – это вы.

– Да, но ни мне, ни Старику с Примроуз-лейн никогда не доводилось раскрыть преступление. Вы прищучили Тримбла. Вы другой. Мы думали, вы разорвете круг. Ни у меня, ни у него нет детей. А у вас есть. Да еще и от Элизабет! В другом времени Таннера не существовало. Правда, потом ваша жена обнаружила другого Дэвида Неффа, старше, из другого времени, вы зациклились на смерти Старика с Примроуз-лейн, завели отношения с Кэти, которая в другом времени была убита, и все опять пошло к едрене матери. И вот, собственно, что мы сейчас имеем. Я ничего больше придумать не могу. Надеюсь, мы поможем друг другу. Не хочу я, в самом деле, сойти в могилу, зная, что вы заберетесь в это черное яйцо, когда вам будет пятьдесят восемь, и опять сюда вернетесь.

Дэвид кивнул:

– Договорились.

– Понимаете, решение… – начал я.

– Всегда бывает простое и изящное, – закончил он. – Вы и вправду все еще так считаете?

– Да. Всегда чувствовал, что за деревьями мы не видим леса. Что ответ всегда лежал на виду, мы просто не знали, в какую сторону смотреть.

* * *

Труднее всего Дэвиду было взглянуть на фотографии вскрытия Кэти Кинан, которую он видел живой и невредимой. Ему стало не по себе, голова закружилась, и он молился – только бы это не оказалось приступом, очередным этапом ломки. Он не хотел очнуться в палате с мягкими стенами в Гленнс.

Фотографии были зернистыми копиями оригиналов. На них ей было десять лет. Обнаженное тело лежало на стальном столе, оно сохранилось относительно неплохо благодаря сухой погоде, что стояла в те дни. Но с лица кожа сошла. Ее ударили ножом в шею, и рана позволила процессам разложения охватить все, что было выше плеч Кэти. Зубы торчали из распадающейся челюсти, как у криво сделанной хеллоуинской маски скелета. С этой женщиной он говорил, с этой женщиной он занимался любовью. Где-то, догадывался Дэвид, есть такие же фотографии Элизабет, привезенные Стариком с Примроузлейн.

Я поделился с ним деталями дела Кэти. То, о чем умалчивали газеты, я восполнял известными мне подробностями. Наконец я показал Дэвиду список из десяти подозреваемых, о некоторых из них я вам уже рассказывал. Этот список был моим главным достижением, но я не был уверен, что в нем есть человек, который убил Кэти.

– Но вы его видели в тот день, когда спасли Кэти от похищения, – сказал Дэвид. – Он не напоминал никого из этих людей?

– Это произошло так быстро, – объяснил я. – Все эти парни выглядят, можно сказать, одинаково: белые, с пышной шевелюрой, в очках, голова круглая, восточноевропейский типаж. Черт, наш парень похож на половину жителей Парма-Хайтс.

– Да, но вы его видели.

– Примерно пять секунд.

– И точно сказать не можете?

Я покачал головой.

– Ближе всего, думаю, этот парень. – Я постучал по фотографии Бёрта Маккуинна, директора начальной школы. – Но не уверен. Некоторое время я следил за Маккуинном, после того как вмешался в похищение. Он не менял своего обычного распорядка. Не похоже на человека, которого застали на месте преступления. Когда я намеренно столкнулся с ним в магазине, он ничем не показал, что узнает меня. Так что не знаю.

– Случались ли еще подобные убийства поблизости от этого парня? Где он сейчас?

– Все еще в Кливленд-Хайтс, – ответил я. – Я не обнаружил ничего, похожего на убийства Кэти – или Элизабет и Элейн. Думаю, вот что произошло: этот парень, в этом времени, похитил Элейн, но ему помешали схватить Элизабет. Он решил, что вмешательство Старика с Примроуз-лейн в тот день в парке – случайность, и начал охотиться за Кэти. Но, когда он собирался ее схватить, ему опять помешали! Помешал тот же чувак, что и при первом похищении. Тут он понял, что это не совпадение. Что ему было думать? Как мог кто-то прознать про его планы? Нетрудно догадаться, что он никого в них не посвящал. Так и не поняв, что за чертовщина творится, он залег на дно. Что потом? Возможно, он случайно оказался в Акроне, может, ехал по дороге, увидел Старика с Примроуз-лейн, когда тот возвращался с прогулки, и узнал в нем своего заклятого врага. И убил его, чтобы можно было продолжать охоту за девочками. Возможно, Элизабет была в доме на Примроуз-лейн, когда он вошел туда с пушкой. В этом деле сплошные «возможно».

– Но ведь четыре года с тех пор, как в Старика с Примроуз-лейн стреляли, ничего подобного не случалось?

– Может, не случалось. А может, и случилось.

– Что вы хотите сказать?

– Пропало без вести много девочек с окраин Кливленда. В семьях, где всем плевать, если они не вернулись домой к ужину, – одним ртом меньше. В наши дни девочки к востоку от 117-й становятся беременными в четырнадцать лет. Никто за ними не смотрит. Вам их имена ничего не скажут, потому что они жили не в фешенебельных Бей-Виллидж и Шейкер-Хайтс. Аманда Берри, Джина Деджизус, Эшли Саммерс. Может, он именно там сейчас охотится.

– Есть ли среди подозреваемых в деле Кэти те, кто мог совершить убийство Эли… Элейн?

– Хороший вопрос. Таких несколько. Например, Бёрт Маккуинн. Дочь Маккуинна играла в одной футбольной команде с близняшками О’Доннелл. Еще один парень – Кертис Детвейлер. Немного работал у отца Кэти, незадолго до похищения, был в любовной связи с Абигайл, матерью Элизабет и Элейн. Полиция взялась за него как следует. Но он был на торговой выставке во время похищения Кэти. Какой-то парень снимал презентацию пылесосов, и Детвейлер попал в кадр. Он никак не мог этого сделать. Все эти совпадения сильно затрудняют работу следователей. Слишком много подозреваемых.

– Ну, круг можно немного сузить, изучив личность вероятного преступника.

– Я тоже об этом думал. Один парень из бюро этим занимался. Прислал мне отчет в две тысячи пятнадцатом. Картина мест всех этих преступлений предполагает, что личность, их совершившая, обладает большой физической силой. А также развитым интеллектом – он смог проследить поведение девочек так, что рассчитал время похищения до секунды, от начала до конца. Он знал, когда они бывают одни. Здесь требуются сосредоточенность и расчет. Однако он, возможно, занят на низкооплачиваемой работе – администратор в ресторане, уборщик, продавец – главным образом потому, что не умеет выстраивать отношения с людьми. Возможно, окончил какой-нибудь никчемный государственный колледж. Легко сходится с детьми, возможно, имеет с ними дело по роду работы, может, волонтерит где-нибудь в библиотеке или музее, в «Старших братьях». Вероятно, самый характерный отличительный признак – выбор жертвы: рыжие девочки с прямыми волосами и веснушками. Очень разборчивый. Он сам, возможно, ирландского происхождения.

– Как и половина западной стороны города, – сказал Дэвид.

– Точно.

– С чего начнем?

– Хочу наведаться ко всем главным подозреваемым. Явиться к ним на порог. Если кто-то отреагирует так, словно увидел привидение, – помните, я точный двойник человека, которого, как он думает, он убил, Старика с Примроуз-лейн – значит, мы нашли нашего парня. Я, увы, уже старик, Дэвид. Но умирать пока не хочу. Поэтому попрошу вас поездить со мной.

Дэвид слабо улыбнулся.

– Не то чтобы у меня был большой выбор.

– Выбор есть всегда, Дэвид.

Тот кивнул:

– Я в игре. Прыгнул в кроличью нору, когда сел в ваш лимузин. Посмотрим, куда она приведет.

– Хорошо! Начинаем с завтрашнего дня.

Пока Меркл подавал ужин здесь же в курительной, Дэвид разложил фотографии на столике. Три школьных снимка: Элейн, Элизабет, Кэти. Каждой по десять лет. Все на фоне белых облаков и голубого неба. На фото Кэти Дэвид заметил царапину, тонкую темную черточку над ее левым плечом – возможно, дефект объектива, а может, задника.

– Хотел бы попросить еще об одном одолжении, – сказал я.

Дэвид поднял глаза.

– Пустяк. Следующие несколько дней проведем в поездках на машине. Я бы хотел порасспросить вас о вашей жизни и вашей работе над делом о Старике с Примроуз-лейн. Пока мы переезжаем с места на место.

– Для вашей книги?

– Если мне когда-нибудь доведется ее закончить.

– Конечно.

* * *

Потом я повез Дэвида домой в «кадиллаке» из своего гаража.

Мы ехали молча. Я должен был дать ему время освоиться с диковинными фактами, которые я на него обрушил. Ее лицо я увидел уголком глаза и, резко затормозив, вывернул машину на обочину. Дэвид в панике схватился за приборную доску.

– Что такое?

– Смотрите. – Я указал на электронное табло, висевшее над шоссе 8, ведущее от Пенинсулы к Акрону. Обычно объявления и реклама менялись на нем каждые три секунды. Но не сегодня.

Табло непрерывно показывало одну картинку. Школьную фотографию десятилетней девочки по имени Эрин Макнайт. Рыжеволосой. И с веснушками.

Это было экстренное оповещение о пропавшем ребенке.

Глава 14

Горящая река

По другую сторону бронированной двери в лаборатории Теслы находилось темное холодное помещение, пахнущее машинным маслом. Запирая за собой дверь, я поискал на стене выключатель. А вот и он, справа. Щелк!

Ряды флуоресцентных ламп, уходящих вглубь на длину футбольного поля, осветили склад и погрузочную площадку. Я был не готов к тому, что увидел. Я предполагал, что у Теслы есть прототип аппарата для путешествий человека во времени, – но не думал, что он уже начал массовое производство.

Я стоял среди множества черных яиц, каждое выше меня на голову. Сотни яиц, как лес темных гладких кристаллов. Зачем ему столько их? Что за дьявольщину он задумал?

Это мог бы быть самый сенсационный материал в моей жизни, вершина карьеры, слава. Но, если я поведаю об этом всему миру, мне точно не дадут воспользоваться яйцом.

Протискиваясь между рядами машин времени, я быстро добрался до противоположного конца склада. Там я увидел три грузовые платформы, каждая шириной с «хаммер». Самих «хаммеров», к сожалению, не было. Но у ворот стоял электрогрузовичок. Надеюсь, с заряженным аккумулятором.

Осторожно – я понятия не имел, насколько прочны эти чудеса науки и техники, – я подкатил ближайшее яйцо к краю бетонной консоли, нависавшему всего в футе над грузовичком. Придется рискнуть. В голове крутился стишок про Шалтая-Болтая. Я столкнул яйцо вниз, оно упало в кузов, покачнулось и тут же выпрямилось, как неваляшка. Я как следует привязал его нейлоновыми ремнями, которые уже были прикреплены к кузову, похоже, как раз для этой цели, и влез в кабину. Нажал кнопку зажигания, грузовик с глухим стоном завелся. Загорелся индикатор батареи. Осталось три деления. Чтобы доехать, минуя Кливленд, до Вермилиона, где меня ждал доктор Гупта, заряда не хватит. Надо объезжать Закрытую зону, а это сто двадцать миль.

А если напрямик?

Я нажал акселератор – и порвал хлипкую алюминиевую дверку погрузочной платформы в клочья, будто она была из фольги. Яйцо в кузове вроде бы не болталось.

Темнело, до захода солнца оставалось меньше часа. Но ведь темнота уникам не помеха.

Свернув за угол, обнаружил, как Илза и охранники бегут к въездным воротам. Вид несущегося мимо них грузовика поверг их в такое изумление, что они забыли схватиться за шокеры. Этих тормозов, наверное, посадили на заставу посреди Башенной пустыни потому, что они не годились ни на что другое. Уверен, я был уже на полпути к шоссе I-77, когда они сообразили передать сигнал тревоги в штаб-квартиру в Колумбусе.

Но там не потребуется много времени, чтобы спустить уников. Как скоро они меня нагонят? Через час? Времени у меня было мало.

Я повернул на I-77 Север, к опустевшим зданиям когда-то огромного города.

Поговаривали, что в городских пределах пасутся олени, нормальные олени, их видели с самолета. Значит, час-другой в высокотоксичных пыли и цветочной пыльце меня не убьют. По крайней мере, я на это надеялся.

На дороге I-77 к северу от Башенной пустыни департамент транспорта Огайо установил бетонные барьеры. Сейчас они рассыпались, поросли солянкой, торчащей из промоин с черной водой. На барьерах граффити. «Добро пожаловать в новый Кливленд!» – написал кто-то. Я с легкостью проехал преграду.

Чтобы не пересекать центр города, я намеревался объехать его по дороге I-490 Запад, идущей вдоль старых сталелитейных заводов и выходящей на шоссе I-90 с другой стороны. Но когда подъехал к выезду, обнаружил, что эстакада и часть дороги давно обрушились в реку. Я постоял там, обдумывая возможные варианты. Слева от меня возвышались черные закопченные трубы плавильных заводов, десятилетиями работавших на износ, ныне заброшенных. Вся долина Кайахоги, утыканная бетонными шпилями этих труб, была теперь похожа на Мордор после падения Саурона. Какой-то ад в аду.

Выбора у меня не было. Пришлось ехать через центр. Я свернул на север, на I-77, пробираясь между ямами, куда мог бы свалиться и слон. Передо мной открывался Кливленд. Кей-Тауэр исчез, совсем. Нэшнл-Сити-билдинг опасно накренился и грозился обрушиться при ближайшем же хорошем урагане, прихватив с собой и Старую Каменную церковь. Но Терминал-Тауэр еще стоял – рукотворный памятник человеческой мысли, воплощение самого Кливленда. В ядовитом воздухе над башней колыхался вымпел «Индейцев».

Я поехал через Онтарио – по этой дороге я когда-то ездил на бейсбол в «Джейкобс Филд» и на рок-концерты в «Кью». «Джейк» зарос густым и высоким плющом, а от «Кью» остались одни руины. Слева на меня взирали боги транспорта – гигантские статуи с различными средствами передвижения в руках, римские божества – свидетели конца времен, установленные на въезде на Лоран-Роуд-Бридж. И мост на месте. Но от каменных изваяний мне стало не по себе. Они напомнили мне зловещих сфинксов из «Бесконечной истории». Я поехал дальше.

Я свернул налево перед «Хард-рок-кафе» и объехал огромную гитару у входа – она больше не вращалась. Как только я завернул за Терминал-Тауэр, сердце у меня сжалось: Моста ветеранов больше не было. Лишь скрученные стальные пилоны тянулись вверх, словно пытаясь нащупать воздушную дорогу, которую когда-то держали. Дальше был виден другой мост, на трассу 2. Он устоял, однако где-то на его середине зияла дыра, слишком большая, чтобы объехать, и указывающая на ненадежность всей конструкции. Оставался только разводной поворотный мост во Флэтс.

Десятилетия назад, когда сталелитейные заводы еще работали, задолго до жилищного кризиса, превратившего Кливленд в город-призрак, Флэтс считался тусовочным местом. Здесь, где река Крукед впадает в озеро Эри, по обоим берегам тянулись бары, клубы и концертные залы. Здесь устраивали девичники и мальчишники и просто обжимались. Здесь жизнь била ключом. Она закончилась задолго до выселения, примерно в то же время, когда мы проиграли чемпионат.

Вот он, единственный мост, соединяющий восточный и западный берега Флэтс, – он вращался на гигантской оси на западном берегу, что позволяло контейнеровозам проходить вверх по реке к заводам в долине. Недалеко отсюда в 1969 году загрязненная сверх всякой меры Кайахога в буквальном смысле загорелась. Это происшествие положило начало эре законов об охране природы. Хоть какое-то утешение.

Мост был на месте.

Он стоял не строго перпендикулярно реке, но с дорогой на противоположном берегу не совпадал лишь на несколько дюймов. Немного везения – и мой грузовичок вполне мог перескочить их.

Но я все же колебался. Подвел грузовик к мосту, остановился и осмотрелся. Выше по реке западный берег обвалился в Кайахогу. Когда-то фешенебельными апартаментами завладела река; большинство домов торчали из воды. По пути к озеру река была забита телефонными столбами, упавшими деревьями, из воды выглядывал старый пикап с бензиновым двигателем. За рулем сидел скелет.

Над мостом повисла будка машиниста, света в ней, разумеется, не было. Когда река была судоходной, у кого-то была тоскливая работенка – сидеть весь день в этой будке и двигать мостом.

Я повел грузовик вперед.

Сначала все шло хорошо. Я вздохнул с облегчением. И вдруг услышал звук прокалывающихся шин, всех четырех. Грузовик рванулся, заскрежетав по решетчатому металлическому покрытию. В тот же момент мост начал поворачиваться от восточного берега. Шестерни над моей головой взвыли, сопротивляясь механизму, включенному после долгой спячки.

Я порылся в вещах и вытащил электрошокер. Батарея разряжается. Хватит не больше чем на двух мародеров, если, конечно, это они.

Грузовик протарахтел еще немного вперед и остановился на середине моста. Минутой позже остановился и мост, отрезав нас от другого берега. Единственным выходом было возвращаться на западный берег.

Я услышал громоподобное урчанье. Давненько не слышал этот звук, сразу не узнал. Дизельный двигатель. Через секунду я увидел грузовик-эвакуатор, который, как ни удивительно, остановился на знаке «Стоп», прежде чем свернуть налево, ко мне. В кабине сидели две неразличимые фигуры.

Эвакуатор остановился перед мостом, развернулся и двинулся задним ходом, выбрасывая черные клубы дыма и раскачивая стрелой, примеряясь к моему грузовику. Едва не коснувшись его, остановился. Дверь водителя открылась, и из кабины вывалился высокий мужик, нацелив мне в лицо обрез.

– Эй, ты! – сказал он. Его шею украшал фурункул размером с детский кулак.

– День добрый, – крикнул я из окна.

– Чего забрался так далеко на север, приятель? – Обрез по-прежнему смотрел мне в лицо.

Я настроил шокер так, чтобы он сработал при жестком контакте, и опустил его в карман брюк.

– Проезжаю мимо. Никому не мешаю.

– Ага, – сказал он. – Ну-ка, вылезай.

Я послушно открыл дверцу и ступил на рифленое стальное покрытие. Под нами, как Стикс, бурлила Кайахога.

– Мэгги! – заорал мужик.

Из кабины вылезла похожая на привидение женщина и направилась к рычагу управления стрелой, в задней части эвакуатора. Лица не было видно под грязными слипшимися космами. В низком вырезе майки с надписью «iRis 4.0» виднелся вживленный в шею круглый голубой глаз, – гортань была заменена декоративным ларингофоном с регуляцией тембра голоса. Когда-то это было визитной карточкой дорогих проституток; однако их дни давно уже миновали, и платить за то, чтобы эту штуку удалили, было явно некому. Ничего не говоря, она принялась прикреплять стрелу подъемного крана к моему грузовику. Тем временем водитель тщательно обыскал мою персону на предмет пистолета. Закончив, засмеялся:

– Приехал в Кливленд без оружия? От кого удираешь?

– От уников.

Мужчине будто двинули в челюсть. Он побледнел, затем ухмыльнулся.

– Слышала, Мэгги? Уники! Никто не будет париться посылать уников в Кливленд. Нет смысла. С униками ты здесь подохнешь от голода.

– Вот они и хотят убить меня.

Но водитель отмахнулся.

– Что это у тебя в кузове? – спросил он, тыча в черное яйцо, отчего мне стало совсем нехорошо.

– Без понятия, – сказал я. – Я всего лишь шофер. Должен отвезти это из Эри в Толедо. За мной следит радар.

– Выкуп, – сказал он, как бы самому себе. – Кто-то заплатит хорошие деньги за это, правда?

Я пожал плечами:

– Ну, если тебе охота связываться с типом, который платит парню вроде меня за то, чтобы провезти эту штуку через кливлендскую помойку.

– О, малый, мне не проблема с такими типами связаться, будь спок. Я это умею. – И он толкнул меня дулом обреза. – Вот что. Я тебя отпускаю. Пойдешь из города на восток по 90-й, день пути. Найдешь заставу в Уиллоуби, завтра к вечеру там будешь. Оттуда доберешься домой и скажешь боссу, что я предлагаю сделку. А я пока пригляжу за его сокровищем.

Мэгги закончила свои дела и понуро поплелась к эвакуатору.

Я покачал головой:

– Не выйдет.

– Ах, не выйдет?

– Нет.

– Ствол у твоей морды, мистер. Давай делай, что тебе сказано.

– Вторую поправку отменили еще за пять лет до Великого банкротства. Со стволом-то понятно – ты нашел его в эвакуаторе, который ты спер. Но с патронами, как я подозреваю, дело обстояло хуже. Может, сколько-то ты нарыл где-нибудь в гаражах или на чердаках, там и сям. Но ты их, скорее всего, уже расстрелял в приграничных разборках. Мы с тобой оба знаем, что ружье не заряжено. Не со вчерашнего дня и не с прошлой недели. Ты даже его больше не чистишь.

Разбойник погрузился в молчание.

– Может, заряжено, может, нет, – сказал он наконец. – Но вот приклад точно тяжелый, и башку твою говенную я им разнесу без проблем.

Я взмахнул шокером, целясь в шею и молясь, чтобы заряда хватило хотя бы для одного удара. В панике он нажал спусковой крючок, и на секунду я подумал, что серьезно просчитался. Но его движение было чисто рефлекторным. Обрез лишь глухо щелкнул. И тут в шею бандита ткнулся шокер. Электрический разряд прошелся волной по всему его телу, до самых ступней, обернутых, как я только что заметил, рваным одеялом. Разряд прошел по всей длине стального моста – и вниз, прямо к огромной оси, наполовину погруженной в речную трясину. Спасли меня только резиновые подошвы ботинок.

Началось все с искры от этой стальной оси. Река загорелась. Опять. Я ощутил порыв теплого воздуха, и спустя секунду все вокруг запылало. Водитель, лежавший у моих ног, начал поджариваться и завизжал.

Я бросился к открытой двери эвакуатора. В кабине пахло берлогой голодного медведя, который медленно подыхает от рака прямой кишки. Я включил передачу и стал выводить машину с моста, подальше от этой проклятой огненной реки. Мэгги, заметив наконец, что ее хозяин больше не командует, просто открыла дверь и шагнула в пустоту. Я увидел, как ее изможденное тело падает в реку. Эта картина преследует меня по сей день.

Чудо, что топливный бак эвакуатора оказался полным. Хватит, чтобы добраться в Вермилион, к Танмэю, если не догонят уники. Единственный шанс остановить их – электрошокер, что плавится на шее человека позади меня. Но что мне оставалось, кроме как ехать дальше?

Выезжая на дорогу, я оглянулся на бушующий позади ад. Увидел человека, прыгающего в будке машиниста и зовущего на помощь. Отвернулся и постарался выбросить его из головы.

Потом открыл окно и прислушался, не приближаются ли уники.

* * *

– Херово выглядишь, – сказал Джейсон.

Они сидели в темном углу кофейни «Нервная собака» – хипстерского гнезда, обустроенного в заброшенном торговом центре Западного Акрона. Было раннее утро первого дня после похищения Эрин Макнайт. В головоломке стало на одну деталь больше. Дэвид хотел навести кой-какой порядок в своих делах, чтобы, как примерный бойскаут, быть готовым ко всему. Пока он не запутался во всем этом еще больше, надо разобраться хотя бы с тем, что есть.

– Бывало и лучше, – ответил он Джейсону.

– На крытке все было норм? Никто, ну, знаешь, не пробовал к тебе полезть с заднего крыльца и все такое?

– Нет, Джейсон, никто не пробовал полезть ко мне с заднего крыльца.

– Я как-то провел неделю в колонии для малолеток. Угнал сестрину машину покататься. Мне было тринадцать. Там жуткая срань творится.

Дэвид потер виски, у него раскалывалась голова.

– Что узнал, Джейсон?

– Насчет папаши твоей рыжухи? – Джейсон вручил ему записную книжку. В нее были вложены фотографии сурового на вид человека с высоким лбом и белоснежными волосами, подходящего к пикапу. Время, прошедшее с тех пор, как Дэвид видел его, стоя в почетном карауле у Кентского университета, не пощадило старика.

– Тот еще тип. Подрядчик. Десять лет назад со скандалом развелся. Свою бывшую натурально взял за жопу. Нанял частного сыскаря, чтобы тот сфоткал, как она трахается с другим чуваком в парке. Кэти осталась с ним, ей тогда исполнилось четырнадцать. Начал пить. Здорово избил какого-то парня в Найттауне в две тысячи восьмом. Тот ляпнул про его дочь, типа, горячая штучка выросла, ну и попал в больницу. Старика приговорили к трем неделям общественных работ. Сейчас состоит в «Анонимных алкоголиках». Мужик заводится с полоборота. Если хочешь знать мое мнение, он тут ни при чем.

– Почему?

– Ой, слушай, я знаю таких мужиков. Им бы только кулаками махать. Бац, хрясь. Он не думает – он сразу бьет. А вот с твоим чуваком с Примроузлейн… там планировали. Головой работали. У папаши Кэти на это запала бы не хватило. Такие быстро остывают. К тому же я реально не представляю, чтобы он мог убить женщину.

– Так ты знаешь, что Элизабет убили?

– Мои соболезнования, Дэвид. Правда.

– Спасибо. – Дэвид полез в сумку и вынул плоскую серую металлическую коробку размером с записную книжку.

– Что это? – спросил Джейсон.

– Здесь все. Все, что тебе понадобится, если со мной случится что-нибудь нехорошее.

– О чем это ты?

– Джейсон, я назначил тебя моим душеприказчиком, на случай, если неожиданно скончаюсь.

– Иисусе! Ты собрался неожиданно скончаться?

– Я предусмотрителен. Здесь мое завещание. И распоряжения на случай моей недееспособности. Также кое-какие документы о доверительных фондах Таннера и инструкции о том, что делать с моим телом и с моим домом. Домами. Это вещи, которыми я не хочу грузить моего отца. И конечно, компенсация за твой труд.

Впервые с тех пор, как они познакомились на концерте в Бичленде, Джейсон надолго замолчал.

– Ты в порядке? – спросил Дэвид.

– Да, мужик. Только вот… Я же как бы это, безответственный.

– Ты вообще-то единственный, кому я полностью доверяю. Ты хороший парень, Джейсон. Я всегда это знал. Ты это тоже знаешь. Снаружи ты весь шум и ярость, но здесь, – Дэвид слегка похлопал Джейсона по груди, – ты самый верный человек из тех, кого довелось мне встретить. И я знаю, ты сделаешь все, чтобы помочь моему мальчику.

Джейсон кивнул, крепко сжав челюсти и стараясь придать лицу невозмутимый вид. Откашлялся, пряча непрошеную слезу.

– Но ты все-таки не умирай, лады?

* * *

Когда Дэвид поехал к отцу навестить Таннера, позвонил Пол.

– Как дела с книгой? – спросил он.

– Нужно отодвинуть срок сдачи, – сказал Дэвид.

– Да, вот тебе и простая история! Я смотрел новости. О том, что тебе предъявили обвинение, сообщали по Си-эн-эн.

– Чудесно.

– А если о хорошем – о «Протеже серийного убийцы» снова пишут в прессе. Она опять в списках бестселлеров.

– Изумительно.

– Серьезно, Дэвид, я могу чем-то помочь?

– Нет. Но спасибо.

– Я выпущу официальное заявление. Что-нибудь о том, как мы поддерживаем нашего автора и что я уверен в твоей невиновности, а дело состряпано. Что-нибудь короткое и эффектное.

– Не нужно.

– Еще как нужно. Мне вообще-то следовало больше для тебя сделать.

– Не беспокойся, Пол. Все образуется. Позвоню тебе через пару дней.

* * *

– Папа!

Распахнув руки, Таннер бежал ему навстречу со всех своих маленьких ног.

Дэвиду стало стыдно: как он вообще мог хотеть заниматься хоть чем-то, кроме того, чтобы сидеть дома и играть с сыном? Играть, пока тому не исполнится восемнадцать. Он все надеялся, что, когда кошмар закончится, у него еще будет время на это. Как там сказал Генри Бернис из «Сумеречной зоны»? «Теперь времени достаточно».

Он взял сына на руки и понес его назад к отцовскому дому. Отец ждал на крыльце, допивая бутылку томатного сока.

– Здравствуй, – сказал он, хлопая Дэвида по спине своей ручищей.

– Привет!

Они сели на скамью, сделанную отцом из плавника. Таннер устроился у Дэвида на коленях, вцепившись в его рубашку.

– Папа, – принялся рассказывать Таннер, – а дедушка брал меня на рыбалку. Я насадил всех червяков на крючки. И поймал сома, но он съел леску, и он был огро-о-омный!

– Круто.

– Ага, и мы дома съели этих рыб. Мы их вот здесь пожарили, на гриле. Я люблю рыбу, которая настоящая, а не рыбные палочки.

– Я тоже люблю настоящую рыбу. Будем почаще рыбачить, когда я вернусь.

Таннер вытаращил глаза и крепче ухватился за Дэвида:

– Ты еще не все?

– Почти, – ответил Дэвид.

– Но я хочу домой, – сказал Таннер.

– Скоро поедем. Обещаю. Сегодня я немного побуду. Чем займемся?

– Книжкой. Можешь почитать «Лунный луч»?

– Конечно.

– Все три?

– Конечно.

Таннер положил голову Дэвиду на плечо, и они немного посидели молча.

Когда Таннер наконец уснул, Дэвид присел на кухне с отцом. Выглядел тот усталым. Таннер был послушным, но при этом чрезвычайно активным ребенком. Весь день они сооружали машину Голдберга, в основном из полихлорвиниловых трубок для электропроводки и садовых инструментов. Замысел был в том, чтобы заставить пластмассового солдатика прыгнуть с парашютом с верхушки лестницы на заднем дворе.

– Он опять начал писаться в постели.

– Ах ты господи.

– Проснулся сегодня в четыре утра. Думаю, ему страшный сон приснился. Но он же не скажет. Я с ним посидел, включил мультики. Уложил его спать где-то в полшестого.

Дэвид уставился в стол.

– Я не могу сейчас начать объяснять тебе, что происходит, – сказал он. – Мне нужно еще пару дней, чтобы разобраться. Тогда я привезу его домой. Сейчас это небезопасно.

– Что случилось? – спросил отец. – От меня у тебя не должно быть секретов. Господи, я знаю, что ты не делал этого, Дэвид. Что тебе нужно сейчас – это занять круговую оборону, потолковать с адвокатом и сидеть дома с Таннером. Ты под микроскопом. Они только и ждут, что ты сделаешь какую-нибудь глупость. Тебе не надо бегать туда-сюда.

– Мне просто нужна пара дней.

– Для чего?

– Обещаю, что расскажу, когда все закончится. Честно, не знаю, как объяснить прямо сейчас. Давай ты просто мне поверишь, хорошо?

По-настоящему они не ссорились с тех пор, как Дэвид учился в старших классах. Тогда у них, как это иногда случается у американских отцов и сыновей, доходило до кулаков. По тому, как сейчас дрожал отцовский подбородок, Дэвид понял, что приближается точка невозврата. Сейчас они начнут кричать друг на друга. И по всей вероятности, перейдут к физическим действиям. Никому от этого легче не станет.

Поэтому он уехал. Без лишних слов.

Это был последний раз, когда он видел своего отца.

* * *

– Где вас черти носили? – спросил я, когда Дэвид объявился у меня на пороге в без малого два часа дня. Я всегда стыдился своих бесконечных опозданий.

– Нигде, – ответил Дэвид.

– Эту девочку, Эрин, все еще не нашли. Каждая минута кажется ей вечностью.

– Она мертва, – сказал он. – И вы это знаете. Этот парень не сохраняет им жизнь. Ее убили, возможно, еще до оповещения о том, что она пропала.

– Что, если нет?

– И что теперь?! – Дэвид уже кричал. – Меня обвиняют в убийстве, а вы никуда не можете пойти, потому что выглядите как мертвец.

– Хрен с ним.

– Что?

– Я сказал: хрен с ним. На хрен это все. – Я схватил свою трость и открыл перед ним дверь. – Что будет, то будет. Но нам нужна информация об этой девочке. К тому времени, как репортеры наткнутся на что-то важное, будет слишком поздно. Поехали. Вы за рулем.

* * *

Семья Эрин Макнайт жила на западной стороне Кливленда, в перестроенном под хипстеров пригороде рядом с Тремонтом. Дорога заняла меньше часа. Я воспользовался этим временем, чтобы расспросить Дэвида о подробностях его жизни. Мы начали с 1999 года, когда похитили Кэти, и прошли по хронологии до сегодняшнего дня. Поскольку убийство Кэти изменило мою жизнь после 1999 года, можно было смело предположить, что до этой точки наши с Дэвидом биографии более или менее совпадали. Он рассказал, как встретил Элизабет, как оказался вовлечен в авантюру с Брюном, как растит мальчика один. Я записал все на мини-диктофон. Мне больно слушать запись сейчас, когда я пишу эту книгу. Будто я вновь оказываюсь в прошлом – голоса с диктофона переносят меня в ту машину, я чувствую запах кожаных сидений и прохладный ветерок кондиционера. Как будто я на самом деле там, но не в состоянии предупредить о событиях, которые скоро должны произойти. Затерявшись среди костяшек домино, не можешь знать, что за узор они образуют, упав.

У Макнайтов толпились журналисты и полицейские. Вокруг дома – добротного строения в стиле «кейп-код» – помощники шерифа округа Кайахога установили барьеры. По периметру стояли телевизионщики, вещая в камеры, провода от которых вели к дорогущим передвижным станциями с пятидесятифутовыми антеннами. Дэвид увидел там и Полмана, репортера, записавшего признание Тримбла. Высоко вверху кружился вертолет «Экшн ньюс». Трое фэбээровцев вышли из дома и сели в черный седан, который умчался в западном направлении.

– Что вы делаете? – спросил Дэвид.

– Маскируюсь, – сказал я, глядя в зеркало и стараясь получше прикрепить пышные белые усы. Аарон уже давно приготовил их по моему специальному заказу. Я завершил маскарад твидовой шляпой. Думаю, выглядел я эдаким добрым дедушкой.

Дэвид припарковался за углом, и мы, стараясь не показывать лиц, с непринужденным видом пошли к дому. Нас никто не окликнул и не остановил, когда мы пересекли заграждение. Я постучал ручкой трости во входную дверь Макнайтов. Она приоткрылась, и в ней показалось женское лицо.

– Да? – довольно резко спросила она.

– Мэм, – сказал я, – мы не репортеры.

– По крайней мере, уже не репортеры, – уточнил Дэвид.

– Последние пятьдесят лет мы провели…

– Пять лет…

– Да, последние пять лет мы расследовали серию похищений, которые, по всей видимости, могут быть связаны с похищением вашей дочери.

– Она мне не дочь. Эрин – моя племянница. Семья в доме.

Это была молодая девушка с грубым лицом и неухоженными волосами. Она смерила Дэвида взглядом. Разумеется, она не смотрела новости о его аресте – родным Эрин в это время было не до телевизора, они разговаривали с полицией.

– Я вас знаю, – сказала она. – Вы – Дэвид Нефф. Написали книгу о Тримбле.

– Верно, это я.

– Вы считаете, это Тримбл сделал?

– Нет, думаю, не он.

– Тогда кто?

– Не могли бы мы войти и поговорить с родителями девочки? – попросил Дэвид. – Мы действительно хотим помочь.

Она попросила минуту подождать и прикрыла дверь. Внутри послышался приглушенный разговор. Когда дверь открылась, на пороге стоял высокий мужчина с большим благородным лбом.

– Мистер Нефф, – сказал он, пожимая Дэвиду руку. – Я – Кейзи Макнайт. Входите, пожалуйста.

Голос у него самую малость не дотягивал до Джеймса Эрла Джонса.

Мать Эрин, худенькая женщина с рыжими волосами до плеч и красным, опухшим от рыданий лицом, сидела в гостиной, перебирая семейные фотографии.

– Я знаю, она здесь, Кейзи, – сказала она. – Я только недавно ее видела.

– Милая, эти люди хотят помочь. Это Дэвид Нефф, тот самый писатель.

Она подняла глаза, потом снова стала рыться в фотографиях.

– Я Джо.

Кейзи пригласил нас сесть.

– Она ищет фотографию Эрин во весь рост. Для розысков. Рост и все такое. ФБР нужно.

– Это футбольная фотография, – сказала Джо. – Та, на которой она бьет пенальти. Я только… Вот она!

Джо торжествующе подняла фотографию над головой, будто это был волшебный талисман, способный вернуть ей дочь. Затем взяла телефон и отправилась с ним на кухню, на ходу набирая номер. Кейзи сел в кресло напротив нас.

Дэвид достал из сумки блокнот.

– Мистер Макнайт, не могли бы вы начать с того, что вчера произошло, во всех подробностях? Как вы узнали, что ваша дочь пропала?

– Она была в парке со своей подругой Меган. Меган Хилл. Меган говорит, что они сидели на качелях и разговаривали, когда к ним подъехал белый фургон. Из него выглянул парень и спросил Эрин, не видела ли она его собаку. Она поинтересовалась, конечно, что за собака. Этот парень сказал, что у него есть фото собаки, так что она подошла к фургону. Меган и моргнуть не успела, как Эрин бросили в этот фургон, и он унесся по I-90. Один миг – и нету.

– Как выглядел этот парень?

Кейзи передал Дэвиду копию рисунка полицейского художника, еще теплую от принтера. Белый мужчина между сорока и пятидесятью, нелепая прическа, очки с толстыми стеклами. Чем-то напоминает Джона Денвера. И точь-в-точь портрет возможного похитителя Кэти – в этой вселенной не существующий, но хранящийся у меня в другой.

– Номер фургона?

Кейзи покачал головой:

– Меган всего десять. Она не посмотрела. До смерти перепугалась.

Джо вернулась с кухни и положила трубку на место.

– Они возвращаются за фотографией, – сказала она, села рядом с мужем и обхватила его руку.

– Миссис Макнайт, расскажите про дочь, – попросил Дэвид. – Чем она увлекалась? Какой у нее был распорядок дня?

Джо нерешительно посмотрела на Кейзи.

– Даже не знаю, можно ли нам говорить с вами. Полицейские сказали не разговаривать с репортерами.

– А что плохого от этого будет? – сказала ей сестра с порога.

– Дорогая моя, позвольте быть с вами откровенным, – сказал я. – Как человек, бо́льшую часть жизни посвятивший криминальной журналистике, я видел много похожих дел. Я изучаю их, это моя специальность. У нас осталось очень мало времени, чтобы найти вашу дочь живой.

Джо громко всхлипнула, но не заплакала и не отвернулась.

– Полицейские делают свою работу, и прекрасно. Но их ограничивает закон. Им нужны ордера на обыск. Им нужны основания для ареста. Им можно лгать только в строго определенных случаях. А нас никакие рамки не сдерживают. Я готов играть не по правилам, если это вернет вам Эрин.

Джо кивнула.

– Она не меняла свой распорядок, – сказал Кейзи.

– У нее был футбол, – пояснила Джо. – А потом, после школы она ходила в парк с Меган. Там ребята тусуются. Эрин вроде бы запала на одного мальчика по имени Мартин, из шестого класса. Он туда иногда тоже ходит.

– Что на прошлой неделе делала ваша семья? Может быть, было что-то необычное – ходили вместе в кино, в ресторан, к вам в дом приходили какие-то незнакомые люди?

Джо вдруг вспомнила.

– Мастер, – сказала она. – Мы вызвали человека заделать течь на крыше. Две недели назад, да?

Кейзи кивнул.

– Вы можете назвать его имя?

– Гарольд какой-то, – сказал Кейзи.

– Гарольд Шульте? – в унисон спросили я и Дэвид.

– Он, – кивнула Джо. – Откуда вы знаете?

Дэвид встал, пряча блокнот. Он собирался идти к машине.

– Он подозревался в другом убийстве. Другой рыжеволосой девочки, – сказал я.

– О мой бог! – воскликнула Джо. Она впилась ногтями в руку мужа.

– Какого хрена вы здесь делаете? – раздался сердитый голос с порога.

Это был агент ФБР, джентльмен в летах, неряшливый на вид, с белыми пышными усами. Он скользнул по мне взглядом и подступил к Дэвиду. Как я потом узнал – отставной агент Дэн Ларки.

– В чем дело? – спросил Кейзи.

– В чем дело? Этот человек обвиняется в убийстве. Я хочу знать, какого хрена он здесь делает. Что вы ему сказали?

– Я не убивал свою жену, – отчеканил Дэвид. Видно было, скажи Ларки еще слово, и он набросится на него.

– Он задавал вопросы об Эрин, – сказала Джо.

Скорый на выводы, Кейзи вскочил, схватил Дэвида за грудки и припер его к стене:

– А ты сам где был вчера?

– Мистер Макнайт, – сказал Ларки, оттаскивая отца девочки от Дэвида, впрочем не торопясь, – Нефф находился за решеткой, когда украли вашу девочку. Он здесь только для того, чтобы сделать себе рекламу. Вот и все. Просто змея, выползшая из-под камня, чтобы сделать деньги на трагедии с вашей дочкой. Новая книжечка, да, мистер Нефф?

– Я не пишу книгу об их дочери, – отрезал Дэвид, поправляя рубашку.

– Тогда зачем вы здесь? – спросил Ларки.

– Я думаю, она похищена тем же человеком, что схватил Элейн О’Доннелл.

– На каком основании?

– Девочки чертовски похожи. Обеих похитил человек в фургоне в парке рядом с домом.

– Пф-ф-ф-ф-ф! – Ларки махнул рукой. – Подите поиграйте в сыщика где-нибудь еще.

– Постойте, – сказала Джо. – Он помог нам вспомнить кое-что важное. Пару недель назад к нам приходил мастер. Парень по имени Гарольд Шульте. Мистер Нефф сказал, он подозревался в похищении Элейн.

Ларки замер, будто его ударили. Он повернулся к Дэвиду.

– Это правда? Шульте был здесь? – спросил он изменившимся голосом. В нем больше не было и намека на сарказм.

– Да.

– Ладно. – Ларки уставился в пол, размышляя. – Ладно, я сделаю несколько звонков, хорошо? Если подтвердится, это выстрел в самое яблочко. – Он странно посмотрел на Дэвида.

– Вы будете говорить с этим Шульте? – спросил Кейзи.

– Сначала мне нужно проверить, – сказал Ларки. – Я должен подтвердить эту информацию. Проверить по базе данных. Надо поговорить с оперотделом. А может, и с судьей.

– Господи! Что, если она сейчас как раз там, у него?

– Все не так просто, мистер Макнайт.

– Для вас, – добавил я.

Я кивнул Дэвиду, и он направился к выходу. В этот момент Ларки встретился со мной взглядом. Трудно утверждать, но, кажется, я уловил его чуть заметный кивок. Знак разрешения. Ларки понимал, что погрязнет в бюрократической волоките, а мы вольны делать, что нам заблагорассудится.

Я последовал за Дэвидом, и через минуту мы ехали на запад по направлению к Роки-Ривер.

* * *

За милю до дома Гарольда Шульте, адрес которого мы без труда отыскали в интернете, у Дэвида зазвонил мобильный. Это была Кэти.

– Можешь говорить? – спросила она.

– Да. Извини, что не звонил. Новости смотришь?

– Видела тебя по ящику. Мой отец охренительно зол из-за того, что я во всем этом замешана. Считает, что ты совратил его чадо и представляешь угрозу моему замужеству. Пару дней ему казалось, что ты подослал какого-то сыщика следить за ним. Он, конечно, параноик, но ведь и тебя, знаешь ли, обвиняют в убийстве.

– Я никого не убивал, и ты не замужем.

– Ясен пень. Но все как-то усложнилось. Тут еще Ральф… Кладет ожерелья и всякое прочее говно в мой почтовый ящик, рыдает мне в голосовую почту… Не знаю, то ли оформить судебный ордер, запрещающий ему приближаться ко мне, то ли помириться.

– Кэти, сейчас не могу говорить. Но хотел бы сегодня попозже встретиться. Можешь?

– Думаю, да. Но только поговорить?

– Ручка есть?

– Так… О’кей. Давай. Не у тебя дома?

– Нет. Запиши адрес.

Я в замешательстве слушал, как Дэвид диктует адрес моего тайного убежища. Он закончил разговор и как-то криво мне улыбнулся.

– Хотите устроить встречу старых друзей? – спросил я.

– Пора ей узнать, что вы для нее сделали, – сказал он. – Жизнь слишком коротка, чтобы обращаться с ней как с игрушкой. И потом, вы что, не заслужили от нее хоть немного благодарности?

Я рассмеялся.

– Дело было не в том, чтобы спасти Кэти, – сказал я. – Я был одержим поиском убийцы. Ответом, а не решением.

– В таком случае вы без проблем могли бы встретиться с ним, когда он избавлялся от тела. Взять с поличным.

Я вздохнул. В тот момент я себя ненавидел.

– Я вернулся так далеко в прошлое, к моменту похищения только потому, что так у меня, по моим расчетам, было две возможности увидеть преступника. Во время похищения и когда он избавлялся от тела. Вот все, о чем я думал.

– Если все, что движет нами, – лишь тупое стремление узнать имя преступника, тогда почему Старик с Примроуз-лейн спас жизнь Элизабет во время круиза? Ему-то это было зачем?

– Ее жизнь стала для него навязчивой идеей, – сказал я. – Так же как и ее смерть – для убийцы. Это болезнь, Дэвид. Жажда власти. Разве не видите? Мы тоже преследуем этих девочек.

Глава 15

Уники

Они догнали меня в миле от западной оконечности кливлендской карантинной зоны. Я услышал в небе их дикие завывания, когда они, заточенные на поиск по уникальным биометрическим данным, засекли меня. Как будто дюжина модемов одновременно подключилась к провайдеру: множество разрозненных электронных голосов вдруг слились в единый стройный хор на двоичном наречии, состоящий всего из одной фразы: Найти Дэвида Неффа. Остановить Дэвида Неффа.

Мы называем их униками. На самом деле они УНИКИ – Универсальные Наноботы – Идентификаторы Криминальных Индивидов. Разработка корпорации «Локхид». Программируются ведомством Генерального прокурора. Размером и формой напоминают хоккейную шайбу, способны летать при помощи гравитонных полей. Перед запуском из хранилища управления по уголовным делам в Лондоне, штат Огайо, в них загружаются биометрические характеристики цели. Объяснять и уговаривать они не умеют. Они ищут цель и останавливают цель. Уники врезаются в беглеца и прилипают к его телу. При контакте с телом из «шайбы» выстреливает что-то вроде рыболовного крючка, который впивается в плоть. Затем гравитонное поле замыкается на себе, и для жертвы прилипшая «шайба» вдруг начинает весить фунтов семьдесят пять. Они охотятся стаями по двенадцать машин.

Задача уника – обездвижить особо опасного преступника на время, которое понадобится, чтобы до него добрался сотрудник ближайшего небогатого личным составом полицейского участка. Но иногда возникают непредвиденные проблемы. Я однажды писал о сбежавшем зэке, который пытался уйти от погони, пустившись вплавь по озеру. Уники настигли его на середине. Где-то на дне до сих пор лежит его тело. Слишком щуплых шайбы иногда давили насмерть. Мне такая быстрая смерть не грозит. Ни один полицейский не осмелится войти в карантинную зону, чтобы меня арестовать. Если уники схватят меня в пределах ее границ и пригвоздят к земле или сиденью грузовика, я в конце концов умру от голода. Спрятаться мне негде. Если нырну в какое-нибудь закрытое сооружение, они будут кружиться у выхода, пока у меня не кончатся вода и еда. Время для них ничего не значит. Они способны поджидать меня хоть до скончания веков. А вот я столько не выдержу.

В редких случаях беглецы «побеждали» уников. Собственно, существует несколько способов это сделать, но каждый из них сопряжен с таким риском, что обычно преступники просто останавливаются, когда заслышат приближение наноботов. К примеру, можно «приглушить биометрию». В переводе на нормальный человеческий язык это называтеся умереть, поскольку метод предполагает временную остановку мозговой деятельности и работы сердца. Если найдется медик, которому вы доверите запустить ваш мотор через три минуты, то, очнувшись, вы обнаружите, что уники от вас отвязались. Некоторые успешно меняли биометрические параметры, подвергая себя самопальной лоботомии. Третий способ – это электрошок. Дожидаетесь, когда все двенадцать уников к вам прилипнут, и бьете себя током. Электроимпульс достаточной мощности может вырубить гравитонное поле наноботов, и, если выживете, вам останется только вытащить крючки из тела – и шагайте себе весело дальше. Именно этот трюк я и рассчитывал проделать при помощи шокера. Но кливлендский инцидент нарушил мои планы.

Я нажал на тормоза.

Уники взвыли и черным роем пронеслись мимо.

Я дернул рычаг открывания капота, полез за сиденье и выхватил оттуда провода для прикуривания. Выскочил из кабины.

Роботы скорректировали курс и полетели ко мне.

Я уже откидывал крышку капота – если это не сработает, надеяться не на что – когда первая «шайба» ударила меня в поясницу. БУХ! Крючок вонзился в кожу, промахнувшись на долю дюйма мимо позвоночника. «Дэвид Джозеф Нефф, вы арестованы, – сказал робот громким голосом с готовой записи. – Пожалуйста, примите безопасное и удобное положение. Ваша масса сильно увеличится, и может пройти некоторое время, прежде чем служитель закона прибудет, чтобы задержать вас. Пять, четыре…»

Я прикрепил один конец провода к водородной батарее грузовика.

«…три, два…»

Зажал черным «крокодилом» пальцы на левой руке, держа другой рукоятку красного зажима.

«…один».

Внезапная тяжесть в семьдесят пять фунтов свалила меня на землю. Красный провод выпал из руки и повис, болтаясь над выщербленной дорогой, в нескольких дюймах от головы. Я протянул правую руку к «крокодилу», и тут на меня налетел еще один уник. Крючок проткнул ладонь, распиная меня на дороге. Гравитонное поле включилось и едва не раздавило мне руку. Я взвыл.

Тут остальные уники один за другим обрушились на мои раскинутые ноги, на локоть другой руки и ягодицы. Все двенадцать навалились на меня девятисотфунтовым грузом, притом что во мне самом весу было сто шестьдесят.

Я уставился на болтающийся передо мной провод, призывая на помощь все свое мужество.

Помните, какой пыткой кажется входить в бассейн в первый день лета и погружаться в ледяную воду? А устраиваться в кресле у зубного, когда вам предстоит удаление нерва? Умножьте это в сто миллионов раз, и поймете, к чему я готовился в тот момент.

Я подул на провод.

Он чуть качнулся.

Я подул сильнее, так сильно, как только мог своими сдавленными легкими.

Провод начал раскачиваться. Каждый раз, когда он отклонялся в мою сторону, я дул снова. Мало-помалу провод, качаясь, стал подлетать все ближе и ближе к моей голове. Я дул и дул – сорок, пятьдесят раз. Начала кружиться голова.

Я снова дунул. На этот раз «крокодил» задел алюминиевый бампер грузовика, с шипением посыпались искры. Возвращаясь, он почти коснулся моего лба. Я дунул изо всех сил.

Опять ударил по бамперу. Фейерверк искр.

А смогу ли я потом прийти в сознание?

Когда провод коснулся моей переносицы, цепь замкнулась. Боли я не помню. Только как медный привкус разливается во рту и проникает в горло. А потом – чернота.

Я очнулся в сумерках – и не один.

В десяти футах на меня скалился грязный взлохмаченный бродячий пес. Он неуверенно зарычал и начал подходить ко мне. В его глазах отражалось зловещее красноватое зарево, нависавшее над городом позади нас. Он намеревался меня съесть, но не предполагал, что я еще жив.

– А ну пошел! – крикнул я.

Пес поджал хвост и потрусил в ночь – лакомиться кроликами-мутантами и слепыми крысами.

Я сорвал черный провод с левой посиневшей руки. Раны, нанесенные мне униками, кровоточили, но мои обидчики не подавали признаков жизни. Сгорели. Я отцепил их, одного за другим, вместе с кусочками собственной кожи. Больше всего досталось правой руке. Из раны на ней я потерял много крови, пока был без сознания. Пинту, или больше. Если бы я не очнулся так быстро, возможно, истек бы кровью. Я замотал руку лоскутом, который оторвал от рубашки. Впрочем, жжения от порезов я почти не ощущал – его заглушала непрерывная пульсирующая головная боль. Мой мозг словно жестоко изнасиловали. Это было хуже мигрени. А нос будто сломали.

Но сейчас меня больше беспокоил грузовик. Двигатель молчал. Беда, если заряд кончился, пока я лежал без сознания. Придется идти в Вермилион к Танмэю пешком. Путь неблизкий, да и яйцо придется оставить.

Однако удача повернулась ко мне лицом: мотор просто заглох. Стоило повернуть ключ, как он снова заработал. Я продолжил свой путь на запад.

* * *

Танмэй ждал меня.

Его хижина возвышалась на утесе над озером Эри, где больше не водилась съедобная рыба – лишь выродившиеся судаки. А когда шел дождь или снег, из дому вообще лучше было не выходить.

– Я уже начал бояться, дружище, – сказал он, когда я загонял эвакуатор с моим грузовичком в его просторный гараж-мастерскую. – Ваше имя повсюду в новостях. По Слипстриму сообщают, что вы наверняка нашли свою кончину в Кливленде.

– Почти, – сказал я.

– Боже мой, вы только на себя посмотрите.

Я взглянул в боковое зеркало грузовика. Разряд в переносицу оставил мне фингалы под обоими глазами.

– Видели бы вы другого парня! – пошутил я. Потом вспомнил, как водитель эвакуатора горел на мосту, и мне стало стыдно. Хотя, конечно, никто не заставлял его меня грабить. – Как думаете, сможете разобраться в этой штуковине?

Танмэй посмотрел на черное яйцо. Подошел к нему и провел рукой по гладкой поверхности. Нащупал пальцем выемку у верхушки, нажал как-то поособому – и раздался громкий хлопок. Верхушка откинулась на гидравлических шарнирах, открыв внутренность, отделанную мягким белым бархатом. Годится. Это будет моим гробом в течение нескольких десятилетий.

– Да, думаю, мы прекрасно с этим справимся, – сказал Танмэй.

Без малого час спустя мы сидели за столом на кухне. Я отщипывал от лепешки, которую испекла для нас жена Танмэя, прежде чем идти спать.

– Утром я перевел плату за услуги на ваш счет, – сказал я.

Танмэй кивнул:

– Слишком много, Дэвид.

– А зачем мне деньги? Я не вернусь. А вы подвергаете себя большому риску. В противном случае кончится тем, что все поделят между моими бывшими женами. Поверьте, никакой суд по делам о наследстве не справится с таким запутанным делом.

– Благодарен вам. Надеюсь, вы найдете то, что ищете.

– Я тоже.

Он вручил мне кожаный футляр, в котором лежал шприц.

– Яйцо имеет весьма простую конструкцию. Думаю, их производят для армии. Переключатель и кнопка включения. Другая – для выключения. Насколько я вижу, заряда литиевого аккумулятора внутри хватит на один запуск. Достаточно, чтобы активировать поле для перенесения во времени назад и чтобы деактивировать его. Это машина на одну поездку. Укол, – Танмэй указал на шприц, – погрузит вас в сон. Я прикрепил цифровой таймер на подлокотник кресла, к которому вы пристегнетесь. По сути, это очень дорогой таймер для варки яиц. Он установлен на тридцать шесть лет, четырнадцать дней и сколько-то минут. Когда достигнете данной точки, он впрыснет антидот в вашу кровеносную систему, выводя вас из состояния гибернации. Нужно будет деактивировать яйцо вручную прежде, чем выйдете. Мне страшно даже представить, что может случиться, если вы вылезете из аппарата в тот момент, когда он будет передвигаться назад во времени.

– А как я выйду, если он запечатан изнутри, и, похоже, герметически?

– Верно, герметически. Для защиты от инородных веществ, полагаю. Тесла хорошо поработал.

Танмэй подошел к рабочему столу и достал из ящика то, что я поначалу принял за полуразобранный ручной фонарик. Он щелкнул выключателем, и из прибора вылетел сноп искр. Я заслонился от вспышки, но яркое оранжевое свечение стояло у меня перед глазами еще минут двадцать. В воздухе запахло люцерной.

– Это режущий инструмент. Простейший лазер для сварки.

– Световой меч!..

– Ну, я бы так его не стал называть.

– Какие еще инструкции?

– Вы должны знать, что данных, позволяющих предугадать все последствия воздействия гибернации на ваш организм, нет. Можно с уверенностью сказать, что, проснувшись, вы будете плохо ориентироваться в пространстве. Разум будет затуманен. Ваш мозг будет пытаться восстановить все нейронные проводящие пути, что были до гибернации, но некоторые из них, возможно, будут повреждены настолько, что ремонту уже не поддадутся. Наверное, потребуется время, чтобы вы опять стали самим собой. Ваши мышцы атрофируются. Несколько дней ходить будет трудно и больно, если вообще возможно. С ног до головы вы будете в собственных отходах. Во время гибернации организм не останавливается полностью. Ваше тело продолжает поглощать питательные вещества – из накопленного жира – в режиме одного фунта в год. В то же время оно извергает черные, вязкие экскременты – видели когда-нибудь первые испражнения новорожденного?

– Нет.

– У вас будет такая же черная гадость, смолянистое дерьмо. За время гибернации оно обволочет ваше тело. Оттереть его будет довольно трудно.

– Веселенький побочный эффект.

– И есть одна очень опасная вероятность. Цифровой таймер и предохранитель, которые я для вас сконструировал, могут сломаться. Я не знаю, как путешествие во времени подействует на мое оборудование. Говорю вам это, чтобы вы знали о степени риска.

– Что случится, если таймер сломается?

– Вы навечно останетесь в гибернации. И ваше тело само себя съест.

* * *

Найти приличное место для запуска машины времени труднее, чем вы думаете. Я планировал вернуться в 1999 год. Нужно было прикинуть, что находилось в данном месте тридцать семь лет назад. Например, нельзя припарковать яйцо в заброшенном здании, поскольку, открыв его в 1999-м, я могу оказаться среди толпы в каком-нибудь супермаркете. Кливленд мне более или менее подходил, но до 2019 года он был густонаселенным городом.

И это еще не все. Что, если кто-то окажется вблизи места, где я припаркую свое яйцо? Скажем, в 2003-м, когда я буду еще спать и путешествовать во времени? Увидят ли они аппарат? Я видел маленькое яйцо у Теслы в лаборатории, так что и они смогут. Вдруг они откроют его и погубят весь эксперимент? А когда они полезут в яйцо, не оторвутся ли их руки от тела, отправившись в прошлое, в то время как туловища останутся в настоящем?

Придется найти площадку, куда никто не заглядывал в промежутке между 1999 и 2036 годом. Но как же найти никому не известное место?

Я стоял у дома Танмэя, прислонившись к своему электрогрузовичку – ему зарядили батарею и поменяли шины, – и прокручивал в голове все эти ужасы. Напоследок проверил рюкзак: пятьдесят долларов мелочью, большей частью четвертаками того времени (бумажные деньги наверняка истлеют); наждачная бумага и проволочная мочалка в небольшой металлической коробочке; заламинированная топографическая карта Огайо; различные заметки по делу Кэти, обернутые в пластик и тоже в плотно закрывающейся металлической коробке. Уже позже я сообразил, что мог бы положить туда и деньги. Тут я наткнулся на потайной карман рюкзака. Так давно им не пользовался, что забыл о нем. Внутри что-то лежало.

Сладкий запах старого табака, в наши дни – экзотический аромат. Конгресс все-таки объявил никотиносодержащую продукцию вне закона в 2018-м. Если бы меня поймали с этой пачкой «Мальборо», оштрафовали бы на две с половиной тысячи долларов. Разумеется, сейчас перспектива быть пойманным с нелегальными сигаретами волновала меня меньше всего.

В бардачке электрогрузовика за скомканными салфетками прятался коробок спичек. Он был из некоего заведения под названием «Спитфайр салун», и на вид ему было столько же лет, сколько сигаретам. Со второй попытки я зажег одну спичку, поднес ее к кончику сморщенной сигареты и глубоко затянулся. Сигарета горела едва-едва, но затухать не собиралась. Я почувствовал, как горячий дым пощипывает легкие – терпимо и приятно. Я вспомнил свою самую первую сигарету, которую вкусил в затхлой палатке Джейка Джонсона в летнем лагере Кэмп-Ритчи в 1989 году. На вкус она была совсем как сейчас.

Кэмп-Ритчи закрылся год спустя, и бойскаутов этого района перевели в новый лагерь рядом. Старый Кэмп-Ритчи превратился в жуткий, заросший лианами лагерь-призрак. По какой-то причине, вроде из-за грунтовых вод, здесь ничего нельзя было строить. Я видел фотографии развалин в малой сети, на сайте каких-то охотников за привидениями, которые туда проникали, несмотря на то что штат выкупил эту землю у скаутов и поставил знак «Проход воспрещен».

Я сделал еще затяжку и улыбнулся.

Дорога от Вермилиона до Кэмп-Ритчи в Лавленде заняла около пяти часов. Долгая одинокая поездка в темноте. Я слушал новости о наглом нападении на лабораторию Теслы. Пресс-секретарь НФБР твердил репортерам о том, что я украл прототип нового теплового генератора и намеревался продать его в Канаду на черном рынке – президент Сорос никогда не упускал случая насолить северному соседу. Примерно в два часа ночи пресс-служба сообщила, что уники схватили меня в Торонто и что Канада отказывается это подтверждать. Рассматривался вариант силового ответа. И так далее.

Ночью я, среди прочего, думал о старой легенде, что слышал у костра на берегу озера Донахей в Кэмп-Ритчи. О легенде о Лавлендской Лягушке. Из смены в смену в летнем лагере скауты постарше передавали младшим историю о мифическом древнем создании, бродящем в окрестностях Лавленда и близ реки Литл-Майами. Еще когда сюда не пришли белые люди, индейцы шауни говорили о чудовище, которое выглядит как лягушка, но ходит как человек. Оно покрыто черной слизью и нечувствительно к боли. Индейцы называли его Шаунахук – «речной демон». Достоверности таким рассказам прибавлял случай с шефом полиции Лавленда, которого, как поговаривали, чудовище убило, когда тот наткнулся на него на дороге Твайтви в 1986 году. Страж порядка погиб от удара током из какого-то лазерного оружия, которое человек-лягушка держал в руке. Как авторитетно заявляли старшие мальчики, Лавлендская Лягушка любит есть маленьких скаутов, которые отбиваются от своего отряда.

В детстве эти байки наводили на меня ужас.

Я выехал на Твайтви, когда первые лучи солнца осветили предгорье Южного Огайо. С тех пор как я проезжал здесь последний раз, подлесок разросся, но места были знакомые. Я затосковал по летним дням, проведенным в лагере, по солоноватому запаху озерной воды, по нашим лесным походам. Хорошо бы вернуться в то далекое время! Но Танмэй уже установил таймер.

Я остановился сразу за мостом через Литл-Майами, в четверти мили от того места, где когда-то стояли высокие бревенчатые ворота Кэмп-Ритчи. На секунду забеспокоился – как быть с грузовичком? Что, если его обнаружат в лесу и найдут яйцо? Но потом я посмеялся над собой. Да черт с ним, с грузовичком, пусть ищут. К тому времени, как они до него доберутся, яйцо – со мной внутри – исчезнет, перенесется в прошлое.

Когда я выгрузил яйцо из кузова, передвигать его оказалось удивительно легко. Оно послушно катилось по мягкой, поросшей крапивой земле между рядами высоких сосен.

Куда бы его деть? Понятно, что подальше от дороги, чтобы не было видно из проезжающих машин. Как только дорога скрылась из виду, я прокатил яйцо еще ярдов сто для безопасности. А какая могла быть опасность? Да если б я знал.

Я поместил яйцо за раскидистой сосной, надеясь таким образом хоть как-то упрятать его от посторонних глаз. На секунду пришел в изумление, когда еще одно черное яйцо выскочило рядом с деревом, но вспомнил, что мне показывал Тесла, и успокоился. Это, конечно, было мое яйцо, которое уже отправилось вспять по прожитому мной времени.

Я осторожно прислонил яйцо к сосне. Его поглотило другое яйцо, но в действительности их было по-прежнему два. Одно из них – в волновой форме. Голова шла кругом.

Сердце у меня учащенно забилось, когда я нажал рычаг, отпирающий машину времени. Крышка с шипением отошла. Я аккуратно засунул сумку под широкое мягкое кресло, занимавшее бо́льшую часть кабины. Затем, с некоторым усилием, забрался внутрь.

Удобно. Однако сидение в одной и той же позе в течение тридцати шести лет неминуемо приведет к пролежням. Приняли ли это в расчет Тесла или Танмэй? Я читал где-то, что препарат Танмэя для гибернации предотвращает какую бы то ни было инфекцию, но не мог выбросить из головы ужасную картину – я просыпаюсь и обнаруживаю, что моя задница превратилась в один сплошной нарыв. Может, машина вращается или колышется, чтобы этого не случилось? Тесла, должно быть, подумал об этом и вделал в обивку что-нибудь, чтобы стимулировать мышцы. Но точно я не знал. Инструкция к яйцу не прилагалась.

Еще внутри был странный запах. Миндальный. Наверное, обивка пропитана каким-то антисептиком.

Я подождал с минуту. Сказать по правде, я здорово волновался. Думаю, я чувствовал себя как первые астронавты, запертые в межконтинентальной баллистической ракете, готовые взлететь в космос – или взорваться. И иногда они взрывались. Я понимал, что со значительной долей вероятности могу умереть в этом яйце, и мой труп будет путешествовать во времени… сколько? Для перемещения в прошлое топливо яйцу не требуется – оно нужно лишь для старта и остановки. Так что же выходит, если эта машина не ржавеет и не пропускает воздуха, она подвезет мои останки ко дню Сотворения мира? Это, кстати, немного утешало. По крайней мере, моя смерть станет приключением.

– Стой.

Я выглянул, взявшись за люк. В десяти футах от яйца стоял полисмен в черном. Седой, с белой бородой. С направленным на меня пистолетом. На именной табличке на груди значилось: «Шеф Эверетт Бликни-третий».

– Вы человек, о котором передавали в новостях, Дэвид Нефф.

– Да, это я.

– Что вы делаете в Лавленде, сэр? И что это за штука?

– Это машина времени. Я отправляюсь в тысяча девятьсот девяносто девятый год, чтобы предотвратить убийство маленькой девочки.

Он нахмурил брови:

– Медленно выйдите из машины, мистер Нефф.

– Не выйду. Извините, – сказал я. – Видите, я не вооружен. Эта машина не представляет для вас никакой угрозы. Незачем в меня стрелять.

– Выходи! – крикнул он.

Я опустил люк в тот момент, когда он бросился ко мне.

С глухим стуком крышка закрылась. Через какое-то время темнота внутри сменилась слабым светом, идущим из-под обивки. Послышалось шипение, и кабина загерметизировалась. Заработал механизм, перерабатывающий углекислый газ в кислород. Шериф стучал в яйцо. Мне надо поторопиться – вдруг он повредит его? Интересно, он что – следил за мной? Или как-то прознал, что я здесь окажусь?

Я пристегнул правую руку к приспособлению, которое соорудил Танмэй для антидота и таймера. Заметил, что таймер начал медленный обратный отсчет. Свободной рукой я достал из кожаного футляра шприц, наполненный мутной желтой жидкостью. Секунду поколебавшись, я впрыснул коктейль Танмэя в вену и бросил шприц на пол. Затем открыл лючок, за которым находился переключатель для управления яйцом. Он стоял в положении «вперед». Я щелкнул им вниз и захлопнул лючок.

Освещение в кабине померкло. Стук снаружи вроде бы стал медленней, прекратился, потом возобновился. Теперь он звучал странно, как эхо. И как эхо, я услышал собственные слова, прокрученные назад: «Тялертс янемв мечазен».

Через несколько минут наступила тишина.

Я гадал, когда же начнет действовать лекарство, и вдруг осознал, что не могу пошевелить головой. Еще через мгновение зрение затуманилось, и я уже ничего не сознавал и не чувствовал долгие годы.

* * *

Дэвид громко постучал в дверь каморки Гарольда Шульте в забытом богом месте у Роки-Ривер. Я приготовился к схватке.

– Кто там? – послышался слабый дрожащий голос за дверью.

– Это Дэвид Нефф. Хочу поговорить с вами насчет Эрин Макнайт.

– Я не знаю, кто это. Я простуженный. Приходите завтра.

Теперь уже я начал стучать тростью в дверь, пока Шульте не открыл. Снимать цепочку он не стал, просто просунул в щель похожую на луковицу голову. Мучнисто-белое лицо, лысина, остатки редких волос висят над большими ушами.

– Я правда не могу сейчас разговаривать. Пожалуйста, приходите завтра.

– Вы работали в доме Элейн и Элизабет О’Доннелл, – сказал Дэвид, – как раз перед тем, как Элейн похитили, а недавно – у Макнайтов, и сейчас пропала их девочка, Эрин.

– Мне очень грустно это слышать, но я к этому никакого отношения не имею. И к девочке О’Доннелл. В полиции сказали, что подозрения с меня сняты.

– Тогда не будете возражать, если мы осмотрим вашу квартиру?

– Уходите, – сказал он и начал закрывать дверь. Я вставил трость в щель. Я думал лишь выиграть время, чтобы убедить его впустить нас, но я с годами смягчился, а моя младшая копия была еще полна юного задора и ждать не собиралась. Дэвид ударил в дверь ногой, сорвав цепочку и отбросив Шульте на пол.

– Господи, – выдохнул я. – Заходим, пока кто-нибудь не вызвал полицию.

Дэвид вошел, и я поспешил за ним, захлопнув дверь.

– Не трогайте меня! – заскулил Шульте, отползая назад, под обеденный стол, похоже найденный на дворовой распродаже у какой-то старой бабки.

– Не ори, Гарольд, – сказал я, – не будем мы тебя трогать.

В безупречно убранной квартире едко пахло чистящим средством. Напротив накрытого пленкой дивана стоял телевизор 70-х годов. На стене висели детские фотографии Шульте, десятки снимков растрепанного мальчика, все грязновато-оранжевого оттенка – фирменный оттенок дешевой пленки 70-х. Дэвид прошел в спальню.

– Вы там прячете что-нибудь? – спросил я.

– Я же сказал, я не имею никакого отношения к похищению Эрин. Или Элейн.

– Эй, ммм… – Дэвид звал меня из спальни, не зная, как лучше ко мне обращаться. – Эй… зайдите сюда.

Я взглянул на Шульте.

– Это не то, что вы думаете, – сказал он.

Я зашел в спальню посмотреть, что нашел Дэвид.

Это было не мертвое тело Эрин, но выглядело все равно скверно. Я бы сказал, что это было святилище.

Квадратная комната была где-то десять футов шириной, помещались в ней только кровать да стол. Стены были покрыты – в буквальном смысле слова покрыты, от пола до потолка, – фотографиями и статьями о певице Крисси Хайнд. Семнадцатилетняя Крисси в рваных джинсах на какой-то вечеринке. Глянцевые фото, вырезанные из журнала «Роллинг стоун». Крисси, лежащая на спине на полу в «Свин-гос» в Кливленде, показывает средний палец оператору. Статья на две полосы из «Плейн дилер» о ее восхождении – от провинциального дарования до национальной рок-звезды.

– Гарольд, – позвал я. – Что это такое, твою мать?

Шульте поднялся и приковылял к нам. Руки у него безжизненно висели вдоль боков, будто нерабочие рудиментарные конечности. Он поглядел на комнату и только пожал плечами.

– У вас мания, не так ли? – спросил Дэвид.

– Может быть, и что? – заныл Шульте. – Мания же не преступление, верно?

– Зависит от того, насколько далеко зайти, – сказал я. – Как близко ты подобрался к Крисси, Гарольд?

Он опять пожал плечами и посмотрел себе на ноги – бледные маленькие ступни с волосатыми пальцами.

Интуиция подсказывала мне, что однажды он оказался с ней совсем рядом.

– Гарольд, ты пытался похитить ее, когда она была ребенком?

Он взглянул на меня выпученными от страха глазами. Так мог бы смотреть человек, в чье сознание вторглись пришельцы.

– Пытался, да?

– Я не делал этого.

– Ясно, не делал. Но почему не делал?

– Только в мыслях. Я бы ее не обидел. Я только хотел сделать для нее что-нибудь приятное. Купить ей какой-нибудь подарок. Ей нравилось говорить со мной по телефону. Мы с ней дружили. Я просто хотел с ней встретиться. У нее такая гладкая кожа. Такая нежная и гладкая.

– И что случилось? – спросил я.

– Вы не можете арестовать меня за мысли.

– Не можем. Так что случилось?

– Я должен был с ней встретиться. Подъехать за ней. Она сказала, что разрешит мне повезти ее в магазин. Это было бы нашим первым свиданием. Она ждала меня у склада. Ну, знаете, там потом построили торговый центр. Я оставил машину за углом, чтобы ее знакомые не увидели. Они бы не так поняли. А я ничего плохого не хотел.

– Но кто-то остановил тебя, Гарольд? Он пристально посмотрел на меня:

– Откуда вы знаете?

– Он был похож на меня?

– Нет. Он был похож… – Шульте подумал. – Он немного был похож на Фокса Малдера из «Секретных материалов». Как если бы у Малдера был толстый брат. Он схватил меня, стал трясти и обзывать по-всякому, и я вырвался и уехал и никогда его больше не видел.

– А у Эрин тоже была нежная кожа? – спросил Дэвид.

Шульте помотал головой.

– К тому же она рыжая, – сказал он.

– И что?

– Мне не нравятся рыжие. Такие не нравятся. Моя мама была рыжая. Это было бы гадко.

– Где ты был вчера в районе трех часов?

Шульте подошел к комоду и вытащил сложенную бумажку, лежащую сверху, рядом с бумажником. Он передал ее мне:

– Я был в Уэйд-Парке. Хожу туда дважды в неделю на психотерапию.

Бумажка была квитанцией об оплате услуг консультанта с проштампованным временем: 3:04.

Я покачал головой. Как вот такой урод мог быть связан со столькими девочками и при этом не иметь никакого отношения к похищениям? Ненавижу такие совпадения, они сбивают меня с панталыку. И где Эрин, по-прежнему неизвестно.

– Поехали, – сказал я Дэвиду.

– Держитесь подальше от Крисси Хайнд, – сказал Дэвид, проходя мимо Шульте.

– Я никогда не трону ее, – ответил Шульте.

– Не сомневаюсь.

* * *

– Хочу вам кое-что предложить, – сказал я Дэвиду, когда он вел «кадиллак» обратно в Пенинсулу.

– Должно быть, стоящее, – сказал он. – Еще какого-нибудь извращенца немного потеребить, чтобы опять потерять время?

– Мы должны поговорить с Райли Тримблом.

Дэвид засмеялся и посмотрел на меня искоса.

– Тримбл сидит в психушке. За ним смотрят двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. И это не его почерк.

– О, я не думаю, что он похитил Эрин. Но он может сказать, кто это сделал.

Дэвид молчал. Начал моросить дождь – мелкий, противный, затягивающий все вокруг серой пеленой. Угнетающая, депрессивная погода. Я тревожился за Дэвида. Я хорошо помнил, какие бури бушуют внутри тебя, пока ты молод.

– Хорошо, – наконец сказал он. – По крайней мере, будет похоже, что хоть что-то делаем. Сегодня мы уже пропустили часы посещения, но могу договориться на завтра. Но предупреждаю, Тримбл – не Ганнибал Лектер. Он умнее, чем кажется, но все равно белая шваль. И эгоист. У него нет никакого интереса в том, чтобы нам помогать.

– Может, вы и правы. Но он единственный из тех, кого мы знаем, кто понимает, как работает голова у человека, за которым мы охотимся.

* * *

Вечером того же дня Дэвид сидел у меня в кабинете, читая материалы об убийстве Кэти. К нам забежал Меркл, принес из дома контейнер с ригатони и огромной порцией салата. Ненадолго заезжал и Аарон – забрать причитающийся ему чек и список моих заказов на неделю. Вскоре мы снова остались вдвоем, слушая, как осенний дождь барабанит в окна, и поджидая Кэти.

– Не уверен, что это такая уж хорошая идея, – сказал я.

– У меня голова лопается от всех этих загадок, – ответил Дэвид, не отрываясь от бумаг, – надо переложить на кого-то часть груза.

– Это жестоко.

– Она уже большая девочка.

Спорить я не стал. Я сам был когда-то таким же упертым – неудивительно, что жены у меня не задерживались. Только такая железная леди, как Элизабет, могла держать нас в узде.

В пять минут девятого в дверь тихо постучали. Я последовал за Дэвидом к входной двери, опираясь на трость и чувствуя себя старым как никогда – на самом деле я уже не вполне представлял, сколько мне лет. Пытался подсчитать, но вечно путался. Если во время гибернации я не старел, мне должно быть около семидесяти. Но выглядел я старше. И чувствовал себя соответственно. Возможно, я все-таки малость состарился внутри яйца. Где-то на год за каждые семь лет.

Дэвид отворил дверь, и там была она, в длинном платье из хлопка. Волосы подвязаны лентой. Кэти с рычанием прыгнула на Дэвида, обхватив его длинными ногами, обутыми в черные «кроки». Поцеловала его в губы и соскочила на пол.

– Здравствуй, Дэвид.

– Привет, – выдохнул он.

Кэти оглядела меня, и впервые за много лет я почувствовал, как где-то глубоко внутри, внизу живота, поднимается то волнение, какое я испытывал когда-то при виде прекрасной женщины на другом конце комнаты. Женщины, с которой я уже хотел танцевать медленный танец на нашей свадьбе, шепча ей на ухо нежные обещания.

– Привет, – сказала она. – Вы, должно быть, отец Дэвида. Сходство вижу! Бог ты мой, вы, ребята, здорово похожи.

Кэти пожала мою сморщенную руку.

– Привет, Кэти, – выдавил я. – Хотите есть? На кухне ждет ужин.

– Умираю от голода.

Пока мы шли на кухню, Кэти восхищалась картинами, гобеленами и «охренительно большим» домом.

Мы уселись на табуреты у стойки. Я и Дэвид ели ригатони слегка подогретыми, Кэти – холодными. Она рассказывала, как ее отец разозлился на Дэвида, спрашивала меня, что бы я сделал, если бы моя дочь сбежала со знаменитым писателем за несколько месяцев до свадьбы, но вдруг остановилась на полуслове.

– Я вас знаю, – сказала она.

Мы не стали отвечать – пусть додумается сама.

– Ваше лицо мне знакомо. И голос. Вы когда-нибудь жили в Кливленд-Хайтс?

– Нет, – сказал я.

– Хм. А бывали когда-нибудь в «Барнс энд Нобл» на Чэпел-Хилл?

Я покачал головой.

– Сейчас соображу… – сказала Кэти. – Сейчас…

В ее глазах застыл неподдельный ужас. Она отскочила от стойки, ударилась о холодильник. Листок со стихотворением Уильяма Карлоса Уильямса «Просто хотел сказать» упал на пол. Она взглянула на Дэвида.

– Все в порядке, Кейт, – пытался успокоить он ее. – Все в порядке.

– Но вы умерли, – сказала она мне. – Вы тот парень у магазина игрушек, тот, который избил другого. Вы – Старик с Примроуз-лейн. Вы мертвый!

Дэвид встал и обнял ее за плечи.

– Это не твой отец, – догадалась она.

– Нет, не отец. Но и не Старик с Примроузлейн.

– Значит, его близнец или кто? Кто-нибудь, помогите мне. Кажется, у меня едет крыша.

– Присядь, – сказал Дэвид, подталкивая ее к табурету. Она послушно, как в гипнотическом сне, уселась.

– Кто вы? – спросила она.

– Я – Дэвид Нефф, – ответил я. – Я – это он через сорок лет. Я вернулся в прошлое, чтобы спасти вас. Тот человек у магазина схватил и убил вас. Я вернулся назад в прошлое, чтобы предотвратить это. Но он удрал.

Кэти посмотрела на Дэвида. Она была готова разрыдаться от страха и растерянности. Он кивнул.

– Это краткая версия. – Дэвид наклонился к ней, пристально и ободряюще поглядел в глаза, нежно взял за подбородок. – Кэти, хочешь услышать всю эту историю?

Она сглотнула слезы:

– Я… я всегда что-то такое чувствовала. Всегда, всю мою жизнь, как будто стою на тротуаре под роялем, висящим на веревке, и она вот-вот оборвется. Вот именно так. И чувство, будто все вокруг ненастоящее. Всегда казалось, что кого-то обманываю уже тем, что просто живу. Срань господня, Дэвид. Ты давно это знаешь?

– Недавно узнал. Это ничего, если тебе сейчас не хочется об этом слушать. Тебе нужно передохнуть?

– Нет, – сказала Кэти. – Выкладывайте. Так что там должно было случиться?

* * *

Рассказ занял почти час. За это время мы доели спагетти, а заодно выпили бутылку вина. Кэти не пропустила ни единого слова, то и дело перебивая и требуя подробностей. Когда я закончил, они с Дэвидом вышли на крыльцо под навес подышать свежим воздухом, пока я мыл посуду. Я почувствовал укол ревности, но подавил ее, пусть и не без труда.

Дождь прекратился, и выглянули звезды. Свежо пахло рекой. Дэвид облокотился на перила. Кэти вытащила из сумочки завалявшуюся сигарету и прикурила от дешевенькой ярко-зеленой зажигалки.

– Как в страшном сне, когда сделала что-то не так, что-то такое, от чего вся твоя жизнь пойдет под откос, и вот просыпаешься и радуешься, что по-прежнему все в порядке. Но тут я не просыпаюсь. Почему вы мне рассказали?

– Будь я на твоем месте, сам захотел бы узнать, – ответил Дэвид. – Я неправильно сделал?

Кэти задумчиво втянула дым.

– Нет, думаю, правильно.

Она молчала так долго, что еще до того, как заговорила, Дэвид уже знал, что она скажет.

– Я не могу быть с тобой, – сказала она.

– Почему? Все стало слишком странно?

Кэти покачала головой.

– Это против природы. Это неправильно. Этого никогда не должно было случиться.

– А может, должно было, – сказал Дэвид. – Может, у всех у нас… судьба или что там еще. И может быть, если у нас есть свобода воли, значит, только мы сами, люди, можем изменить эту судьбу. Может, все это и должно было случиться, если тот человек не похитит тебя.

– А как насчет Элизабет? – спросила она. – Какой могла быть ее судьба?

По правде, Дэвид не думал об этом. Он свыкся со смертью Элизабет и, даже зная теперь, что смерть эта была насильственной, не задумывался, какой могла бы быть ее жестоко прерванная жизнь.

– Вот видишь, – сказала Кэти. – Твоя жизнь стала такой запутанной, что ты уже не можешь разобраться, какая она должна быть на самом деле.

– Я не пробовал изменить ход истории.

– Но хочешь сделать это, – сказала она. – Я вижу. Ты ведь слышал, что он рассказывал. Это происходит снова и снова. Элизабет, я, теперь другая девочка, Эрин. Что, если ее тоже убили? И ты так зациклишься на том, чтобы найти ее убийцу, что опять пойдешь по тому же кругу? Сядешь в машину времени, вернешься в прошлое, чтобы жить этой жуткой жизнью отшельника? Когда это закончится?

– Мы найдем этого парня, – сказал он.

Кэти вздохнула. Она взяла его руки в свои и посмотрела ему в глаза:

– Ты думаешь, что найдешь. Но не найдешь никогда. В этом все дело. Этому нет конца. Тебе нужно остановиться.

– Не могу.

– Вот почему я не могу быть с тобой, Дэвид. Я возвращаюсь к Ральфу, если он меня примет. А об этом всем постараюсь забыть, если смогу. Так надо.

– И будешь счастлива? – спросил он.

– Стану. Со временем. Он хороший человек. Я была счастлива до встречи с тобой.

Дэвид кивнул и отвел глаза. Он посмотрел в небо и представил где-то там мир, в котором этот разговор не состоялся.

– Я люблю тебя, – сказал он.

– Не надо, – сказала Кэти.

Через окно я видел, как она ушла. Не оглянувшись на него и не помахав рукой мне.

Всю ночь Дэвид просидел, завернувшись в одеяло, в кабинете – среди бумаг из дела об убийстве его бывшей подружки.

Я хотел обнять его. Сказать, что все будет в порядке.

Но обнимать и утешать самого себя было странно. Так что я пошел спать и тоже малость всплакнул.

* * *

Мы выехали рано утром, почти в полном молчании позавтракав бейглами с лососем, которые приготовил Меркл. В лечебницу Святого Себастьяна для психически больных преступников мы прибыли в одиннадцатом часу.

Комплекс кирпичных зданий, окруженный высокой оградой из колючей проволоки, рядом с озером Таппан в центре Огайо, до 1975 года был обычной окружной больницей, пока власти не решили отобрать ее для содержания заключенных, которые были слишком опасны даже для обитателей тюрем в Мэнсфилде и Графтоне. В одном крыле проживали осужденные преступники, в другом – граждане, направленные сюда различными частными организациями, немного перегнувшими палку в заботе о своих проблемных подопечных. Но въезд на территорию был общим – двойные ворота, охраняемые парой часовых.

Охранник махнул рукой, мы въехали в загон между двумя воротами и подождали, пока первые закроются, а вторые отворятся. Для посетителей на парковке было только одно место, прямо перед тремя видеокамерами, рядом со входом в главное здание. Через окна на втором этаже наголо обритые мужики в оранжевых комбинезонах следили за каждым нашим шагом. Один из них прыгал на кровати. Этажом ниже какая-то женщина терлась об оконное стекло грудями.

Тощая дама с коротко стриженными прямыми черными волосами, в аккуратном сером костюме ждала нас на ступеньках у входа. Она поджала губы при виде моей трости. Для нее я всего лишь страховой случай.

– Вы ничего не говорили про сопровождающего, мистер Нефф, – сказала она вместо приветствия.

– Это мой редактор, – сказал Дэвид. – Джон Макгаффин. Джон, это Рени Хабершам.

– Вообще-то вы должны были согласовать это со мной.

– Какая-то проблема? С удовольствием поговорю с директором, если вы…

– Проблем нет, – отрезала она. – Сюда.

Хабершам развернулась на устрашающе высоких каблуках и зацокала к дверям. Мы шли за ней медленно, вынуждая постоянно останавливаться и ждать нас. В конце концов она начала открыто морщиться на мою немощь. Честно говоря, я немного притворялся.

– Вам придется сдать вашу сумку, мистер Нефф, – сказала она, когда мы подошли к КПП в начале длинного темного коридора.

– Боюсь, не смогу этого сделать, – сказал Дэвид. – Весь смысл нашего визита в том, чтобы пройтись по документам, которые у меня с собой, вместе с Райли Тримблом. Милости прошу просмотреть их, если хотите, но уверен, никакой контрабанды не найдете. Вчера все это было согласовано с вашим начальником.

– Ну, я никогда не разрешала журналистам проносить их оборудование.

– О, теперь понятно, в чем недоразумение, – сказал Дэвид. – Я не журналист. Я писатель.

– И в чем разница?

– В том, что писателям можно проносить сюда свою херотень.

Хабершам опешила. Но ее изумление тут же сменилось холодным отвращением.

– Очень хорошо, мистер Нефф. Вы, похоже, знаете, как вывернуться. Мне нужно идти по другим важным делам. – С этими словами она ушла.

– А нам не прочтут инструкции по безопасности? – спросил вдогонку Дэвид.

– Нет, – сказала она, не оборачиваясь и не замедляя шага. – Инструкции по безопасности у нас только для журналистов.

– Вы всегда умели обращаться с дамами, – сказал я.

– Но ведь согласитесь, похожа на нашу мачеху, – ответил Дэвид.

– Немного.

– Ну, что теперь?

– Теперь пойдем поболтаем с маньяком-убийцей.

* * *

В дальнем конце длинного, пахнущего грязными подгузниками коридора одиноко сидел лысый мужчина в синем комбинезоне, уставившись через стекло на озеро Таппан. На ногах кандалы, левая рука пристегнута к стулу. Он грыз ногти на свободной руке и повернулся к нам, когда мы подошли.

Тримбл исхудал, от него остались лишь кожа да кости. На длинной шее выпирали вены – ее будто опутал выводок синих змей. Лицо в язвах. Тусклые черные глаза не выказали никаких эмоций, хотя он и улыбнулся нам – зубастой слюнявой улыбкой.

– Дэвид! – заорал он и попытался встать, но цепи потянули его назад на стул. – Дэвид! Я так рад, что ты пришел меня навестить!

– Привет, Райли, – сказал Дэвид, садясь в кожаное кресло рядом с серийным убийцей.

– Мой кот сказал мне, ты скоро придешь повидаться.

– Вам здесь позволяют домашних животных?

Тримбл прижал палец к губам:

– Тсс-с.

Я сел в кресло рядом с Дэвидом, глядя на Тримбла и пытаясь вычислить, играет он с нами или действительно радуется.

– Райли, пропала еще одна девочка, – сказал Дэвид.

Тримбл громко рассмеялся:

– Не я, не я, ваша честь! Не я! Меня здесь крепко заперли. Ты меня сюда засадил.

– Я тебя сюда не сажал.

Тримбл, похоже, искренне удивился:

– Не ты?

– Нет, Райли, ты сам.

– Верно, – сказал он. – Верно-верно. – Он хлопнул рукой по губам. – Я не должен был ничего говорить. Мама сказала мне не говорить. Но ты этот трюк сделал. Ты… ты фокусник, вот ты кто.

– Но разве не хорошо, что все узнали? И ты больше никому не причиняешь зла.

– Мне лучше, когда я принимаю свои таблетки! Откусишь от одной таблетки – подрастешь, от другой – уменьшишься. Так точно! У них есть эта… у-у-у-у! Ривертин. Сильная, чертяка. Охренеть какая сильная!

Он заговорщицки наклонился вперед:

– Но они забыли сказать, что крантик от нее перестает работать.

– Райли, мне нужна твоя помощь. Хочешь помочь мне? Помочь маленькой девочке?

– Маленькой девочке?

Дэвид, похоже, заколебался. Если мы покажем этому убийце фотографию Эрин Макнайт, не возьмем ли на себя ответственность за то, как Тримбл поступит с этой информацией?

– Покажите мне, – сказал он. – Поглядим. Она хорошенькая?

Дэвид посмотрел на меня. Я знал, о чем он думает, и разделял его беспокойство. Но у нас мало зацепок. Рискнем? Я кивнул Дэвиду.

Он открыл сумку и вытащил школьное фото Эрин.

– О да! – воскликнул Тримбл. – Красотка. Вау! Миленькие веснушки. Загорелая. Люблю таких.

Дэвид рассказал Тримблу об известных нам деталях этого дела. Тримбл сосредоточенно слушал, но не отводил глаз от фотографии.

– Серийный убийца, – сказал он. – Ты думаешь, это серийный убийца. Точно думаешь. Иначе бы сюда не пришел. Так что, где другие? Показывай остальных, не жмись.

Дэвид неохотно вынул из сумки фотографии Элейн и Кэти.

– О’кей, вижу. Вижу. Убийца любит рыженьких. Ха! Я-то всегда предпочитал блондинок. Убийца любит рыженьких. Звучит прямо как заголовок книжки. Ты пишешь еще одну книжку, Дэвид? Ты задумал провести и этого парня?

– Эту девочку еще не нашли, – сказал Дэвид, показывая на фото Эрин. – Она еще, может быть, жива. Если поможешь нам найти ее, я обязательно сделаю так, чтобы люди знали, что ты помог. Мне нужно, чтобы ты поразмыслил о человеке, который сделал это. Представляешь, кто бы это мог быть? Кто преследовал этих девочек? Ты никогда не встречал кого-нибудь такого?

Тримбл снова посмотрел на фотографии. Я заметил, что он что-то вспомнил, но это выражение на его лице проскользнуло и исчезло, спряталось. Он что-то увидел. Какую-то зацепку, то, что мы проглядели. Затем он перевернул фотографии одну за другой и притворился, что рассматривает их оборотную сторону.

– Небось долго корпишь над этим делом, Дэвид? – насмешливо поинтересовался он. – Сколько еще будешь рыть, пока не бросишь?

Мы оба знали ответ: вечно. Тримбл, наверное, считал это своего рода наказанием. Он ухмыльнулся, отдавая фотографии Дэвиду.

– Посмотрел? – спросил его Дэвид.

– Да.

– Соображения есть какие-нибудь? Где нам искать?

– На кой мне это? – сказал Тримбл. – Переведете меня в какую-нибудь эксклюзивную психушку на берегу моря? А может, выпустите меня отсюда?

– Ты сам себя засадил, Райли.

– Конечно, сам, конечно.

– Ты поможешь или нет?

– Твоя проблема в том, что ты никогда не хотел поставить себя на мое место. Никогда не хотел подумать, как мне живется. Это недостаток эмпатии, друг мой. Социопатическая тенденция.

– Не хочу сострадать серийным убийцам.

– Посмотри на эти фотографии, скажи мне, что на них видишь.

Дэвид пролистал фотографии.

– Вижу девочек с рыжими волосами. С веснушками. Чей-то фетиш.

– Теперь снова посмотри, – сказал Тримбл. – Но в этот раз представь, что это не девочки, а женщины и что смысл жизни для тебя состоит в том, чтобы найти их и поиметь. Как бы ты это сделал? Как ты разыщешь этих особенных особей?

Дэвид некоторое время рассматривал фото Эрин, затем положил фотографии обратно в сумку.

– Не хочу этого делать, Райли. Думаю, что даже не смогу.

– Ты знаешь, что сможешь. Потому и боишься попробовать.

– Ты не собираешься нам помогать?

Тримбл улыбнулся:

– Я уже вам помог. Но вашу работу я за вас делать не собираюсь.

Мне эти игры надоели.

– Кто это, Тримбл?

Впервые его взгляд остановился на мне. Смотреть в эти темные глаза было все равно что пытаться заглянуть в черную дыру.

– А ты кто?

– Его зовут Джон Макгаффин.

Тримбл хихикнул:

– А, да. Точно.

– Тримбл, скажи нам, что тебе известно, – потребовал я.

– Знаешь, для меня эти девчонки далеко не такое наваждение, как для тебя, – сказал Тримбл, опять повернувшись к Дэвиду. – Вот в чем ирония. Это твое, а не мое проклятие.

– Пошли, – сказал Дэвид, вставая.

– Подожди! – сказал Тримбл. – Скольких ты нашел, кто знал всех этих девочек?

– Пару человек, – сказал Дэвид. – Мастер по дому. Может, еще директор школы.

– Тогда скажу тебе, что есть по крайней мере еще один.

– Кто?

– Ты смотришь, но не видишь. Выпусти меня отсюда, Дэвид. Ты мог бы это сделать. Да, мог бы. Выпусти меня, и я тебе его найду сегодня же вечером. Разве Эрин того не стоит?

– Райли, ты сам себя сюда отправил.

Тримбл погрозил нам пальцем:

– Я знаю, это ты велишь им держать меня здесь. Все деньги от твоей книги идут прямо в эту больницу.

– Я тебе не верю, – сказал Дэвид. – Если бы ты знал, кто похитил девочку, ты бы нам сказал, просто чтобы мы поймали его прежде, чем он побьет твой рекорд. Этот парень продолжает убивать, и скоро ты больше не будешь самым опасным человеком в Огайо. Будешь просто еще одним тупым уголовником, который попался.

Райли открыл было рот, чтобы ответить, но снова закрыл. Ухмыльнулся Дэвиду.

– Опять ты со своими фокусами, – сказал он. – Ох ты и фокусник, Дэвид. Но попытка неплохая.

* * *

– Он знает, кто это. Или, по крайней мере, думает, что знает, – сказал Дэвид, когда мы снова ехали в машине.

– Не думаю. Он пытается вас раздразнить. Глупая была затея. Простите, что втянул вас в это.

– Вы не знаете его так, как я. Ему что-то известно.

– Если и так, он не скажет.

Дэвид поглядел на проселочную дорогу, бегущую под «кадиллаком».

– Она ведь мертва, – сказал он, помолчав. – Сейчас уже должна быть мертва.

– Может быть. Вероятно.

У Дэвида зазвонил мобильный. Я не прислушивался к разговору, все думал о мучениях Эрин Макнайт в лапах ее безликого похитителя. Он был у меня в руках в 1999-м. Если бы не больное колено… В том времени я уже был слишком стар, чтобы гнаться за ним. Я рисковал собой, предпринял опасное путешествие по кливлендской пустыне – все ради спасения жизни Кэти. Но взамен на сколько других жизней? Тут я заметил, как Дэвид взбудоражен. Говорит коротко и отрывисто, в голосе слышится озабоченность, а в глазах видны слезы. Первой моей мыслью было, не случилось ли что с Таннером, и сердце дрогнуло.

– Что такое? – спросил я, как только он закончил разговор.

– Звонила моя… наша мать, – сказал он. – Дядя Айра умирает. Он сунул дуло дробовика себе в рот этим утром. Сейчас в реанимации в госпитале «Акрон дженерал». И они нашли письмо у него в кармане. Адресованное нам.

Глава 16

Откровение

Путешествие показалось мгновенным – как удаление зуба под наркозом. Я заснул в 2036 году и тут же проснулся.

Вокруг все было темным и расплывчатым, как будто я смотрел сквозь толстый нейлоновый чулок. Я едва мог разглядеть панель управления. Прикрепленный к руке таймер истошно верещал. Я попытался отстегнуть ремень свободной рукой, но конечности меня больше не слушались. Первой мыслью было – мышцы окончательно атрофировались. Это означало неминуемую медленную смерть внутри яйца. Собрав все свои силы, я снова попробовал двинуть рукой и вскоре услышал отвратительный звук, похожий на тот, с каким загаженный и уже присохший подгузник отлепляют от детского зада. Меня покрывал кокон из слизи, спермы, говна, крови, мочи, ушной серы, плесени, прели, выпавших волос, отмершей кожи, слез, пота, блевотины и гноя. Меня замуровало. Вентиляторы не могли разогнать густую, тяжелую вонь – сгнившие яблоки, вываленные в навозную кучу, прокисший сидр, оставленный в нужнике.

Я скорчился в рвотных судорогах, но мой желудок, разумеется, был пуст. Вместе с рвотными позывами пришел голод. Сосущий, безумный голод.

Стыжусь того, что сделал потом, в оправдание скажу лишь одно – в тот момент я был не в состоянии себя контролировать. Я начал проедать выход из этого кошмара. Толстая пленка, обволакивавшая меня, на вкус напоминала козявки, засохшую кровь и струпья. И не все затвердело, о нет! Многое просто загустело под слоем запекшейся желчи, этакая мерзопакостная нуга. Попадались и черные хрустящие хлопья – ногти, без труда отвалившиеся от пальцев. Я глотал эту дрянь, пока верхняя часть туловища не освободилась настолько, что я смог отстегнуть таймер, хотя и был еще весь покрыт черной липкой массой.

Барабанившее в висках «Жрать! Жрать! Жрать!» поутихло, когда мое тело начало переваривать собственные отходы – первая трапеза за чертовски долгое время. Не без труда я нащупал тумблер и выключил машину. Она слегка содрогнулась, и наступила тишина. Я пошарил внизу, где лежала моя сумка – вся заросшая скользкой белой плесенью. Счистив ее, я добрался до вещей. Вот он, тяжелый лазерный резак. Стремясь на свежий воздух, я тут же включил его. Лазер затрещал, как катушка Тесла и выпустил яркий фонтан искр. Я приставил наконечник к верхушке яйца и принялся за работу, прорезая щель в герметически запечатанной камере. Хлоп! В яйцо устремился воздух. Запахло кедром, и травой, и водой.

Через полминуты крышка открылась.

Я схватился за кромку яйца сначала одной рукой, потом другой. Попытался встать, но ног не чувствовал. Но я понял, что не парализован, стукнув ногой по обшивке и почувствовав слабую, глухую боль. Перевалиться через край удалось не сразу. Я рухнул на землю, ничего себе не сломав лишь благодаря мягкой травяной подстилке. Медленно, дюйм за дюймом, я поднялся и прислонился к дереву, с резаком в руке. Резкая боль пронзила позвоночник, когда я попытался выпрямиться. Я закричал.

– Ахххнааа! – Голос звучал приглушенно и низко, связкам мешала, похоже, та же черная слизь, что покрывала мое тело.

Краем глаза я уловил какое-то движение. Из-за дерева вышел мужчина. Не может быть, подумал я. Может или не может, но это был тот самый мужчина, который пытался помешать мне сесть в машину времени в 2036 году. Хотя сейчас он был больше мальчиком, чем мужем. Безбородый, еще поджарый благодаря традиционным физическим нагрузкам юности – спорту и сексу. Он снова наставил на меня оружие.

За кого – или за что – он меня принимает? И тут меня осенило. Байки у костра в Кэмп-Ритчи рассказывали обо мне. Я и есть Лавлендская Лягушка. Я и другие мои «я», путешествующие во времени в погоне за своими собственными наваждениями.

Я попытался сказать ему, чтобы он не стрелял, но это было непросто. Даже пропускать воздух через гортань стоило мне неимоверных усилий – как надувать воздушный шарик, наполненный водой.

– Нахоп. Наххх опп! – все, что я из себя выдавил.

И тогда он в меня выстрелил. Прямо в колено, раздробив к чертям коленную чашечку, как тарелочку в тире. Я упал на землю.

– Ах ты дебил хренов! – сказал я совершенно четко. Похоже, злость оказала на мой оцепеневший организм более живительное воздействие, чем страх.

Мой неожиданный английский так обескуражил молодого человека, что он дал стрекача в направлении дороги и исчез.

Полмили до Твайтви-Роуд – долгий путь для человека, практически лишенного мышц, тем более с простреленным коленом. Я вполне мог умереть там, в лесу, в далеком прошлом, мой труп разорвали бы лесные звери, разбросав ошметки вокруг старого лагеря. Я понимал, что сил дотащиться до дороги у меня не хватит. И я истекал кровью.

Я оглянулся. Яйцо, из которого я появился, покореженное, лежало на боку с дыркой наверху. Но другое черное яйцо не появилось, хотя я ожидал его увидеть, как в тот раз, в лаборатории Теслы, – яйцо, в котором я прибыл, еще целое, со мной внутри, путешествующим в прошлое. Эту головоломку я разгадал много позже. В то время я не понимал, что все это значит, но почему-то обрадовался исчезновению яйца.

Услышав приближающиеся шаги, я подумал, что молодой полисмен возвращается, чтобы меня прикончить, и смирился с этим. Ведь, в конце концов, я дошел до финиша. Я преодолел законы физики. Я оставил вселенную в дураках, разве нет? Есть чем гордиться.

Но передо мной стоял не полицейский, а рыжий веснушчатый юнец с пробивающейся бороденкой.

– О господи, – сказал он. – Вы в порядке?

– В-в-в м-м-меня с-с-стреляли, – выдавил я.

– Эта черная фигня заразная? – спросил он.

Я покачал головой:

– Н-н-нет. Просто пр… противная.

Он помог мне встать на ноги, поддерживая за подмышки.

– Меня зовут Альберт Бичем, – сказал он. – Босс послал меня сюда, чтоб я вас привез.

– Кто твой босс?

Альберт засмеялся:

– Не знаю. Он никогда не называл своего имени.

Я был слишком измучен, чтобы расспрашивать дальше. Он потащил меня к дороге. Удивительно, откуда в тощем подростке было столько силы.

К тому времени, как мы добрались до Твайтви-Роуд, я едва не терял сознание. На другой стороне дороги стоял большой жилой автофургон. Альберт подвел меня к нему, открыл дверь и уже внутри помог лечь на постель. Затем туго перебинтовал мое колено. Кровотечение почти прекратилось. Думаю, слизь помогла ране закрыться. Я почувствовал, что «уплываю». Но, не успев уснуть, схватил Альберта за руку.

– Что такое? – спросил он.

– Моя сумка. В яйце.

– Сейчас принесу, не волнуйтесь.

Я провалился в сон.

* * *

Проснулся я ночью. Дом на колесах мчался на север по I-71. Мы проехали выезд на Лоди, в часе езды от Кливленда, если только мы ехали именно туда. От мысли о том, что увижу снова живой, населенный Кливленд, на душе запели птицы. Боже, как я любил этот город весной, когда прилетающий с побережья озера ветер наполнял городские закоулки свежим запахом воды. Я сел в постели, облокотившись на деревянную панель, и стал смотреть на проезжающие машины, стараясь определить по их внешнему виду, в то ли прошлое я прибыл, что мне требовалось. В фургоне звучала песня Nirvana. Я забеспокоился. К 1999, если я правильно помнил, они уже вышли из моды.

– Альберт?

– Да, сэр?

– Какой сейчас год?

Парень взглянул на меня в зеркало заднего вида и понял, что я не шучу.

– Сейчас тысяча девятьсот девяносто шестой. Семнадцатое июня.

Каким-то образом я промахнулся мимо цели примерно на три года. Вот что значит опытный образец, подумал я. Но только он не мог быть опытным, так ведь? В ангаре у Теслы стояли сотни таких.

– Вы огорчены?

– Да нет, – сказал я. Ждал десятилетия, могу подождать еще четыре года. – Куда мы едем?

– К боссу домой, в Акрон.

– О!

– Огорчились.

– Надеялся увидеть Кливленд.

– Ну, он никуда не денется.

Пусть верит, что так.

– Кто твой босс? Ты не знаешь его имени, но кто он? Чем занимается?

– Я думал, вы знаете.

– Не-а.

– Да ладно!

– Странная у тебя работа.

– Это точно. Кстати, если есть силы, я вам в ванной все отрегулировал – горячую воду и все такое.

– Что, все так плохо?

– От вас пахнет, как от дедушкиной фермы, когда его альпаки подцепили какую-то болезнь крови.

– Думаю, я справлюсь. Нужно будет посмотреть, что с коленом.

– У нас есть план.

– Ну, разумеется.

* * *

Вы уже поняли, что боссом Альберта был Старик с Примроуз-лейн. Мне тоже сейчас кажется, что я мог бы догадаться, но тогда я был уверен: в конце пути меня поджидает Тесла. Мне казалось, он каким-то образом следил за мной. Кто бы это ни был, я не слишком волновался, поскольку обращались со мной, без сомнения, любезно. Мне предоставили теплую ванную, а чтобы отмыть черноту, снабдили пемзой, томатным соком, хлоркой, мылом и даже бензином.

Оказалось все не так уж трудно. Последний слой грязи состоял главным образом из затвердевшей отмершей кожи – вроде кокона цикады. Она сходила длинными лоскутами, как после солнечного ожога. Я сидел под душем, пока не кончилась вода, соскребая с себя эту оболочку. Закончив, собрал всю дрянь, забившую слив, и выбросил в мусор.

Я чувствовал, что снова становлюсь самим собой. И что вернулся домой. Я чувствовал себя как воин, что готовится к великой битве, как гладиатор, совершающий омовение перед тем, как подняться по ступеням Колизея.

Альберт поставил в ванной корзинку с закусками и питьем, и я с жадностью набросился на угощение. Уже тогда я мог бы все понять, потому что тут было все мое любимое: кока-кола, тянучки «Твизлер», ломтики вяленой говядины, чипсы со сметаной и луком, маленькие карамельные пудинги, свежие сливы, даже буррито из «Тако Белл». В самом низу лежала пачка «Мальборо» – вот когда я обо всем догадался. Это была не просто пачка «Мальборо», а моя пачка, помятая и пожелтевшая от времени. Я ехал в фургоне, полном вкусностей, за три года до намеченного мной прибытия, на встречу с самим собой. Где-то, в какой-то другой вселенной я уже проделал это путешествие и забрался в прошлое раньше 1996-го. Зачем? Кем был одержим этот мой двойник? Конечно, не Кэти, верно?

Чтобы понять принцип путешествия во времени со всеми его последствиями, приходится в какой-то мере поступиться рассудком. Принять как факт то, что другие назвали бы бредом, можно лишь пройдя некую точку невозврата. Это опасная черта, и тут вам не поможет ничто, кроме веры. Я перепрыгнул эту черту, когда ступил внутрь яйца. Я знал, что будет много странного. Но не настолько же!

В сложившихся условиях мне оставалось одно: расслабиться и постараться получить удовольствие.

Я зажег сигарету от спички из жестяной коробочки, лежащей рядом с пачкой. В хит-параде самых паршивых сигарет, выкуренных мною за всю жизнь, она заняла почетное второе место. И с каким же наслаждением я ее выкурил!

Мы подъезжали к Акрону, когда я вышел из ванной, пробрался к переднему сиденью и втиснулся в него.

Альберт повернулся ко мне и чуть не выпустил из рук руль.

– Черт! – воскликнул он. – Вы что, близнецы? Вы сказали, что не знаете моего босса.

– Теперь знаю, – сказал я.

– Так что, вы братья?

– Да, точно. Он мой брат.

– Давно не виделись?

Я пожал плечами. Я не знал, как ответить на такой вопрос, чтобы не сказать лишнего.

Какое-то время Альберт помалкивал, но все же не смог сдержаться. Даже самые стойкие имеют предел прочности.

– Что это за штука была в лесу?

– Черное яйцо?

– Да, эта. Она была похожа на космический корабль, в котором потерпел крушение Морк с Орка. Это и есть космический корабль?

Я рассмеялся:

– Ты думаешь, мы – пришельцы?

– Не удивлюсь, если так. Он такой же странный, как вы. Вы сейчас читаете мои мысли?

Я вздохнул. Чем дальше в лес, тем больше дров.

– Твоему боссу понравится, если ты будешь задавать мне такие вот вопросы?

Он понял, что переборщил, и уставился на дорогу.

– Нет, конечно. Я отвлекся. Извините.

– Я… мы не пришельцы.

– О’кей.

– О’кей.

Я не успел дойти до входной двери, как Альберт уже уехал. Хорошо, что я не забыл свои вещи в фургоне.

Я собрался постучать, когда дверь отворили. Пусть даже я и ждал этого, но все равно не был готов увидеть самого себя, плоть от плоти. На пороге стоял он, Старик с Примроуз-лейн, и смотрел на меня с усталым дружелюбием. В голове у меня загудело: мозг пытался понять, в чем загвоздка, – какой-то розыгрыш или у меня душа оторвалась от тела, чтобы увидеть его снаружи? Почти в обморочном состоянии я шагнул через порог, стукнувшись о дверь больным коленом.

– Проходите, – сказал он.

Если не верить самому себе, кому тогда верить? Я вошел за ним, и он закрыл дверь.

Он протянул мне руку в сине-белой перчатке.

– Здравствуйте, Дэвид.

– Здравствуйте, Дэвид, – ответил я.

Старик с Примроуз-лейн не засмеялся. Он полез в шкаф и вынул новую пару коричнево-бежевых перчаток.

– Наденьте-ка.

Я сделал, как он велел, и прошел за ним в гостиную, комнату с высоким потолком и окнами, заставленную полками с книгами. Запах пыли, клея и ветхой бумаги был таким сильным, что я забеспокоился, не ядовит ли он. Я сел в единственное кресло у маленького письменного стола в углу, под лампой. Старик с Примроуз-лейн устроился на полу скрестив ноги.

– Простите, – сказал он. – Принести вам воды?

– Со мной все в порядке.

Он кивнул и посмотрел на меня, как ястреб смотрит издали на свою жертву.

– Почему вы здесь? – спросил он.

– Ищу человека, который убил Кэти Кинан в девяносто девятом, – ответил я. – А вы здесь почему?

– Ищу того, кто убил Элейн и Элизабет О’Доннелл в восемьдесят девятом.

– Как обстоят дела?

– Плохо. Одну из них все-таки увезли, а похититель улизнул.

– Вы спасли другую?

Он пожал плечами и сказал нечто весьма странное:

– Посмотрим.

– Вы боитесь меня по какой-то причине? – спросил я.

– Да.

– Почему?

– Лучше не говорить.

– Как вы узнали, где меня найти?

– Место угадать нетрудно. Я тоже вернулся через Лавленд. Думаю, как и все другие.

– Значит, были и другие «мы»?

Он кивнул и провел языком по внутренней стороне щеки.

– Сколько их?

– Куча. То и дело их вижу.

– Но как вы узнали, когда за мной нужно приехать?

– У меня есть парень в Лавленде, он слушает. Плачу ему пятьсот долларов в месяц, чтобы он просто слушал.

– Не понял.

– Эта машина, когда переключается, производит специфический шум. Как звуковой удар, но не совсем. Ниже. Громче. Я много думал об этом. Если записать звук взрыва и проиграть назад на самой малой скорости, включив басы на всю мощь, может, будет похоже. В общем, этот парень звонит мне, когда это слышит, и я посылаю одного из моих Шерлоков из подворотни.

Я кивнул. Я знал, кого он так называет.

– Сколько раз они ездили в Лавленд с тех пор, как вы здесь?

– Восемь. Но случалось, никого там не находили.

– Не хочется даже думать почему.

– Да уж.

– Чем вы сейчас занимаетесь?

– Все еще разыскиваю его.

– Я знаком с делом Элейн О’Доннелл, – сказал я ему. – Весьма возможно, здесь есть связь с делом Кэти Кинан.

– Уверен, он убьет опять, если представится возможность.

– Хотите помочь мне схватить его?

Старик с Примроуз-лейн медлил с ответом. Слышно было, как где-то между стенами старого дома шебуршат белки.

– Не знаю, могу ли вам верить, – сказал он.

– Какого черта? Вы – это я.

– Нет, не вполне. После того как в восемьдесят девятом году я спас Элизабет, и вселенная раскололась на две других, ваша жизнь стала очень отличаться от моей.

– В чем мы можем отличаться друг от друга?

– Что с Кливлендом?

– Он пуст.

Старик с Примроуз-лейн кивнул.

– Почему вы мне не верите? – спросил я.

– Думаю о том дне в парке, когда пытался спасти двух девочек. У меня было полно времени, чтоб приготовиться. И все-таки опоздал. Хотя, возможно, он приехал раньше, чем ожидалось. И если это так, значит, он знал обо мне. Думаю…

– Что?

– Думаю, есть вероятность, что мы выслеживаем путешественника во времени. Есть вероятность, что я выслеживаю самого себя.

– Да ладно. Это не мы. Мы не могли бы такого делать.

– Не знаю, как еще это объяснить.

– Вы видели этого парня?

– Мельком.

– Он похож на нас?

– Не знаю. Но маловероятно. Я не смог толком разглядеть его, а может, он вообще изменил внешность. Черт, да если он прибыл из будущего, то мог воспользоваться какими-нибудь морфотронными технологиями, по которым весь Голливуд с ума сходил в двадцатых.

– Ну хорошо, только это все равно не я.

– Я верю, что не вы.

– К тому же разгадка должна быть простой.

– Согласен.

– Вероятно, кого-то вы проглядели. Неприметного парня с черным нутром.

– Я понимаю, о чем вы, – сказал он. – Но у меня было достаточно времени, чтобы спасти девочек. Просто не знаю, как все объяснить.

– Что делали другие «мы»? Они предотвратили преступления, из-за которых отправились в прошлое?

– Без понятия. Они не являлись ко мне, чтобы рассказать, как прошло у них. Мы стараемся держаться подальше друг от друга.

– У меня еще проблема.

– Да, – сказал он, глядя на мое колено. – Надо достать вам удостоверение личности, прежде чем ехать в больницу. С этим можно подождать?

– Кровотечение прекратилось, думаю, из-за этой черной дряни. Но болит охренительно.

– Вы еще и прибыли на три года раньше. Эти яйца не так уж хорошо работают на больших отрезках времени. Что-то в них заедает, из-за турбулентности или чего-то такого. Один мужик, которого мы подобрали, опоздал на два дня. Представьте только! Бедняга. Прыгнул с Занесвиллского моста.

– У вас есть кто-нибудь, кто помог бы с удостоверением?

– Есть человек в Пенсильвании. Дорого будет стоить. Конечно, я могу дать вам взаймы. Пожертвование от заинтересованного лица, так сказать. Будет ли это отмыванием с точки зрения закона? – Он хихикнул. – Единственное, в чем книжки и фильмы не врут, – путешественники во времени действительно могут сорвать большой куш на бирже.

– Когда мы можем…

– Альберт утром вас подвезет, – сказал он. – Позвольте проводить вас в вашу комнату.

– Слушайте, – сказал я, – а в этой вселенной делают пиццу с ветчиной и ананасами?

– Конечно. Разносчик оставляет ее у меня на пороге, если я кладу для него нужную сумму плюс пятерку сверху. Он, наверное, думает, что я прокаженный. Всегда вытирает руки, когда возвращается к машине.

* * *

Дядя Айра лежал в «Акрон дженерал» в корпусе для безнадежных больных. Мы с Дэвидом стояли в коридоре, вглядываясь в большое окно его палаты, где сидела наша мать и держала его за руку. Должен сказать, меня это удивило, ведь она не была ему родней. Я всегда думал, что дядя Айра – из Неффов, брат нашего деда. Похоже, сегодня у нас был день открытий.

По дороге в больницу Дэвид позвонил отцу узнать, как тому последние новости, но встретил только равнодушие.

– Все остальные у дяди? – спросил Дэвид.

– С чего бы? – вопросом ответил отец.

– Все очень серьезно. Насколько я понял, у него наступила смерть мозга. Кто-то из семьи должен быть там, чтобы принять решение. Так почему никто не едет? Ради бога, он же твой дядя.

– Что?

– Что «что»?

– Он не мой дядя.

– О чем ты говоришь?

– Мы не родственники.

– Но мы звали его «дядя Айра».

– Он был хорошим другом твоей матери, когда ты только родился. Твоя мама велела тебе называть его дядей Айрой.

– Но он внешностью похож на Неффов. Этот нос…

– Да, наверное. Но мы из Равенны, Дэвид. Все, кто из Равенны, выглядят примерно одинаково.

Мы с Дэвидом не стали это обсуждать, но уверен, что подумали об одном и том же – и мысленно взмолились, чтобы это было не так.

Наша мать подняла глаза, увидела Дэвида и подошла к двери, тряхнув своими длинными черными волосами, как бы собираясь с мыслями.

– Входите, – сказала она.

Дэвид вошел, а я остался на месте, разглядывая картинки на стенах.

– Вы оба входите, – сказала она.

– Простите? – осведомился я. Здоровое колено вдруг подогнулось, как больное.

– Я знаю, кто вы, – сказала она.

Я попытался что-то сказать, но у меня перехватило дыхание. Однажды, много лет назад, я сидел в этой же больнице и видел, как наша мать умирает от разрыва аневризмы, случившегося в марте 2016 года. Я ужасно тосковал по ней, несмотря на то что иногда спрашивал себя, не из-за нее ли я полюбил женщин, которых не суждено спасти.

– В таком случае очень хотелось бы вас обнять, – сказал я.

– Конечно, Дэвид, – сказала она. – Конечно.

* * *

– Впервые я встретила его в шестьдесят седьмом, когда мне было девять, – рассказывала наша мать. – Я шла домой из школы по Уотер-стрит, и вдруг какой-то старик схватил меня за руку и потащил на заброшенную мельницу. Мы с ног до головы были в этой белой пыли, он потел, и по всей груди и под мышками у его были мокрые пятна. От него воняло, как… как от гнилых апельсинов. Больше всего меня испугал этот запах. Будто именно по запаху я догадалась, что он собирается убить меня. После того, как закончит со мной свои дела.

Но едва он припер меня к стене и начал шарить под юбкой, появился другой человек. Ниоткуда. Он схватил старика и оттащил от меня. И я видела… – Она подавила рыдание. – Я видела, как Айра убил его. Задушил. «Его нужно было прикончить, иначе он не остановился бы, – сказал он тогда. – Он убил бы тебя, но не скоро».

Айра ушел, оставив меня наедине с мертвым телом, а потом я нашла уличный телефон и позвонила домой. Полицейские сказали моим родителям, что это была пара бродяг и один убил другого, вот и все. Они сказали, что тот, кто убил, – бродяга, иначе бы он остался, чтобы дать показания или похвалиться.

Через семь лет, выходя с подругой из кинотеатра в Кантоне, я буквально столкнулась с ним снова. Он был один и тоже ходил в кино. Я сразу его узнала, и он это понял. Спросил, как мне живется. Я сказала, что хорошо, и все благодаря ему, и пригласила его выпить кофе, первый раз в жизни пригласила мужчину. Он задумался. На вид ему было лет пятьдесят, достаточно, чтобы сойти за моего отца. И он согласился.

Так мы начали встречаться. Раз в месяц в «Брейдис», в Кенте. Спать с ним я стала, когда мне исполнилось девятнадцать. По собственной инициативе. Только по моей собственной.

– Ты была с моим отцом, когда тебе было девятнадцать, – сказал Дэвид.

Она засмеялась – смехом, от которого у меня пошел мороз по коже.

– Айра настоял на том, что, если даже у нас будут отношения, мне все равно нужно встречаться с людьми моего возраста, как будто самого его не существует. «Не бери меня в расчет», – говорил он, бывало. Ему следовало сказать мне, кто его отец, но мы никогда не разговаривали о его личной жизни. Он говорил, что она полна бессмысленных страданий, а единственной стоящей вещью, что он когда-либо сделал, было мое спасение.

Все пошло кувырком после снежного урагана семьдесят седьмого года. Мы с твоим отцом гостили у твоей бабушки на озере Берлин. Три дня мы были отрезаны от внешнего мира. Делать нечего – только спать, есть и… ну, сами знаете что. Через несколько недель я обнаружила, что беременна. Зачала тебя во время бури. Я разволновалась, поехала к Айре поделиться этой новостью. Он был так рад за меня, что счел нужным поинтересоваться, кто отец будущего ребенка. Когда я назвала имя твоего отца, он побелел. Я думала, у него случился сердечный приступ. Я так испугалась, а он был так ошеломлен этим… открытием, что рассказал мне все.

Айра сказал, что он путешественник во времени. Писатель, вот уже несколько десятков лет одержимый моим нераскрытым убийством, отправившийся в прошлое, отказавшийся от собственной жизни, чтобы найти человека, который меня погубил. И это был еще не конец!

Побледнел и Дэвид. А мое сердце колотилось так, что чуть не выпрыгивало из груди.

– Он называл это ужасающей симметрией. Моим дружком был отец Айры. В мире будущего, откуда он прибыл, его отец женился на какой-то даме по имени Мэри, у них родился Айра. Когда Айра, отправившись в прошлое, спас меня, он все изменил. Отец Айры встретил меня, а не эту Мэри, и стал вашим отцом.

Дэвид растерянно спросил:

– Так Айра мне кто – сводный брат?

Мать не ответила и повернулась ко мне, справедливо полагая, что годы и опыт позволят мне понять то, о чем не мог догадаться другой, младший «я».

– Думаю, все несколько хуже, – сказал я.

Она кивнула и отвернулась.

– Не понимаю, – сказал Дэвид, глядя на меня.

– На самом деле Айра – наш отец, – сказал я. – Верно?

Она заплакала и, не поднимая глаз, произнесла сдавленным голосом:

– Да.

По всему выходило, что человек на кровати, генетически наш сводный брат, был еще и нашим биологическим отцом. А тот, кого мы всегда считали родным отцом, получается, наш дедушка? Я почувствовал, что начинаю сходить с ума.

Тишину в палате нарушал только гул медицинской аппаратуры, пока не пришел врач и не отключил ее. Дядя Айра ушел с тихим вздохом, в котором мне послышалось облегчение.

* * *

Покидая эти мрачные стены, Дэвид задержался у регистратуры, чтобы подписать бумаги о передаче тела дяди Айры похоронной службе для организации кремации без богослужения. Мать хотела рассеять его останки по берегам Литл-Майами в Лавленде, будто это какой-то древний обряд, способный умиротворить души прибывающих сюда из будущего. Она говорила, что собирается взять с собой шалфей для воскурения.

Дэвид нагнал меня в страшноватом коридоре, увешанном рисунками детей, больных раком.

– Взгляните на это, – сказал он, протягивая прозрачный полиэтиленовый пакет. Внутри лежали личные вещи дяди Айры: галстук-шнурок, помятая пачка «Мальборо», бумажник с более чем пятью тысячами долларов наличными, ручка-перевертыш со стриптизершей. И запечатанный конверт, надписанный: Дэвидам.

– Здорово, – выдохнул я. – Откроем.

Дэвид пробежал глазами по листу линованной бумаги и что-то пробормотал.

– Прочтите мне, – попросил я.

«Дэвид! Сорок пять лет назад моя душа поддалась наваждению, дьявольскому и опасному. Мало-помалу я позволил ему овладеть мною целиком и даже радовался этому, думая, что оно – ко благу. Нет. Поздно, слишком поздно я понял: все, что я делал, – не имело смысла. Я считал, что приумножаю добро, когда на самом деле усугублял скорбь. Всему, что происходит, есть причина, Дэвид. Теперь я убежден, что, если ты попытаешься изменить судьбу, будешь проклят так же, как и я. Пусть все идет своим чередом. Что бы ты ни делал, даже если это привело к обвинению тебя в убийстве, – прими все как есть. Если тебя навечно посадят под замок, будь благодарен лишению свободы, что сможет наконец прервать этот бесконечный цикл безумных событий. Я думал, тебя миновала моя участь – ты раскрыл сложное дело, растишь Таннера. Но, когда в новостях я увидел тебя с тем другим «тобой», я понял, что и ты подцепил заразу, которая вынуждает всех нас снова проходить этот путь. Прости, пожалуйста. Я не смог вынести пытки. Такой сладкой и холодной».

Дэвид сложил письмо и сунул его в карман.

– Вы как? – спросил я.

Он улыбнулся, но эта унылая улыбка вмиг состарила его лет на пять.

– Нас всех это ожидает?

– Что, самоубийство? В жопу самоубийство! Есть еще Эрин, и я хочу увидеть, чем все это кончится.

– Он хотел, чтобы я умер в тюрьме.

– Тогда и Айру тоже в жопу.

Я оказался не единственным, кто считал, что Дэвиду не место за решеткой. На подземной парковке больницы нас ждал попыхивающий сигаретой Ларки. Разглядев меня без маскарада, он выпучил глаза.

– Твою же мать! – воскликнул сыщик. – Если бы не видел труп собственными глазами, решил бы, что убийства не было. Вы, должно быть, его близнец.

– Это бывший спецагент Дэн Ларки, – сказал Дэвид.

Я притворился немым.

– Так что же? – спросил Ларки Дэвида. – Я ведь прав? Брат-близнец?

– Родственник, – ответил Дэвид.

– Да чтоб меня! – рявкнул Ларки, затаптывая сигарету. – Кто он? Я имею в виду – кто такой Старик с Примроуз-лейн?

– Я ничего не скажу вам без моего адвоката, – ответил Дэвид.

– А что, если я здесь только потому, что моя жена уговорила меня сюда приехать, когда мы услышали о самоубийстве вашего дяди? И сообщить вам, что я не верю в вашу виновность?

– Это правда?

Ларки кивнул.

– Что это с вами случилось?

– Я работал по убийствам тридцать лет. Знаете, есть такой тип хладнокровных душегубов – убийцы жен, серийные убийцы. Поначалу я определил вас как бездушного сукина сына. Но вы не такой. Вы были так же растеряны, как и мы, тогда, у Макнайтов. Вы, как и любой сыщик, увидели самое легкое решение. Я тоже спрашивал себя: какой ответ самый простой? Что Старика с Примроуз-лейн убил знаменитый писатель, когда узнал, что его жена завела с ним любовную связь, а потом искусно инсценировал автокатастрофу, но оставил Старика с Примроуз-лейн истекать кровью по всему дому? Зачем маскировать одно преступление, но не другое? Нельзя не заметить сходства между Эрин Макнайт и вашей женой. Почему похищение Эрин происходит, как только вас арестовывают за убийство Элизабет? Не странно, нет? Думаю, что настоящий убийца выжидал, чем закончится вся эта история с убийствами на Примроуз-лейн. Четыре с лишним года ждал, сойдет ли это ему с рук. Когда он увидел, что вас арестовали, то понял, что сошло, и тут же отправился за очередной жертвой. И скорее всего, всех троих, Элейн, Элизабет и Эрин, которые так похожи, убил один и тот же человек. Всегда ищи самый простой ответ. Я все сказал.

– А Сэкетт?

– Его еще предстоит убедить, – сказал Ларки. – Дело у него разваливается на глазах. Пришли результаты баллистики по вашему девятимиллиметровому. Совпадений не найдено. Между прочим, мы довольно быстро установили, что на оружии и на унитазе – ваши отпечатки, что, конечно, делает вас фигурантом. Но думаю, вы и это сможете объяснить.

– Я так понимаю, вы здесь, чтобы помочь нам? – спросил я. – Работать вместе с нами, чтобы найти эту девочку?

– Нет, – сказал Ларки. – То есть вы можете работать над этим, если хотите. Чтобы найти Эрин, создана оперативная группа из ста пятидесяти агентов, которые прочесывают северо-восток Огайо. Если у вас есть надежные наводки, дайте их мне. Но больше не вламывайтесь в дома к подозреваемым.

– Тогда зачем вы здесь? – спросил Дэвид.

– Чтобы защитить вас.

– От кого?

– Беда не приходит одна, – сказал Ларки, потирая шею. – Защищать вас надо от Райли Тримбла. Сегодня рано утром он убил двух сотрудников психушки и сбежал.

Глава 17

Снова дома

Очутившись в 1996 году, я остро нуждался в медицинской помощи и новых документах.

Наутро после нашего знакомства Альберт подал нам автомобиль. «В Беллефонт», – сказал Старик с Примроуз-лейн, как только мы уселись на заднее сиденье «кадиллака», и закрыл перегородку, отделяющую нас от водителя.

– Почему в Беллефонт? – спросил я.

– Там человек, который делает нам удостоверения.

– Он знает, кто мы?

– Разумеется, нет. Такие, как Фрэнк Лукарелли, привлекают лишнее внимание. Лучше ему вообще нас не видеть.

Мне предстояло еще многому научиться у него по части запутывания следов.

– Значит, договариваться будет Альберт?

– Нет, – сказал Старик с Примроуз-лейн. – Никогда не посылаю Альберта на такие опасные дела. У меня есть еще кое-кто.

Я ждал.

Он улыбнулся:

– Как вы уже, наверное, поняли, я не первый Ужасный Пират Робертс. Не первый, кто поселился на Примроуз-лейн и даже не первый Джо Кинг.

– Один из нас передал вам свою эстафету?

Он кивнул:

– Если вы как следует изучите мои документы, увидите, что мне должно быть восемьдесят пять лет, хотя я совсем не такой старый. Я прибыл сюда в восемьдесят шестом. В Лавленде меня забрал молодой человек, Тайлер Бичем, дядя Альберта. Он привез меня в дом на Примроуз-лейн, где я познакомился с его хозяином – так же, как вы со мной. Он вернулся, чтобы предотвратить убийство молодой женщины, которое случилось в семьдесят первом. Что важно: этот человек заключил надежную сделку с ирландской мафией в Филадельфии – поддельные документы в обмен на биржевую информацию. Он помог мне адаптироваться, представил своим партнерам, передал мне удостоверение личности на имя Джо Кинга и назначил меня ответственным за наши дела в Лавленде.

– Куда он делся? – спросил я.

Старик с Примроуз-лейн пожал плечами.

– Но прежде чем уехать, этот самый первый Джо Кинг объяснил, что есть некто в Беллефонте, к кому мы можем обратиться, если связь с мафией станет слишком опасной.

– Кто этот человек?

– Похоже, он чувствовал себя малость виноватым перед настоящим Джо Кингом. Посидев в этом доме, он зациклился на его личности. Украденной им личности. Его мучил вопрос: кем тот был на самом деле? Где-то в семьдесят втором он начал поиски. Нашел его могилу в Беллефонте. Узнал об автомобильной аварии, унесшей жизнь Джо Кинга в совсем юном возрасте. И о его сестре, Кэрол. Конечно, он должен был встретиться с этой женщиной. Нетрудно представить, что случилось потом.

– У него была связь с Кэрол?

– Угадали.

– Каким именем он ей назвался?

– Кто его знает. Что-нибудь придумал. Все это, наверное, было круто, но их отношения, по его словам, внезапно прекратились в семьдесят третьем. Он не говорил, по какой причине. Но сказал: если нам понадобится, можем поехать к Кэрол и она поможет, так как знает человека в Беллефонте, кто занимается подделкой документов. Она была его… гума, так они это называют. Любовница.

– А есть другие варианты? – спросил я.

– Возможно, будь у меня больше времени, – ответил Старик с Примроуз-лейн. – Но ваше колено… Ваше чертово колено.

– Я просто… неловко себя чувствую.

– Привыкайте.

* * *

Через несколько часов мы добрались до Беллефонта и подъехали к двухэтажному дому рядом со «Шницель таверн». В машине запахло свежесваренными макаронами шпецле, и у меня заурчало в животе. Но есть там мы не стали, и я остался в машине с Альбертом, а Старик с Примроуз-лейн пошел к дому.

Я наблюдал за ним через тонированное стекло. Женщина лет шестидесяти пяти, коротко стриженная, в бифокальных очках, открыла дверь и впустила его. Мы ждали. Где-то в этом доме обсуждались наши тайны. Я так волновался, что у меня задергалась правая рука. Но, может, это просто к мышцам возвращалась прежняя подвижность.

Стук в окно вывел меня из задумчивости. Паренек, с виду студент, с бобриком в стиле Лиги плюща, наклонился к окну со стороны Альберта. Тот нажал кнопку, и перегородка снова закрылась, но не до конца, так, чтобы я мог слышать их разговор.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросил Альберт. Он был, без сомнения, крутой чувак, но сейчас в его голосе слышалась настороженность.

– Можете, – сказал парень. – Что это вы делаете у моего подъезда?

– У вашего подъезда?

– У подъезда моей матери.

– Мой клиент – ее приятель. Он договорился с ней встретиться.

– Не нужно беспокоить мою мать. Она нездорова. Кто ваш клиент, вы сказали?

– Я не говорил, кто он.

Лицо паренька стало наливаться кровью. Меня тронула его сыновняя забота, но в ней чувствовалась чрезмерная резкость, похоже, он предпочитал полностью контролировать общение матери с окружающим миром… а возможно, и ее чековую книжку.

– Спенсер! – позвала его мать из двери. – Зайди в дом.

Старик с Примроуз-лейн вернулся в машину, а Спенсер досадливо тряхнул головой и направился к дому. Я услышал, как они начали спорить, прежде чем он скрылся за дверью.

– Ну? – спросил я.

– Есть хорошие новости и плохие.

– О’кей.

– Хорошие новости: мы достали для вас удостоверение личности. Придется ночь перекантоваться в Беллефонте, но утром она его принесет. Пятнадцать тысяч долларов за срочность.

– Однако! Это и есть плохие новости?

– Нет. Плохие новости то, что мы никогда больше не сможем пользоваться услугами Кэрол. У нее ранняя стадия старческого слабоумия, и, кажется, оно быстро прогрессирует.

– О!

– Может, оно и к лучшему. Она уже не помнит, кто на самом деле был отцом Спенсера.

* * *

На следующее утро в мой номер в отеле «Буш-Хаус» постучали. Я открыл. Перед дверью лежала картонная коробка из пиццерии Лукарелли. К ней была прицеплена записка: «Не пытайтесь получить права. Вышло хорошо, но не на пять с плюсом. Мне не хватило времени».

Думаю, последнюю фразу можно будет написать на моей могильной плите.

В коробке из-под пиццы лежал желтый конверт. В нем все, что нужно, чтобы открыть счет в банке и купить акции под именем Джереми Пэйджита. И уж конечно, достаточно, чтобы обдурить врачей. Настоящий Пэйджит, как я позже выяснил, изучая архивы Центрального округа, родился в 1937-м и погиб в возрасте двенадцати лет, когда взобрался на качалку нефтяной вышки и попробовал прокатиться на ней верхом.

Я снял однокомнатную квартирку в Статлер-Армс в Кливленде и начал игру на рынке, используя заначку, предоставленную Стариком с Примроуз-лейн. Я вкладывался в «Яху», «Старбакс», «Эппл». Поставил десять тысяч долларов на «Сан-Франциско Форти Найнерс» на январском Суперкубке.

Ждать было скучно.

Я расшифровал дневник Кэти Кинан и записки по ее делу, разложив по нескольким большим папкам всю ее жизнь до мельчайших деталей, в хронологическом порядке. Я знал, где она бывала, где собиралась побывать. Я хотел увидеться с ней, посмотреть на девочку, вокруг чьей гибели вращалась теперь моя жизнь.

Тем летом, когда ей было шесть, они с матерью регулярно ездили в кинотеатр на Роки-Ривер. Кэти тщательно собирала и хранила в дневнике корешки от билетов, так что я знал наверняка даты и часы сеансов, на которые они ходили. Я покупал билет и садился где-нибудь рядом, иногда даже не глядя в их сторону. Утешался просто тем, что она жива.

Особое внимание я уделял мужчинам в кинозале. Может, задолго до похищения удастся опознать и схватить убийцу, пока он следит за ней? Но пока что единственным, кто ее преследовал, как видно, был я сам.

В мае 1977-го я отправился в Кентский университет на вахту со свечами в память студентов, убитых в 1970 году. В дневнике Кэти писала, что ездила туда с отцом. Зациклившись на необходимости охранять ее, я совсем забыл, кого еще могу там встретить. И столкнулся с самим собой, то есть с вами, Дэвид, стоявшим в почетном карауле на месте гибели Уильяма Шредера на парковке у Прентис-холла.

Я на миг встретился глазами с самим собой, молодым. И где-то глубоко в памяти всплыла картина, как я стою там, глядя… не на себя – старика, но в пространство, и вижу только памятник студентам, застреленным национальной гвардией.

И тут появилась она. Восьмилетняя девочка с рыжими волосами почти до колен.

– Что он делает, папа? – спросила девочка.

– Он отдает почести Биллу, – ответил мужчина. – Стоит на месте его гибели. Билл был моим другом. Я тебе о нем рассказывал.

– Это так грустно, – сказала она.

– Да. Пошли, Кэти, я хочу найти мое старое общежитие.

Отец повел ее к Тэйлор-холлу, и, пока вы снова не взглянули на меня, я ушел.

Я не часто видел ее после этого. Боялся рисковать. И не выслеживал ее, пока до похищения в 1999 году не осталась неделя или около того.

– Думаете, Райли Тримбл знает, кто похитил Эрин? – спросил Ларки, теребя усы.

Мы сидели за большим столом в задней комнате акронского китайского ресторанчика «Хаус Гурме». Хозяйка, из числа информаторов Ларки, без лишних разговоров предоставила нам закрытый зал. Мы ничего не заказывали, но нам подали самые изысканные азиатские блюда, какие я когда-либо пробовал.

– Чувствую, что знает, – сказал Дэвид. – Он о чем-то задумался, когда мы сидели у него, и сказал, что мог бы поймать убийцу, если я его выпущу.

– Считаете, для того и сбежал?

– Да.

Ларки откинулся на стуле, сунул в рот сигарету, прикурил и глубоко затянулся. Разумеется, нарушая закон штата Огайо о запрете курения в ресторанах. Но не предложил сигарету ни мне, ни Дэвиду.

– Почему бы ему не охотиться за вами?

– Не думаю, что Тримбл хочет расправиться со мной, – сказал Дэвид. – Он испытывает ко мне что-то вроде уважения, ведь я раскрыл его тайну.

– Он говорил, что вас ненавидит.

Дэвид пожал плечами.

– Вы представляете, кого Тримбл мог иметь в виду?

– Нет.

– Ладно, – сказал Ларки, пуская в потолок кольцо дыма. – Выкладываем карты на стол. Мы – трое неглупых ребят, у которых имеется собственная информация по этому делу, так?

Он взглянул на меня через стол с хитрой усмешкой:

– Держу пари, вы, например, могли бы сообщить нам пару-тройку вещей о Старике с Примроуз-лейн и о том, кому могло понадобиться убить его и жену этого парня.

– Возможно, – сказал я. – В то же время есть кое-какая-то информация об убийстве Элейн О’Доннелл, которую полиция не обнародовала и которой вы можете поделиться с нами.

– Не хотелось бы прочесть об этой истории в какой-нибудь книжке, если мы не поймаем Тримбла и парня, что стрелял в Старика с Примроуз-лейн. Идет?

– О’кей, – согласился Дэвид.

– Не подставляйте мою жопу, – предупредил Ларки.

– О’кей.

Ларки глубоко затянулся, выдохнул и загасил окурок.

– Сперва давайте прикинем, что у нас есть, да? Мы считаем, что один и тот же человек замешан в похищении Элейн – а фактически в убийстве, потому что, хоть тела ее еще не нашли, где-то оно лежит, – а также в убийстве ее сестры-близняшки Элизабет двадцатью годами позже, в покушении на убийство Старика с Примроуз-лейн и в похищении Эрин Макнайт.

– Все верно, – сказал Дэвид.

– И в попытке похищения Кэти Кинан, – вставил я.

– Точно?

– Думаю, да.

Ларки кивнул:

– Всем было примерно десять лет в то время. У всех прямые рыжие волосы.

Взгляд Ларки блуждал по стене, на которой висел большой глиняный дракон.

– Хорошо, – сказал он. – Я вам кое-что скажу. Кое-что о похищении Элейн, о чем никогда не сообщалось.

– Что же это?

– Клочок бумаги, найденный там, где ее затолкнули в машину. Бумажка с перфорированным краем и номером на ней.

– Как талон в очереди?

– Типа того. Но не то. Мы установили, бумажка – из фотолаборатории в Берии.

– Вы же должны были поднять записи о том, кто отдавал фото в проявку, у вас же был номер? – спросил я.

– Поднимали. Но учет они ведут плохо, не записывают номера. Просто сличают номера на талонах с номерами на пакетах с фотографиями. Мы проверили все их переводы по кредиткам, но…

– В восемьдесят девятом мало кто пользовался кредиткой для оплаты мелких сумм, – сказал Дэвид.

– Правильно, в основном компании. Вот все, что мы получили.

Я вздохнул. Давление у меня начинало серьезно пошаливать. Сердце билось так сильно и быстро, что в такт ему принялись подергиваться руки.

– Что есть у вас, парни? – спросил Ларки.

– Мужчина под вымышленным именем Арбогаст пытался выяснить личность Старика с Примроузлейн за несколько месяцев до того, как в того стреляли, – сказал Дэвид.

– Откуда вам это известно?

– Я разговаривал с человеком, делавшим фальшивые удостоверения. Этот Арбогаст к нему приходил.

– Имя поддельщика, конечно, мне не назовете?

– Если это не так важно, то нет.

– Арбогаст, – повторил Ларки.

– Из «Психо», – сказал я.

– Точно. Так что целью был Старик с Примроузлейн, а ваша жена, возможно, оказалась не в том месте, не в то время.

– Еще одна вещь, – сказал Дэвид. – Парень, который делал удостоверения, сказал, что Арбогаст приехал на микроавтобусе с инвалидной карточкой. Только никаким инвалидом он не был.

– Знаете кого-нибудь такого? – спросил я.

– Нет, – ответил Ларки. Он задумчиво повозил ладонями по столу. – Кто-то имеет отношение ко всем трем девочкам. Их связывает что-то, чего мы не углядели.

– Согласен, – сказал Дэвид.

– Что вы сказали Райли до того, как его «осенило»? О чем вы говорили в тот момент?

– Не помню, – задумался Дэвид. – О девочках.

– Что он делал в это время?

– Рассматривал их фотографии.

– Вот! – Ларки хлопнул ладонями по столу. – Давайте их сюда.

Дэвид вынул из сумки снимки Элейн О’Доннелл и Эрин.

– Кэти тоже.

Дэвид достал и ее фотографию.

– Иисусе, – сказал Ларки. – Они как сестры. Этот человек был с ними знаком. Точно.

– И фотографии какие-то одинаковые, – сказал Дэвид. – Даже фон один и тот же.

Ларки пригляделся. Все девочки были сняты на фоне голубого неба с пушистыми белыми облаками. Но Дэвид ошибался. Даже оттуда, где я сидел, я видел, что фон на каждой из фотографий чуть отличается. На школьном фото Эрин – лишнее облако в правом верхнем углу, ярче остальных.

– Твою мать! – воскликнул Ларки.

– Что такое? – Дэвид вскочил и бросился к нему. Я перегнулся через стол.

– Смотрите. – Ларки ткнул пальцем в правый верхний угол фотографии Элейн.

Облака там не было. Только крошечное черное пятнышко на голубом. Затем Ларки показал на правый верхний угол школьного фото Кэти. Черная клякса. Нет, не клякса – дырочка. Задник прохудился от старости. Прореха была размером не больше десятицентовика, но ее нельзя было не заметить. А на фото Эрин на этом месте – белое облако, белее, чем другие облака.

– Один и тот же задник, – заметил Дэвид. – В точности. Кто-то залатал дырку и нарисовал на ее месте белое облако.

– Список компаний, – сказал я. – Там была компания, делающая школьные фотографии?

Ларки, сглотнув, посмотрел на меня:

– «Фабьюлос пикс».

Дэвид перевернул все снимки лицом вниз. В правом верхнем углу на каждой стоял серый штамп: «Фабьюлос пикс». Дэвид кинулся за своей сумкой.

– Это, мать его, школьный фотограф! – крикнул он.

* * *

Дэвид вел машину, а Ларки с заднего сиденья показывал дорогу.

– Выезд на 480-ю. На запад, – сказал Ларки. Одновременно он кричал по телефону на шефа полиции Берии: – Не лезьте! Не лезьте, пока мы туда не приедем!

Ларки бросил трубку и тут же принялся набирать другой номер.

– Его фотостудия прямо в Берии. Предприятие небольшое. Очевидно, работают отец и сын. Хозяина зовут Джордж Галт. Уже двадцать лет страдает болезнью Паркинсона. С фотосъемками ему помогает сын. Сына зовут Дин.

– А кто он, этот Дин Галт? – спросил я.

– Никто, – ответил Ларки. – На него ничего нет. Даже штрафов за превышение скорости. Не женат. Домашнего адреса нет. Должно быть, живет с отцом. Мать давно умерла. А может, он живет в самой фотостудии. Там есть темная комната, но, по словам хозяина, они не проявляют фотографии с семьдесят пятого года. Для проявки они подряжают «Додд камера» в Кливленде, но также пользуются услугами «Ньюс энд фото» в Берии, той самой лаборатории, чей талон мы нашли. Если он схватил девочку, то держит ее в студии, гарантирую. Он не повезет ее куда-нибудь в жилой район. В центре Берии после шести вечера довольно тихо. Он мог провести ее в студию через парадный вход, и никто не заметил бы. В общем, сейчас мы послали агента, он едет к дому, на всякий случай.

Ларки опять заговорил по телефону:

– Сэкетт, это Ларки. Я с писателем. У нас наводка по… А давай ты на хрен заткнешься и послушаешь меня? У нас наводка по Эрин. Тебе лучше сюда подъехать. Берия. Сейчас кину СМС с адресом.

Он отключился.

– Тупой долбак!

И принялся писать СМС.

Дэвид на скорости восемьдесят пять миль летел в Берию.

* * *

Три патрульные машины стояли в четверти мили от фотостудии «Фабьюлос пикс», которая располагалась в лофте над пивоварней среди ложных фасадов крохотного делового района Берии. Дэвид подъехал к «крузеру», припаркованному ближе всех к цели. Ларки опустил окно и высунулся.

– Никому не двигаться ни хрена, о’кей? – сказал он офицеру в «крузере». – Я постучу в дверь. Услышите стрельбу – бегите туда. Если нет, сидите тихо. И не наследите мне на месте преступления.

– Это не тот парень, кого вы пару дней назад обвинили в убийстве? – изумленно спросил офицер, глядя на Дэвида.

– Ага. Он у меня живым щитом будет. Двух зайцев одним выстрелом. Господи, что за дебил. Давай, поехали. – Ларки закрыл окно и хлопнул Дэвида по шее. – Двигай, профессор, твою мать!

Дэвид проехал по дороге и остановился перед пивоварней.

– Вам разве не нужна судебная повестка? – спросил Дэвид.

– Тоже мне криминальный журналист. Это называется ордер, – фыркнул Ларки, проверяя обойму своего пижонского «глока». – И ничто не запрещает мне постучать в дверь или взломать ее, если я услышу, что она кричит внутри.

Он вышел из «кадиллака» и направился к входу рядом с пивоварней. Вывеска на стене гласила: «Фабьюлос пикс». Я шел следом за Дэвидом, но отставал на несколько шагов – колено взбунтовалось против незапланированных нагрузок.

Мы поднялись на два марша по крутым ступенькам и уперлись в высокую деревянную дверь.

Ларки сильно постучал.

– Есть кто здесь?! – крикнул он.

Ответа не последовало.

– Эй, Дин?! Эй, Эрин?!

– И что теперь? – спросил Дэвид.

– Что значит «что теперь»? Пошли внутрь.

– Разве дверь не заперта?

– Ты о чем? Дверь, блин, очень даже открыта!

– Вот и мне так кажется, – поддакнул я, пытаясь отдышаться.

С неожиданной силой Ларки врезал по двери ногой, слева от ручки. Она вылетела, как при взрыве, от удара задрожали ступеньки. Ларки прыгнул в полумрак, выхватив «глок» и держа чуть ниже ствола карманный фонарик.

Студия представляла собой помещение футов сто в ширину, повсюду высились алюминиевые стеллажи, заставленные коробками с школьными фотоальбомами и папками с фотографиями. Огромные, от пола до потолка окна, закрашенные белой краской, почти не пропускали свет. В студии как будто было солнечное затмение, все вокруг казалось призрачным, нереальным. Пахло смазкой, землей и уксусом.

– Смотрите, – сказал Дэвид, показывая на стоявший у окна диван. На подушках лежал сине-розовый рюкзак. На нем черным маркером выведена надпись: «Макнайт».

– Эрин! – крикнул Ларки. – Дин, это ФБР. Ты здесь? Не хочу, чтобы кто-то пострадал.

За черной дверью в углу студии послышался тихий шорох.

– Темная комната, – подсказал Дэвид.

Мы двинулись за Ларки. Он зажал фонарик во рту и свободной рукой толкнул вращающуюся дверь.

– Стойте здесь, – промычал он.

Затем снова пристроил фонарик под пистолетом и ринулся в темноту. Дверь мешала нам разглядеть, что происходит в комнате, но уксусный запах вдруг стал сильнее, а шорох громче.

– Дэвид! Сюда! Помоги мне! Быстрей!

Дэвид ворвался в комнату, я – за ним, стуча тростью по полу. Через какое-то время глаза приноровились к темноте. Дэвид, будучи моложе, действовал быстрее. Когда я смог разглядеть его, он уже был рядом с Ларки. Они стояли по обе стороны металлической тележки и быстро освобождали от пут маленькое тело, лежавшее на ней.

Эрин выглядела целой и невредимой. Физически, по крайней мере. Следов крови мы не заметили, как и признаков каких-либо повреждений, кроме пары безобразных синих следов на лодыжках – от бельевой веревки, которой ее туго связали. На ней были зеленые шорты и фиолетовая майка. Рыжие волосы свисали с тележки, похожие на струи крови.

Ларки усадил девочку и резким движением сдернул липкую ленту с ее рта.

Эрин закричала от боли и облегчения. Она схватила Ларки за шею и, всхлипывая, уткнулась ему в плечо.

– Тише, тише, – говорил он, гладя ее по волосам.

Мы принялись осматривать комнату. Стены были увешаны фотографиями рыжеволосых красавиц. Здесь были не только школьные фотографии, но и снимки, сделанные скрытой камерой с длиннофокусным объективом. Вот Элейн и Элизабет играют на детской горке. А вот Кэти забирается в лодку. Снято через окно: Эрин смотрит телевизор у себя в спальне. Другие незнакомые мне дети. Сотни снимков. Десятки девочек.

– Давайте убираться отсюда, пока он не вернулся, – сказал я. – В плохих романах убийца всегда возвращается в тот момент, когда герои выручают прекрасную даму.

Ларки засмеялся, но направился к двери. Дэвид стоял в нерешительности, со странным выражением лица.

– Что такое? – спросил я.

– Слишком все просто, – сказал он. – Не верю я этому.

– Плюньте.

Ларки отцепил от себя Эрин, усадил ее на заднее сиденье полицейского «крузера», укутал одеялом и присоединился к нам – мы уже вернулись в «кадиллак».

– Что происходит? – спросил Дэвид.

– У дома Галтов сидят в машине мои ребята, – ответил Ларки. – Только что они видели, как Дин зашел в дом. Это примерно в миле отсюда.

– Поехали, – сказал Дэвид.

Ларки покачал головой:

– Вы, парни, езжайте домой. Мы справимся. Девочку мы нашли. С вашей помощью, Дэвид. Теперь дайте нам взять Галта.

Дэвид вздохнул.

– Все, – сказал Ларки. – Езжайте домой, побудьте с вашим мальчиком. Утром мы разберемся с обвинением в убийстве. Приведите себя в порядок. О, и не говорите с прессой, ладно? По крайней мере, пока не говорите.

Дэвид качал головой, нахмурив брови.

– Езжайте-езжайте, – повторил Ларки. – Все. Конец.

* * *

Дэвид молча сидел в машине, погруженный в раздумья.

– В чем дело? – поинтересовался я.

– Мозги спеклись, – ответил он. – Не могу собраться с мыслями. Но есть тут что-то…

– Послеродовая депрессия, – сказал я. – Вы долгое время думали об этом парне. Я – гораздо дольше. Вся моя жизнь вращалась вокруг этого человека, Дина Галта. Я чувствую то же, что и вы. Разочарование. Старик с Примроуз-лейн говаривал, что такие дела превращают живых людей в призраки. Не дайте такому случиться.

– Чувствую, что-то здесь не так.

– Так и должно быть.

Дэвид не стал спорить, а набрал номер тети Пегги и попросил забрать Таннера и отвезти его домой.

– Можно мне с ним познакомиться? – спросил я.

Мне было бы очень полезно для разнообразия пообщаться с невинным ребенком, а не мучиться от одиночества и страха. Особенно в такой день. Кто знает, вдруг Дэвид разрешит Таннеру называть меня дядей?

– Конечно, – сказал Дэвид.

– И я еще не закончил вас интервьюировать, – сказал я. – Хотелось бы понять, что вы обо всем этом думаете.

– Чтобы вы включили это в книгу?

– Теперь, во всяком случае, у нее есть концовка.

– Поговорим еще, – сказал он. – Но не сегодня.

Но завтра для Дэвида не наступило.

* * *

Лейтенант Том Сэкетт уже жалел, что вообще встретился с Дэвидом Неффом. Доверился ему, дал ему информацию по делу Старика с Примроуз-лейн, чего не должен был делать. И тут обнаружились отпечатки покойной жены Неффа на кровати. Откопали ее тело и выяснили, что она убита, задушена. Был только один подозреваемый. Только один человек мог совершить оба преступления. Дэвид Нефф. Незамысловато, но их в академии как раз и учили искать самое простое решение.

Потом он лишился поддержки Дэна Ларки. Так или иначе, это дело рук Дэвида. В то утро агент Ларки позвонил ему и сказал, что у него возникли сомнения. На основании чего? Шестого чувства? Я вас умоляю. Сэкетт всегда знал, что, работая с ФБР, проблем не избежать – они все там больно ученые, стараются выискивать самые изощренные версии. У них в консультантах экстрасенсы – и не от случая к случаю, а на постоянной основе, черт подери. Агенты ФБР, даже опытные, – большие фантазеры. А фантазерам не место в убойном отделе, это опасная игра.

И все же Сэкетт в своем «крузере» со включенными полицейскими огнями летел по трассе I-480 на встречу с Ларки, к дому нового подозреваемого, Дина Галта. Но надо признать, думал Сэкетт, что-то было в этом писателе, что-то такое, что заставляло тебя ему верить.

Пришло сообщение от Ларки: «Мы нашли Эрин. Живую. Забудь про студию. Следуй к месту жительства Галта. 1181, Паркман-Драйв, Берия».

Через двадцать минут Сэкетт свернул на Паркман, боковую улицу, утопающую в тени высоких дубов. Ларки стоял, привалившись к черному седану. Сэкетт быстро припарковался и поспешил навстречу агенту.

– Дэн, что тут творится? Ты правда нашел Эрин?

Ларки развернулся к нему всем телом.

Сэкетта пригвоздило к месту. Кровь прилила к голове так, что зарябило в глазах.

Ларки попытался заговорить, но не смог. Его горло пересекала глубокая резаная рана. Из нее брызгала кровь и с шипением вырывался воздух. Сэкетту невольно вспомнилось жужжание ларингофона, этой голосовой коробочки у раковых больных. Ларки сполз по дверце автомобиля. За ним, склонившись к рулю, сидела женщина-агент, уже мертвая, ее глаза остекленели, в виске зияла дыра от пули.

Сэкетт встал на колени перед Ларки.

– Господи, что случилось?

Ларки шевелил, как рыба, губами, пытаясь что-то сказать. Сэкетт понимал, что он умирает.

– Что?

– Л-л-л…

– Тсс. Не разговаривай.

– Л-л-л… ловушка, – выдавил из себя Ларки.

– Какая ловушка? Это была ловушка, Дэн? Кто попал в ловушку? В какую? В чью?

– Т-т-т…

– Все, не говори ничего. Я тебя услышал. Я услышал. Ловушка.

Ларки замолчал. Из горла лилась кровь. Он поднял глаза на Сэкетта и улыбнулся. Это была улыбка гроссмейстера, внезапно увидевшего шах и мат в восемь ходов.

– Что ты? – спросил Сэкетт.

– Т-т-т… Т-т-таннер, – сказал Ларки. И умер.

* * *

Она сидела в машине, глядя на его дом с завистью, презрением и ненавистью. Синди Ноттингем знала, что никогда не будет журналистом в настоящем смысле этого слова. Давно уже знала. И ладно, настоящие журналисты больших денег не зарабатывают. Большие деньги приносят сплетни, а уж это она умела. Она знала способы вытягивать из людей секреты. Люди ей верили. Мужчины верили больше. Во всяком случае, большинство мужчин. Но не Дэвид.

Синди наслаждалась его падением. Она знала это про себя, но считала это чувство не проявлением злобы, а естественной реакцией организма на Дэвидово высокомерие. Она не журналист. Но и он тоже. И пусть весь мир это знает. Дэвид – халтурщик. Автор одной книжонки, которому просто повезло. Та история досталась ему задаром. Это она должна была ее написать. Это был ее сюжет, с самого начала. Она не сомневалась – Брюн хотел, чтобы именно она о нем писала.

Но мужчины всегда использовали ее в своих интересах, крали ее темы, деньги, ее девственность. Такова жизнь в мире мужчин. Они заслуживали всего того, что в итоге получали от нее.

Исходя злостью, Синди минут десять тихо сидела в машине, через дорогу от дома Дэвида, купленного на доходы от книги, которую должна была написать она. Она наблюдала, как Таннер вышел из машины, и тетя Пегги повела его в дом. Какой симпатичный малыш! Такого Дэвид тоже не заслужил.

На улицу свернул черный «кадиллак», и Синди поспешно присоединила к камере телеобъектив. Она согнулась за рулем и нацелила камеру на дом. Но «кадиллак», не подъезжая к дому, остановился рядом с ней.

«Попалилась, – подумала Синди. – Он, должно быть, узнал мою машину».

Водитель «кадиллака» опустил окно. Это был не Дэвид, но что-то в его лице было отчаянно знакомое.

– Кто вы? – спросил он.

– Я – журналист, а вы, блин, кто такой? – рявкнула она.

– Не узнаете?

– Нет.

– Значит, не очень-то вы хороший журналист.

И она поняла, кто это. Вспыхнуло в памяти. Не узнала сразу только потому, что он был тут совершенно не к месту. Его не должно было здесь быть. Это неправильно. Это опасно.

Он поднял руку. В ней блеснул револьвер с рукояткой цвета старой кости. Выстрел прогремел как гром.

Синди его не услышала.

Прежде чем ее мозг успел обработать звуковой сигнал, пуля пробила ту его часть, что отвечала за слуховое восприятие.

В этот самый момент Дэвид развязывал путы Эрин Макнайт.

А Кэти Кинан усаживалась за столик в ресторанчике «У Ларри».

Рановато для ужина, но времени терять нельзя. Им надо восстанавливать отношения.

«Все у нас получится, – говорила она себе. – Точно получится».

И правда, у Ральфа есть свои плюсы. Конечно, он не любит читать. И терпеть не может фильмы, в которых ничего не взрывается. Зато сопровождает ее в долгих прогулках по вечерам, когда она просто хочет, чтобы кто-то ее слушал. И он офигенно трахается.

А вот с Дэвидом никогда ничего не получится. Он весь в себе. Точнее, в своей персональной Бесконечной истории. Одна мысль, что можно поверить в ту чушь, что он рассказал тем вечером, уже была безумием.

Бедняга. Бедный неприкаянный мужик.

И все-таки.

Он был удивительный. Такой очаровательно эгоистичный и при этом беззащитный. Наивный, как подросток. Всегда ждет каких-то чудес. Ее это возбуждало.

Они с Ральфом сидели в той же кабинке, где не так давно Кэти была с Дэвидом. Она заказала грибы.

– Я хочу свозить тебя в Италию, – сказал он. – В следующем месяце. На неделю.

– Почему?

– А почему нет?

Вся ее жизнь прошла в поисках денег. Родители зарабатывали так мало, что не хватало даже на школьные экскурсии. Не потому ли она теперь восхищалась Ральфом? Впрочем, она не хотела в это вдаваться.

Пока жених посасывал пиво, Кэти рассматривала фотографии жителей Акрона с клоунскими носами. Черно-белые. Большие и маленькие. Может, фотограф лишь хотел метафорически показать, что все мы слишком серьезно к себе относимся? Что на самом деле кроется за этими снимками?

И что там написано, в нижнем правом углу ближайшей фотографии? Раньше Кэти этого не замечала.

Она пододвинулась поближе.

– «Фабьюлос пикс», – прочла Кэти вслух.

– Что?

Мозг Кэти работал изо всех сил. С синапсов в отдаленных уголках памяти сдувало паутину.

Бум!

Глаза у Кэти расширились.

– Да что такое? – переспросил Ральф.

– «Фабьюлос пикс»! – крикнула она, хватая сумочку. Слава богу, она на своей машине. – Такси себе вызови, – бросила она Ральфу и выбежала из ресторана.

– Эй! – окликнул он ее. Но Кэти, не обращая внимания, неслась прочь.

* * *

Дэвид въехал во двор своего дома вечером в начале девятого, когда мы бурно дискутировали с ним о природе навязчивых состояний и о том, как нам примириться с неудовлетворительным финалом нашей истории. В общем, вовлеченные в интеллектуальный треп, мы не заметили ни Синди Ноттингем, упавшую на руль, ни черный «кадиллак», припаркованный за ее машиной.

– Зайдете? – спросил Дэвид.

– А как же, – ответил я.

Громко взвизгнули шины – какая-то машина на предельной скорости свернула на улицу, ведущую к дому Дэвида. Казалось, она сейчас врежется в соседский вековой дуб, однако машина ловко вырулила и остановилась перед нами. Выскочила Кэти с горящим от возбуждения лицом, прекрасная, как никогда.

– «Фабьюлос пикс»! – закричала она. – Я знаю, кто это!

Дэвид взял ее за плечи.

– Успокойся, – сказал он. – Отдышись.

Кэти улыбнулась ему, и я понял, что она сделала наконец свой выбор.

– Сын фотографа, – сказала она. – Я совсем про него забыла, пока не увидела название их студии на фотографии в «Ларри». Человек, который фотографировал нас в школе, был калека, весь скрюченный. С ним ходил его сын, помогал усаживать детей перед камерой. Лет сорока, с пышными волосами, как тот парень тогда, у магазина. Когда он делал мой снимок, мне еще показалось, что он погладил меня по груди, но он сделал вид, что это нечаянно. Сказал, у меня волосы как у его матери. Что у меня самые красивые волосы в классе. Если студия его отца делала фотографии девочек в других школах, это должен быть он. Это он!

Существует метафизическая теория о том, что, когда человечество дозревает до некой идеи, та приходит в голову сразу нескольким людям. Такие вещи объясняются шестым чувством – скажем, когда два разных писателя одновременно публикуют похожие книги. (Например, в 2006 году два замечательных детектива с Эдгаром Алланом По в качестве главного героя вышли в свет с интервалом в один месяц.) Этим можно объяснить, почему двое ученых в разных частях света независимо друг от друга открыли вирус СПИДа. Или одновременные схожие изобретения Теслы и Эдисона. Я, правда, никогда не был свидетелем таких чудес, и от прозрения Кэти по спине у меня побежали мурашки.

– Тише, тише, – успокаивал ее Дэвид. – Мы знаем. Его сейчас арестуют. Мы нашли Эрин. Она в безопасности.

– Что? – Кэти обняла его. – Как вы узнали?

– На всех фотографиях один и тот же задник, – сказал он. – Никто этого не заметил, пока мы не сравнили фото Эрин с другими.

– Где вы нашли Эрин? Что с ней случилось?

– Заходи, – сказал Дэвид. – Все расскажу.

Я вошел за ними, собираясь представиться тете Пегги дальним родственником дяди Айры, приехавшим на похороны. Но Пегги в доме не оказалось. И Таннера тоже. Пахло затхлым, нежилым. Как в доме на Примроуз-лейн. И кто-то пел. Знакомый голос. Он разносился по всему дому. Я узнал песню – «Замок на облаке» из «Отверженных».

– Кто это? – спросил я.

– Моя жена, – сказал Дэвид.

Мы подошли к двери, ведущей из холла в одну из комнат. Пение шло оттуда. Теперь я понял, что это запись, четкая, но на заднем плане – не то помехи, не то звук льющейся воды. Дверь была заперта изнутри.

– Таннер? – позвал Дэвид. – Таннер, открой!

Откуда-то издалека донеслось:

– Папа?

– Эй, дружище, – сказал Дэвид, – это я. Открой.

Ручка затряслась, Таннер возился с замком.

Наконец дверь открылась, и мальчик бросился Дэвиду в объятия. Его трясло. Я подумал, что ребенок просто очень соскучился по отцу. Подхватывая Таннера, Дэвид нечаянно задел ряд костяшек домино, выстроенных на полу, и они начали падать одна за другой, образовав ряд красных цифр, а затем запустив какой-то механизм, набросивший корзинку на пластмассовую мышь. Что означали эти цифры, 88, я так и не выяснил. Может быть, номер на фуфайке любимого спортсмена. Я потянулся к микрокассетному плееру, лежавшему на комоде, и выключил его.

– Где тетя Пегги? – спросил Дэвид.

– Она в восточном крыле.

– Что она там делает?

Таннер не ответил и уткнулся лицом в шею отца. Плакал он или нет, я не мог сказать.

– Зачем ты запер дверь?

– Она мне велела.

Дэвид усмехнулся:

– Почему?

Таннер поднял голову и посмотрел на отца огромными карими глазами.

– Чтобы плохой дядя с котом не вошел.

Секунд пять я пытался найти в этих странных словах хоть какой-то смысл. Потом я понял. Пусть не все, но понял. Дэвид тоже догадался. Он поставил Таннера на пол. И заговорил спокойным, уверенным голосом, чтобы не пугать сына еще больше. Как страшно было Дэвиду в тот момент, знал один я.

– Таннер, слушай меня внимательно. Не спрашивай ни о чем. Просто сделай вот что. Я иду за тетей Пегги. Когда я уйду, закрой за мной дверь. Запри ее. Потом залезь под кровать и заткни уши. Что бы ни случилось, не выходи и не открывай дверь никому, кроме меня. Обещай мне, что не выйдешь, хорошо?

Таннер ничего не сказал. Он повидал достаточно до нашего приезда. Дэвид выдавил из себя улыбку.

– Я люблю тебя, – сказал он.

– И я тебя, – проговорил Таннер.

И тогда мы все услышали звук тяжелых шагов, ступающих по гладкому полу и приближающихся из восточного крыла.

Я вышел в холл и сжал в руке трость. Дэвид закрыл за собой дверь. Кэти взяла Дэвида за руку и стала между нами.

Тут-то и раздалось протяжное, тихое, очень тихое мяуканье. Будто старый кот играет с придушенной мышью.

– Полегче, – сказал Тримбл из темного коридора. – Полегче, Бизл.

Глава 18

Бизл

Когда пришло время – оно, Время, все опять и испоганило к едрене фене.

Я просто перепланировал.

За день до того, как Кэти должны были похитить, я велел Аарону залить бензина под завязку. Хорошенько выспался. Плотно позавтракал. Положил в сумку предметы первой необходимости – герметик для шин, удостоверение личности, деньги. В половине первого позвонил Аарону, чтобы он подъезжал. Нам предстояло ехать в Ковентри, в «Биг Фан». Времени достаточно, Кэти похитили не раньше трех часов дня. Будем в Ковентри к двум, даже если дороги окажутся забиты. Я так сосредоточился на вычислении сотни переменных, которые могли повлиять на исход нашей поездки в Ковентри, что не учел значения константы в составленном мной уравнении. Время. Я забыл, что оно тоже может измениться.

Я забыл о переводе часов.

По пути в Ковентри мы слушали Национальное общественное радио. Где-то на трассе 8, за Акроном, передавали последние новости. «Местное время – два часа пять минут пополудни», – сказал диктор в конце выпуска.

– Что он сказал?

– Гм, я не слушал, – ответил Аарон.

– Сколько времени, он сказал?

– Два с небольшим.

– Ты хочешь сказать, час?

– Нет, босс. Сейчас два.

Я проверил свои часы. На них – час. И тогда вспомнил.

– Ой, вы забыли перевести часы?

– Да, Аарон. Очень важно, чтобы мы попали в Ковентри до трех. Даже сказать не могу, как важно. Нам необходимо добраться туда до трех, – сказал я, стараясь не выдать паники.

Аарон смотрел на забитую трассу 8. Она с самого начала не была рассчитана на плотный поток машин из пригородов. А впереди она еще и сужалась до одной полосы из-за ремонтных работ. И до решения этой транспортной проблемы оставалось одиннадцать лет.

– Сделаю все возможное, – сказал он.

– Езжай по обочине, если нужно. Только доставь меня туда к трем. Пожалуйста.

* * *

Время бежало, а я между тем начал сомневаться в своих расчетах. Что, если Кэти похитили между десятью и тремя, а не в три? Что, если ее уже увезли? Но это не конец. Еще не конец. У меня оставался шанс схватить преступника, устроив засаду в том месте, где он бросит тело, но Кэти это уже не поможет.

Мы втиснулись на парковку рядом с «Биг Фан» в 2:57. Я вывалился из задней двери на мостовую, моя трость отлетела в сторону. Аарон помог мне встать и передал трость.

– Позвольте помочь вам, – сказал он.

– Нет. Тебе придется остаться здесь. Просто жди меня.

Я заковылял по тротуару к магазину игрушек, вглядываясь в лица прохожих на другой стороне улицы. И увидел ее, Кэти, – девочку десяти лет. Она крутилась вокруг фонарного столба, как Джин Келли, вытянув свободную руку навстречу солнцу, словно пытаясь поймать его, а ее длинные волосы летели за ней, как волшебный шлейф. И увидел его. Он стоял спиной ко мне, но я знал, что это он, человек, за которым я охотился в течение сорока лет. Даже издалека я хорошо видел его шевелюру, развевающуюся на ветру. Он успеет добраться до нее, если не потороплюсь. Я прибавил шагу, хромая как можно быстрее, не сомневаясь, что сейчас упаду, сломаю шею и, умирая, увижу, как он хватает ее прямо перед моим носом. Но я не упал.

Он был от нее футах в десяти, когда я на полной скорости врезался в него, и мы оба впечатались в кирпичную стену «Биг Фан». Он изумленно вскрикнул и уставился на меня, как если бы я собирался надеть на него наручники.

– Попался, ублюдок, – сказал я.

– Ты, мать твою, кто такой? – прошептал он.

– Ты собирался похитить эту девочку, – сказал я ему.

– Нет, не собирался. Я ее даже не знаю.

– Врешь!

– Отстань от меня.

– Пойдешь со мной, – сказал я. – В полицию. Мы снимем твои отпечатки. На сколько поспорим, что ты оставил их на месте еще какого-нибудь убийства?

Глаза его остекленели. Лицо на мгновение стало пустым, без малейшего проблеска разума. С таким лицом, должно быть, он насиловал и убивал. Не ищи здесь сострадания – предупреждали эти глаза. Глаза убийцы. Секунду спустя он пришел в себя и сильно лягнул меня в пах. Я согнулся пополам, он же кинулся прочь, мимо Кэти, вниз по улице. Я увидел, как он заскочил в «Томмис Дайнер». К тому времени, как я добрался до входа в ресторан, ко мне присоединился Аарон. Минут десять мы искали его, но он исчез. Может, через кухню, через заднюю дверь. Сбежал.

Я так и не нашел ответа. Позволил ему уйти и убивать дальше.

Но Кэти осталась жива.

* * *

После этого еще пару лет я следил за ней. Софтбольные матчи. Школьный театр. Соревнования по плаванию. Меня принимали за ее дедушку, и никто не задавал вопросов. Иногда я просил Аарона подвезти меня к тому или иному супермаркету в выходные, когда там полно народу. Целыми днями искал я его в толпе. Но больше так и не увидел.

* * *

Я заскучал. Начал тусоваться со Стариком с Прим-роуз-лейн в те дни, когда к нему не заходил его собственный Шерлок из подворотни. Обычно Аарон подвозил меня до угла, и дальше я шаркал до его дома. Потом Аарон подбирал меня на том же месте. Во время таких визитов я обязательно надевал перчатки – чтобы соседи думали, что это старый затворник вышел на прогулку.

Мы часто играли в шахматы. Но толку из этого не было, все равно что играть с самим собой. Большинство партий заканчивалось ничьей.

Много дней я провел, сидя рядом со Стариком с Примроуз-лейн, читал какую-нибудь из его книжек или сочинял рассказы, а он в это время малевал свои картины маслом. Сначала пейзажи из «Нэшнл джиографик». Потом портреты. Нас обоих впечатляло это его дарование. Странная штука – меня занятия живописью никогда не увлекали. А когда пробовал, не очень-то получалось. Как это объяснить, ведь у нас с ним одна и та же ДНК?

Где-то в 2001-м, уже после 11 сентября, одному из нас – кажется, ему – пришла мысль сделать книгу о наших приключениях и издать ее как фантастику. Ну а чем нам еще было заняться? К тому же так мы могли запугать убийцу и вынудить его залечь на дно. Мы договорились – я напишу текст, на основе своих записей по делу Кэти и его об Элейн и Элизабет, а он сделает иллюстрации. По крайней мере, портреты главных действующих лиц.

И тут начало твориться что-то странное.

Я увидел вас, Дэвид. Вы с Элизабет, должно быть, тогда только что переехали на Палисейдс. Вы с ней прогуливались в обнимку, а я шел из дома на Прим-роуз-лейн к машине за углом, где меня ждал Аарон. Я отвернулся прежде, чем вы меня заметили. Но эта встреча все изменила.

Я вернулся и все рассказал Старику с Примроузлейн. Его это напугало. В этом было нечто мистическое. В том, что вы нашли друг друга. В том, что вас все равно влекло к Элизабет, даже в этом мире, где она была жива. Тут поневоле пересмотришь свои представления о вселенной, о судьбе и о случайности. В общем, Старик с Примроуз-лейн снова стал одержим. Им овладело стремление выяснить, как вы с Элизабет встретились и что это значит.

Кое-какие подробности он вынюхал в вашей электронной почте; мы, разумеется, знали, что у вас на все один пароль – название романа Стивена Кинга. У нас в молодости был такой же. Мы перечитали письма от Элизабет к вам за все эти годы. Узнали, как вы встретились на занятиях по музыке.

Больше всего Старика с Примроуз-лейн мучил один проклятый вопрос: если бы Элейн и Элизабет не убили в его времени, случилось бы с ним то, что случилось с вами? Не его ли это судьба – быть с Элизабет? Не потому ли он находится во власти ее нераскрытого убийства?

Я напоминал ему, что я-то одержим убийством Кэти. Похоже, у нас у обоих мозги запрограммированы на то, чтобы зациклиться на какой-то тайне и ковыряться в ней день за днем, год за годом, до конца жизни. И высшим предназначением тут и не пахнет. Не в аду ли мы? – вот какой вопрос волновал меня.

В общем, у него было ощущение, что ваши с Элизабет отношения обречены, что ничего хорошего для нее из этого не выйдет – тем более что у вас, как мы оба понимали, рано или поздно появится своя навязчивая идея. Такова была ваша судьба. И Элизабет стояла у нее на пути.

Поэтому Старик с Примроуз-лейн отправился с вами в ваш медовый месяц, заказал каюту на том же корабле, чтобы присматривать за Элизабет. Он сделал доброе дело. Она уже почти падала за борт, когда он подоспел, чтобы спасти ее во второй раз. И скорее всего, тогда фокус удался, и он снял заклятие.

И тут пошло-поехало. Вы нашли свою загадку, но раскрыли дело прежде, чем оно отняло у вас разум. Вы с Элизабет по-прежнему были вместе, и мы подружились с ней. Я и Старик с Примроуз-лейн. Когда он снова спас ее, ему пришлось рассказать ей всю правду. Каким-то образом это придало ей сил. Элизабет стала участницей нашего заговора. Да, она часто приезжала к нам, выкраивая время, когда ездила по делам, за покупками или когда вы допоздна засиживались на работе. Мы играли в джин-рамми. Втроем. Разговаривали о вашей жизни и карьере. Мы подсказывали ей, как справляться с вашим мрачным настроением. Думаю, одержимая привязанность Старика с Примроуз-лейн возместила Элизабет холодность ее родителей. Она успокоилась, по крайней мере. Разумеется, и она привязалась к Старику с Примроуз-лейн.

Завязался ли у них роман? Не думаю. Это были не те отношения. Но он ее рисовал. Элизабет ему разрешала. И они делали это наедине, чтобы она могла раздеться. Он показывал мне один из лучших ее портретов, где она лежит на его кровати, закинув руку за голову. Она любила вас, Дэвид. Вас, но только старше, увидела она в Старике с Примроуз-лейн – и полюбила его тоже. Ей не терпелось состариться вместе с вами, говорила она ему.

В конце концов я стал чувствовать себя пятым колесом в телеге. Добросердечность и благодарность Элизабет всегда вызывали во мне ощущение неловкости. Я перестал заглядывать к ним. А когда однажды, в 2008-м, зашел, Старик с Примроуз-лейн сказал, что попросил Элизабет держаться подальше. Он не объяснил почему.

Полагаю, он знал, что за ним следят. Как – не знаю. Никогда еще он не выглядел таким нервным. Он всегда носил эти свои перчатки, говорил, «для страховки», но в тот день им овладела мания уборки. Он вылизал весь дом, каждый дюйм. Беспокоился, не оставил ли где отпечатков. Думаю, чувствовал, судьба настигает его. Возможно, готовился к тому, что его убьют.

Уверен, Элизабет, покинув больницу, сразу же поехала к нему. Может быть, убийца поджидал в кустах? Подъехал к дому, надеясь застать Старика с Прим-роуз-лейн одного, и наткнулся на Элизабет? Или где-то ее увидел, проследил до самого дома, а потом убил обоих? Не знаю.

Важно только одно: знает ли убийца, кто мы такие? Если нет, то думает, что убил единственного человека, знавшего его тайну. И значит, может убивать снова.

Он был без рубашки, подвздошные кости, как крылья, выпирали на худом щуплом теле. В руке он сжимал большой блестящий револьвер. И запах. От него несло, как от освежеванной туши.

– Ух ты-ы-ы-ы-ы! – сказал Райли. – Все собрались. Мило. Пошли. Вы должны видеть, что я сделал с этим домом. Пошли. – Он указал револьвером в сторону кабинета. – И мальчишку своего тащи.

– Хер тебе.

Тримбл облизнул губы, бросив взгляд на дверь спальни. Потом махнул свободной рукой.

– И то правда. Время не детское. С мальчишкой я поиграю позже. – Он подмигнул Дэвиду.

– Я тебя… – начал Дэвид, но Тримбл всадил ему револьвером в лицо, и он замолк. Кэти выпустила его руку из своей, чтобы он вытер кровь, стекающую с лица на ковер.

– Пошевеливайтесь, – сказал Тримбл.

Я пошел впереди. Нельзя оставаться в этом коридоре. Если и есть путь к бегству, то не здесь, не под его прицелом. Кэти следовала за мной, сзади ее прикрывал Дэвид.

Я сосредоточенно глядел перед собой. Нервное напряжение вызвало что-то вроде туннельного зрения – такое случалось со мной в моменты сильного страха в детстве. То же самое, наверное, происходило и с Дэвидом.

Тримбл превратил кабинет в какую-то чудовищную декорацию. Инсталляцию, достойную, может быть, Уильяма Блейка. Или Джеффри Дамера. Посередине комнаты, перевернутый набок, громоздился стол с «Эдмунда Фицджеральда». На столешнице Тримбл нацарапал слово «БИЗЛ». Справа от него в кресле сидела пожилая женщина с завязанными глазами, кляпом во рту и наручниках. Мертвая. Блузку заливала кровь из перерезанной яремной вены. Ее голова была откинута назад так, что рана на шее зияла, как влажный разинутый рот.

– Пегги, – тихо сказал Дэвид. – О господи, Пег.

Слева от стола сидел еще один пленник, в таком же положении, но вполне живой. Белая рубашка, джинсы, пышная седая шевелюра. Он что-то скулил через кляп. Дин Галт.

Откуда-то из-за капитанского стола раздался протяжный гортанный звук, и внезапно – я даже отпрянул от неожиданности – из-за спины мертвой женщины на стол вспрыгнул кот. Старый, неимоверно драный и потрепанный. Тусклая шерсть – не поддающегося определению серовато-коричневатого оттенка. Часть усов выдрана, одно ухо начисто оторвано, а вместо него гниющая дырка. Увидев нас, кот зашипел.

– Тихо, Бизл, – сказал Тримбл.

– Кот? – спросил Дэвид. – Бизл – это кот?

Тримбл, ткнув в нас револьвером, приказал посторониться и медленно подошел к своему питомцу.

– Не просто кот, – сказал он.

– Ты больной, – сказала Кэти.

– Заткнись ты! – крикнул Тримбл и засмеялся.

Он полез в задний карман брюк и вытащил оттуда две пары полицейских наручников. Пару бросил мне, другую – Дэвиду.

– Хорошенько пристегнитесь, не то я это сделаю за вас.

– Нет, – сказал Дэвид.

Выстрел отдался звоном в ушах. Дэвид упал на пол, схватившись за колено. Бизл сердито заворчал. Пронзительно завопил человек с повязкой на глазах. Даже Тримбл удивился:

– Твою мать, ишь как грохнуло.

Кэти подскочила к Дэвиду:

– Ты в порядке? Господи, Дэвид…

Он ничего не ответил и протянул ей наручники. Она перекинула их через батарею отопления и защелкнула один конец на правой руке Дэвида, а другой на своей левой. Тримбл наставил револьвер на меня, и я проделал то же самое с ее правой рукой и своей левой.

– Отлично, – сказал Тримбл, присев перед нами на корточки. Он посмотрел на меня. – Итак, начнем по порядку. Кто – ты – такой?

– Я – дядя Дэвида.

Нарочито медленно Тримбл развернул револьвер рукояткой вперед и ударил ею меня в лоб. Я будто налетел на стальную дверь.

– Какое это имеет значение? – сказал Дэвид.

– А такое, что у меня пушка. Раз спрашиваю, значит, имеет.

– Я – это он, – сказал я. – Он. Я – Дэвид, гребаный ты урод.

Мороз пробежал у меня по спине, когда Тримбл повернулся к Бизлу, сидящему на столе у него за спиной, ожидая услышать, что кот на все это скажет. Бизл посмотрел на меня, и моя душа наполнилась невероятным ужасом. Чернейшее, глубочайшее отчаяние поднялось внутри меня в тот момент, когда наши глаза встретились. Я услышал голос, низкий сиплый голос: Ты провалился. На самом деле ты всегда был слабаком. Все, чему ты посвятил свою жизнь, ломаного гроша не стоит, как и ты сам. Милосердия нет. Смысла нет. Покоя нет. Есть только я. Только Мрак.

Тримбл вновь обратился ко мне:

– Как это?

– А сам-то как думаешь? – спросил я.

– Путешествуешь во времени?

– Да.

Тримбл снова посмотрел на Бизла, потом на нас. Рассмеялся и хлопнул себя по колену так, что чуть не спустил курок.

– Не может быть! Это классно, мужик. Блин, это просто отпад. Подумать только, я могу убить тебя дважды. – Он показал револьвером на Дэвида: – Раз! – потом на меня: – Два!

Он взглянул на Кэти.

– А ты знала, да? Ах ты мерзавка! Люблю смышленых девчушек. Жалко, что ты взрослая уже. Ведь наверняка была сладенькая, когда маленькая, а? Точняк ведь была. Наверняка давала своим дружкам грудочки свои малюсенькие пощупать, правда? В доктора с ними играла?

Он наклонился к Кэти, и я уже подумал, что он к ней присосется, но Бизл мяукнул, и Тримбл остановился на полдороге.

– Ладно, – сказал он, тряхнув головой, как бы отгоняя от себя наваждение, поднялся и подошел к человеку в кресле.

Тот снова завизжал, когда Тримбл начал снимать повязку у него с глаз.

– Заткнись, – сказал Тримбл. – Бить не буду.

Он снял повязку, но оставил кляп.

Человек с шевелюрой, и без того напуганный, казалось, совсем спятил, когда заметил Кэти. Выпучил глаза, словно запертая в стойле лошадь, увидевшая, как в углу конюшни занимается пожар. Меня он тоже узнал. И начал трясти головой, что-то бормоча через кляп.

– Что он говорит? – спросил Тримбл.

– Он говорит: «Ты мертвый. Я видел, как ты умирал», – объяснил я.

– Ну зашибись!

– Это он, – глухо сказала Кэти. – Это человек, который подошел ко мне у «Биг Фан».

– Она знает, кто ты, мужик! – заскакал Тримбл вокруг его кресла. – Я говорил тебе! Говорил, что она сообразит. Бог ты мой, вот веселуха! Я же говорил, что поймаю его тебе, Дэвид. Говорил тебе, что смогу. Нам надо было работать вместе!

– Зачем мне с тобой работать, Тримбл? – спросил Дэвид, и я про себя взмолился, чтобы он не наделал глупостей, пока я не соображу, как нам выбраться отсюда. Я хорошо знал, каким становлюсь, когда мной пытаются командовать. – Ты такой же, как этот человек. Точно такой же.

– Не такой же, – возразил Тримбл. – Ошибаешься. Между нами очень большая разница. Этот убивает ради себя. А я всегда убивал только ради Бизла.

– Ради гребаного кота? – завопил Дэвид.

Я уже сомневался, что Бизл просто кот.

– Что ж, сейчас он кот, – сказал Тримбл тоном, как если бы Дэвид обидел кота, а он пытался их помирить. – Но какое-то время был псом, да, псом, когда жил в Нью-Йорке. А когда-то давно и осликом. И свиньей тоже. Если бы пожелал, мог бы стать и человеком. Точно мог бы. Думаю, он кот потому, что это я хотел, чтобы он был котом.

– Ты вообще о чем? – спросил Дэвид.

– Он пришел ко мне, когда мне было пять. Я весь день торчал на улице, один копался в песочнице. Я молился и молился Богу о каком-нибудь друге, с кем мы могли бы играть. Но кого я хотел больше всего, так это кота. Котенка, чтобы гладить его, чтобы он мурлыкал, чтобы мы с ним бегали по дому. И мои мольбы были услышаны.

Тримбл посмотрел на Бизла, как любовник смотрит на подружку, вспоминая их первую встречу.

– Он пришел и встал передо мной в песочнице. И сказал, что у него много имен, одно из которых – Бизл. Сказал, что если я буду верен ему, буду его слушаться и делать все, о чем он меня попросит, то будет мне другом. Навсегда. Я сказал ему: да, да, я буду все это делать. Но он сказал, что я должен это доказать. Как контракт. Это был контракт, ясное дело.

Я не хотел слушать дальше.

– Он попросил меня избавиться от соседской собаки. Понимаете, собака знала, кто такой Бизл на самом деле. Чуяла. А Бизлу это не нравилось. Так что я сделал то, что сказал Бизл. Привязал собаку к дереву в лесу за домом и распорол ей живот своим перочинным ножиком. Полиция думала, это сделал другой мальчишка – белобрысый, что жил на нашей улице. Они увезли его.

Теперь Бизл – мой друг. Помогает мне, когда нужно. Он пришел ко мне в больницу и сказал, чтобы я перестал принимать таблетки. Отпер дверь и показал, как выбраться через окно в котельной. Дружба – великая сила. Под окном, правда, двое санитаров перекур устроили, но мы с ними разобрались, так ведь?

Бизл мяукнул.

– Мне не нужно было убивать этих девчонок, чтобы получить, чего я хотел. Но Бизл настаивал. Он сказал, что придется. Сказал, что именно эти девчонки должны умереть.

– Но почему? – спросил Дэвид.

– Вселенское равновесие нарушилось, Дэвид. Ты разве нутром этого не чувствуешь? Так не должно быть. Во всем в природе должно быть равновесие. Всему должна быть своя причина, правильно? Или как-то так. Но ты с этим химичил. Бизл сказал мне, что ты и есть причина, по которой наши жизни прокляты. И он поймал тебя! Мы тебя поймали!

Тримбл вскочил на ноги и исполнил перед нами несколько танцевальных па.

Прежде чем кто-то заметил, Дэвид вытянул из-за батареи, насколько мог, цепь от наручников. Он рванулся к Тримблу и ударил его ногой в промежность. Тримбл заорал и упал на спину. Дэвид влепил ему каблуком по яйцам. Револьвер упал на пол – рукояткой прямо к протянутой руке Дэвида. Он мог его достать.

Но тут мне голову пронзила жгучая боль. Я не сразу-то и понял, что это боль от звука. Как если встать у усилителя во время гитарного хеви-металсоло. Жестокая, тупая, оглушающая боль. Дэвид забыл про револьвер и зажал уши. Кэти пыталась сделать то же самое, но только одной рукой, другой мешала цепь. Она закричала. Откуда идет звук? Я оглядел комнату и содрогнулся, когда понял.

Бизл. Шерсть на нем поднялась дыбом и пошла волнами. Из разверзтой пасти кота и несся этот невыносимый звук. Когда он ее захлопнул, какофония прекратилась.

Первым очухался Тримбл. Он подобрал револьвер, развернул его в руке и выстрелил Дэвиду в живот. Из раны хлынула кровь и сквозь пальцы Дэвида полилась на деревянный пол.

– Дэвид! – вскрикнула Кэти.

Дэвид прищурился, глядя на Тримбла.

– Ты меня поблагодарить должен, – сказал тот. В голосе его звучало сожаление, словно у человека, которому пришлось пристрелить свою взбесившуюся собаку. – Ты бы помешался на этом парне так же, как на мне. И во что бы превратил твою жизнь он? – Тримбл показал на Дина Галта. – Загадки, загадки, загадки. Ты кормишься загадками. Это единственное, что может тебя насытить. Ты бы всю оставшуюся жизнь потратил, чтобы схватить его и вытянуть из него то, что мне он рассказал за час. Ты вообще понимаешь, что он снова нашел Элизабет, прочитав твою книгу? Ты же туда напихал всяких личных сведений о ней. Она снова стала его наваждением. Он стал за ней следить, и она привела его прямо к Старику с Примроуз-лейн. Представляешь, что с ним было, когда он увидел их вместе? Он взбесился. Это он тогда позвонил твоей жене в больницу, выдав себя за Старика. Он поджидал ее за домом и вошел вслед за ней.

Он мне все рассказал, Дэвид. Что произошло в доме. Почему он подстроил так, что убийство твоей жены выглядело как самоубийство. Во имя чего он убивает. Что он сделал с телом Элейн. Но тебе он бы никогда не сказал. Потому что ты не приставил бы нож к его яйцам, как я.

Тримбл опустился на колени перед Дэвидом, который сидел в ногах Галта.

– И знаешь, что хуже всего? Хуже всего то, что в конце концов ответы ничегошеньки не меняют. Ты разгадываешь кроссворд не потому, что тебе так нравится писать буквы в клеточках, а потому, что хочешь знать, хватит ли у тебя мозгов. Решишь кроссворд, а на следующий день в газете напечатают новый. Смысл не в решении. Понял?

Дэвид не отвечал.

– Вот, смотри, – сказал Тримбл.

И снова раздался выстрел. Голова Галта лопнула, как воздушный шарик, и в нас полетели горячие ошметки мозга и осколки черепа.

– Ах ты черт! – воскликнул Тримбл, стряхивая кусок серого вещества со своего плеча. – Моя любимая рубашка!

Следующего выстрела я не услышал, может быть из-за того, что он почти слился с тем, который прикончил Галта. Я увидел только, как на груди Тримбла появилось ярко-красное пятно. Он пытался стереть его, но краснота лишь расползалась. Бизл громко зашипел и спрыгнул со стола. Тримбл оглянулся. На пороге стоял Сэкетт. Он еще дважды выстрелил в грудь Тримблу. Но тот не падал. Просто стоял с раздосадованным видом. Тогда Сэкетт выстрелил ему в лицо, и все было кончено.

– Ключи! – закричала Кэти. – Дайте ключи. И вызовите скорую. Пожалуйста! Звоните в скорую!

Сэкетт обыскал карманы Тримбла, нашел ключи от наручников и бросил мне. Руки у меня дрожали, и я отомкнул наручники только после нескольких попыток.

– Сейчас вернусь, – сказал Сэкетт.

– Кейт, – слабым голосом проговорил Дэвид, лежа на спине. – Где кот?

Я осмотрелся кругом. Он сидел на подоконнике, злобно глядя на нас. Я вынул револьвер из руки Тримбла, вскинул его и выстрелил в тот момент, когда зверь прыгнул в окно. Честно, не знаю, попал или нет. Если попал, он определенно не мог далеко уйти. Но шансов, что я попал, было примерно пятьдесят на пятьдесят.

– Что на хрен за звук от него шел? – спросил я.

Кэти не отреагировала. Похоже, уже убедила себя, что не слышала никакого звука. Дэвид поманил меня.

– Не от кота, – прошептал он. – Я видел. Когда Тримбл в меня выстрелил. На секунду.

– Что это было?

По щеке его скатилась слеза.

– Бесформенный… мрак.

– Тсс-с, – сказал я.

На лице Дэвида выступил болезненный румянец, дыхание стало неровным.

– Так вот что… мы… за все это получили? – спросил он. – Все… убийцы, каких мы поймали… Думаете… побежденный мрак пришел за нами? Он звал меня. Я уже погружался в него.

– Только не умирай. Не разговаривай.

Он покачал головой и сжал мою руку из последних сил.

– Присмотри за ним.

Его глаза остекленели.

* * *

Именно это я и старался делать. Что еще я могу сказать тебе, Таннер?

Если ты читаешь эти строки, случилось худшее. Полагаю, тебе придется спросить себя, сколько в тебе от твоего отца и как далеко сможешь зайти ты?

Все зависит от тебя. Перед тобой стоит ужасный выбор. Но какое бы решение ты ни принял, знай, он любил тебя. Я любил тебя.

Интерлюдия

Легенда о лавлендской лягушке

2012

На этот раз Эверетт Бликни подготовился.

У двери трейлера он держал собранный рюкзак, в котором лежали отцовский револьвер, баллончик со слезоточивым газом, электрокнут для скота, две пары наручников, клейкая лента, затычки для ушей, фольга и веревка.

Его упрятали в психушку. А пока он выздоравливал там после своей последней встречи с Лавлендской Лягушкой в 1996-м, Ханна нашла себе другого парня. Ему не дали поступить в академию из-за отрицательного заключения психологов. Чудовище убило его отца и сгубило его собственную жизнь. Но, если ей вдруг вздумается вернуться, он готов. В этот раз он не сбежит. Даже если тварь запустит свои телепатические щупальца ему в мозг.

Эверетт ждал. Годами он вслушивался в каждый звук, доносящийся с Твайтви-Роуд. Стоило лишь «выстрелить» карбюратору какого-нибудь старого грузовика, проезжавшего мимо развалин Кэмп-Ритчи, как он хватал рюкзак, запрыгивал в машину и на всех парах мчался по проселочным дорогам Лавленда. Пусть это ложная тревога – тренировка не помешает.

Ну-ка, где твоя палка с искрами, ублюдок? Увидим, сгодится ли это против девятимиллиметрового.

Так что, когда 3 октября 2012 года земля под трейлером задрожала от первого гулкого «БУБУ-У-УХ!», Эверетт не стушевался.

Наконец-то! Он собирался отправляться на свою смену в «Капри пицца», когда услышал звук, почувствовал, как он проникает сквозь тонкие стены. Если сейчас поедет, точно не успеет на работу. И его опять уволят. Да какая разница?

Эверетт схватил рюкзак и выскочил за дверь, как десантник по тревоге. Через минуту он уже пылил по Твайтви в своем потрепанном «фольксвагене-рэббит» на скорости около 50 миль в час.

* * *

За мостом через Литл-Майами Эверетт резко затормозил, «рэббит» вылетел на обочину и остановился. Входя в лес, Эверетт достал из рюкзака револьвер и баллончик с газом и оба снял с предохранителя. Револьвер – в правой руке, баллончик – в левой.

БУБУ-У-У-У-У-УХ!

Ни с чем не спутать. Это не грузовик, а по-настоящему. Лавлендская Лягушка возвращается. Где-то за этими соснами приземлилось ее черное яйцо.

– Где ты, черт подери? – крикнул он. – Ты где?

Будто в ответ воздух вокруг него задрожал, как рябь на воде. БУБУ-У-У-У-У-УХ!

Ударная волна опрокинула его, прямо задницей на хвойные иглы. Он встал и огляделся. В десяти футах от него стояло черное яйцо.

Эверетт нацелил револьвер на его верхушку.

Он ждал целых пять минут. В 1996-м он видел, как Лавлендская Лягушка вырезает выход из корабля своей искрящейся палкой. Но в этот раз все было по-другому. Тогда прорезь появилась в одной точке и затем пошла по окружности яйца. Теперь яйцо мгновенно опоясала прямая линия. Громко зашипел выходящий наружу воздух. Крышка, хлопнув, откинулась на шарнирах.

У Эверетта замерло в груди сердце и закружилась голова. Вот оно! Теперь им придется поверить. Когда он притащит эту тварь в «Пакстон», им ничего другого не останется.

Черная рука, покрытая слизью, схватилась за кромку отверстия. Потом вторая. Зверюга медленно поднялась из яйца. Заметила Эверетта и изумленно уставилась на него выпученными глазами.

– Ты убил моего отца! – крикнул Эверетт, взводя курок.

Монстр выплюнул под ноги Эверетту сгусток чего-то черного.

– Стойте! – сказал он голосом, поразительно похожим на человеческий.

Эверетт заколебался.

– Не стреляйте! – взмолилась Лавлендская Лягушка.

– Ты, мать твою, кто такой? – спросил Эверетт. Он уже собирал волю в кулак, чтобы нажать на спуск и положить конец этому разговору. Пришелец пытается надуть его, болтая на его родном языке. Тоже мне, умник!

– Меня зовут Таннер Нефф, – сказал монстр. – Не стреляйте!

На глазах у Эверетта существо содрало прочь свое черное, сочащееся слизью лицо. Под ним оказалось человеческое.

– Какой сегодня день? – спросило чудовище.

– Что?

– Дата. Какая сегодня дата?

– Третье октября, – сказал Эверетт.

– А год какой?

– Две тысячи двенадцатый.

Гуманоид улыбнулся.

– Эверетт, если ты спрячешь револьвер и выведешь меня отсюда, я спасу твоего отца, после того как спасу своего.

Эпилог

Сидя в машине, он смотрел, как они выходят из Мэндфилдского музея электро– и робототехники. Половинка идеальной семьи. Мальчик уцепился за отцовскую руку, оба шагают к желтому «жуку» – и навстречу беде. Он помнил эти мгновения. Последние по-настоящему добрые воспоминания об отце, их последний маленький праздник. Таннер помнил, с каким восторгом слушал рассказ старого музейщика, доносящийся из древнего ларингофона, как будто дедушка сам был роботом. Это было тем самым вечером, с которого все покатилось в пропасть.

– Готовы? – спросил Эверетт. Он сидел за рулем «рэббита».

– Да, – сказал Таннер.

– Хотите, я пойду с вами?

– Нет. Я должен сделать это один. Я недолго. – Таннер взял картонную коробку с заднего сиденья и вышел.

Дэвид заметил его издалека. Мальчиком Таннер не осознавал этого, но теперь понимал: отец всегда был настороже, каждую минуту готовился защищать его от всех напастей мира. В глазах отца, когда тот повернулся к нему, Таннер прочел вопрос: Ты не враг моему ребенку?

Четырехлетний Таннер забрался на свое сиденье в машине. А сорокалетний Таннер подошел к Дэвиду вплотную.

– Здравствуйте, – сказал Дэвид.

– Здравствуйте, Дэвид, – сказал Таннер.

– Простите, мы знакомы?

– Я здесь не для того, чтобы вас пугать, но мне нужно, чтобы вы выслушали меня. Вы сейчас собирались позвонить вашему издателю и сообщить, что напишете последнюю главу вашей новой книги. Хочу вас попросить не делать этого. Пока не делать.

Дэвид застыл. В уголках губ заиграла улыбка.

– А вы кто? – весело спросил он – И в чем дело?

Таннер вручил отцу картонную коробку.

– Что это? – спросил Дэвид.

– Неоконченная книга. Или, по крайней мере, книга без эпилога.

Дэвид открыл коробку.

– Слушайте, я не читаю самотечные рукописи… – начал он, но осекся, взглянув на титульный лист, где значилось: Старик с Примроуз-лейн. – Вы это написали? – спросил он.

– Нет.

– Тогда кто?

– Почитайте, – сказал Таннер. – Это все объяснит – лучше чем я. Я вернусь через месяц, и мы поговорим. Пока просто почитайте. И я вас очень прошу – не звоните издателю сегодня.

Четырехлетний мальчик постучал в окно. Он помахал незнакомцу:

– Здрасте, дядя!

– Привет, малыш, – сказал Таннер. Он улыбнулся самому себе. Этого он не помнил. Случилось то, чего не случалось раньше. Добрый знак?

Таннер развернулся и пошел прочь, так и оставив Дэвида в растерянности.

8 октября 2012 года Райли Тримбл вернулся в свою одиночную камеру в конце коридора в лечебнице Святого Себастьяна для психически больных преступников. Он ждал санитара с таблетками.

Бизл приказал ему ждать здесь, в этом медицинско-оздоровительном аду. Прошло уже четыре года. С таким же успехом он мог бы сидеть в тюрьме. Сколько еще ждать возвращения Дэвида?

– Добрый вечер, – сказал мужчина в белой униформе, войдя в комнату Тримбла и закрыв дверь.

– Где Салли? – спросил Тримбл.

– Заболел, – ответил мужчина в белом.

– Как тебя зовут?

– Таннер, – сказал мужчина.

– Привет, Таннер.

– Привет, Райли.

* * *

Следующим утром Синди Ноттингем за спартанским завтраком просматривала «Бикон джорнал» в поисках темы для блога. На глаза попалась заметка Фила Макинтайра: «Райли Тримбл скончался в больнице».

От передозировки, как утверждалось. Тримбл каким-то образом ухитрился закинуть в себя полный пузырек ривертина. Надо бы спросить об этом Дэвида. Разговаривать он с ней, конечно, не станет, но чего бы не потрепать его имя еще разок.

В дверь постучали. Синди аж подпрыгнула – гости у нее бывали редко, а в такой ранний час вообще никогда. Она отложила газету, подошла к двери, поглядела в щелку. На пороге стоял молодой человек в белой рубашке поло.

– Здравствуйте, – сказала она.

– Здравствуйте, мисс Ноттингем. Меня зовут Эверетт Бликни. Я представляю человека, который готов заплатить вам за одно журналистское задание.

– Серьезно?

– Серьезно.

Синди открыла дверь пошире.

– Кто он?

– Не могу назвать. Анонимный ценитель вашего таланта, желающий, чтобы таковой распространился и на другие области.

– Это какие же?

– На какие угодно, но не здесь.

– Не понимаю.

– Говоря попросту, мисс, мой хозяин жаждет заплатить вам пятьсот тысяч долларов, чтобы вы уехали из Акрона и никогда больше не возвращались. Он хочет, чтобы свой блог вы писали где-нибудь еще.

* * *

21 октября детектив Том Сэкетт и Дэн Ларки получили каждый по конверту с надписанным от руки адресом.

Внутри каждый обнаружил три фотографии. Школьные снимки Элейн О’Доннелл, Кэти Кинан и незнакомой им девочки по имени Эрин Макнайт. Верхний правый угол на каждой обведен кружком. В приложенном письме вопрос: «Кто такой Дин Галт?»

К полудню следующего дня они собрали достаточно косвенных улик, чтобы получить ордер на обыск фотостудии и дома Галтов. В студии они нашли храм поклонения рыжим девочкам. В доме – коллекцию детской порнографии и сережку, которую Галт снял с уха убитой Элейн – особенно важное обличительное доказательство, поскольку о пропаже сережки прессе не рассказывали. В коробке в платяном шкафу обнаружили револьвер – позже баллистическая экспертиза определила, что именно из него была выпущена пуля, извлеченная из тела Старика с Примроузлейн.

Никто так и не установил связи между смертью Элизабет и покушением на убийство Старика с Примроуз-лейн. Но Галт отправился в тюрьму и уже из нее не вышел.

* * *

19 октября сорокалетний Таннер с отцом сидели за бутылочкой «Джонни Уокер Блэк» на террасе дома в Палисейдс, а четырехлетний Таннер спал в своей комнате.

– Не понимаю, почему ты просто не вернулся в 2008-й и не остановил Галта, чтобы он не стрелял в Старика с Примроуз-лейн и не убивал твою мать? – спросил Дэвид. Обвинения в его голосе не было. – И если на то пошло, почему ты не отправился еще дальше, чтобы не дать ему похитить Элейн?

– Это я еще сделаю, – сказал Таннер.

Дэвид внимательно посмотрел на взрослого сына.

– Я прочел эту книгу, когда мне было тринадцать, – сказал Таннер. – Похоже, одержимость у нас – семейное. С двадцати лет я изучал теоретическую физику. К тридцати уже стажировался в лаборатории Теслы. Я помог ему разработать и усовершенствовать его аппарат. Мне было важно, чтобы он мог использоваться многократно. Понадобились лишних три года, но у нас получилось.

– Многократное использование? Зачем?

– Смотри – вернувшись сюда, я, по сути, удвоил число альтернативных вселенных, правильно? В половине из них ты доживаешь до моего взросления. В других тебя убивает Тримбл. Все эти вселенные расходятся из точки прибытия моего яйца, подобно миллионам деревьев с ветвями, уходящими в бесконечность. Но этого мало. Мне требовался аппарат многоразового использования, потому что сейчас я собираюсь вернуться в две тысячи восьмой, чтобы спасти маму. Спасти Старика с Примроузлейн. Я могу сделать так, чтобы Галта снова арестовали за эти преступления. Я могу снова убить Тримбла. Я могу вернуться туда, где Тримблу пять лет, и придушить этого кота в песочнице. Понимаешь, к чему это приведет? Вселенных, где ты жив, где цела наша семья, будет становиться все больше и больше, и в конце концов тех вселенных, где нас нет, почти не останется.

– Но лично тебе-то это ничем не поможет.

Таннер фыркнул.

– Я наслаждаюсь процессом. В конечном счете брошу якорь в шестидесятых. Вудсток же тогда был? И у меня будет туева хуча бабла, чтобы повеселиться. Или доживу свои деньки в пятидесятых, на каком-нибудь острове посреди Тихого океана. Так что обо мне не беспокойся.

Таннер ухмыльнулся, но Дэвид знал – расстаться со своими наваждениями сыну будет очень нелегко.

– Думаю, не издать ли ту книгу, что написал другой «я», – сказал Дэвид. – Может, слегка подчищу язык. Добавлю кое-какие внутренние монологи, попробую залезть в голову персонажам. Сделаю, чтобы книга была больше похожа на роман. Продавать-то ее, разумеется, придется как художественную литературу. Неплохое чтиво может получиться. И конечно, надо будет подобрать симпатичный псевдоним.

– Посвятишь ее мне?

– Конечно, – улыбнулся Дэвид. Он хотел обнять сына. Но Таннер уже вырос, уже старше его самого. – Когда ты уезжаешь?

– Не знаю, – ответил Таннер. – Скоро. Я думал, если не возражаешь… то есть я хотел сказать, что побыл бы немного. Может, съездили бы на рыбалку…

– Обязательно.

– А мяч побросаем?

– Всенепременно.

Дэвид налил себе еще виски, отхлебнул и поглядел на небо. Высоко над их головами сиял Млечный Путь.

Примечания

1

«Синоптики» (Weathermen) – леворадикальная боевая организация, действовавшая в США с 1969 по 1977 г. и выступавшая против войны во Вьетнаме.

2

Вудворд Боб – американский журналист, лауреат Пулитцеровской премии, прославившийся расследованием Уотергейтского скандала.

3

Буквально: гостиница в промежутке (англ.).

4

Мистер Тень (англ.).

5

Такова жизнь (фр.).

6

Серлинг Род – создатель легендарного фантастического сериала «Сумеречная зона».

Content

Джеймс Реннер
Затворник с Примроуз-лейн

Пролог

Часть первая Элизабет

Глава 1 Мироздание по Дэвиду Неффу

Глава 2 Тайна Спарко

Глава 3 Ментальные сигареты

Глава 4 Шерлок из подворотни

Глава 5 Игры Таннера

Глава 6 Все, кроме Элейн

Интерлюдия

Легенда о лавлендской лягушке

Часть вторая Брюн

Глава 7 Ломка

Глава 8 Мастер подделок

Глава 9 Не кормите призраков

Глава 10 Дом на Примроуз-лейн

Глава 11 О чем не говорила Элизабет

Глава 12 Признания

Интерлюдия

Легенда о лавлендской лягушке

Часть третья Я

Глава 13 Черное яйцо

Глава 14 Горящая река

Глава 15 Уники

Глава 16 Откровение

Глава 17 Снова дома

Глава 18 Бизл

Интерлюдия

Легенда о лавлендской лягушке

Эпилог

Примечания