Ночи живых мертвецов (сборник)

© 2017 by Jonathan Maberry and George A. Romero

© Агеев А. И., Баннов А. А., Воронцова К. В., Резник С. В., перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Эта книга посвящается Джону Скиппу, который своей знаковой антологией «Книга мертвых» (совместно с Крэйгом Спектором) дал билет в жизнь литературе о зомби. Ты навсегда останешься нашим другом, Скипп.

От Джонатана: как всегда, посвящается Саре Джо.

От Джорджа: посвящается Сюзанне Дезроше и Джорджу Ромеро

Благодарности

Особая благодарность Джорджу Э. Ромеро и Джону Руссо за то, что написали сценарий «Ночи живых мертвецов» и, тем самым, зажгли фитиль бомбы, которая прогремела громче, чем кто-либо мог себе представить. Спасибо Майклу Хомлеру из издательства St. Martin’s Griffin за то, что поддержал этот проект. Спасибо нашим агентам Саре Кроу и Дэвиду Гершу за то, что они провели его через странные и опасные пределы современного книгоиздания. И также, спасибо Дане Фредсти, самому лучшему в мире злобному ассистенту.

Джордж Э. Ромеро

«Ночи живых мертвецов»: предисловие

Пятьдесят лет назад я смог убедить своих друзей, что нам по силам снять фильм; видит бог – настоящий, полнометражный игровой фильм.

В то время мы жили в Питтсбурге, штат Пенсильвания. До этого никто и никогда не снимал в Питтсбурге кино. Я родился и вырос в Нью-Йорке (Паркчестер, Бронкс)[1] и застал те ужасные дни, когда вокруг кишели банды вроде «Акул» или «Реактивных». В моем районе на улицах всем заправляли «Золотые макаронники». Это была итальянская банда. А меня все считали «мексикашкой». Из-за этого моя задница заработала тогда немало пинков.

Мой отец был величайшим человеком в мире. Когда я только появился на свет, он работал сразу на трех работах, чтобы меня содержать (я был единственным ребенком в семье).

Величайший человек в мире считал себя «кастильским» испанцем. Его семья была родом из Ла Коруньи[2]. Родители его прибыли на Кубу в дни ее расцвета. Достигнув успеха, они отправили папу и его братьев в Нью-Йорк. Там мой отец встретил женщину из Литвы, Энн Дворски, и они поженились. Я вырос, не зная ни испанского, ни литовского – только английский. Американский английский. Нью-йоркский. Если еще точнее – бронксовский.

Итальянцы с нашего района говорили на точно таком же «бронкс инглише», но из-за моей фамилии они считали меня «мексикашкой». Сейчас в основном считается, что у моего имени итальянские корни, но когда я рос, Цезарь Ромеро[3] был большой звездой, поэтому здесь не оставалось других вариантов – для всех я был латинос.

Но ведь я был лишь наполовину латинос, так? А если брать моего отца, то во мне не было ни капли латинской крови! В наши дни «латинос» означает «пуэрториканец». К моему смущению, мой испанец-отец отказывался иметь хоть что-то общее с теми «ублюдочными пуэрториканцами», которые «превратили Нью-Йорк в КЛОАКУ!».

Так что, как вы теперь понимаете, я никогда не придавал ярлыкам какого-либо значения.

Когда годы спустя мы вместе с Джоном Руссо объединили усилия над сценарием моего первого фильма, то совершенно не планировали, что главный герой будет цветным. Когда мы его придумывали, то в нашем воображении он был «белым парнем». Афроамериканец Дуэйн Джонс прошел прослушивание на роль, и, положа руку на сердце, это был лучший вариант, исходя из возможностей нашего скромного бюджета.

Мы не стали изменять сценарий. Дуэйн сам добавил кое-что в диалоги, чтобы его герой был меньше похож на того «неотесанного дальнобойщика», каким мы его изначально придумали с Джоном, но в остальном наша история осталась нетронутой. Его герой, Бен, встретил такой же трагический конец, будучи «черным», какой мы планировали, когда он еще был «белым». Это была, что называется, его «родовая травма».

Когда мы с Рассом Штрайнером ехали в Нью-Йорк с самой первой распечаткой «Ночи живых мертвецов» (тогда она называлась «Ночь пожирателей плоти») в багажнике автомобиля, то на каком-то пенсильванском шоссе услышали, что убит Мартин Лютер Кинг. После этого (и навсегда) – наш фильм стал восприниматься как расовый манифест. Мы и представить себе не могли, что расовый вопрос станет причиной, по которой фильм увидит свет. Мы рассчитывали, что сюжет будет вращаться вокруг группы персонажей, которые оказываются в экстраординарных обстоятельствах и не могут примириться из-за своих различий, что в итоге приводит их к смерти.

Сегодня я считаю, что причина успеха фильма в том, что его неверно интерпретировали. Нам повезло. И это везение продолжается.

Зомби заслужили себе место среди «Знаменитых чудовищ Фильмляндии». Они давно слонялись где-то поблизости. «Я гуляла с зомби»[4], «Белый зомби»[5]; даже Эббот и Костелло[6] встречались с одним из них или даже с парочкой. Когда мы с Джоном писали «Ночь», то не думали, что наши монстры – это «зомби». Мы никогда их так не называли. По нашей задумке, мертвые таинственным образом возвращались к жизни и пожирали плоть живых. Мы назвали их гули. Лишь после того, как о «Ночи» было столько написано, как об авторитетном явлении в кинематографе, после всех тех сотен статей, в которых наших созданий называли «зомби», я смирился с этим названием. Десять лет спустя после выхода «Ночи» я сочинил и снял сиквел, «Рассвет мертвецов», в котором впервые использовал слово «зомби».

Сегодня в популярной культуре зомби процветают. Я горжусь тем, что меня считают «крестным отцом» зомби-жанра, и не могу выразить, насколько горд тем, что получил признание в одном ряду со множеством великих, что творили до меня. Я посвятил свою жизнь кинематографу и считаю, что таким образом оправдал оказываемые мне все эти годы почет и уважение. Но все же, звание «крестного отца зомби-жанра» кажется мне незаслуженным. Я получил его только благодаря счастливому случаю.

Как бы там ни было, я люблю этот жанр. И всегда любил. Я считаю привилегией дарованную мне возможность принять участие в его развитии и польщен тем, что меня попросили написать предисловие к сборнику историй писателей, которые пришли в этот жанр не случайно, а абсолютно осознанно. Ну, а я всегда буду благодарен тем курьезным обстоятельствам, благодаря которым получил этот статус. Который, в свою очередь, позволяет мне сейчас представить вам работы тех уважаемых творцов, с которыми вы познакомитесь на этих страницах.

Джордж Э. Ромеро

Размышления странного ребенка в обветшалом кинотеатре: предисловие

Я испытываю огромную привязанность к нашим лишенным жизни согражданам.

Зомби. Гули. Ходячие. Называйте их как угодно. Я люблю их давно и страстно.

Правда-правда. Ничего кроме любви.

Мои отношения с ними уходят корнями далеко в прошлое. Когда мне было десять лет, я и мой приятель Джим пробрались одной прохладной октябрьской ночью 1968 года в старый кинотеатр «Мидвэй», чтобы посмотреть новый ужастик под названием «Ночь живых мертвецов». Это была премьера, и все, что нам было о ней известно, мы почерпнули из увиденного неделю назад кинотрейлера. Нам показалось, что фильм может быть страшным, но мы уже столько раз разочаровывались, что не ожидали многого. Мы были городскими детьми и пересмотрели все, что могли предложить «Юниверсал», «РКО»[7] и «Хаммер Хоррор»[8]. Старые и новые ленты. Мы были трудными подростками, потому что это был трудный район. Тут было много уличных происшествий, проявлений расовой нетерпимости, домашнего насилия и разборок между бандами. Крайне редко киноужастики предлагали что-то большее, чем обычный эскапизм. Ничто не могло нас напугать.

Так нам тогда казалось.

Понимаете, после всех этих вампирских картин мы поняли, что вампиры не представляют особой угрозы. Давайте посмотрим правде в глаза – какое-то время вампиры на экране выглядели опасными, но уже в третьем акте все, что они делали – это летали в своих плащах и падали грудью на неудобные куски заточенного дерева. Или поджаривались на солнце, не сумев должным образом защитить от него свои замки. Оборотни находились в плохом настроении всего три дня в месяц – а у меня было четыре сестры, поэтому я чувствовал себя достаточно подготовленным для встречи с ними. То же самое можно было сказать и о мумиях, тех самых, что имели привычку слоняться в легко воспламеняющихся повязках, а мы, черт возьми, очень любили играть со спичками!

В общем, мы с Джимом решили, что можем справиться со всем, что встанет у нас на пути, и пробрались внутрь, прихватив с собой бутылки шипучки «Хайр» и бумажные пакеты с лакричными конфетами «День-Ночь». Когда-то «Мидвэй» был водевильным театром, но в те дни большая его часть была заброшена. Балкон признали негодным к использованию и закрыли еще десять лет назад. Это дало нам моральное обоснование, чтобы забираться туда и смотреть с него фильмы.

И вот мы снова туда залезли – два закаленных подростка, которых ничем нельзя удивить. Мы были готовы к встрече со всем, что могло ползать, хлопать, летать, скользить или ковылять по серебристому экрану.

За исключением того, к чему, как выяснилось, мы готовы не были.

Никто из тех, кто видел «Ночь живых мертвецов», не будучи заранее предупрежден, не был к этому готов. Только не в 1968 году, нет, сэр. Возможно, те, кто смотрел зомби-фильмы позднее, или пришел в жанр через комиксы или телешоу, ценят и даже любят это кино, но если они не смотрели этот фильм во время оригинального релиза, то просто не понимают, КАКОЕ он тогда произвел впечатление.

Ни вампиров. Ни оборотней. Никаких мумий и прочих существ: демонов, радиоактивных ящериц, гигантских муравьев или ужасных солнечных дьяволов.

Большую часть фильма мы не могли понять, что это за создания. То, что они были ожившими мертвецами – это было ясно. То, что они ели людей, тоже было очевидно. Но вот почему они это делали, было совершенно не понятно. Фильмы про вампиров и оборотней имели под собой мощную мифологию. Мумии были подняты из мертвых чарами и питались листьями таны. Кинг-Конг жил на затерявшемся во времени острове. Призраки были мертвыми людьми, которым угрожала опасность быть призванными, чтобы слоняться потом вокруг без дела.

Но у живых мертвецов не было предыстории, и никто в фильме не предложил точного объяснения. Ученые с военными рассуждали об этом – и противоречили друг-другу. Не было Джина Барри[9] или Эдмунда Гвенна[10], чтобы выдать удобоваримую теорию. И не нашлось кого-то вроде Кеннета Тоби[11] или Питера Кушинга[12], чтобы героически прийти на помощь.

Эти монстры были таинственны. Они были «загадочны» (я тогда еще не знал этого слова). И это, в том числе, делало их такими чертовски страшными. Никто в фильме не понимал, что происходит – и никто этого так и не узнал. Я не мог припомнить другого фильма, где все персонажи были бы настолько неосведомленными и, в итоге, беспомощными, поскольку у них не было информации, которая позволила бы придумать план спасения.

Конечно, некие правила все-таки имелись, и я даже привставал со своего сиденья, наблюдая за тем, как герои выясняли способы убийства живых мертвецов. Однако они не имели представления о способах распространения этой напасти, и меня начал чертовски нервировать укушенный парень в подвале. Это точно не могло привести ни к чему хорошему. Правильно?

Правильно.

Так, как же этот фильм повлиял на двух закаленных уличных ребятишек?

Он чертовски напугал нас обоих, и «чертовски» – это еще мягко сказано. Джим перетрусил и убежал прямо на том месте, когда молодая парочка поджарилась на бензоколонке, превратившись в горячую закуску для мертвецов. Долгие годы после этого он мучился по ночам кошмарами и недержанием. Я не шучу.

Ну, а что же я?

Я остался посмотреть фильм еще раз.

А на следующий день пробрался в кинотеатр еще раз. И еще через день. Джим подумал, что я тронулся. Что у меня проблемы с башкой. Может, так оно и было. Или есть. Как говорится: «На одной планете, да в разных мирах».

Мне понравился этот фильм. И до сих пор нравится.

Это кино стало первым «полуночным» фильмом в Филадельфии. Когда мне исполнилось пятнадцать, этот фильм показывали на Хэллоуин. Вы могли взять с собой в кино девушку, она бы кричала от страха, а вы бы ее утешили… ну, а потом все эти птички с пчелами на природе. По крайней мере, так было в конце шестидесятых – начале семидесятых.

«Ночь живых мертвецов» стала легендой. Чтобы считаться крутым, ты должен был посмотреть это кино, в идеале – ночью. Еще лучше – в «драйв-ин»[13] или в одном из старых кинотеатров. «Мидвэй» продолжал показывать его каждый октябрь. Затем эту традицию подхватили некоторые из кинотеатров в центре Филадельфии. Затем – «драйв-ины».

Но никто из нас действительно не знал, кем были эти монстры. Слово «зомби» в этом фильме ни разу не произнесли, и Джордж Ромеро был удивлен и раздражен одновременно, когда оно прилипло к его фильмам, а затем стало названием для целого жанра. Он не снимал «зомби-фильм». Он снял «гуль-фильм». Он снял картину о мертвецах, пожирающих плоть. Зомби же, для него и для большинства из нас, были воскрешенными при помощи магии рабами из старых фильмов тридцатых-сороковых годов, действие которых происходило на Гаити. «Я гуляла с зомби», «Белый зомби» и прочие подобные фильмы не имели отношения к тому жанру, в котором была снята «Ночь живых мертвецов». Ни тогда, ни сейчас. Уверен, что некоторые писатели, историки и критики могут провести взаимосвязь между Ромеро, пост-ромеровскими живыми мертвецами и зомби из традиции вуду/водун, но это будет откровенно притянуто за уши. Даже у «Мумии» больше общего с гаитянскими зомби, чем у ромеровских гулей, но в этой битве не может быть победителя.

Что касается остального всего этого гребаного мира, то для него именно Ромеро изобрел жанр «зомби-хоррор».

Меня тревожит и печалит, когда на презентациях книг или на конвентах я встречаю людей, которые не знают, кто такой Ромеро. Слава богу, их немного, но вполне достаточно, чтобы у меня возникло желание кусать людей. Некоторые из них, кажется, считают, что зомби сошли со страниц книг Макса Брукса «Гид по выживанию среди зомби» или «Мировая война Z». Другие уверены, что жанр ведет родословную от марвеловских «Зомби». И есть множество таких, кто думает, что все началось с сериала Роберта Киркмана «Ходячие мертвецы».

Дело вот в чем. Я дружу с Максом и с Робертом, и я был в числе авторов, которые работали над «Возвращением зомби Марвел». Мы как-то рассуждали о жанре и все согласились с тем, что Ромеро является его «крестным отцом». У нас бы не было наших карьерных достижений, если бы не было «Ночи живых мертвецов». Ни в каком из возможных вариантов реальности. Это не означает, что Макс, Роберт или любой другой из топовых творцов жанра, не добились бы успеха, если бы писали в другом стиле, но мы все понимаем, насколько обязаны Ромеро и его знаковому фильму. Это также справедливо для таких продуктов современной массовой культуры, как «Зомби по имени Шон», «Обитель зла», «Гордость, предубеждение и зомби», «Нация Z», «Left 4 Dead»[14], «Тупик», «Я зомби» и… окей, я могу продолжать до бесконечности, поскольку жанр огромен, и нет на земле такого места, где не знали бы про зомби.

Мы также очень благодарны Джону Руссо, который вместе с Ромеро написал сценарий «Ночи», а затем породил новое поколение зомби в «Возвращении живых мертвецов». И всем актерам вместе со съемочной группой «Ночи живых мертвецов». Все они – полубоги в пантеоне живых мертвецов.

Зомби (да, будем их так теперь называть) были самыми страшными из всех чудовищ, которых я видел. В мои десять лет они также были самым завораживающим из всего, что встречалось мне в книгах, комиксах, кинотеатрах и ночных телешоу. Когда я в одиночестве возвращался домой той первой ночью, то уже тогда гадал, как мне выжить в случае развития подобного сценария. Даже сейчас я проверяю каждое здание, в которое захожу, на предмет защищенности, проницаемости и возможностей отступления. Вот так. Это привычка, и я небезосновательно уверен, что у меня всегда есть надежные пути к отступлению и план выживания.

Мне хотелось еще больше этих монстров. Потом появилось еще несколько ужасных киноподелок с их участием, но ни одна из них не поднялась до уровня оригинала. Затем в 1978 году Джордж Ромеро выпустил «Рассвет мертвецов». Это не было продолжением – скорее, это была другая глава той же истории. Новые локации и новые герои – но проблема все та же. Получился потрясающий фильм, который вошел во множество списков «best of» энтузиастов жанра и хоррор-фильмов в целом.

Кинотеатр «Мидвэй» – который тогда уже действительно разрушался – показал этот фильм в двойном показе вместе с «Ночью». Вау!

Признаюсь «под запись»: мой друг Джим отказался от моего приглашения. Он просто послал меня в задницу. Ну, и ладно.

В 1985 году Ромеро поразил нас третьим фильмом, «Днем мертвецов». А сейчас жанр в самом расцвете – по крайней мере, что касается кино.

Тем не менее в литературе зомби встречаются не так уж часто. Кое-какие комиксы, пригоршня рассказов, но ничего действительно сногсшибательного и долгоиграющего. Так что, пропустим вперед Джона Скиппа[15]. Писатель, режиссер, нестандартный мыслитель Скипп и его коллега Крэйг Спектор[16] обсуждали с Ромеро возможность киноадаптации их вампирского романа. Но Скипп решил поразить Ромеро сумасшедшей идеей. Как насчет антологии оригинальных рассказов о живых мертвецах? Ромеро был настроен скептически: он считал, что любой подобный проект обречен на провал, и громогласно объявил, что съест свою шляпу, если он станет успешным. Скипп и Спектор связались с главными «монстрами» хоррор-бизнеса и спросили – не будет ли им интересно написать рассказы, действие которых происходит в мире «Ночи живых мертвецов»? Оказалось, что масса народа из хоррор-тусовки выросла вместе с этим фильмом. Таким образом, Скипп и Спектор в 1989 году выпустили «Книгу мертвых» с оригинальными рассказами Стивена Кинга, Ричарда Лаймона, Дэвида Шоу, Рэмси Кэмпбелла, Стива Резника Тема, Леса Дэниэлса, Дугласа Е. Винтера, Джо Лансдэйла, Роберта Маккаммона и других «монстров».

Так родилась литература о зомби.

Книга стала большим хитом, авторы обыграли тему предельно серьезно, каждый привнес в нее что-то свое. Я зачитал эту книгу до такой степени, что она рассыпалась в труху, а затем купил себе новый экземпляр. Я люблю эту книгу, и ее продолжение тоже.

С тех пор я прочитал много литературы о зомби.

Я и сам сделал несколько попыток. Первой из них было нон-фикшн исследование о том, как на самом деле поведет себя мир, если «Ночь живых мертвецов» действительно случится. Эта книга, «Зомби-криминалистика: криминалистические отчеты о живых мертвецах», включала в себя сотни интервью с экспертами из правоохранительных органов, медицины, науки и других областей. Для меня не стало сюрпризом, что каждый из них (неважно, из какой он был сферы) ранее уже размышлял о зомби и о том, как это может затронуть его профессию. Это было равно справедливо как для судебных одонтологов (экспертов по укусам), так и для сотрудников «скорой помощи», бойцов спецназа, духовенства, прессы и… ладно – вообще для всех.

Но в основном я писал беллетристику: около четверти всего мною написанного, затрагивает тему зомби. Это два моих триллера про Джо Леджера («Вирус» и «Код “Ноль”»), дилогия мейнстримных хоррор-романов «Глухая ночь» и «Приход ночи», стимпанковский роман по настольной игре («Призрачные ходоки»), комиксы («Возвращение зомби Марвел», «Вселенная Марвел против Карателя», «Вселенная Марвел против Мстителей»), подростково-приключенческая постапокалиптика («Гниль и руины», «Пыль и распад», «Плоть и кровь», «Огонь и пепел», «Куски и обломки»), а также множество рассказов и повестей. Из них «Глухая ночь» и «Приход ночи» напрямую связаны с «Ночью живых мертвецов». Я написал их в честь Джорджа. Они посвящены ему и написаны в знак той любви, которую я питаю к его фильмам и его творческому видению.

Я связался с ним, когда у меня родилась идея этой антологии, он тут же проникся ею и откликнулся с энтузиазмом. Должен признаться, что та первая беседа с ним была словно сбывшаяся фанатская мечта. К счастью, я не выдал своих эмоций по телефону, потому что на самом деле танцевал в этот момент, словно щенок Снупи. Только подумайте: десятилетний парнишка, проникший в кинотеатр, чтобы посмотреть «Ночь живых мертвецов», теперь взрослый и успешный автор weird-fiction[17], который беседует с Ромеро на тему совместного проекта.

Это же чертовски забавно!

Во время этой беседы мы затронули мой роман «Глухая ночь», и Ромеро предложил мне написать рассказ для нашей антологии, который бы официально связал мои книги с его фильмом. Так здесь появилась история «Одинокий стрелок». Я испытывал исключительное удовольствие, когда писал ее.

Когда мы закончили беседовать, я отослал несколько имейлов и сделал ряд звонков, чтобы узнать, захотят ли некоторые авторы, находившиеся в то время на вершине успеха (и чьи связи с литературой о зомби были видны невооруженным взглядом) подняться к нам на борт.

Никого не пришлось просить дважды.

Джордж и я задали им определенные правила поведения для живых мертвецов, но без слишком строгого набора руководящих принципов. Даты, например, являются весьма поверхностными. «Ночь» вышла в прокат в 1968 году, но действие фильма Джорджа «Дневники мертвецов», снятого в 2007 году, происходит в то же самое время. Поэтому пусть все представят, что все происходит завтрашней ночью, когда бы она ни наступила.

Мы также предоставили определенную свободу действий в других вопросах, но во что это вылилось, вы вскоре узнаете сами. В конце концов, Джордж сам путался с «правилами» в каждом из своих фильмов, предполагая, что характер катастрофы превратно понят и намеренно искажен с целью дезинформации со стороны властей, и очень вероятно, что он продолжает изменяться.

Рассказы в «Ночах живых мертвецов» написаны специально для этой антологии и опубликованы здесь впервые. Они забавные и страшные, грустные и смешные, энергичные и задумчивые, странные и тревожные. В них есть то, что вы ожидаете от рассказов, действие которых разворачивается в мире Джорджа Ромеро и Джона Руссо, придуманном почти пятьдесят лет назад.

Если вы, как и я, старый поклонник жанра, либо новичок, или вообще просто заглянули сюда вслед за своим любимым автором, чтобы посмотреть, по какому поводу вся эта суета, – тогда добро пожаловать в Апокалипсис!

Здесь будет странно.

Джонатан Мэйберри

Поворот мертвеца

Джо Р. Лансдэйл

Джо Р. Лансдэйл является автором сорока пяти романов и более четырехсот рассказов, сценариев, телепьес, комиксов и графических романов. Он лауреат множества премий, включая премию Эдгара, «Шпору», десять премий Брэма Стокера (одиннадцать, если считать Премию за прижизненные достижения) и ряда других. Джо живет в Накодочесе, штат Техас, со своей женой Карен и питбулем по имени Никки.

Я не знаю, как их делают, и не умею чинить. Этим занимается мой брат Томми, и справляется с этим очень хорошо. Он может заставить газонокосилку обогнать «Форд Флэтхед», но если я и несильна в механике, то управлять машиной точно умею. Я не хвастаюсь, а просто констатирую факт. Именно это Томми пытался объяснить Мэтту.

– Может, она и девчонка, – сказал Томми, – но водить она умеет.

– Может, и девчонка? – возмутилась я. – Что, черт возьми, это значит?

– Ты знаешь, что я имею в виду, – произнес Томми, обернувшись ко мне. Да, я знала, что он имеет в виду, и очень хорошо.

Мэтт облокотился на капот своего «Понтиака ГТО» и изучающе меня рассматривал, руки он держал при этом в карманах своих синих джинсов. Я подумала, что он слегка затянул с оценкой. Его дружок, Дуэйн, стоял рядом. Выглядел он удивленным.

– Она хорошенькая, и станет для кого-то прекрасной женой, но чтобы водить? – переспросил он.

– Иди к черту! – огрызнулась я.

– Ладно, – ответил Мэтт, – хорошей жены из тебя тоже не выйдет.

– Ты боишься, что тебя побьет девчонка?

Дуэйн засмеялся. Мэтт ничего не сказал, но даже в слабеющем свете дня я увидела, что ему это не понравилось. Дуэйн не был таким же законченным мудаком, как Мэтт, но у меня есть золотое правило. Оно предельно простое и гласит: «Ты мудак, пока не докажешь обратное». Оно остается неизменным, даже если из них двоих лавры большего мудака я отдала Мэтту.

Он снова перевел на меня взгляд. Теперь уже я облокотилась на капот, и моя обтянутая синими джинсами попка упиралась в красный, словно спелое яблоко, «Додж Чарджер». Одной ногой я уперлась в бампер, высоко приподняв колено – мне казалось, что со стороны это смотрится клево. Палец я засунула в карман джинсов, будто у меня там были какие-то деньги.

И, видит бог, они там были.

Я улыбнулась Мэтту улыбкой кинозвезды (как я ее себе представляла), и попыталась изобразить из себя самоуверенную чиксу. «Чарджер», на который я облокотилась, принадлежал Томми, он расплатился за него, устроившись работать на неполный день. С таким же успехом автомобиль мог быть моим – меня-то он «любил» больше. Когда его вел Томми, «додж» скрипел шестеренками и издавал такие звуки, будто кто-то пытается забить кошку до смерти каботажной цепью. Но под моим чутким управлением он мурчал, словно тигренок, и несся со скоростью гепарда, которому подпалили задницу.

– Все девчонки из Техаса такие? – спросил Мэтт.

– Ну, в чем-то они похожи, – ответил Томми. – Но у Дженни есть своя изюминка.

– Вы, янки, боитесь, что я надеру вам задницы? – хмыкнула я.

Мэтт обернулся и посмотрел на дорогу. Солнце заходило в самом ее конце и будто таяло в земле, словно нагретое мороженое. Мне оно казалось каким-то северным солнцем, не таким, как у нас, в Техасе. Черт, да в Техасе оно было в тысячу раз ярче и горячее. Воздух тут, даже в конце лета, был слегка прохладный.

– Хорошо, – произнес Мэтт. – Она может со мной посоревноваться.

– Я не собираюсь вас благодарить за это, мистер Мэтт, – ответила я. – Блин, какой же ты пижон.

– Не подзуживай, – хмуро бросил Мэтт.

– Если ты не будешь соревноваться со мной, то тогда с кем? – продолжила я. – Здесь больше никого нет.

– Я думал, что выиграю деньги у Томми, а не у девушки, которая любит дергать за ручку КПП.

– О, ты-то уж точно никогда не узнаешь, за то я люблю дергать, Мэттью, – съязвила я.

Он посмотрел на меня кислым взглядом.

– Вот, что у меня есть, – сказала я, сунула руку в карман джинсов и вытащила пачку купюр, вид которой даже лошадь заставил бы задохнуться и прокашляться.

– Здесь, Мэттью, двести баксов. Ты когда-нибудь участвовал в гонках за две сотни баксов?

– Я боролся за деньги в два раза больше этих.

– Значит, ты точно можешь побороться и за двести.

– Мне тошно от мысли, что придется забрать твои деньги, детка.

– Просто покажи, из какого ты слеплен теста.

Мэтт повернулся к Дуэйну и сказал:

– Слушай, у меня всего лишь сто сорок баксов…

– Черт, – сказал тот. – С таким же успехом ты мог бы попросить мою энчиладу[18].

– Да ладно, чувак. Выручи меня.

Дуэйн вытащил из заднего кармана бумажник и достал оттуда несколько купюр. Энтузиазма при этом он проявлял не больше, чем человек, который удаляет верхний слои кожи со лба при помощи пинцета.

– Если проиграешь, вернешь мне вдвое больше, – буркнул он и отдал деньги Мэтту.

– Слышь, мужик, – опешил тот, – как это вдвое больше?

– Ну, ты же твердо уверен в победе?

– Хорошо, – согласился Мэтт. – Хорошо. Вжарим им. Посмотрим, как они справятся с этими заковыристыми поворотами.

– Что еще за заковыристые повороты? – напрягся Томми.

– Да есть парочка, – ухмыльнулся Дуэйн.

– Первый еще ничего, – уточнил Мэтт. – Но затем дорога так сужается, что, кажется, будь на корпусе еще один слой краски – и ты бы стер всю кору с деревьев. Проехать можно, но затем дорога делает еще один изгиб, рядом с карьером. Его называют Поворот мертвеца. Разгонишься слишком сильно – и вылетишь за край карьера прямиком в воздух. Но помрешь не от падения, нет, ты просто утонешь.

– Там что-то вроде озера, – вставил Дуэйн.

– Потом, если ты справишься с этим поворотом – а ты ведь справишься, я знаю, – мы финишируем на парковке у больницы.

– У больницы? – не понял Томми.

– Ты что, гребаный попугай? – не выдержал Мэтт. – Да, у больницы. А сразу за ней – городской морг. Можем закончить там, если хочешь.

– Больница, я думаю, вполне сойдет, – ответил Томми.

– В морге сейчас куча мертвых стариков, – сказал Дуэйн. – Проходила какая-то конвенция, и им стало плохо в отеле. Держу пари, что там сейчас около двадцати жмуриков. И в госпитале тоже остается много траванувшихся; некоторым так плохо, что они явно скоро купят билет в морг.

– Читала об этом, – кивнула я. – Кажется, это из-за какой-то плесени в вентиляции.

– Кто знает, – пожал плечами Дуэйн. – Точно можно утверждать лишь, что эта штука их убивает и отправляет прямиком в дом мертвых.

– Вернемся к гонке, – перебил его Мэтт. – Мы здесь для этого.

– Что насчет копов? – спросил Томми.

– Не беспокойся, – ответил Мэтт. – Они редко тут появляются.

– А что, если ты не прав, и они ждут нас прямо за углом? – поинтересовалась я.

– Что ж, девочка, тогда нам выпишут штраф. Ты готова начинать или собираешься продолжать там стоять, стараясь выглядеть покрасивше?

– О, Мэтт, золотце, – сказала я, – мне нет нужды стараться.

Когда я села за руль, а Томми шлепнулся на соседнее сиденье, у меня появилось смутное ощущение, что, возможно, я доболталась и теперь лишусь своих денег. Я была уверена, что могу безболезненно расстаться с какой-то их частью, но эти опасные повороты… они меня встревожили. Однако когда мы согласились на встречу с Мэттом и Дуэйном, то не знали, какой нам предстоит маршрут. Большая ошибка, но отступать уже было некуда.

Мэтт завел свой двигатель.

– Ты уверена? – спросил меня Томми.

– Я родилась уверенной в себе, – слегка приврала я ему.

– Я там был, – сказал он, – но что-то этого не припомню.

– Ты торчал у бабушки и игрался в кубики или в еще какое-то дерьмо вроде этого.

– Что верно, то верно, – согласился он.

Томми был старше меня на три года, но чаще всего казалось, что он младше.

«Понтиак» Мэтта вновь взревел и перестроился на правую полосу дороги. Я, конечно же, была слева. Ранее мы не видели его машину, и где-то с полчаса то спорили, то уговаривали друг друга на предмет того, кто будет сидеть за рулем. Мне показалось, что Мэтт слегка побаивается меня и предпочел бы видеть своим соперником Томми. У меня уже была кое-какая репутация.

– Знаешь, у него ведь под капотом гораздо больше лошадок, чем кажется, – произнес Томми.

– Ну и пусть, – я пожала плечами.

– Только я не совсем уверен, у кого их в итоге больше: у нас или у него.

– Ты же хотел, чтобы я с ним посоревновалась, – ответила я. – Только так можно понять, что у кого под капотом, и кто лучше водит. Разве я тебя когда-нибудь подводила?

– Дважды.

– Один раз шину прокололо, другой раз полетел карбюратор. Сегодня утром у нас под капотом было свежо как после первых детских пропердолек.

– Знаешь, половина денег у тебя в кармане – моя, – продолжал Томми.

– Жребий брошен, брат мой. Возьми свою задницу в руки и стисни зубы покрепче.

Мэтт опустил свое окно, Томми сделал то же самое.

– Вот что мы сделаем, – произнес Мэтт. – Я досчитаю до трех, или вы это сделаете, неважно… главное, досчитаем до трех, и тогда стартуем. И будьте внимательнее на поворотах. А то, если с вами что-то случится, мы просто отправимся домой и выпьем горячего шоколада, как ни в чем не бывало.

– Кончай трындеть и начинай отсчет, – бросила ему я.

– Раз, – начал Мэтт, и, когда он досчитал до трех, моторы взревели, а шины взмолились о милосердии. Мы оба стартанули, словно ракеты на Марс.

Позвольте сказать: с этим ничего не может сравниться. Машина подпрыгивает, а затем вцепляется в полотно дороги, и возникает ощущение, что дорога исчезает, – ты будто паришь в воздухе.

Я бросила взгляд направо и увидела, что мы с Мэттом идем ноздря в ноздрю. Его зубы были крепко стиснуты, окно он так и не соизволил поднять. И это было его ошибкой: он нагнал воздух в кабину машины, который собрался там, словно груз. Томми это понимал, поэтому закрыл свое окно, чтобы облегчить нам задачу.

Обе машины быстро миновали первый поворот, и сразу после него дорога действительно сильно сузилась, но проблема была не в этом.

На дороге были люди.

Там было по крайней мере двадцать человек, мужчин и женщин. На одном из мужчин не было никакой одежды, как будто он ее где-то потерял. Остальные были одеты в больничные халаты. Люди растянулись по дороге тонкой линией, их шатало из стороны в сторону, словно пьяных. Это все, что я заметила в тот момент, когда они неожиданно появились, бледнея в лунным свете, словно облатки для причастия. Даже одна чернокожая леди, бывшая среди них, выглядела бледной.

Я крутанула руль, пытаясь их объехать, но эти чудики рассеялись по всей дороге, и выворачивать было просто некуда. С левой стороны стояли деревья, а с правой неслась машина Мэтта. Я ушла влево, насколько это было возможно, и двое бледных призраков оказались с правой стороны – я проскользнула мимо, хотя уверена, что подняла достаточно сильный ветер, чтобы с них сорвало халаты. От моей машины во все стороны полетел гравий и кусочки лесного мусора, затем я крутнулась, словно волчок, вывернув руль в сторону заноса, и снова вернулась на дорожное полотно. В зеркале заднего вида я увидела, как Мэтт сбил двоих, оказавшихся прямо у него на пути. Раздался громкий, сильный удар. Бедолаги взлетели в воздух, словно Майти Маус. Мэтт ударил по тормозам, и его машина завизжала, словно раненая пантера. Скользнув в сторону, она докатилась почти до того же места, где застыли мы, и, раскачиваясь, остановилась, как будто ее била паралитическая дрожь.

Дуэйн выскочил со своего сиденья и, крича, побежал к лежащим на дороге людям, вокруг которых уже слонялся еще один.

– Вы в порядке?!

Мы с Томми тоже вышли из машины и подошли к Мэтту, который выпрыгнул из кабины, чуть было не споткнувшись.

– Я их не видел! – простонал он. – Они возникли словно из ниоткуда.

И тогда те двое, что лежали на асфальте, попытались подняться. Одной из них, женщине, это удалось, но когда она встала, ее голова свисала на бок, держась как будто на струнке. Когда люди получают такие повреждения, то никто не ожидает, что после этого они будут расхаживать, как ни в чем не бывало. Другой, старик со сломанными ногами, полз вперед, цепляясь руками за дорогу, его ногти скребли по асфальту. Ноги его теперь были так же бесполезны, как ручка от швабры. Остальные окружили Дуэйна, и затем, как будто он попал в бассейн с пираньями. Оказывается, если они хотели, то могли двигаться очень быстро. В общем, они его сцапали.

Я понимала, что они могут быть злы, и тому была причина. Мы вели себя как безответственные придурки, несясь сломя голову по узкой дороге…

Но они начали ЕСТЬ Дуэйна.

Тот, что полз, схватил парня за лодыжку, вгрызаясь в его высокие ботинки, а остальные навалились сверху, кусая и разрывая его на части. Я видела, как чернокожая женщина впилась ему в ухо и откусила его.

Дуэйн закричал. Я уже было рванулась к нему, но Томми, который обошел машину и встал рядом, схватил меня и оттащил назад.

Теперь я могла разглядеть все более точно, хотя зрелище почему-то казалось мне слишком странным, чтобы быть явью. И все же я таки стояла там, вдали от того места, где мы с Томми родились и выросли, и наблюдала, как толпа каких-то людей грызет и кусает Дуэйна.

Он продолжал кричать. Хлестала кровь. Клацали зубы. Они повалили его. Я видела голые задницы в просветах больничных халатов, когда обезумевшая толпа накрыла его и начала рвать голыми руками, вытаскивая из его брюха внутренности и поднося их к своим ртам, словно какие-то огромные спагеттины в соусе маринара[19].

На некоторых из этих психов я смогла разглядеть следы ужасных укусов, как будто их потрепала стая диких собак. Ну, и еще одна вещь – они все казались мертвыми. Их глаза были тусклыми, и двигались они словно марионетки. И потом те двое, которых сбил Мэтт, – у них ведь не было ни единого шанса выжить, однако они лакомились Дуэйном, будто он заменял им «шведский стол».

Я подбежала к багажнику, вставила в замок ключ, открыла его и достала оттуда монтировку.

– Нет, – возразил Томми, но было уже поздно. Я понеслась к этим тварям.

Эти люди были убийцами и они убивали… ладно, уже убили Дуэйна. От его разорванного тела в холодный воздух поднимались струйки пара. Одна из этих тварей колотила по голове Дуэйна кулаками, пытаясь разбить ее, словно гигантский грецкий орех. Мозг вытекал наружу, руки убийцмертвецов нетерпеливо залезали тянулись к образовавшимся в черепе трещинам. Затем они вытащили мозг и сожрали его.

Что ж, я тоже хорошенько их отдубасила. Била монтировкой прямо по головам. Если получалось ударить достаточно сильно, они тут же падали и больше не поднимались. Если же не удавалось попасть по голове, они продолжали наступать. Все это не имело смысла, но я понимала, что ненавижу этих тварей, и доказывала это на деле. К тому же я понимала, стараясь всерьез об этом не думать, что они все уже мертвые, и я просто делаю некоторых из них еще «мертвее».

Их с самого начала было много, а потом стало еще больше. Томми схватил меня и потащил обратно к машине. Мэтт вскочил в свой «ГТО», завел мотор и с ревом объехал нас, чудом не задев.

– Смотри! – произнес Томми.

Раз уж я прекратила размахивать монтировкой, то посмотрела. С холма спускалось еще больше этих тварей, другая группа трупов выходила из леса. Некоторые оказались настоящими скелетами с обтянутыми пергаментной кожей костяками. Многие были обнажены.

– В машину! – крикнул Томми.

Те, что ранее кусали Дуэйна, уже ковыляли к нам, и мне не оставалось ничего другого, кроме как закрыть дверь машины. Томми прыгнул на соседнее кресло, и эти твари принялись стучать нам в окна. Я запустила мотор, проехала немного, сбив одного из них – он отлетел назад, хлопнувшись на дорогу, – а затем рванула прочь.

Мы мчались вперед, остановившись лишь раз, чтобы убрать небольшое упавшее дерево, заблокировавшее нам дорогу. Пришлось немного попыхтеть, но, слава богу, это было не очень большое дерево, и поблизости не оказалось никого из этих тварей.

Чуть позже мы увидели машину Мэтта. Он, видимо, не справился с управлением и врезался в дерево. Дверь со стороны водителя была открыта, но его самого видно не было.

Наконец мы доехали до Поворота мертвеца и, поскольку, оторвавшись от этих тварей, ехали довольно медленно, то легко с ним справились – однако, я обрадовалась, что не пришлось проезжать по нему, соревнуясь в гонке. Этот поворот, честно говоря, был тем еще сукиным сыном. Справа от нас я увидела, как земля уходит вниз, в искусственный провал размером с большой лунный кратер, полный стоячей воды. Это был старый карьер. Он уходил прочь на огромное расстояние, и вдали я разглядела вздымающуюся к небу стену, казавшуюся скользкой и слизистой в лунном свете.

Вот тут уже нам встретилось множество этих тварей, бесцельно слоняющихся по дороге. Налево уходило какое-то ответвление, и я решила туда свернуть. Вначале хотела проехать прямо по дороге, сквозь толпу этих кровожадных уродов, кем бы они ни были, но их столпилось здесь слишком много. Поломай я машину, и нам с Томми пришлось бы сражаться с ними, вооружившись одной лишь монтировкой и бесплодными надеждами.

Тем не менее свернуть на проезд оказалось не самой лучшей идеей. Я сделала это рефлекторно. Ответвление представляло собой длинную прямую дорогу; свернув на него, я заметила в зеркале заднего вида, как эти твари, тяжело переступая, идут за нами. Проезд заканчивался у красивого фермерского дома. Рядом с ним стоял большой амбар, а слева, за длинной белой оградой, расстилалось обширное пастбище.

Когда мы остановились у дома на изгибе дороги, я увидела, что входная дверь открыта и оттуда вываливаются две этих твари, а двор прямо-таки кишел ими. Не все из них носили больничные халаты или расхаживали нагишом: кое-кто был одет в нормальную одежду. Среди них были молодые и старые. Несомненно, тоже мертвые, судя по тому, как дергались их тела, качались головы, а глаза блуждали из стороны в сторону, не задерживаясь на тебе ни на мгновение. На некоторых из них виднелись свежие следы крови.

– Черт! – выдохнул Томми.

– Охренеть какой черт, – ответила я. Мы всегда так говорили, когда кто-то произносил «черт» или «проклятье». «Охренеть какой черт» или «охренеть какое проклятье». Но сейчас это не было ни шуткой, ни гиперболой. Сейчас это было как никогда верно.

Я взглянула в сторону амбара и увидела там женщину. Она открыла одну из больших двойных дверей, видимо услышав, как мы подъехали, и махала нам рукой, приглашая внутрь. Затем я увидела, как рядом с ней появился Мэтт, схватил ее за руку и дернул назад.

Я ударила по газам. От дома к амбару вела дорожка из гравия, и я пронеслась по ней, как пуля. Когда мы оказались около амбара, Мэтт боролся с женщиной, заставив ее прогнуться и одновременно нанося удары кулаком в лицо, снова и снова, пока та не упала на пол.

Монтировка лежала под моим сиденьем. Я схватила ее и выскочила из машины. Мэтт попытался схватиться за открытую створку двери и закрыть ее. Прыгнув вперед, я взмахнула монтировкой и ударила его по руке сквозь щель в досках. Он закричал от боли и упал на спину. Томми вскочил на место водителя и загнал машину в амбар сразу же, как только я широко распахнула створки двери. Там, у дома, было видно, как слоняющиеся по двору мертвецы собираются вместе и ковыляют в сторону амбара.

Как только Томми загнал нашего «скакуна» внутрь, я сразу закрыла двери. Томми выскочил из-за руля и помог мне вставить тяжелую и массивную деревянную перекладину в металлические крепления, накрепко заблокировав двери. Как только мы с этим закончили, я улучила момент и двинула Мэтту в лицо. Спустя несколько секунд амбарная дверь стала трястись от ударов, и мы услышали, как эти твари стонут снаружи. От поднятого ими шума мои трусики готовы были забиться в задницу, как мышь в норку.

Томми помог женщине подняться и усадил ее на стог сена. Из темноты появился мальчик и подбежал к ней. Она притянула его к себе. Затем из амбарных теней вышли еще три ребенка, два мальчика и девочка. Девочка выглядела старше пришедших с ней мальчиков, но и ей вряд ли было больше двенадцати лет. Они побоялись двигаться дальше. Мальчики топтались на месте, не решаясь двинуться вперед, а девочка казалась замерзшей, будто долгое время стояла в ванне с холодной водой, пока та не стала совсем ледяной.

– Ты чуть было не сломала мне руку! – простонал Мэтт. – И точно сломала челюсть. Я это чувствую.

– Не стоит благодарности.

– Сука! – выругался Мэтт.

– Это мое второе имя, – съязвила я в ответ.

– Он пытался вытолкать нас наружу, – произнесла женщина, прикрывая ладонью подбитый глаз.

– Выживут только сильные и подготовленные! – огрызнулся Мэтт.

– Но ты ведь ни черта не подготовлен, – произнес Томми. – Тебе надрала задницу девчонка.

– Ты так говоришь, будто в этом есть что-то плохое, – не удержалась я.

– Сукины вы дети! – зашипел Мэтт. – Это всего лишь тетка и несколько сопляков, один из которых, вдобавок ко всему, еще и тормоз. Ну, что за дерьмо?!

– А ты у нас как будто из элиты, – хмыкнул Томми.

В сарае горели электрические лампы. Это было типовое строение с двумя дверями в противоположных стенах, внутри которого хранилось сено. У задней двери притулился трактор с прицепом. В двух стойлах стояли лошади, гнедая и пегая. Я любила лошадей. Мы с Томми все время на них разъезжали, пока находились в летнем лагере. Это было еще до того, как наши родители развелись.

Я подошла к женщине и осмотрела ее глаз. Одежда у нее была вся в грязи. Ей можно было дать около шестидесяти, на вид она казалась жесткой, загорелой и закаленной временем. Во всем ее облике ощущалась твердость. Мальчик, которого она обнимала, очевидно, был инвалидом. Несмотря на то, что ему было лет тринадцать-четырнадцать, и он выглядел самым старшим из детей, в нем была какая-то мягкость и невинность, которые большинство из нас теряет, когда мы осознаем, что дерьмо в наших подгузниках воняет.

– Это мои внуки, дети моей дочери, – сказала женщина.

– Что здесь произошло? – спросила я ее.

Она покачала головой, слезы текли по ее лицу.

Все дети теперь подошли к ней и сели рядом на сноп сена, облепив ее, словно ягоды – гроздь винограда.

– Я точно не знаю, – ответила она. – Но эти люди… они же мертвые. Это видно.

– Да, я вижу, – произнесла я. – Но, опять же, почему?

Она покачала головой:

– Не могу сказать. Просто без понятия. Дети играли снаружи под луной, и я увидела, как эти твари в один миг наводнили весь двор и приближаются к ним… Я закричала, а затем, сама не знаю почему, побежала к амбару. Когда мы добежали, здесь уже был этот засранец, – она указала на Мэтта. – Он пытался забаррикадироваться, но я стала с ним бороться в амбаре. Я его некоторое время попридержала, и дети смогли забежать внутрь. Тут я увидела, как появились вы, и захотела вам помочь, но он начал меня бить. Мне кажется, он хотел, чтобы вы остались там, снаружи, и отвлекли на себя этих тварей, чтобы они забыли про него. – Словно в подтверждение ее слов, обе двери загремели, будто гигантские игральные кости. – Не могу в это поверить, – продолжила женщина. – Я все пытаюсь понять. Что может заставить людей восстать из могил? С ними был старик Тернер, который только вчера умер, и его тело отвезли в морг. Я хорошо его знала. Ему было девяносто лет, если он ничего не путал.

– А остальных вы узнали? – поинтересовался Томми.

– Да. Друзья. Соседи.

– Как далеко отсюда до города? – спросила я.

– Мы уже практически в нем. Город не шибко далеко от больницы и морга. Может, в паре миль.

Томми посмотрел на меня и произнес:

– В городе они тоже могут быть.

Я обернулась к женщине:

– Люди там, снаружи – вы узнали среди них кого-нибудь из города?

– Ну, я же не знаю всех тамошних жителей, – ответила она. – Но это не так уж и важно. Все, кого я узнала, были отсюда, из соседних домов, но многих других я увидела впервые. Полагаю, они могли быть из города.

– Либо из морга или из больницы, – добавил Томми.

– Судя по тому, как они одеты, то да, конечно, – согласилась женщина.

Мэтт попробовал встать.

– А ну лёг обратно! – сказала я и подняла монтировку.

Он подчинился и произнес:

– Все, что нам надо сделать, – выбросить наружу эту бабу с ее малышней, чтобы отвлечь тварей. Тогда мы сможем прорваться и свалить отсюда.

– То есть сейчас ты, я и Томми – мы команда? – поинтересовалась я.

– Пожалуйста, не надо! – взмолилась женщина.

– Нельзя вести себя как раньше, – убеждал Мэтт. – Надо подстраиваться под новые обстоятельства. Это может твориться сейчас повсюду.

– Просто заткнись и не двигайся, – предупредила его я.

– Ты должна подумать о себе, – продолжил Мэтт. – Всех этих людей ты в первый раз видишь.

– Тебя я тоже не то чтобы хорошо знаю, – ответила я. – А то немногое, что уже узнала, мне очень не нравится.

– Мы гонщики. Мы быстро ездим и быстро живем. И мы сможем выжить. Мы знаем, как вписываться в повороты.

– Только не ты, – перебил его Томми. – Ты врезался на машине в дерево. А там, черт возьми, была прямая дорога. К сожалению, ты выжил. Мне кажется, ты наполовину таракан, а наполовину – просто обычный мудак.

– Они – это наш шанс выбраться отсюда, – угрюмо произнес Мэтт, кивнув в сторону женщины и ее внуков.

– Я велела тебе заткнуться! – крикнула я и хлопнула монтировкой по ладони. Мэтт замолчал, а я повернулась к женщине:

– Трактор на ходу?

– Да. Но у него невысокая скорость, разве что вы отцепите прицеп.

– Прицеп нам понадобится, – ответила я.

– О чем вы тут говорите? – вмешался Томми.

Я повернулась и посмотрела на Мэтта, растянувшегося на полу. Он бросил нас тогда на дороге, потом пытался запереться, оставив нас снаружи, а теперь хотел, чтобы мы взяли его с собой и предоставили этих людей своей судьбе.

Двери сарая загрохотали.

– Мэм, не пройти ли вам с детьми дальше в сарай, за лошадиные стойла? Подождите там немного. И, возможно, вам стоит заткнуть уши.

Они не шелохнулись.

– Немедленно! – я слегка повысила голос.

После этого все пятеро торопливо сорвались с места. Когда я увидела, что они зашли за стойла, то повернулась к Мэтту. Он все понял по моим глазам. Попытался встать и помешать мне, но было уже слишком поздно.

Думаю, что убила его с первого удара, хотя не могу сказать с уверенностью. Первый удар сбил его с ног, это точно. И если уж не убил сразу, то остальные докончили начатое. Но я все равно еще долго осыпала тело ударами.

Я продолжала дразнить этих тварей телом, как приманкой, то ускоряясь, то замедляя ход. Затем проверила, сколько у меня бензина: мало. Подняв голову от датчика бензина, я посмотрела в зеркало заднего вида. Дорогу позади меня перегораживала целая стена из этих тварей.

И тут я увидела его. На лошади.

В руке он держал что-то блестящее и размахивал этим, продираясь сквозь застигнутую врасплох толпу, разбивая головы и раскидывая мертвецов в стороны.

Это был Томми, изображающий ковбоя. Он оседлал одну из двух лошадей и теперь скакал ко мне сквозь толпу этих пускающих слюни уродов. Когда ему удалось вырваться вперед, я замедлила ход, а потом и вовсе остановилась.

Томми подъехал к пассажирской двери и соскочил с лошади. Я нагнулась над сиденьем и открыла ему дверь. Томми бросил внутрь то, что привез с собой – это оказалась газонокосилка. Затем расседлал лошадь, бросил седло в пыль, снял уздечку и шлепнул животное по крупу. Лошадь поскакала дальше по дороге, а потом свернула за деревья и скрылась из вида. Стая упырей двинулась вслед за нею, но они существенно уступали ей в скорости.

– Удачи тебе, мой благородный конь, – сказал Томми. Потом открыл дверь и забрался на сиденье, положив газонокосилку себе на колени.

Я оглянулась и посмотрела назад. Эти засранцы почти нагнали нас. Спохватившись, я завела мотор, и мы рванули прочь.

– Что за черт? – поинтересовалась я.

– Ты хотела сказать – охренеть какой черт. Женщина поехала на тракторе в город и увезла детей. Я оседлал лошадь и поскакал вместе с ними. Когда понял, что с ними все будет в порядке, поскольку этих тварей мы больше не видели, то развернулся и отправился за тобой. Я так с самого начала задумал.

– Ты хороший братишка, Томми. Никогда бы не подумала.

Он рассмеялся.

Когда мы подъехали к рощице, то увидели на дороге довольно много этих созданий. Я ударила по газам и отбросила со своего пути парочку, а одного с хрустом переехала. Теперь мы набирали скорость. Я посмотрела на датчик бензина. М-да, скоро нам придется идти пешком, и это совсем не воодушевляет. Сейчас у нас работала лишь одна фара, левая, – другая разбилась во время столкновений с этими тварями. Но благодаря лунному свету дорогу было неплохо видно, и я продолжала набирать скорость.

– Пристегнись. Сейчас мы будем разбираться с поворотом.

– Черт возьми, девочка.

– Ага, охренеть какой черт, – ответила я.

Томми потянулся ко мне, достал мой ремень безопасности и застегнул его, а потом пристегнулся сам.

Теперь я мчалась вперед на всех парах, Поворот мертвеца уже приближался, но я не стала сбрасывать скорость. В слабом свете оставшейся левой фары я замечала, как мелькают по сторонам эти твари. Эти были одеты получше, чем предыдущие. Наверное, они из разоренных фермерских домов, обитателей которых сожрали не полностью. Было ясно, что если тебя укусят, ты станешь одним из них. Умрешь, а потом вернешься к жизни. Изнемогая от голода.

– Мы перескочим через поворот прямо в карьер, – сказала я.

– Серьезный прыжок, сестричка. И там полно воды. Ты знаешь это, да?

– Ты же умеешь плавать.

– Только если мы не погибнем при падении, и потом – куда нам плыть?

– На другую сторону.

– Стены ведь скользкие.

– Может быть, там есть путь наверх.

– Может быть?

– У нас не так много вариантов. Опусти свое стекло. Потом давление воды может помешать тебе это сделать.

Томми торопливо опустил свое стекло, и я сделала то же самое.

Теперь поворот был прямо перед нами, но на дороге снова появились эти твари. Я срезала нескольких из них, и долго еще, перед тем, как крутануть руль, тащила этих монстров на капоте автомобиля. Потом я вдавила педаль в пол, и мы пронеслись через край дорожной насыпи на Повороте мертвеца. Со склона карьера вверх поднимались ветви деревьев и кустарника, мы пролетели прямо над ними. Они процарапали по дну нашего «Чарджера» словно рассерженные кошки. Инстинктивно я оглянулась в зеркало заднего вида и увидела, как болтавшиеся на проволоке останки Мэтта взлетели в воздух, разлетаясь на части и падая в воду, словно влажное конфетти.

Машина все летела вперед, и в лунном свете я увидела впереди стену карьера. Она выглядела скользкой и отвесной. «Чарджер» падал вниз, машина казалась угловатой тенью, нацелившейся в сторону плывущей в толще воды, словно мишень, луны. Поверхность водоема казалась твердой, словно лист металла.

Воздух свистел в окнах. Заднее стекло автомобиля треснуло и под напором ветра разлетелось вдребезги на множество сияющих в лунном свете звезд.

Мы ударились о поверхность воды.

Я точно не знаю, что произошло после этого. Думаю, что от удара я вылетела наружу. Должно быть, моя голова врезалась в руль и отскочила от него. Вначале я даже не поняла, что случилось, но когда вода затекла мне в рот и в нос, я наконец-то догадалась, что тону. Я потянулась к Томми, но его не оказалось рядом. Затем попробовала нащупать свой ремень безопасности, но его тоже не было. Я поняла, что меня каким-то образом выбросило из машины, и теперь я свободно плыву, кружась под водой, словно травинка, хотя и совершенно не помнила, как там оказалась.

И тут что-то потащило меня вверх. Я выпрыгнула из воды, задыхаясь, разбрасывая во все стороны брызги и отплевываясь. Меня придерживал Томми. Мы оба шевелили ногами, чтобы оставаться на поверхности.

– Ты в порядке, сестричка?

– Ты меня спас.

– Ага. Я уже почти решил тебя бросить, но потом вспомнил, что ты выиграла все свои заезды. Это слишком хорошие деньги, чтобы просто так от них отказаться.

Я подумала о прекрасном «Додже Чарджере», который теперь лежал глубоко под толщей темной воды. Какая потеря.

Около дюжины этих тварей в этот момент находилось в воде, вцепившись в машину или падая с утеса вслед за нами. Они были далеко и, судя по всему, не умели плавать. Побарахтавшись немного, все пошли ко дну, как топор.

К этому моменту я уже пришла в себя.

– И что теперь? – спросил Томми. – Я как-то совсем не в восторге от твоего плана.

– Вначале мы поплывем вместе, – ответила я. – Затем один будет плыть, а другой за него держаться. Потом будем снова плыть по отдельности. И так до тех пор, пока не доберемся до другой стороны.

– Это долгий путь, – кисло произнес Томми. – А я уже чувствую себя так, будто меня сожрал волк и высрал то, что не переварилось, с обрыва.

Я посмотрела на далекую стену карьера. Она вздымалась гораздо дальше, чем это казалось с высоты.

– Да и стена там высокая, и скользкая, как стекло. Что мы будем делать, когда доплывем? Полетим?

– Да, если потребуется.

Мы быстро поплыли – вначале рядом, затем я обняла Томми за шею, и он плыл за нас обоих. Потом мы поменялись, и уже он обнял меня за шею. Я была более выносливым пловцом, чем он.

Не могу сказать, что мы покрыли большое расстояние. Но мне показалось, что я увидела тропинку, уходящую вверх по дальнему склону, а затем луну скрыли облака и тени упали на стену карьера, словно занавес. Не знаю точно, действительно я увидела ту тропинку или мне привиделось.

Может быть, луна разорвет покрывало из облаков, и я снова ее увижу. И если она действительно там (черт возьми, я надеюсь на это!), то думаю, мы сможем по ней подняться.

Мертвая девушка по имени Сью

Крэйг Энглер

Крэйг Энглер является соавтором/писателем/сопродюсером «Нации Z» – зомби-сериала телеканала «Сай-фай». Одновременно, он является соавтором комикса «Нация Z». Также в соавторстве им написан сценарий «Зомби-апокалипсиса», одного из самых популярных сериалов «Сай-фай» с Вингом Рэймсом в главной роли. Журналистом он работал для «Нью-Йорк таймс», «Вайр» и многих других изданий. Он создал комикс «Лавкрафт» и написал пособие для гиков, желающих похудеть, под названием «Взлом веса».

– Ты что, мать твою, арестовываешь меня за убийство мертвеца?!

Клайвен Риджуэй сидел на заднем сиденье машины шерифа, безуспешно пытаясь освободиться от наручников.

– На них ведь открыли сезон охоты. Об этом даже в новостях сказали.

Шериф Эван Фостер даже не обернулся, чтобы взглянуть на Клайвена. И не посмотрел на него в зеркало заднего вида.

– Последний раз, когда я видел Этту, она была такой же живой, как ты и я, – ответил он. – И пока меня не убедят в обратном, это будет считаться убийством, поэтому ты снова вернешься за решетку.

Клайвен сплюнул на пол машины.

– Так вот оно что! Я всего лишь поторопился. А ты теперь везешь меня в тюрьму на заднем сиденье машины, которую департаменту купили мои родители? Стыдобища!

Шериф свернул с Харрисон-лэйн. Уличные фонари не работали, дома стояли погруженные в темноту. Электричество выключили восемь часов назад, и Фостер не думал, что стоит ожидать его включения в ближайшее время. Электрическая компания, объясняя ситуацию, использовала слово «бессрочно». Это было еще тогда, когда работали телефоны, и шериф мог хоть куда-то дозвониться.

– Тебе не впервой сидеть у меня на заднем сиденье, – процедил он. – А твоих родителей я поблагодарил на церемонии разрезания ленточки. Это не оправдывает совершенного тобой убийства.

– Ага, только, на самом деле, ты арестовываешь меня не за убийство Этты Виннерсон, верно?

Шериф промолчал. Он выехал на Шафер-роуд и обогнул поворот, на углу которого участницы «Женского клуба петуний» высадили ровные ряды давших название их клубу цветов. Среди них преобладала «дикая белая», если он все правильно помнит из лекции в библиотеке в прошлый четверг. Фостер нахмурился при виде тела, лежащего посреди разноцветной лужайки. В уме он сделал заметку вернуться сюда после того, как закончит с делами в тюрьме. Ясно, что это не оживший мертвец. И совершенно точно – кто-то из тех, кого он знал.

Всего несколько часов назад он потерял трех друзей, включая своего помощника Джексона Хейса. Шериф не знал точно, как они умерли, но предполагал, что двое попали в аварию, а Хейс попытался сделать одному из них искусственное дыхание. Кажется, большинство ранних жертв вспыхнувшей эпидемии погибли именно так – пытаясь помочь тем, кого они считали живыми людьми.

Клайвен за его спиной все еще продолжал возиться с наручниками. Ласкающий слух щелчок, сопровождаемый проклятьями, подсказал шерифу, что своими усилиями задержанный добился лишь того, что они сомкнулись еще сильнее.

– У нас лишь два варианта развития событий, шериф, – прошипел Риджуэй. – Либо завтра суд откроется, и судья выпустит меня на волю даже без уплаты залога, либо тебе все равно придется меня отпустить, поскольку никаких судов больше не будет. В любом случае я могу помочь тебе разобраться с этим бардаком. Я стреляю лучше, чем большинство твоих помощников.

– Может быть. Мы посмотрим, как оно обернется. Но я не думаю, что судья Хендерсон позволит тебе снова выйти на свободу.

– Он выпустит меня, или моя сестричка его прикончит, – усмехнулся Клайвен. – Или, что еще хуже – разведется с ним. Но мы оба знаем, что я выйду. Сколько раз ты пытался закрыть меня за то или иное преступление, пока не понял, что тебе никогда не позволят упечь меня в тюрьму? Черт, ты шериф только потому, то мой батя замолвил за тебя словечко во время последних выборов! Может, в следующий раз шерифом стану я и упеку тебя за решетку за дерьмо, которого ты никогда не совершал.

Клайвен прекратил возиться с наручниками и переключился на удары по сетке, разделяющей передние и задние сиденья. Каждый удар сопровождался словом.

– Они!

Удар.

– Никогда!

Удар.

– Не позволят!

Удар.

– Упрятать!

Удар.

– Меня!

Удар.

– В тюрьму!

– Я никогда не арестовывал тебя просто так, Клайвен. Если тебя не осудили за преступление, это не означает, что ты его не совершал. Я уверен, что этот урок ты так и не усвоил.

Еще два удара:

– Пошел! На хер!

– Возьмем старушку Этту, – продолжил шериф. Он по-прежнему не смотрел в сторону Клайвена. – Может быть, ее смерть вызвана естественными причинами, а может – и нет. И да, ты вполне мог проходить мимо нее и подвергнуться нападению.

– Я же говорил тебе, что она сама на меня набросилась! Я еще подумал, что она пьяная: ее халат был расстегнут, а под ним ничего не было – она даже свои пенсионерские труселя не надела. Это было отвратительно. Она подошла ко мне и попыталась укусить за лицо!

– Может, ты говоришь правду, Клайвен. А может быть так: ты понял, что можешь убить кого-нибудь во время этой заварушки, и никто не задаст вопросов. Особенно если это будет старушка, которая большую часть времени даже не помнит своего имени.

– Пошел!

Удар.

– На хер! Дважды!

Риджуэй закончил фразу двумя ударами – видимо, для большей убедительности.

– Вот что ты сделал? Убил на улице старушку, решив, что это будет забавно? Это называют «адреналиновым убийством», слышал о таком?

Клайвен рассеянно взглянул в окно.

– Я не убивал адреналина ради. Это была самозащита. А даже если не так, ты в любом случае не сможешь это доказать.

Шериф увидел огни встречного автомобиля. Он замедлил движение, когда тот приблизился, увидев за рулем муниципального фургона дорожной службы Криса Миллера. Фостер остановился, и фургон также притормозил напротив него.

– Парни, с вами все в порядке? – крикнул шериф из своего окна. В фургоне рядом с Миллером он разглядел молодого Билли О’Коннелла.

– Мы немного задержались, но с нами все в порядке, – ответил Крис. Потом посмотрел на заднее сиденье машины шерифа и заметил там Клайвена.

– Я смотрю, у нас все идет по плану?

– По плану, – ответил шериф. – Я просто везу подозреваемого в тюрьму.

– Хорошо, – кивнул Крис. – Мы долго не задержимся, хотя раньше я такими делами не занимался.

– Вы не обязаны этого делать, если не хотите. Я могу найти других добровольцев.

Крис коротко рассмеялся.

– Может нехорошо так говорить, шериф, но за всю свою жизнь я ничего так не хотел сделать, как это. Мы с ним, – он кивнул в сторону Клайвена, – давние знакомые. Большинство людей в городе могут сказать то же самое.

– Да, большинство.

– Тогда увидимся в тюрьме.

– Встретимся там. И будьте осторожнее, не навредите себе.

Крис махнул ему рукой, двинувшись дальше по дороге.

Клайвен внимательно следил за беседой.

– Твою мать, шериф, что происходит? Почему он так на меня посмотрел?

– Предполагаю, что ты ему не нравишься.

– Почему ему вообще разрешили тут разъезжать? Я думал, что мы живем сейчас по законам военного времени?

Шериф дождался, пока огни фургона не исчезнут вдали, а затем двинулся дальше.

– Я сделал этих парней своими помощниками на время кризиса. И дал им кое-какие поручения.

– Это они-то помощники? – усмехнулся Клайвен. – Назначил бы помощником меня – пользы оказалось бы побольше, чем от них обоих. Они свою задницу в темной комнате не отыщут, даже если им выдать фонарики.

– О, я думаю, они вполне подходящие ребята для той работы, которая мне от них требуется.

По выражению лица Клайвена было понятно, что он не знает, как на это ответить.

Фостер продолжил двигаться к зданию муниципалитета, где располагался офис шерифа с тремя (теперь двумя) сотрудниками. Там же находились камеры предварительного заключения, суд, офисы мэра и сити-менеджера. Кто-то оставил открытыми створки входных дверей, и из них в ночь изливалось сияние ламп аварийного освещения.

Шериф остановился прямо напротив лестницы, чтобы сократить расстояние, которое ему и Клайвену придется пройти по открытому пространству, затем вышел и осмотрел притихшую улицу. Она вся была погружена во мрак, как будто уже было глубоко за полночь; исключением были нескольких зданий с собственным автономным освещением: аптека, хозяйственный магазин, кафе Джун.

Кто-то безуспешно пытался взломать входную дверь аптеки и разбил в ней окно. Шериф сделал еще одну мысленную заметку – выяснить потом, кто пытался совершить попытку взлома, хотя он был уверен, что жалобу никто подавать не будет.

Когда он повернулся, чтобы вытащить Клайвена из кабины, то заметил (или ему показалось, что заметил) в отдалении чью-то фигуру. Шериф положил руку на рукоять пистолета, но мгновением позже ее убрал. Если бы это был один из ходячих мертвецов, то его можно было бы распознать по характерным дерганым движениям. Так что либо это обычный человек, либо Фостеру показалось. В любом случае, этого недостаточно, чтобы отвлечь его от текущих дел.

Он вытащил Клайвена с заднего сиденья и провел по лестнице внутрь здания, большая часть которого зияла темнотой. Всю дорогу Риджуэй не прекращал протестовать:

– Ты не сможешь меня там держать, если электричество закончится. У меня есть права. Я же ничего не увижу.

– Там есть аварийное освещение. Его хватит на добрые сорок восемь часов.

– Ну да, а что потом?

– По твоей версии, судья отпустит тебя уже завтра утром. Так что можешь не беспокоиться.

– А если будет так, как сказал ты?

Какое-то мгновение шериф молчал.

– Я решаю проблемы по мере поступления. Хватает уже того, что эта ночь была полна сюрпризов, и я думаю, что нас ждет продолжение.

Когда они прошли по коридору, оставив позади офис шерифа, перед ними во тьме внезапно обрисовалась чья-то фигура. Клайвен напрягся и попробовал было убежать, но шериф держал его за цепочку наручников мертвой хваткой. Фигура вступила в свет аварийных ламп и оказалось, что это Джо Донован, владелец компании «Служба ухода за деревьями и лужайками Донована» и отец Сью Донован, которую недавно нашли убитой.

Клайвен рванулся прочь от Донована еще неистовей и сильнее, чем от ожившего мертвеца.

– Что он здесь делает? – требовательно спросил он шерифа.

Глаза Джо были налиты кровью, лицо – смертельно бледным. Его кожа казалась липкой, а исходящую от него волну жара можно было ощутить буквально физически. Донован уставился на Клайвена так, будто тот был неким демоном, только что вырвавшимся из преисподней. Затем он повернулся к шерифу:

– Я смогу это сделать, Эван.

– Что сделать? – нервно спросил Клайвен.

Они не обратили на него внимания.

– Все нормально, – произнес шериф. – Мы тут сами управимся. Я на самом деле считаю, что было бы лучше, если бы ты ушел до того, как парни вернутся. Тебе не нужно это видеть.

– Я думал, что справлюсь, но не могу, – ответил Джо.

– С чем «справлюсь»? – снова встрял в разговор Клайвен.

Шериф положил руку на плечо Донована.

– Иди домой. Только будь осторожен. И присмотри за своей женой.

– Я не знаю, смогу ли я смотреть ей в глаза после…

– Сможешь. Ты не сделал ничего такого. Ты понес тяжелую утрату. И сейчас пытаешься от этого излечиться.

– Мать вашу, о чем вы вообще разговариваете?!

– Остальные ждут внизу, – произнес Донован. Затем он провернулся к Клайвену и без предупреждения дал тому пощечину, отчего голова Риджуэя дернулась в сторону. Затем Джо ткнул пальцем в лицо Клайвена, будто намереваясь что-то сказать, но передумал, опустил руку и прошел мимо.

– Пойду, проведаю свою жену, как ты посоветовал, – бросил Донован шерифу и поспешил прочь из здания.

– Господь всемогущий! – выдохнул Клайвен. – Он не может просто так меня бить! Разве ты его не арестуешь?

– Должно быть, я смотрел в сторону. Я не видел, чтобы кто-нибудь тебя бил, Клайвен.

Риджуэй в отчаянии ударил ногой по полу.

– Черт возьми, шериф, это неправильно! Вначале ты арестовываешь меня за то, чего я не совершал, а потом позволяешь Доновану использовать меня вместо боксерской груши. Это несправедливо!

– Если Джо тебя и ударил разок, подумай лучше, как тебе повезло, что на этом он и остановился. Другой отец на его месте, увидев тебя перед собой в наручниках, повел бы себя гораздо круче.

– Да, твою же мать, я ведь говорил тебе, что ничего не делал с его дочерью! Ничего! У меня есть свидетели, которые подтверждают мое алиби. У вас у всех нет ни малейших доказательств!

Шериф молчал, будто обдумывая какой-то нелегкий вопрос.

– Забавно, как все складывается, правда? – наконец произнес он. – Единственный наш судмедэксперт решил отправиться в Европу на отдых, и все такое… Билеты первым классом. Номер в «Четырех сезонах», не меньше. Представляю, какая жаркая вышла бы поездка, если бы все не пошло прахом из-за текущего кризиса.

– Я не имею к этому никакого отношения, – буркнул Клайвен. – Блин, я никак не могу повлиять на то, когда, где и как они отдыхают.

– Никто этого и не утверждал, – ответил шериф. – Думается, это был твой папочка.

И он направил Клайвена к лестнице, ведущей к камерам.

Внизу находились две небольшие тюремные камеры и такая же маленькая кухонька, в которой помощники шерифа любили готовить кофе и прочую ерунду. Фиона Гапсбург, секретарь городского совета, любила заглядывать сюда на чашечку кофе всякий раз, когда улавливала запах свежесваренного напитка, но сама его никогда не готовила, говоря: «Я больше не пью кофе из-за своего давления». Никто особо не возражал.

Сегодня вместо Фионы здесь находились Джереми Поттер и Синди Керр. Они сидели за столом с электрической лампой Коулмана и уплетали мюсли. Оба были вооружены. Он – «кольтом» сорок пятого калибра, доставшимся ему от прошедшего через войну отца. Она – охотничьим ружьем, которое ей подарили на пятнадцатилетие.

– Привет, шериф, – сказала Синди.

Шериф кивнул им в ответ.

– Что, черт возьми, они здесь делают? – спросил Клайвен. – Это тоже твои помощники?

Джереми бросил на Клайвена ледяной взгляд. Синди ухмыльнулась, как будто знала какой-то неизвестный ему секрет.

– Скорее, это представители заинтересованной стороны, – ответил шериф.

Он попытался провести Клайвена в камеру, но тот начал яростно сопротивляться.

– Я вижу, что ты задумал, – прошипел Клайвен. – Ты собираешь здесь всех, кто точит на меня зуб?

Шериф ничего не ответил, снова попытавшись впихнуть Клайвена в камеру, но тот опять ему не дался.

– Это что-то вроде казни, шериф? Ты собираешься засунуть меня туда и пустить пулю в голову, пока остальные будут смотреть?

– Зачем мне это делать? – спросил Фостер.

– Потому что ты веришь всему тому дерьму, которое они обо мне рассказывают. Ты думаешь, это все правда: то, что я, по мнению Джереми, сделал с его братом; что, по словам этой дуры, произошло ночью на выпускном; что, как считает Донован, случилось с его дочерью. И еще у тебя свербит в заднице из-за старухи Этты, которая напала на меня этой ночью.

– Тебе все это сошло с рук. А что касается старушки Этты, то как я тебе сказал, если твоя история подтвердится, мы тебя отпустим.

– Мы сейчас говорим не об Этте, и ты это знаешь.

– Если что-то тяготит твою совесть, Клайвен, то это явно не моя вина.

Шериф остановился и впервые за всю ночь посмотрел в глаза заключенного. Риджуэй отшатнулся, увидев, что скрывается во взгляде шерифа. Лицо того было невозмутимым, словно высеченным из камня, но в глазах пылал пожар ненависти.

– Ты хочешь в чем-то мне признаться, малыш?

Клайвен оглянулся за помощью, но наткнулся лишь на ледяной взгляд Джереми. Когда он посмотрел на Синди, та хихикнула, но ничего не сказала.

– Возможно, у тебя сейчас есть единственный шанс сказать что-то достойное, – произнес шериф. – Еще раз, Клайвен: ты хочешь мне в чем-то признаться?

Задержанный отвел взгляд.

– Нет, – тихо произнес он.

Он больше не сопротивлялся, когда шериф провел его в камеру.

Камера была рассчитана на то, чтобы содержать заключенных ночь или две перед тем, как их переведут в тюрьму штата. Десять футов в длину и пять в ширину, с неизменными открытым металлическим унитазом и раковиной, а также скамейкой вдоль одной из стен, которую можно было использовать в качестве кровати. В двери – небольшое прямоугольное отверстие на уровне талии, куда заключенные просовывали руки, чтобы им сняли или надели наручники по мере необходимости.

Как только шериф поместил его в камеру, Риджуэй сразу прислонился спиной к двери и просунул в отверстие скованные запястья, как будто ему это не впервой. Но шериф не обратил на это внимания.

– Ты не собираешься снять с меня наручники? – спросил Клайвен.

– Нет, не этой ночью уж точно, – ответил Фостер.

Прошел час, пока Клайвен шумел в камере, пытаясь устроиться максимально комфортнее, в то время как остальные тихо переговаривались за столом приглушенными голосами.

– Может, нам лучше сходить за ними? – спросил Джереми спустя какое-то время.

– С ними все в порядке, – успокоил его шериф. Он лениво просматривал свой блокнот, вспоминая события последней ночи. Была у него такая привычка – записывать кое-какие неофициальные соображения, в дополнение к официальным рапортам и бумагам, которых требовала его работа. Всего лишь маленькие подпункты, чтобы держать мысли в порядке. Листок с событиями прошедшего дня был заполнен заметками больше всех предыдущих страниц блокнота вместе взятых. Одна выделялась, нацарапанная крупнее, чем остальные: «Убил Хейса выстрелом в голову». Будучи избранным на должность шерифа, он за прошедшие четыре года использовал свое оружие единственный раз, когда избавил от страданий оленя. Того сбила и покалечила машина. Сегодня ночью он стрелял семнадцать раз и «убил» одиннадцать человек – точнее, тех, кто когда-то был человеком, умер, но потом каким-то образом воскрес. Этой ночью он также впервые залез в багажник своей машины за дополнительными боеприпасами.

Когда с людьми происходят какие-то неприятности, они часто говорят, что это «настоящий кошмар», но впервые в жизни шериф сам испытал подобное ощущение. Еще больший шок вызвало то, каким рутинным это оказалось – застрелить человека. Когда кто-то догадался, что оживших мертвецов можно остановить выстрелом в голову, стало легче. Неизвестно, что их сделало такими, но одновременно они стали медленными и неуклюжими. Пока они не подобрались слишком близко, а ты не растратил боеприпасы и не запаниковал, можно было легко оставаться в безопасности. В маленьком городке вроде этого, где у всех было оружие и каждый умел с ним обращаться, в конце концов удалось избавиться от большей части мертвецов – по крайней мере, от тех, кого удалось найти. Шериф считал, что худшее уже позади. Когда снова дадут электричество, они возьмут муниципальный фургон, начнут собирать тела и попытаются выяснить, как поживает остальной мир. Он был уверен, что в больших городах ситуация гораздо хуже.

Его мысли были прерваны грохотом, раздавшимся где-то на верху лестницы, и звуками борьбы. Джереми и Синди взяли оружие на изготовку, но шериф не стал вытаскивать пистолет из кобуры. Он догадался, что это Билли и Крис вернулись со своим грузом.

– Дело в том, – сказал он Клайвену через решетку, – что, поскольку судмедэксперт уехал в Европу, нам пришлось отправить тело Сью Донован для вскрытия в округ Саммертон. По крайней мере, мы должны были это сделать, но они там оказались так завалены делами, что бедняжка просто осталась лежать в морге.

Звуки борьбы наверху усилились, сопровождаемые грохотом, как будто украшавшие стены коридора фотографии в рамках разом попадали на пол. Затем разнесся гулкий, громкий звук, словно что-то упало на пол, и крик Криса:

– Держи ее крепче, черт тебя дери!

Фостер не обратил на это внимания, но взгляд заключенного был прикован к лестнице.

– Понимаешь, к чему я веду, да? – спросил шериф Клайвена.

Сверху снова раздался шум: треск пластика, стук и удары. Можно было слышать тяжелое дыхание Билла и Криса, пока они спускались по лестнице.

– Я помогу им, – произнес Джереми громче, чем намеревался. Он поднялся по лестнице, и сразу после этого шум усилился. Стук. Стук. Удар. Снова стук.

– Я не понимаю, зачем ты трешь мне об аутопсии какой-то мертвой девчонки, – процедил Клайвен.

– Потому что, если бы они провели аутопсию, как полагается, то изъяли бы ее мозг для взвешивания, – объяснил шериф. – А в данном случае, они ничего с ней не сделали – ну, кроме основных замеров – и положили в ячейку для трупов.

Клайвен прижался к прутьям, его глаза были широко открыты в ожидании того, что Билли и Крис спускали по лестнице.

– Что ты имеешь в виду? Она… одна из них?

Шериф кивнул.

– Удушение никак на них не влияет, Клайвен. Думаю, это потому что они не дышат, хотя я не могу это утверждать.

Стук. Стук. Стук.

– Ради Христа, ты скажешь мне наконец, что это за шум? – простонал Клайвен.

Шериф уставился на него, как бы решая – ответить или нет. Наконец он произнес:

– Я думаю, ты и сам уже знаешь, что это.

Клайвен издал звук, который должен был означать «нет», но вместо этого прозвучал словно последний вздох туберкулезника. Он прочистил свою глотку и попытался снова:

– Нет, я…

В этот момент на нижних ступеньках лестницы показался Крис. Он шел спиной вперед, обхватив руками длинный черный мешок, который дергался и извивался. Это был мешок для трупов. Затем в поле зрения появился Билли, держащий другой конец мешка, а за ним – оказавшийся не при делах Джереми.

Мешок дернулся и ударился концом о перила, чуть было не сбив Криса с ног и заставив металлическое ограждение гулко зазвенеть.

Наконец-то до Клайвена дошел смысл всего происходящего.

– Не смейте это сюда вносить! – закричал он на вошедших.

Шериф бросил на него озадаченный взгляд.

– Разве ты не хотел быть к ней поближе, Клайвен? По словам ее лучшей подруги, Дженни Джейкобс, той ночью ты не оставлял ее в покое. Она сказала мне, что ты преследовал ее словно гончая.

– Ничего подобного! – крикнул Клайвен. – Ничего! Вы взяли не того парня!

Крис и Билли наконец справились с медленно извивающимся мешком, пронесли его через последний лестничный пролет и бросили напротив камеры. Он медленно изгибался туда-сюда, зрелище было почти непристойное, и Крис наступил ногой на один из углов мешка, чтобы тот перестал двигаться. Он и Билли вспотели от усилий. По лицу Джереми тоже тек пот, но отнюдь не по этой причине.

– Тринадцатилетняя девочка, Клайвен, – сказал шериф. – Зачем такому человеку, как ты, преследовать тринадцатилетнюю девочку?

Риджуэй забился в самый дальний угол камеры, стараясь держаться как можно дальше от мешка с трупом.

– Идите на хер, на хер, мать вашу!

Синди хихикнула еще раз.

– Я думаю, если кого-то и отправят этой ночью на хер, то точно не нас, красавчик.

Джереми выглядел так, будто его сейчас стошнит.

– Я… мне нужно подняться наверх, подышать немного.

Прежде чем уйти, он повернулся к Клайвену:

– Я надеюсь, что это будет длиться долго, сукин ты сын. Слышишь? Долго!

Крис с трудом удерживал мешок на месте.

– Мы собираемся наконец это сделать, шериф?

Фостер кивнул, затем достал свой пистолет и ключи от камеры.

Одной рукой он открыл дверь камеры, а другой держал Риджуэя на мушке.

– Я открываю дверь, Клайвен. Можешь попробовать выйти отсюда, и я тогда пристрелю тебя за попытку побега.

Но боевой задор уже покинул узника. Он продолжил жаться в угол.

– Это неправильно, – произнес он, обращаясь к самому себе. – Это неправильно.

– Как и все, что ты когда-либо делал в своей жизни, – сказала Синди. – Я буду наслаждаться этим, ты, кусок дерьма. Я буду наслаждаться каждой минутой.

Шериф махнул Крису и Билли:

– Вносите ее внутрь.

Двое мужчин внесли мешок в камеру, зацепившись на мгновение за косяк двери, прежде чем бросить его на пол. Все это время мешок крутился, будто наполненный огромными пьяными шмелями, пытающимися выбраться наружу. Наконец они закончили, и Крис встал, придерживая мешок.

– Что теперь?

– Расстегни немного «молнию» и тут же выходи. А ты, Билли, выметайся оттуда сейчас же.

Шериф держал оружие наготове – для Клайвена или для мертвой девочки, если возникнет такая необходимость.

Крис осторожно потянул застежку «молнии», как будто снимая горячую еду с гриля. «Молния» расстегнулась на дюйм. Он потянул снова. Еще четыре дюйма, а затем изнутри вырвалась рука и попыталась его схватить. Ногти на руке покрывал красный лак, неприятно контрастирующий с серо-голубым цветом кожи.

Крис вскрикнул и бросился к двери камеры, зацепившись при этом ногой за верхнюю часть мешка. Рука потянулась за ним, и чтобы увернуться, ему пришлось выпрыгнуть из камеры, приземлившись аккурат на задницу.

– Ты в порядке? – невозмутимо спросил его шериф. Когда Крис утвердительно кивнул, он закрыл дверь камеры и запер ее.

– Знаешь, что я тут узнал? – спросил Фостер Клайвена.

Билли и Крис поднимались по лестнице, когда мертвая девочка стала выбираться из мешка, словно бабочка из кокона. Билли признался, что его желудок не вынесет зрелища того, что должно произойти, и Крис молча поплелся следом за ним. Синди, однако, все время не отводила взгляда, продолжая жевать свои мюсли.

– Они готовы жрать все живое. Человека, лошадь, собаку. И если дать им достаточно времени, то они сожрут даже кости.

Мертвая девушка по имени Сью смогла наконец-то встать прямо, ее челюсти беззвучно двигались, будто она уже вгрызалась в чью-то плоть.

Клайвен прижался к бетонной стене в задней части камеры, выставив вперед плечо, будто это могло каким-то образом защитить его от девушки. Теперь он постоянно твердил, словно испуганный ребенок:

– Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет…

Сью окончательно обрела равновесие и, казалось, одновременно с этим заметила Риджуэя. Она издала шипящий звук и двинулась в его сторону. Клайвен вздрогнул и яростно рванулся в ее сторону, пытаясь ударить ногой. Движение получилось неловким из-за скованных за спиной рук. Он промахнулся, и Сью вцепилась ему в ногу мертвой хваткой. Как только его коснулась ее рука, Клайвен стал неистово брыкаться, будто объятый пламенем, пытаясь одновременно освободиться и пнуть девочку в голову. На этот раз попытка удалась – удар пришелся прямо в челюсть. Это был сильный удар, но Сью будто вообще ничего не почувствовала и снова схватила Риджуэя за ногу, пытаясь укусить за голень сквозь ткань джинсов.

Бормотание Клайвена переросло в крик, в захлебывающийся от ужаса вой. Он отдернул ногу и снова ударил мертвую по голове, однако она поймала его за ступню, лишив его равновесия, и оба повалились на пол. Клайвен извивался, пытаясь подняться на ноги, в то время как Сью распласталась на нем сверху.

Шериф повернулся, чтобы уйти.

– Ты идешь? – спросил он Синди. Пришлось повысить голос, чтобы его можно было услышать за воплями Клайвена.

Она отрицательно покачала головой, не отрывая взгляда от клетки.

Шериф кивнул и поднялся в свой кабинет на первом этаже, а внизу Клайвен продолжал выть и кричать. Оказавшись в кабинете, Фостер снова достал свой блокнот и нашел страницу, касающуюся дела Сью Донован. В ней он зачеркнул имя Клайвена Риджуэя, находящееся под заголовком «Подозреваемый». Ниже, под заголовком «Помощь и пособничество», находилось другое имя – Абель Риджуэй, отец Клайвена.

Шериф решил, что у них еще достаточно времени, чтобы успеть наведаться к Абелю до рассвета.

Явиться незамедлительно

Джей Бонансинга

Джей Бонансинга – автор двадцати четырех романов, становившихся бестселлерами по версии «Нью-Йорк таймс», включая «Черную Марию» (премия Брэма Стокера), «Разбившийся» (премия Международной гильдии авторов триллеров) и популярную серию «Ходячие мертвецы». Работы Джея переведены на шестнадцать языков, а газета «Чикаго трибьюн» назвала его «автором триллеров с самым безудержным воображением». В киноиндустрии Джей работал с великим Джорджем Ромеро и Деннисом Хейсбертом («Число 24»), а также – с принадлежащей Уиллу Смиту компанией «Овербрук Продакшнс». Джей живет в одном из районов Чикаго вместе со своей женой, фотографом Джилл Нортон, и двумя сыновьями-подростками. В данный момент он плотно работает над следующей книгой из серии «Ходячие мертвецы» в городке Вудбери. Вы можете связаться с Джеем, посетив его сайты www.jaybonansinga.com и www.magnetikink.com.

1. Думай о том, чтобы не думать

Когда в тот день она прибыла в Форт Деннинг, смерть и хаос были последним, о чем можно было подумать. Паркуя, согласно протоколу, свой дерьмовенький «Шеви S10»[20] в квартале от главного входа, она сделала паузу, чтобы слегка прочистить мозги. Это был прекрасный день на атлантическом побережье: чистое и голубое, словно яйца малиновки, небо широко раскинулось над прудами и устьями рек восточного Мэриленда. Солнце просачивалось сквозь рощицы белых дубов, бросая пятна на крышу ее ржавого пикапа. Воздух благоухал магнолией и клевером. Она заглушила свой грузовик и глянула на свое лицо в зеркале заднего вида. Потом глубоко вдохнула, очищая свой разум по технике мастеров дзен – «думай о том, чтобы не думать», – выталкивая вездесущий белый шум из своей головы. Постоянный шум был профессиональной бедой всех экстрасенсов, и терзал ее каждый день. Но сегодня у нее не было причин предполагать, что ее ожидает кошмар наяву. Полученное сегодня по защищенной линии сообщение не давало ей повода для нервозности.

– Это Командный контроль, – сообщил ей официальный, мягкий и глубокий женский голос через пару минут после того, как пробило шесть утра. Стандартное время Восточного побережья. – Назовите себя, пожалуйста.

– Что? Который час?.. Подождите, – пробормотала она спросонья, пытаясь прийти в себя и сбросить остатки похмелья. Она перебрала прошлой ночью, напившись вусмерть в клубе и выбив в боулинге две восьмерки. Покормила зверя, что называется. Огромный дом ждал ее словно заброшенный дериликт[21]. Теперь она пыталась говорить как уважающий себя Спящий на службе у Разведывательного управления Минобороны США:

– О, прошу прощения, я ошиблась… так, ммм, да… вот вам: четыре-три-два-виски-зебра. Вперед, Контроль.

– Четыре-три-два, у нас произошло событие «красного» уровня тревоги, началось в три часа ночи по Гринвичу.

– Вас поняла…

Она приготовилась услышать, где и когда ей надо приступить к работе, ничуть об этом не беспокоясь. Последний раз «красный уровень» оказался колоссальной тратой времени – пришлось сканировать воспоминания отбившегося от рук дипломата. Предполагалось, что его завербовали иранцы, но единственное, что она смогла раскопать в его голове, это эротические фантазии с участием дочери одного из послов. Теперь она ожидала услышать детали очередного типового задания, касающегося обычной правительственной рутины.

– Вам необходимо незамедлительно явиться в «Черный Подсвечник» сегодня, в двенадцать тридцать. Задание наивысшего приоритета, действует «синий» код допуска.

На этом связь отключилась, и казалось, что с этого момента прошли недели, хотя произошло все лишь этим утром. Из зеркала на нее смотрело круглое лицо карамельного цвета, плоский нос с золотым кольцом в ноздре, а ее большие, налитые кровью глаза были испещрены сеткой лопнувших сосудов, напоминая красные дорожные линии на карте транспортной системы штатов. Сделав последний глубокий и тяжелый вздох, она открыла бардачок. Внутри, поверх ее удостоверения и пистолета «Дабл Тэп»[22] в кобуре, лежала пинтовая бутылка водки «Тито». Водка была ее любимым средством для опохмела: без запаха, без цвета, способная мгновенно удовлетворить всепоглощающую жажду. Жажда эта была постоянной, а водка – словно отдых на крестном пути, которым Жасмин Мэйвелл шла в качестве правительственного чтеца мыслей и танцующей обезьянки, погрязшей в болоте самых сокровенных человеческих мыслей.

Она вытащила бутылку, скрутила крышку и разом отпила почти треть.

– Новый день, новая гребаная пища, – прошептала Жасмин, возвращая бутылку на место.

Пистолет она взяла с собой.

2. Взгляд издалека

Старый хрыч в сторожке окинул ее насмешливым взглядом, когда она показала ему свой гостевой бейдж.

– Он устаревший, – произнес он, поджав губы и рассматривая ее сверху донизу, сделав при этом вид, что проверяет бейдж. Старый, потасканный, седеющий ветеран, солдат старой регулярной армии, может, даже времен Наполеоновских войн, он позволил своим глазам лишь на долю секунды больше чем надо задержаться на ее груди. Ей не требовалось лезть к нему в голову, чтобы понять, какие мысли сейчас струятся сквозь его поток сознания. Такие же, к которым она привыкла, будучи женщиной с такой комплекцией и формами, но от этого они утомляли ее ненамного меньше. Иногда она флиртовала с парнями, но не сейчас. Не сегодня.

Старикан таращился на нее с еле заметным похотливым блеском в глазах, а потом произнес, слегка понизив голос – эдакий мистер Большой Выстрел, человек-всезнайка:

– Вы здесь из-за этого переполоха на севере?

Она вздернула голову.

– Какого переполоха?

– Из-за того дерьма, что случилось на кладбище на окраине Питтсбурга? В Эванс-Сити?

Жасмин одарила его своей самой целомудренной улыбкой.

– Я ничего об этом не знаю.

– Что-то происходит там, внутри, – охранник ткнул пальцем в направлении комплекса кирпичных зданий за своей спиной.

– Приму к сведению.

Он шмыгнул и кивком указал на ее бейдж.

– Его надо поскорее заменить или, попомните мои слова, однажды кто-нибудь вас сюда не пустит.

– Я запомню это, папочка, – сказала Жасмин с легкой флиртующей улыбкой, переборов в себе желание заставить его купить ей попозже выпивку. – И обновлю его сразу же, как увижу начальство, – она подмигнула, – обещаю.

Она шла к базе, уверенная, что старый охранник все это время пялится на ее задницу, пока она идет через стоянку. Ему было на что посмотреть. Зрелая девушка смешанного происхождения, с обширными бедрами и пышной грудью, затянутая в спандекс и в юбке выше колена, старший сержант Жасмин Мэйвелл шла своей отработанной, привычно-грациозной походкой подиумной модели – будто несла на макушке книгу. Она отработала эту походку во время своей поездки в Ирак, когда приятели-сослуживцы сказали, что она топает, как слон.

Жасмин направилась к процессинговому центру, который был немного южнее. Расположенный в благополучном зеленом пригороде Фредерика, штат Мэриленд, Форт Деннинг занимал больше двадцати сотен акров, словно большой университетский городок, изогнутый в форме буквы L. Официально он служил в качестве Медицинского центра Армии США. На первый взгляд, место со всем этим безликим красным кирпичом и серым шифером выглядело таким безобидным, таким скучным, что в его существование слабо верилось. Казалось, что форт, словно хамелеон, смешался с торговыми центрами и офисной архитектурой правительственных зданий округа Колумбия.

На самом деле сей обыденный ухоженный ландшафт с мотелями скрывал в тысячу раз более зловещую суть, учитывая историю этого места. В годы «холодной воины» Деннинг был сердцем военных программ по разработке биологического оружия. Здесь разрабатывали и реализовывали все что угодно – от горчичного газа до управления океанскими течениями. В пятидесятых персонал Деннинга экспериментировал с возможностью использования насекомых в качестве разносчиков заразы, включая клещей, блох, муравьев и вшей – но в основном москитов, которые должны были переносить вирус желтой лихорадки через международные границы. Также при разработке биологического оружия здесь использовали людей. Долгие годы продолжали ходить слухи, что именно в Деннинге с ведома правительства США изобрели ВИЧ.

И еще Форт Деннинг породил жестокого отца Жасмин Мэйвелл. Капитан Бертран Мэйвелл был одним из наиболее одаренных участников глубоко засекреченного проекта «Солнечная вспышка». Как «удаленный наблюдатель», Берт Мэйвелл мог сидеть в изолированном помещении в Деннинге и психически проецировать свой разум в головы вражеских пилотов и солдат, получая, таким образом, невероятное количество разведданных и раковую опухоль, которая медленно росла в размерах, пока не стало слишком поздно.

Последние годы жизни старика стали для Жасмин настоящим адом. Она в одиночку присматривала за ним, а он обращался с ней хуже, чем с куском дерьма – постоянно плевался, отвешивал затрещины, бичевал матерными тирадами. В итоге она превратилась в конченого наркомана. Но возможно, худшее, что xxБерт Мэйвелл сделал своей дочери, – передал ей собственный психический дар, который разрушил ее жизнь до основания. Некий рецессивный ген, полученный от ее бабушки, ведьмы культа Сантери[23], которую линчевали в 1955 году в Миссисипи. Он был унаследован отцом, а затем по наследству (как плоскостопие или сезонная аллергия) передался его дочери.

Все это превратило жизнь Жасмин Мэйвелл в тоскливую череду знакомств на одну ночь и впустую растрачиваемых дней, полных ревущего отчаяния, которые она пыталась скрасить наркотиками.

Конечно же, ни единого фрагмента этой зловещей секретной истории Форта Деннинга Жасмин Мэйвелл не знала, когда проходила через посты безопасности, предъявляя свой пропуск и маленький двухзарядный пистолет веренице нервных служащих военной полиции. Никто не употреблял слов вроде «повышенная боеготовность» или «не разглашается» до тех пор, пока она не достигла последнего вестибюля на площадке с лифтами, ведущими под землю.

– Прошу прощения, но сегодня вы не сможете туда пройти, мэм, – монотонно твердил ей охранник в накрахмаленной и застегнутой на все пуговицы форме. Он стоял между Жасмин и лифтами со своим [24] на груди, и его мальчишеское лицо было мрачным и угрюмым, как у голема.

Она взглянула на него.

– У меня приказ.

– Они заблокированы, мэм. Там внизу происходит какое-то дерьмо. Установлен карантин. Звучит сигнал тревоги. Если вы туда войдете, я не смогу выпустить вас обратно.

Жасмин вздохнула, подумав обо всех тех бумагах, которые придется заполнять, если она уйдет, не выполнив задания.

– Может быть, я смогу вам помочь, – она стала рыться в своей сумочке. – Мне дали это на первом пропускном пункте, – с этими словами Жасмин протянула охраннику отпечатанный листок бумаги. – Мне кажется, что я нужна им там,

внизу.

По правде говоря, она лишь бегло пробежалась глазами по секретному документу. Не сподобилась изучить его внимательнее. Там говорилось что-то о том, чтобы «просканировать память нулевого пациента и выяснить любую информацию о происхождении и распространении вспышки заболевания, обнаруженной менее сорока восьми часов назад в западной Пенсильвании». Однако Жасмин было известно, что, в случае эпидемии с «черным кодом» опасности, Центр по контролю заболеваний зачастую передавал проблему военной разведке, а та обычно бросала на расследование дела всех, кого только можно было: «морских котиков», АНБ, Интерпол, даже подразделения для секретных операций вроде Группы по исследованию природных аномалий и обученных правительственных экстрасенсов. Следовательно, возникла нужда в таком специалисте по быстрому проникновению, как прославленный уполномоченный офицер и высокофункциональный алкоголик, мастер-сержант[25] Жасмин Мередит Мэйвелл.

Она ждала, пока охранник прочитает приказ, умирая от желания выпить.

– Проходите, – произнес он, наконец, возвращая ей документ и освобождая путь к лифту.

– Благодарю вас, – произнесла она, нажав на кнопку «вниз». Створки лифта с грохотом открылись. Жасмин вошла в кабину, и двери, загремев, закрылись.

Казалось, прошла целая вечность, пока лифт не опустился на подземный этаж.

3. Черное забвение

Она столкнулась с первым телом, когда вышла из лифта, прошла по пустому коридору с визжащей в ушах сиреной и, достав пистолет, миновала оставшийся без присмотра стол охранника в кровавых брызгах. В атмосфере ощущалось статическое электричество и медный привкус крови. Жасмин повернула за угол и увидела, что защитная дверь в медицинское крыло широко открыта, а внутри в позе эмбриона лежит мертвое тело, будто маринуясь в луже собственной крови. Жертва – пожилой, лысый человек, умерший, как ей показалось, недавно – была в белом халате с магнитной биркой. Глаза его сомкнулись в вечном сне. Жасмин осторожно подошла и встала на колени рядом с телом.

По рукам у нее пробежали мурашки, когда в ярком флуоресцентном свете и под несмолкающий вой тревоги она оценила всю тяжесть полученных человеком повреждений. У него отсутствовали горло и половина торса, так что внутренности вывалились на плитку. Казалось, бедолагу погрызло какое-то дикое животное. Жасмин сделала глубокий вдох и, вопреки здравому смыслу, решила произвести «быстрое проникновение».

Способность к этому открылась у нее в юном возрасте, где-то в шестнадцать лет, когда один парнишка почувствовал себя чересчур уютно вместе с нею под трибунами школьного спортзала. То, что начиналось как подростковый петтинг, быстро переросло в нечто, вполне попадающее под категорию натурального изнасилования. Но до того как парень смог ею овладеть, Жасмин схватила его за голову, вцепившись руками в виски – и мгновенно ее мозг затопил поток его сокровенных мыслей: неожиданно и неумолимо, в цвете и в высоком разрешении. Она увидела сквозь него не себя, а его прошлое, как к нему пристает более взрослый парень – и невольно исторгла из себя крик: «Ты не можешь оправдать это… тем, что с тобой поступили так же!»

Она смутно помнила, что произошло потом. Парень быстро убежал, потрясенный ее жутким откровением, но память об этом событии осталась с Жасмин навсегда. Даже спустя годы работы на правительство она все еще вспоминала тот первый случай.

Сейчас она стояла на коленях возле мертвого ученого, кровь впитывалась в ее леггинсы. Она подвинула его голову для лучшего проникновения, мягко, но твердо обхватила череп, используя кончики пальцев, словно электроды для кардиограммы. В то же мгновение Жасмин вздрогнула от обрушившегося на нее неистового потока мыслей и образов:

(…7 июня, три часа двадцать две минуты по Восточному времени, труп из Эванс-сити… акт передачи останков, отчет о вскрытии… покойная, женщина европейского типа, около тридцати лет, прибыла в Форт Деннинг в мешке для трупов… причина смерти неизвестна… пальцы на левой руке дергаются… нервные импульсы, посмертные судороги вследствие остаточных электрических импульсов… газы, возникающие в пищеводе… аномальные, необъяснимые… веки спонтанно открываются, роговицы демонстрируют какую-то разновидность патины, рудиментарные катаракты, молочные, блестящие… Я вижу, как руки сжимаются, сжимаются… трупное окоченение? Стойте… Стойте!)

Жасмин вздрогнула, сквозь нее струился потоком адреналин сопереживания, своего рода наркотик, который раньше ее пугал, а потом притягивал, как хорошо выдержанный виски. Теперь она никак не могла насытиться этим нектаром богов, первый раз вызвавшим у нее ассоциации со средством от насекомых, а потом ставший бальзамом для души. Все это сейчас пронзило ее словно героиновый укол из ужасающих воспоминаний:

(…труп бьется в конвульсиях, натягивает ремни, наблюдается обесцвечивание вокруг носа, рта и зубов… клыки грызут резиновую прокладку… она проглотила язык?)

Руки Жасмин сжимаются сильнее на челюсти ученого, костяшки бледнеют, пока разум мертвеца изливает на нее поток ужасов:

(…Ремни лопаются… покойная соскальзывает со стола… я встаю на колени, чтобы вколоть 100 граммов кетамина… о, боже! Твою мать!.. какая обжигающая боль в грудной клетке!.. Эта тварь вцепилась в меня!.. Господи, она меня укусила!.. Вгрызается в меня!.. Эти ужасные зубы – словно черные иглы!..)

И тут экран в голове Жасмин сменился черной пустотой с одинокой белой точкой в центре, как в телевизоре под конец суточного эфира. Она ослабила хватку и устало вздохнула – сканирование памяти собирает свою дань, отдаваясь реальной болью в позвоночнике и суставах, – когда что-то стало вибрировать в центре светящегося булавочного прокола, изливаясь наружу из этой черной пустоты.

В середине этого белого пятна жужжало нечто вроде осы в банке.

Жасмин попыталась отнять руки от окровавленных висков ученого, но они ее не слушались. Перед своим внутренним взором она видела белую точку, разбухающую, расширяющуюся, сияющую все ярче и ярче. Исходящий из нее жужжащий звук усилился, словно разбивающаяся о берег волна, словно цунами, вздымающееся из разума мертвого ученого и обрушивающееся прямо на Жасмин.

Она моргнула, а затем взглянула прямо в лицо наступающего апокалипсиса.

Веки распахнулись, открыв глазные яблоки цвета молочного стекла.

4. После смерти

Лабиринт коридоров на самом нижнем этаже Форта Деннинга светится одинаковым флуоресцентным светом, который придает всему месту вид операционной: стены и плиточный пол буквально излучают стерильность и антисептическую защиту. Сюда ничего не войдет, и ничто не сможет отсюда ускользнуть. Все мутное, неподвижное, герметичное, отрегулированное и чисто вылизанное. Вот почему кровавые полосы, которые мастер-сержант Жасмин Мэйвелл заметила периферийным зрением на стенах и стеклянных дверях, поднимаясь с колен и медленно отходя от удивительным образом ожившего трупа, поразили ее, как будто это что-то неправильное. Словно это некий анахронизм.

Существо, бывшее некогда правительственным ученым по фамилии Ханрахан – Жасмин мельком увидела ее на бейдже – сейчас сидело, вяло дергаясь, будто тряпичная кукла или марионетка. Жасмин продолжала отступать, пока существо бездумно тянулось к ней со своего места на полу, его верхняя губа печеночного цвета приподнялась, ощерив зубы в свирепом собачьем оскале. Звук, похожий на скрип ржавых петель, раздался из его мертвой глотки, когда труп попытался подняться, цепляясь за стену. Если бы ее потом спросили, Жасмин не смогла бы вспомнить, как достала «Дабл Тэп» из набедренной кобуры. Точно так же она бы не смогла вспомнить, как подняла пистолет, направив на ковыляющее к ней пьяной походкой создание – как будто делающий первые шаги ребенок. На ходу оно царапало когтями воздух, истекая черной пенистой желчью. Если бы на следующий день ее попросили написать рапорт о случившемся, у нее бы не получилось отыскать ни крупицы воспоминаний о том, как она выпустила пулю в этот кровожадный неуклюжий труп.

Пуля попала бывшему ученому в грудь, ровно посередине, отчего с обратной стороны его лабораторного халата вырвался шлейф кровавого тумана и розоватых волокон плоти.

В воображаемом рапорте (который, к сожалению, у нее не будет возможности написать) Жасмин бы описала этот момент следующими словами: «время остановилось». Вся та загадочная информация, которая транслировалась в ее сознание несколькими мгновениями ранее, теперь звенела колоколами и отпечатывалась в ней огромными буквами шрифта «marquee»[26]. Такие слова, как «посмертные», «аномальные» и «необъяснимые» одновременно вспыхнули перед ее взором – кричащие предзнаменования и ослепительные откровения, – когда она увидела, что тварь, бывшая некогда ученым, не обратила ни малейшего внимания на ее выстрел.

Существо лишь слегка замешкалось, чуть согнувшись от удара пули, но бледные пуговицы его глаз продолжали сверлить взглядом Жасмин.

Тогда она повернулась и побежала.

5. Запах бензина

Ее воспоминания о нижних этажах Форта Деннинг были смутными и отрывочными. Жасмин однажды уже спускалась сюда, чтобы найти пропавшего человека – супругу дипломата, от которой осталась единственная белая перчатка, вызвавшая образ выброшенного тела женщины, которую изнасиловали, завернули в пластик и бросили в ил в низинах Потомака. Большинство засекреченных дел о пропавших людях, над которыми работала Жасмин, заканчивались трагически. И казалось, что сегодняшний день для нее закончится точно так же, если она не найдет выход.

Она помнила, что это паршивое место кишело тупиками. Куда ни повернешь – натыкаешься на очередную запертую герметичную дверь с тройным стеклом – пуленепробиваемым и армированным защитной сеткой.

Жасмин свернула за угол и побежала прямо к очередному подобному препятствию. Сквозь бронестекло она увидела другой коридор, который заканчивался очередным тупиком. Потом уловила позади себя шаркающий звук, неумолимую спотыкающуюся походку мертвого ученого, приближающегося – для чего? Чтобы вонзить в нее свои ужасные зубы, как это сделал с ним самим другой кадавр?

С кружащейся головой, мурашками по коже и бурлящим в крови адреналином, Жасмин свернула в боковой коридор.

Он вел в лабораторию патологии. Жасмин вспомнила стены из плитки с металлическими, странно пронумерованными дверями. Это запах бензина? Или дезинфектанта? Одна из перегоревших флуоресцентных ламп над ее головой моргнула, как будто, нервно встрепенувшись, ожил сам питающий подземелье ток. Под полом что-то шумело. Аварийные генераторы?

Жасмин попала в еще один тупик, – пустая плиточная стена с черной плесенью в швах затирки, – и ее сердце неистово забилось. Невероятно, насколько быстро все сложные задачи сводятся к простому выживанию: сражайся или беги. Жасмин услышала позади, за углом бокового коридора, зловещий шаркающий звук, он приближался к ней – тяжелый, гулкий, неистовый – и вроде бы добавилось шарканье еще одной пары ног.

Обернувшись через плечо, она увидела три, а может быть, четыре человекоподобных тени, появившихся на входе в узкий коридор. Они просачивались внутрь невыносимо медленно и тягуче, словно пролитое масло. Если бы ее попросили рассказать о последовавших затем нескольких минутах в так и не написанном рапорте о событиях того дня, Жасмин бы первый раз за все утро смогла, по некой непонятной причине, вспомнить все до мельчайшей детали. Она бы описала, как за долю секунды приняла решение открыть пинком последнюю дверь справа – в комнату, которая, как позднее выяснится, была смотровым кабинетом лаборатории патологии – и нанесла по ней сильный удар каблуком. Звук этого удара сопровождался неожиданной болью в ступне.

Жасмин бы точно описала запах, который встретил ее в этой темной, похожей на гробницу комнате из нержавеющей стали с высокими потолками, свисающими с них обесточенными галогеновыми лампами и встроенными в стены ящиками для тел: в воздухе витал запах газа и еще чего-то более раздражающего, богатого белком, словно кусок сырого мяса протух в давно сломавшемся холодильнике.

В своем докладе, который никогда не увидит свет, она бы с кристальной ясностью описала, как бешено хлопнула дверью, подперла ее стулом и безуспешно шарила по стене в поисках выключателя света.

Теперь, когда у нее не осталось вариантов, она развернулась и осмотрела комнату, хотя ее глаза еще толком не приспособились к темноте. В правой руке она сжимала «Дабл Тэп» с единственным оставшимся патроном. Что-то приближалось к ней слева. Она дернулась в сторону тени, которая привиделась ей (а может, и нет) от перевозбуждения. Из-за своих наследственных навыков она не сильно отличалась от медиума, на которого, если он входит в дом с привидениями или на место какого-то исторического происшествия, обрушивается грохот случившейся здесь некогда трагедии. Сейчас ее чувства были перегружены голосами и видениями, одновременно проникающими в ее сознание – разбитая мозаика из крови, болезни, горя и ненависти. Огромная, вздымающаяся приливная волна эмоций охватила ее.

Потом что-то набросилось на нее слева в завихрениях невыносимой вони. Когда Жасмин ощутила, как на нее налетел некий сгусток тьмы, она подняла пистолет обеими руками и непроизвольно нажала на спусковой крючок, уткнувшись стволом во что-то мягкое. Существо, тянувшееся к ее шее, дернулось назад – выстрел пришелся ему прямо в шею – и из затылка у него вырвалось розовое облако. В рапорте, который никогда не увидит свет, Жасмин, наверное, описала бы свою реакцию, как инстинктивную – настолько быструю, что невозможно было проанализировать последовавшие за этим события.

Одно можно было утверждать точно: пуля, прошедшая сквозь мертвую плоть, не смогла никак помешать или воспрепятствовать твари, в чем Жасмин практически сразу убедилась. Вместо того чтобы упасть, создание на мгновение пошатнулось, а затем снова потянулось к горлу Жасмин. На этот раз его напор был такой силы, что Жасмин потеряла равновесие. Ноги ее подкосились, пистолет выпал из рук, и она рухнула на пол.

Тварь оказалась сверху, ее рот широко раскрылся, словно зияющая дыра, бескровные губы растянулись, открыв гнилые серые зубы, некоторые – острые, словно лезвия. Жасмин снова отреагировала чисто инстинктивно, вцепившись в раненую шею существа за долю секунды до того, как клыки уже готовы были впиться в ее руку. Его челюсти щелкали и клацали, как кастаньеты.

Зубастые челюсти скрежетали и скрипели, алкая живой плоти, голова дергалась взад-вперед, пытаясь дотянуться до запястий Жасмин, пока та пыталась без особого успеха задушить тощее создание.

Эта тупиковая ситуация почти загипнотизировала мастер-сержанта.

Она смотрела в матовые порталы глаз твари, не видя там ничего кроме зверского голода. Там ничего больше и не было. В венах не осталось ни жизни, ни крови, и ни малейшего следа витальности не осталось в ее плоти – лишь мертвая бледная кожа и голод. Жасмин вспомнила, что может пахнуть бензином: бальзамирующий состав. В одно мгновение личность существа открылась ей: высокие скулы, тонкие длинные волосы, тонкие руки бывшей деревенской домохозяйки средних лет, возможно, фермерши. Сквозь волну тошноты Жасмин поняла, что это тот самый пациент. Покойница из Эванс-Сити, женщина средних лет, доставленная в Форт Деннинг в мешке для трупов… причина смерти неизвестна. «Нулевой» пациент.

И вдруг внутри Жасмин Мэйвелл открылось окно эмпатии – поток сознания проник в нее, потрескивая на кончиках пальцев, – словно два смешивающихся друг с другом катализатора.

6. Пищевое расстройство

Одной выпивкой дело никогда не обходилось. Еще были секс, травка, еда, порно, взрывчатка, оружие, курево, бильярд, мастурбация, герыч, порезы бритвой, кристаллический мет, тошниловка после каждого приема пищи, снотворное, клей, кокс и бесконечные игры в видеоприставку.

Жасмин Мэйвелл росла, употребляя всевозможные наркотики с маниакальной одержимостью. Она была беспокойным ребенком – нервозным, вечно кусающим ногти, страдающим от пищевого расстройства, которое переросло в ожирение к тому моменту, когда она вступила в период полового созревания. Плюс – ранее диагностированный синдром дефицита внимания. Ее особый дар был полностью сформирован с самого рождения, но стал лишь причиной тревог и ночных кошмаров, когда она была подростком. Целовать мальчика, в которого ты отчаянно влюблена, и узнать, что он просто хочет пощупать твои сиськи – в восьмидесятых это был душераздирающий опыт для чувствительной цветной девочки.

Теперь, лежа на спине в этой злополучной темной лаборатории, попав в рабство клеточной памяти «нулевого» пациента, она билась в конвульсиях. С выгнутой спиной и стиснутыми зубами, с разумом, взрывающимся от эпилептического припадка, Жасмин все глубже вонзала пальцы в тощую, гниющую шею женщины, в то время как в нее проникал ядовитый поток сознания:

(Дэниэл! Дэниэл, где ты?!.. Крики из сарая… Лошади визжат… Я бегу через лужайку позади дома, ныряю в зловоние конюшни… Дэниэл сидит на полу сарая, стоит ужасный запах, его лицо в крови… Лошади мертвы и разорваны, кишки вывалились… Дэниэл ест… ест их внутренности?!)

Жасмин вздрагивает, ее руки намертво смыкаются вокруг развороченной трахеи бывшей фермерской жены. Пальцы мастер-сержанта держатся за эту заплесневелую, разлагающуюся плоть, словно приклеенные каким-то суперклеем, но челюсти покойницы продолжают безостановочно клацать, а зубы – скрипеть.

(…потеряла счет времени, Дэниэл пьет мою кровь, ест мои внутренности… Господи, почему?.. Тьма накрывает меня… Господи, почему? Почему ты оставил нас? Почему?)

Тьма сгущается вокруг Жасмин. Все запахи, звуки и отзвуки в подземной лаборатории исчезают. Соединение разрывается, мигая в закоулках разума Жасмин, сигнал слабеет…

(…блуждающие… без цели… такие голодные… голодные… жаждущие теплой плоти… всегда мало… никогда не насыщаясь… всегда, всегда голодные…)

Третий глаз внутри Жасмин закрывается, ее внутренний мысленный экран достигает конца программы передач, а изображение в голове сжимается до размеров одной светящейся, холодной белой точки.

Еще мгновение эта точка висит в пространстве, в окружении черной пустоты, высасывая последние частицы человечности в свой вакуум. В каком-то отдаленном закутке своей души Жасмин чувствует опустошение, истончение ее человеческой сути, лишающее ее способности любить, смеяться, плакать, рассуждать, общаться, ценить, сопереживать, помнить, быть живой, быть человеком. Она ощущает некий сейсмический сдвиг внутри, пока осой в стакане жужжит в сердце этого ледяного белого пятна. Жасмин сильнее сжимает искалеченную, похожую на шею индейки глотку бывшей фермерской жены. Существо корчится и извивается в ее хватке, словно рыба на крючке. Желание заполнить пустоту – излить на охвативший ее голод бальзам, прогнать пустоту, излечиться, забыть – все это бурным потоком поднимается со дна израненной души Жасмин. Сияющая, словно белоснежная слоновая кость, точка в ее сознании набухает, расширяется, слепит все ярче и ярче. Голод, пагубные зависимости, желание поглотить громы и молнии внутри нее, резонируют, словно мощный аккорд, который входит в гармонию с зараженными альфа-волнами мертвой женщины, затопившими разум Жасмин.

Сингулярность[27] – Большой Взрыв в сознании Жасмин – вспыхивает, заставляя ее открыть глаза, сфокусироваться и остановить взгляд на том, что извивается в ее хватке.

ЕДА.

7. Одиночный выход

Жасмин не слышит, как где-то вдалеке открывается дверь, стул соскальзывает на пол, и в темную лабораторию просовывается ствол «Беретты М°»[28], мерцая в темноте, словно перст божий. Жасмин занята. Она слишком увлечена едой, чтобы замечать что-то еще.

Нижняя часть лица фермерши оказалась самой нежной. В прожорливом, безумном исступлении Жасмин отгрызает губы создания с торопливостью голодного гурмана, чавкающего щупальцами свежего кальмара. Создание дрожит и сотрясается в хватке Жасмин. Следующие на очереди – мягкое нёбо и носовые пазухи. Она выплевывает гнилой зуб, словно косточку. Честно говоря, Жасмин всегда испытывала, среди прочих вещей, привязанность к моллюскам, поэтому процесс жадного погружения зубов в ротовую полость бывшей фермерской жены с последующим пережевыванием ее языка, лицевых и лингвальных артерий, а также мягких тканей носа для нее совершенно естественен. Соки и жидкости, медленно сочащиеся из тела фермерши, растекаются вокруг Жасмин.

За считаные секунды лицо существа превращается в месиво, но Жасмин продолжает пожирать мертвую плоть, подбираясь выше, к глазницам. Она высасывает глазные яблоки со скоростью, с которой каджун[29] высасывает головы раков, и не замечает позади себя двух военных полицейских, делающих первые шаги по комнате с оружием наготове: пригнувшись, стволы на уровне глаз, предохранители сняты. Жасмин слишком поглощена обжорством, но голод не проходит, словно головная боль или зуд, который никак не удается успокоить.

Покрытая маслянистыми черными следами, теперь она принимается за шею, вгрызаясь в тонкие, хрупкие связки существа, двигаясь от сонной артерии к трахее и лишь изредка прерываясь на похотливые вздохи. Бывшая деревенская хозяйка продолжает дрожать и трепыхаться под весом мастер-сержанта, словно механизм, который двигается даже после того, как его разобрали. Жасмин понятия не имеет, что она сейчас под прицелом девятимиллиметрового пистолета.

Тишину разрывает грохот выстрела.

Пуля бьет мастера-сержанта Жасмин Мэйвелл двумя дюймами выше левого уха, заставив ее мир замолчать навсегда и положив конец голоду, который она сама была не в силах обуздать.

Вторая пуля попадает в изуродованную голову фермерской жены, и из затылка у нее вырывается гнилостное облако из частиц мозга и осколков костей. Фермерша – обретшая, наконец, в своей окончательной смерти самое себя – падает рядом с Жасмин.

8. Во тьму

Двое военных полицейских какое-то мгновение стояли неподвижно, глядя на останки в облаке пороховых газов. Более молодой сунул свой пистолет в кобуру, а затем перевел взгляд на старшего.

– Что за дерьмо…

Это своего рода вопрос и одновременно комментарий ко всему тому бардаку, который свалился на их плечи за последние сорок восемь часов.

Старший – более грузный и седой, в одежде, испачканной кровавыми брызгами, – покачал головой.

– Да уж, точно дерьмо. Я возвращаюсь домой.

– Ага, удачи тебе в этом, – ответил ему молодой. – Ты видел отчеты? Никого не пускают и не выпускают из Фредерика: там снаружи бушует целая гребаная буря.

– Мы с этим как-нибудь разберемся, – старший засунул пистолет в кобуру и направился к двери. – Послать, что ли, за чистильщиками, а? Чтоб собрали и переписали всех этих жмуриков.

Он вышел, оставив молодого полицейского стоять в комнате. Тот какое-то время нервно почесывал подбородок, размышляя о связи между двумя женщинами, лежащими в растекающейся по паркетному полу луже крови.

Не сумев найти ответов, он повернулся и вышел, хлопнув дверью и оставив эти человеческие останки – как и весь мир – во тьме.

В этой тихой земле

Я задержалась возле них, под этим благостным небом: смотрела, как мотыльки трепещут среди вереска и колокольчиков, слушала, как мягкий ветер скользит в траве, и гадала – как только мог вообразить себе кто-то дурные сны для тех, кто спит в этой тихой земле.

Эмилия Бронте, «Грозовой перевал»

Майк Кэри

Майк Кэри – британский писатель, поэт, автор комиксов и сценарист, чьи работы становились бестселлерами по версии «Нью-Йорк таймс», среди них такие, как сериал «Ненаписанное», а также «Карвер Хейл», «Хеллблэйзер», «Люди Икс: Наследие» и «Современная Фантастическая Четверка». В числе его романов можно упомянуть такие сверхпопулярные серии, как «Феликс Кастор» и «Девочка, талантливая во всем», по которой снят одноименный фильм[30].

Позднее, когда воскресшие мертвые затопили все, словно приливная волна, и прежний мир практически перестал существовать, Ричард Кэдбери решил для себя, что смерть его жены Лоррейн была первой костяшкой домино, вслед за падением которой обрушилось все вокруг. Пускай с точки зрения логики это было бессмысленно, но на эмоциональном уровне казалось вполне убедительным.

Как будто смерть Лоррейн подкосила мир.

Ричард свыкся с этим, где-то на самом краю своего бытия.

В месяцы, последовавшие за его тяжелой утратой, он все больше и больше замыкался в себе, последовательно исключая из своей личной жизни всех знакомых – друзей, семью, сослуживцев, соседей. Нельзя сказать, что он перестал испытывать к ним привязанность – скорее наоборот, хотел избавить их от чувства полной отчужденности, потери смысла жизни, ее значения и цели, которые теперь определяли все его существование. Происходящие в нем изменения оказались глубоки, но со стороны их было сложно заметить. Кэдбери продолжал ездить в лабораторию каждый день и работать как прежде. Он взял один выходной для похорон, а затем вернулся на свое рабочее место, вежливо отклонив сочувственное предложение отпуска и ошибочное, хотя и сделанное из лучших побуждений, предложение психологической помощи. Он не мог выразить, что чувствует. Не мог сформулировать это даже для самого себя. Проще говоря, в его сердце появилась дыра. Большая часть его существа падала в нее медленным водопадом, и было очевидно, что так будет продолжаться до самой смерти.

В некотором смысле смерть стала вектором его движения. Возможно, так случилось потому (помимо его глубокой отчужденности), что он узнал о восставших мертвецах очень быстро. Впоследствии он не мог вспомнить, где и когда впервые об этом услышал. Скорее всего, по радио, но вскоре он включил телевизор и смотрел все более продолжительные сюжеты в выпусках новостей, посвященные кризису.

Путь от скептицизма к вере он прошел легко и быстро.

Первым побуждением было отнестись к таким новостям с пренебрежением – когда всем приходилось довольствоваться рассказами ненадежных свидетелей, которые озвучивались в средствах массовой информации скучающими теледикторами, нисколько не верившими в то, что они произносят. Это впечатление лишь усиливали нелепые видеозаписи, сработанные настолько топорно, что от них за версту несло дилетантством и неправдоподобностью. Мужчины и женщины, бродящие по улицам и паркам, выглядели так, будто для них «ночь перед» неожиданно превратилась в «утро после». Ничего особенно страшного. Никакой новой онтологии, никакой поворотной точки в истории жизни на Земле.

Но когда на следующее утро Кэдбери открыл дверь, чтобы отправиться на работу, он увидел на улице «шатунов». Увидел, что они заметили его, обратили на него внимание. Они продолжали двигаться за ним даже после того, как Кэдбери сел в свою машину и поехал. Если это был какой-то розыгрыш, то на него было затрачено немало усилий. У некоторых на теле виднелись раны, которые выглядели очень убедительно.

Он не попал в лабораторию. Шейла, секретарь, встретила его по ту сторону двойных дверей, безостановочно бросаясь на пуленепробиваемое стекло. Ее лицо превратилось в кровавое месиво, а зубы не переставали щелкать, будто она пыталась прогрызть стекло, лишь бы до него добраться.

Пока Кэдбери чуть больше минуты смотрел на нее, застыв в нерешительности, целая дюжина «шатунов» появилась то ли из-за угла здания, то ли из аллеи позади складов – все они, спотыкаясь и раскачиваясь, двинулись к нему. Легкий ветерок донес до него запах разложения – легкий, но безошибочно узнаваемый.

Вот так он все и узнал – то, что уже, так или иначе, было известно всем остальным. Смерть обратилась вспять, но за время краткого нахождения за ее порогом что-то терялось. Видимо, что-то очень важное. Вернувшиеся назад, казалось, не были ни обременены, ни благословлены чувствами. Они наслаждались более простым, рудиментарным существованием, движимые одним-единственным импульсом.

Что это за импульс, он выяснил по пути домой. Несколько «шатунов» поймали собаку и поспешно ее пожирали, не обращая внимания на отчаянные попытки животного вырваться. Кэдбери был огорчен страданиями нечастного создания, но не видел никакой возможности их облегчить. Все закончилось за считаные секунды, когда зубы какой-то женщины сомкнулись у собаки на горле. Сумочка все еще висела у покойницы на левом плече, словно некий гротескный рудимент.

Когда Кэдбери вернулся домой, ему пришлось немного пробежаться от бордюра до двери с ключом наготове. Но все равно «шатуны», рассеявшиеся по его лужайке и на подъездной дороге, чуть было не сцапали его до того, как он смог открыть дверь и укрыться внутри. Он хлопнул створкой двери прямо по тянущимся к нему пальцам, отрубив парочку (принадлежали они, судя по их виду, разным рукам).

Телефон разрывался от звонков. Метнувшись поперек комнаты, он поднял трубку.

– Алло? – произнес он.

– Доктор Кэдбери? Ричард? Это ты? – это был старший руководитель лаборатории Грэм Тикер, но голос его был таким высоким, а произношение настолько невнятным, что Кэдбери потребовалось несколько секунд, прежде чем он его узнал.

– Привет, Тикер, – ответил он. – Какие-то удивительно чудны́е вещи происходят. Интересно, ты в курсе происходящего?

– В курсе? Боже мой, Ричард, это… это конец света! Это апокалипсис! Мертвые! Мертвые оживают, чтобы пожирать живых!

– Я знаю, Тикер. Об этом говорили в новостях. И когда я полчаса назад пытался попасть в лабораторию, то увидел, что случилось с Шейлой.

– Шейла. – Казалось, Тикер сейчас расплачется. – У нее же трое детей. Господи Иисусе, что если она заразила и их тоже…

– А что, это инфекция? – прервал его Кэдбери. – Я не знал, что уже нашли официальное объяснение.

Тикер, казалось, его не слушал.

– Но дело не только в Шейле, Ричард, это касается всех. Почти всех. Доктор Хирод, Лоутер, Алан…

– Алан?

– Интерн. Он зашел в кабинет к доктору Хирод, чтобы передать ей почту. Она впилась ему в глотку! Он смог выбраться из кабинета и запереть ее снаружи, но вскоре умер от потери крови… Или… точнее, казалось, что он умер. Мы вызвали «скорую», но никто не приехал. А потом, через час или около того, он зашевелился и снова ожил. Гаррисону пришлось раскурочить ему голову пожарным топором. Это было ужасно. Ужасно!

– Да, не сомневаюсь, не сомневаюсь, – согласился с ним Кэдбери. Мыслями он уже находился где-то далеко отсюда, гадая о смысле этого странного апокалипсиса. Точнее, о его значении для себя и для своей жены. Он попытался немного утешить Тикера, но на самом деле ему хотелось поскорее закончить эту беседу, чтобы отдаться течению своих мыслей.

– Тебе надо включить телевизор, – убеждал он. – Или радио. Правительство координирует местные целевые группы для решения этой проблемы. Может быть, придется выждать несколько дней, пока они не справятся с этим, но они уже приступили к работе. Я считаю, что лучший способ выжить – оставаться в полной изоляции до их появления.

– В изоляции? – переспросил Тикер.

– Именно. Оставайся в лаборатории. Ее легче защищать, чем твой дом. Можешь выйти разок наружу за едой и водой, если они тебе нужны, но потом забаррикадируйся и жди, пока все не наладится. Используй защитные жалюзи, чтобы не подвергать себя риску – и чем дольше, тем лучше.

– Конечно! – Тикер, казалось, заметно оживился и преисполнился надеждой. – Ты не присоединишься ко мне, Ричард? Ты мог бы подогнать машину прямо к дверям…

– Нет, я буду работать на дому, – ответил Кэдбери. – Давай, Тикер, удачи тебе.

Он повесил трубку. Когда телефон зазвонил снова, то вначале Кэдбери его игнорировал, а затем отключил от сети. Его ждала работа. Вначале надо было заполучить образец, и это оказалось совсем несложно. «Шатуны» набрасывались на живых без промедления, и после каждого такого столкновения оставались жертвы. Существовало некое «окно», буквально несколько часов, до того, как с жертвами происходила та же метаморфоза, что и с их убийцами. Кэдбери кружил по окрестностям, пока не наткнулся на мертвого мужчину, лежащего на бордюре. Кэдбери связал его кухонным шпагатом и кое-как, скрутив концы плоскогубцами, соорудил намордник из проволочной сетки, взятой из садоводческого центра.

Затем он поехал домой, с мертвецом в багажнике своей машины. Он не открывал его, пока машина не оказалась в гараже за плотно запертой роллетой. К этому времени мужчина уже не был мертв: он корчился и извивался в багажнике, пытаясь освободиться от оков. Кэдбери вначале решил вытащить его и положить на верстак, но потом решил, что это будет слишком опасно. Вместо этого он достал циркулярную пилу и просто отпилил мужчине голову. Все прошло гораздо чище, чем он ожидал – возможно, из-за посмертного изменения вязкости крови. Она не загустела полностью, но приобрела консистенцию патоки.

Кэдбери отнес голову в подвал, который давно уже переоборудовал в лабораторию как для опытов с домашними животными, так и для неофициальных переработок. Он извлек из черепа мозг и исследовал его под микроскопом, постепенно добавляя увеличение. В основном его структуры были нежизнеспособны. Мозг уже начал распадаться, но казалось, что ускоряющиеся процессы оживления остановили этот распад. Даже находясь внутри отделенной от тела головы, мозг непонятным образом получал – из загустевшей крови, из окружающего воздуха или еще из каких-то доселе неизвестных науке источников – питание, необходимое для поддержания его жизни.

Впрочем, слово «жизнь» казалось Кэдбери не слишком подходящим. Как и его противоположность, «смерть», оно подразумевало бинарную систему, в которой вещи, не находящиеся в группе «А», должны были находиться в группе «Б». Но воскресшие мертвецы представляли собой аномалию. У них была какая-то фракция, самая малость из всей той феерии мыслей и чувств, индивидуальности и сознания, которую можно было назвать жизнью. Разум этих зомби должен был закрыться наглухо – вместо этого в нем образовалась трещина, словно приоткрытая дверь в детскую комнату ночью, когда ребенок еще не привык к темноте.

У следующего образца Кэдбери не стал отделять голову. Ему нужен был труп поменьше и поспокойней, и он отыскал такой после двух часов разъездов. Это была женщина хрупкого телосложения. Она стала оживать, когда Кэдбери ее связывал, что его слегка встревожило, но не представляло смертельной опасности. Он удержал ее, придавливая коленом грудь, пока связывал руки, а затем обернул вокруг ее головы проволочную сетку. Несмотря на все предосторожности, ей удалось его укусить, но поскольку на Кэдбери были толстые садовые перчатки, укус не смог причинить ему вреда.

Привязав женщину к стулу в своем подвале, он измерил электрическую активность ее мозга, используя для этого приспособление своего собственного производства – энцефалометр, и обнаружил, что большая часть функций мозга отсутствует. Вместо насыщенных трехмерных отливов и приливов электрических зарядов, бесконечно изменчивого гобелена нейронной активности, осталась одна лишь зацикленная пульсация. Бесконечно повторяющийся мощный импульс, словно рассылаемые пульсарами радиосигналы.

Кэдбери вспомнил старую пословицу: лиса знает много хитростей, а еж одну – зато самую главную. Восставшие мертвецы не умели хитрить. Также они не блистали разносторонними талантами. Обширная панорама человеческих реакций свелась в них к одному импульсу, одному типу поведения. Это был усеченный, утилитарный вариант воскрешения. Но можно ли было его каким-то образом повторить? Может ли человек выбрать такое состояние по собственной воле и контролировать степень погружения в него? Он подумал о Лоррейн, каково ей там – пробудиться в земле, в полном одиночестве. И о своей собственной жизни – на открытом воздухе, но в не меньшем заточении. Он ощущал, как невыносима эта ситуация. Он должен пойти к ней. Но нет никакого смысла в том, чтобы обнять ее снова, если для нее он будет всего лишь куском теплого мяса.

После пяти трупов Кэдбери перенес исследования с посторонних объектов на себя самого. Он сделал приспособление, которое представляло собой пластиковое ведро с краями, покрытыми латексом так, что он закрывал большую часть отверстия. Он мог засунуть голову внутрь ведра, а потом закрыть его с помощью регулируемого металлического воротника, к которому крепились плотно прилегающие друг к другу полосы латекса. Затем из ведра можно было выкачать кислород, используя для этого фильтр Джессома-Симмондса и электрический насос.

Самой сложной частью конструкции был таймер. Кэдбери нужно было настроить его предельно тщательно, но при этом так, чтобы он мог пользоваться им не видя экрана с цифрами (поскольку его голова в это время будет находиться в ведре). Он выучил азы азбуки Брайля, и нанес на таймере отметки, тщательно разместив на нем точки из затвердевшей смолы.

В последовавшие два дня он подверг себя ста двадцати восьми смертельно рискованным опытам. Каждый был уникален, неуловимо отличаясь от предыдущего из-за изменения процента откачиваемого из ведра кислорода и длительности последующего удушения. Его голова начала пульсировать уже после дюжины подобных саморазрушающих испытаний, но он не дрогнул. Он продолжал вести записи – вначале в своей обычной скрупулезной манере, но затем все более путаные и корявые. Вопрос чистописания сейчас занимал его меньше всего. После того как кровеносные сосуды в его глазах начали лопаться, ему было все сложнее видеть, что он пишет, но он стоически напоминал себе, что нельзя приготовить омлет, не разбив яиц. И в этом сценарии яйцом был он сам. Кэдбери разрушал себя снова и снова, прокладывая путь в этом направлении предельно тщательно. Энцефалометр стал его картой, его Священным Писанием. Он, щурясь, вглядывался в его бесконечные распечатки, закинув голову назад почти горизонтально, под углом, который был оптимален для остатков его ухудшающегося зрения.

Наконец он решил, что искомая разделительная линия проходит после трех минут и пятнадцати секунд при восьмипроцентном кислородном голодании. Показания энцефалометра показывали постепенное упрощение нейронной активности после двух минут сорока секунд. Он осмелился продержаться не дольше трех минут и пяти секунд, и вернулся обратно – но лишь раз.

И действительно, он почувствовал изменения. Прошлое, настоящее и будущее, истинное и поддельное, чувства и вера – вся полнота его мозговой активности оказалась подменена одним ревущим чувством голода.

Но он все еще оставался самим собой.

Рев был похож на шум, сквозь который можно было слышать. Он напоминал вспышку чрезвычайно насыщенного красного цвета, сквозь который можно было видеть. И думать. И – быть.

Значит, еще десять секунд потребуется, чтобы переступить через лезвие ножа – но не более.

В лаборатории был фургон с переносным генератором. Кэдбери отважился на вылазку и реквизировал его. Он увидел, что Тикер смотрит на него сквозь одно из окон верхнего этажа. Вид у него был так себе. Он начал отчаянно махать рукой Кэдбери и пытаться открыть окно, чтобы докричаться до него. Но когда это ему наконец удалось, Кэдбери уже залез внутрь фургона и уехал прочь. Ему нечего было сказать Тикеру, и совсем не интересовало, что тот хочет поведать.

Генератор был заряжен не полностью, но имеющегося заряда вполне хватало для его целей. Кэдбери загрузил в фургон свое удушающее приспособление, а также лопату, отвертку, лом и двуствольное ружье. Он надеялся, что до использования последних двух дело не дойдет, но лучше было хорошенько подготовиться.

Затем он поехал на кладбище. Сразу за входными воротами была парковка, но он не стал там останавливаться, направив фургон по цементному покрытию дальше, в глубь кладбища. Маневрировать здесь было сложно, дорога была узкой, но для осуществления его замысла требовалось, чтобы генератор находился под рукой.

Дополнительную опасность представляли собой «шатуны». По какой-то причине их тут было особенно много, они даже не двигались с места, когда фургон на них наезжал. Кэдбери чувствовал, как их тела трещат под колесами, как, вздымаясь и опускаясь, проезжает по ним фургон.

Наконец, фургон остановился прямо у знакомого надгробия. Он прочитал: «Лоррейн Маргарет Кэдбери». Под надписью стояли две даты и табличка с надписью: «Она всего лишь спит». Всем сердцем он надеялся, то это неправда. Что Лоррейн проснулась и ждет его.

Кэдбери открыл дверь и вышел наружу. В то же мгновение все «шатуны» в окрестностях повернулись и двинулись к нему. Он уложил их столько, сколько смог. Чтобы избавиться от них, нужно было попасть в голову, а это оказалось довольно трудно. Не дожидаясь, когда их авангард приблизится настолько, чтобы стать угрозой, он запрыгнул в фургон и переехал на другое место, на сотню ярдов дальше.

«Шатуны» двинулись следом, и Кэдбери пристрелил еще с полдюжины, пока они к нему ковыляли. Затем опять вернулся в фургон, пока кто-нибудь из них не подобрался опасно близко, и снова переехал. Этот маневр он повторял еще семь раз, пока полностью не зачистил территорию.

Затем он вернулся к могиле Лоррейн и стал копать. Физическая работа оказалась самой сложной частью всей операции. Ему было непривычно держать в руках что-то тяжелее пипетки, и подобное напряжение не преминуло на нем сказаться. Вскоре он начал задыхаться и истекать пóтом, его руки дрожали, а плечи ныли от непривычных усилий.

Привлекает ли «шатунов» запах? Он не знал, но эта мысль заставила его нервничать. До него легко можно добраться, пока он трудится, углубляя яму. В этом случае он просто не успеет скрыться в фургоне.

Однако ему повезло. Где-то к пяти часам дня он полностью раскопал гроб. Более того, к своему облегчению он обнаружил, что болты прекрасно сохранились. Если бы они заржавели, ему пришлось бы взламывать гроб ломом, используя грубую силу, а это могло его повредить.

Нескольких минут оказалось достаточно, чтобы вытащить все шесть болтов.

Задолго до того, как он закончил, изнутри послышалось слабое царапанье. Он открыл крышку и наконец увидел свою потерянную любовь.

Кэдбери был реалистом, когда дело касалось физических процессов, и не страдал брезгливостью. Мысленно он был готов к открывшемуся его глазам зрелищу. Если что-то его и удивило, так это то, как хорошо Лоррейн сохранилась. Осунувшаяся, конечно, со следами разложения и с запавшим лицом. На белом шелке под ее головой находилось больше волос, чем на ее макушке. Какой-то серый гриб, слева на подбородке, придавал ей странный вид – как будто она решила после смерти отрастить бороду, но подстригла ее слишком неаккуратно.

Верхняя часть тела Лоррейн извивалась, словно она безуспешно пыталась подняться. Спустя девять месяцев после смерти ее мышцы атрофировались настолько, что больше не могли поддерживать и приводить в движение ее оболочку, даже такую скудную и иссохшую. Ее веки трепетали, но не могли подняться над высохшими, запавшими ямами ее глаз.

– Лоррейн, – произнес Кэдбери. – Это я, Ричард.

Он не знал, понимает ли она его. Вероятнее всего, нет. Однако, ему не хотелось вторгаться в ее личное пространство не представившись. Он настроил таймер: восемь процентов, три минуты и пятнадцать секунд. Затем надел ведро на голову и нажал выключатель. Генератор в фургоне загрохотал, и насос заработал, начав интенсивно откачивать кислород из емкости.

Погружение в этот раз, казалось, заняло гораздо больше времени, чем в предыдущие. Хотя, возможно, это было следствием того, что теперь он достиг своего пункта назначения. Его голова начала раскалываться к концу второй минуты. Легкие беспомощно пытались вдохнуть отсутствующий воздух. Приступ головокружения заставил его вначале сесть, а затем полностью вытянуться на земле.

Кэдбери показалось, что третья минута длится целую вечность, а последние пятнадцать секунд – еще дольше. Его последний, неудавшийся вздох неоправданно затянулся, грудь напряглась и дрожала, пока, наконец, приглушенный звонок не провозгласил – время настало.

Он снял с себя шлем. Это заняло много времени: Кэдбери с трудом мог вспомнить, где находятся застежки и как они работают. Мысли текли сквозь его мозг словно обломки кораблекрушения, вяло качаемые слабым приливом.

Но Кэдбери идеально отмерил время и степень удушения. Он сделал себе инъекцию смерти точно так же, как кто-то другой мог бы сделать укол пенициллина. Теперь он стал одним из воскрешенных, да – но все же оставался самим собой. Его нисхождение в смерть представляло собой серию постепенно увеличивающихся, строго контролируемых погружений. И воскрешение его было таким же.

Постепенным.

Поэтапным.

Управляемым.

Он ощущал порывы всепоглощающего голода, который обуревал остальных восставших, но не мог взять верх над воскресшим Кэдбери. Несмотря на голод, он мог размышлять, хотя это требовало больших усилий и времени. Он помнил, кто он такой – и какая у него цель.

Он медленно встал. Затем приблизился к краю ямы и спустился вниз, заботясь о том, чтобы ненароком не наступить на Лоррейн в этом замкнутом, ограниченном пространстве.

Кэдбери мягко и осторожно втиснулся в гроб рядом с ней. Как он и надеялся, жена не посчитала его едой. Так же, как и она, он был одним из мертвых – по крайней мере, до той степени, когда его близость уже не пробуждала в ней аппетит.

Он попытался поговорить с ней, сказать, чтобы она не боялась, но дар речи его покинул. Хотя он помнил слова, у него больше не оставалось дыхания, чтобы вытолкнуть их в мир. Они остались лежать на его языке, вибрирующем от мертворожденных слогов. Затем Кэдбери опустил крышку гроба.

Внутри он попытался устроиться покомфортней, чтобы занять поменьше места и не слишком давить на Лоррейн. Ее тело мягко пошевелилось возле него. Возможно, она все еще пыталась подняться, но ему показалось, что вряд ли. Судя по движению – нет. Скорее, это движение наводило на мысли о том, что она тоже пытается лечь поудобней.

«Спокойной ночи, любимая», – сказал он. Звука не последовало, лишь горло его задвигалось, и язык поднимался и опускался, касаясь нёба.

Он нашел в темноте ее руку и сжал. Затем закрыл глаза.

Вечность проходила в целом очень приятно.

Последний и лучший день Джимми Джея Бакстера

Джон Скипп

Джон Скипп – кинорежиссер, обладатель Rondo-Award («Сказки Хэллоуина») и премии Брэма Стокера за короткие рассказы («Демоны», «Мир Зомби»), автор бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс» («Свет в конце тоннеля», «Крик»), чьи произведения продаются миллионными тиражами и переведены на двенадцать языков. Его первый сборник «Книга Мертвых» в 1989 году дал начало современному зомби-хоррору. Также он – главный редактор «Фангазм Пресс», специализирующегося на авторах смешанного жанра, таких как Лаура Ли Бар, Вайолет Левуа, Отэм Кристиан, Дэнжер Слэтер, Коди Гудфеллоу и Девора Грей. Отец сплаттерпанка и мастер эксцентричной прозы, Скипп повлиял на целое поколение писателей ужасов и мейнстрима по всему миру. Его последняя книга – «Искусство ужасных людей».

Я просто хочу сказать: конец света будет таким, каким вы его сделаете. Все зависит от отношения.

Каким был мой конец света? Стоило мне понять, что к чему, и я словно попал в рай на земле.

До самого последнего мига, по крайней мере.

* * *

Сперва была жесть, можете мне поверить. Я мыл себе грузовик, никого не трогал. Увидел, как Венделл бредет по улице в футболке и рваных пижамных штанах, подвыпивший и растрепанный, как обычно. Странно было видеть его без засранца на поводке так рано утром, но я не придал этому значения.

– Где твой пес? – спросил я, а он не ответил. Слышал он плохо, так что я не обиделся и продолжил отчищать птичье дерьмо с ветрового стекла: большая старая губка – в одной руке, шланг – в другой.

Венделл подошел прямо ко мне, и я только начал говорить: «Какого черта?», как он своими вытянутыми граблями толкнул меня на дверь водителя и придвинул лицо прямо к моему, рыча и будто укусить собираясь.

Считайте это порывом, но я сунул губку ему в морду левой рукой, пытаясь оттолкнуть. Мыльная пена текла по моим запястьям и его шее. Я думал, это охладит Венделла, приведет его в чувство, но он продолжал пихаться, и, богом клянусь, я чувствовал, как он пытается прогрызть губку.

– Венделл! Бога ради! – заорал я, но ему, кажется, было плевать. Он просто напирал, чавкая губкой.

Пришлось ударить его по голове пластиковой рукояткой шланга, раз и другой, пока сосед немного не отступил. Это не остановило его, хотя и должно было. Так что я ударил снова, пока Венделл не упал на колени, а осколки пластика не усыпали тротуар между нами. Потом он попытался вцепиться мне в колено, и я пнул его со всей силы, уронив на задницу. А потом еще раз, на всякий случай.

Когда после этого он схватил меня за ногу и полез вперед, я, признаться, запаниковал. Выронил губку и разбитый шланг, схватил его за волосы и рванул голову соседа назад.

Именно тогда я осознал, что это уже не Венделл.

Давайте проясним: я никогда с ним не миндальничал. Он был голубеньким, как трехдолларовая банкнота, но дружелюбным соседом – совсем не педиковатым, сошел бы за нормального. И мне всегда нравился его пес. Поскольку Венделл никогда не пытался схватить меня за задницу, я жил и давал жить другим, понятно? «О, старина Венделл. Тот еще тип! Парень хоть куда!», или что-то в этом роде.

Но теперь, глядя в его пустые глаза, я осознал ужасную правду.

Нет, скажем лучше – прекрасную.

Больше не нужно было притворяться, что мне не все равно.

Он все еще висел у меня на ноге, так что я протащил его к задней двери грузовика, открыв его свободной рукой. Я знал, где моя бита, даже не глядя. Винтажный Микки Мэн – Луисвильский Боксер, подарок моего деда – был там, где я его держал, просто на всякий случай – заткнутый за ремень безопасности позади водительского сиденья и готовый к драке.

За ту секунду, пока я нащупывал рукоятку, Венделл подполз и прихватил меня за бедро. Не достаточно, чтобы пустить кровь, но довольно, чтобы напугать до чертиков. Я сказал: «Эээээй», упал на сиденье, выпустил его волосы и пнул свободным тапком в лицо. Его зубы скользнули по моим джинсам, он стал заваливаться вниз. Я пнул его снова. Он отлетел назад и, наконец, отцепился.

Я сполз с заднего сиденья, таща за собой биту. Ударил Венделла рукояткой в лицо, а он вновь начал подниматься.

А потом я расфигачил его гребаную голову. Бил, пока не треснула, пока не провалилась, забрызгав мозгами тротуар. Пока он, наконец, не перестал дергаться.

– Готов?! – заорал я. И да, он был готов.

В этот момент раздался визг шин. Машина остановилась прямо перед нами, обломав мне кайф. На миг я ощутил смущение и страх, как бывает, когда зовешь официантку, а выходит бабушка.

Но это была точно не моя бабушка. И вины я не чувствовал. Так что вместо раскаянья и извинений, я просто уставился через ветровое на негритоску за рулем и заорал:

– Тоже захотела?!

Она дала задний ход, будто за ней гнались черти. И, господи помилуй, я не мог остановиться – все смеялся. Она за секунду осознала то, что я только что понял.

С этого момента пути назад не было.

Я оставил Венделла там, где он упал, как грязного «лежачего полицейского» посреди дороги. Кто-нибудь да уберет, а я не стал заморачиваться. Я здесь закончил. У меня были дела.

Настало время воспользоваться богоданным правом открытого ношения оружия.

И, наконец, сделать правильную вещь.

Десяти минут не прошло, как я перетащил в машину все запасы моей оружейной. Вот для чего нужны грузовики. Оружия и боеприпасов в моем подвале хранилось больше, чем в Вермонте и Венесуэле вместе взятых. Больше, чем, пожалуй, мне удалось бы использовать. Но будь я проклят, если мы это не выясним.

Я послал несколько СМС верным делу парням. Достал еще пару дюжин полуавтоматических винтовок для тех, кто в розыске.

«Встретимся у мечети в центре, – написал я. – Пусть это случится».

А потом я сорвался с места, дважды переехав Венделла – просто кайфа ради – на пути к самому лучшему гребаному дню моей жизни.

На полдороге от Крестона к Эльдорадо-бульвару я увидел тощего чингадо[31], ковыляющего по трассе. Единственная машина, кроме моей, едва объехала его, но он, кажется, даже не заметил. Просто шел походкой лунатика, как Венделл. Мне не нужно было смотреть в его глаза, чтобы понять: он тоже часть этой гадости.

Я всегда хотел сбить кого-нибудь грузовиком. Думал об этом все время. Какой-нибудь мудак встает у тебя на пути, а ты, значит, останавливайся? А если придать этой заднице ускорения?

Я не повысил скорость, но и не снизил ее. Даже на тридцати семи милях в час я подъехал быстро.

В последнюю секунду он посмотрел на меня.

Дома у парня явно никого не было.

Так что я вдавил газ и – БАМ!

Он принял удар и исчез под капотом. Я успел увидеть это, прежде чем отдача швырнула меня вперед, – голова оказалась в полудюйме от приборной доски. (Мне плевать на законы, но: спасибо, ремень безопасности!)

Шины размазали его по обочине. Переехав его еще пару раз, я счел, что поднимется он не скоро. Резко затормозил. Заорал: «Ухууу!» – по-настоящему громко. Насладился моментом, пока еще жив. Потом выпрыгнул из машины, вынул из кобуры на бедре «люгер» сорок пятого калибра – раритет с полей Второй мировой, – двинулся к мексиканскому мясу, валяющемуся на обочине Гренстон-Драйв. И убедился в собственной правоте.

То, что он все еще дергался с переломанным позвоночником, это одно. Что не кричал – второе. Он не был в шоке. Не казался печальным или напуганным. Он даже на человека не походил.

По воле рока его голова, сместившись, повернулась ко мне. Во взгляде я прочел то же, что у Венделла: волчий голод и больше ничего. Разбит вдребезги. Давно мертв. Но еще не совсем.

Даже теперь он все еще хотел съесть меня.

– Ты всегда об этом мечтал, каброн[32], – сказал я. – Правда? Сожрать мою работу. Сожрать мою жизнь. Сломать меня. Уничтожить всю вольную белую расу.

Он попытался укусить меня с расстояния трех футов, стал подползать.

– Ты хотел утащить нас на самое дно, – сказал я. – Забрать себе нашу Америку. Пока все не встанет с ног на голову, и мы не начнем служить низшим расам. Тебе бы это понравилось, да?

Я выстрелил в его переломанную ногу. Он даже не заметил.

– Думаешь, это расплата. Думаешь, мы тебе должны. Но, засранец, нам не надо твоего дерьма. Сейчас ты берешь у меня больше, чем я когда-либо брал у тебя.

Он не понял ни слова из того, что я говорил. А мне было плевать. Я проделал дыру в его плече, а потом еще одну в сердце – и, казалось, нам обоим на это плевать.

– Так? – спросил я, целясь ему в череп, прямо над пустыми глазами. – Ты хочешь меня сожрать. Но знаешь, чего хочу я? Хочу, чтоб тебя не было.

Я нажал на спусковой крючок. Его не стало.

Потом я осмотрел передний бампер. Осталась небольшая вмятина, но стоило стереть кровь, и она почти исчезла. Наверное, я смогу повторить этот трюк еще пару раз, прежде чем можно будет говорить о серьезных повреждениях. Есть о чем подумать на пути к центру.

На углу Эльдорадо стоял местный винный магазин. Там я понял, как далеко зашло это дерьмо.

Остановившись на обочине, я увидел, что маленькую мексиканскую девочку жрет какой-то отброс. Опустившийся белый, стыдно сказать. Еще трое просто стояли на тротуаре и кричали. А один черный чувак, надо отдать ему должное, пытался отнять у ублюдка мясо, которое тот секунду назад вырвал из щеки маленькой мертвой девочки.

Я вышел из машины, в полной боевой готовности. Двинулся навстречу тому уроду с полным мяса ртом. На близком расстоянии я не мажу. Его гнилые мозги полетели следом за пулей, впившейся в стену двадцатидолларового тайского массажного салона. Пули рулят, а он – уже нет.

Уже в следующую секунду большегрудая мамасита обняла меня сзади, лепеча: «Грасиас! Грасиас!» и рыдая, пока белый отброс сползал по бетону и, наконец, замер. Черный чувак повернулся ко мне. Взгляды скрестились.

Нигер или нет, одно было ясно: он был стопроцентно живым. Смелым, злым и напуганным. Глядел на меня, на «люгер», который все еще был в опасной близости от его головы. В глазах черномазого читалось: «Ты и меня убьешь?»

Потом я подумал о той маленькой девочке. Она не сделала ничего, только родилась неправильного цвета. Наградил черного кивком – за смелость. Убрал пистолет в кобуру. Услышал, как он облегченно вздыхает. Встряхнул мамаситу, когда она поцеловала меня в подбородок, и направился в винный магазин, спокойный как слон. Взял две пинты «Джека» и блок красного «Мальборо», на всякий случай. Улыбнулся Гасу, тупому филиппинскому ублюдку за прилавком, и заплатил – без сдачи.

Выйдя наружу, я ощутил себя королем мира.

Через секунду я несся по Эльдорадо, выжимая шестьдесят миль в час и не обращая внимания на светофоры. Так я доехал до Стандарт Эйв – нехилая драма перед Церковью Святого Возвращения Бога Всемогущего, заставила меня притормозить.

Святое Возвращение – община городских сумасшедших, уверовавших, что Христос вернется в любую секунду. Они засекают время. Ничего не происходит. Срок сдвигается, снова и снова. На сорок лет и дальше.

Я-то во всю эту фигню не верю. Знаю, что Христос не придет, пока не припечет по-настоящему. Он не покажется на играх, как бы хороша ни была ваша команда. Не покажется, если у нового Папы пунктик на кисках, неудачниках, педиках. Не покажется, даже если вы всю душу изольете в праведной молитве ради самого правого дела на свете. У него другая задача: вдохновлять нас на угодные Ему деяния. Так что, когда мы наконец исполним пророчество, и вся черная работа останется позади, начнется настоящее дело. Линия фронта должна быть не просто нарисована, но прочерчена с безжалостной точностью. Лишь тогда – и только тогда – Христос вернется покарать нечестивых. Надеюсь, он будет больше похож на Тора или Одина, а не на печального хиппи, повисшего на кресте. Переживем мы очищение огнем или нет, нам суждена слава на небесах. Или в Валгалле. Или еще где-то. Детали разнятся.

На парковке Святого Возвращения было примерно пятьдесят кричащих людей, все при полном параде. Они пятились вверх по улице, медленной волной.

Я не видел, что именно их напугало, но у меня появилась прекрасная мысль.

Я срезал по правой полосе, задом заехал на парковку, а потом в парк. Остановился в десяти ярдах от толпы и выпрыгнул из машины, не заглушив двигатель. На этот раз я взял с собой мой любимый АК – Урсулу, названный так из-за русского происхождения.

Почти все женщины были в черном. Они визжали, пока я пробивался сквозь толпу. Мужчины тоже не особо сопротивлялись. Через двадцать секунд я оказался на месте.

И, о божечки, там был он.

Я узнал пастора Люка сразу, хотя первое, о чем подумал, это: «Как на себя-то не похож!» С потекшим посмертным гримом, свежей кровью и мясом, размазанными вокруг рта – будто двухлетка, заляпавшийся шоколадным тортом, – преподобный напоминал кошмарный манекен из старого фильма ужасов и шел, судорожно подергиваясь. Во взгляде его царила мертвая ночь.

Я уж и забыл, что он умер на прошлой неделе, хотя мельком слышал об этом. Даже пошутил тогда: «Похоже, до Христа он добрался раньше, чем тот до него».

Но пастор был тут, и Христос ничего не мог с этим поделать. Кровь на руках пастора казалась такой же густой, как и у рта. Думаю, он был не единственным трупом на этих похоронах.

За ним следовали два перепуганных парня: семенили, но боялись наброситься. Стоило мне достать Урсулу, как их глаза сделались еще шире. Когда я направил ствол преподобному в лицо, они благоразумно пригнулись в разные стороны. А вот пастор Люк не внял. В его мертвых глазах я был лишь ходячим мясом.

«Эй!» – заорал я так, чтобы все услышали, а потом пару раз выстрелил поверх пасторовой головы, и тут же развернулся, чтобы убедиться: никто ко мне не подкрадывается. Один попытался, но сразу же отвалил.

– Знайте: он не единственный выходец из могилы. За последние сорок минут я разобрался уже с тремя. Что бы это ни было, оно по всему городу. Может, и по всему миру.

Пастор Люк подошел уже слишком близко. Я это знал, но именно близость угрозы наполняла меня безумным восторгом.

Я повернулся к нему, поднял Урсулу и выстрелил прямо в сердце. Все закричали, потом замерли и заплакали, когда святоша не упал. Пошатнулся от пули и пошел дальше.

– Это не божье дело! – заорал я. – Это – козни дьявола! Скажите, что я не прав!

Я проделал еще три дыры в его груди. Пастора немного помотало, но он уловил направление.

– Вы это видите? – я оглядел их лица, залитые слезами или пустые от шока. Теперь Люк был менее чем в трех футах. Я ливером чуял его приближение.

Я развернулся, улыбнулся, переключил на стрельбу очередью, и превратил его череп в чашку горячего пудинга. Даже тогда потребовалось три секунды, чтобы злой дух оставил тело пастора Люка.

Толпа молчала, когда он осел на землю.

– Вот с чем мы столкнулись, – сказал я. – Вот, как теперь будет. Сатане не важно – злые мы или добрые. Но чем мы лучше, тем больше он хочет заполучить нас. А значит, чтобы победить, нужно бороться изо всех сил. Я еду в центр, к той мусульманской мечети, и объявляю Крестовый поход. Потому что если есть в мире что-то антихристианское – то это их гребаный джихад. А антихристианское – от слова Антихрист, я проверял.

Первые Истинно Верующие вышли из шока и приветствовали меня первым «аллилуйя».

– Хотите, чтобы Христос вернулся? Давайте его позовем! Покажем ему, на что мы способны.

Раздался рев. Толпа организовалась вмиг. У меня на глазах их лица озаряла святая сила веры.

– У скольких из вас есть оружие?

– У меня охотничья винтовка в грузовике! – выкрикнул шестидесятилетний старик.

– Дерьмо, а у меня три! – заорал пацан откуда-то сзади. – В багажнике.

– Круто! – провозгласил я. – Так едем в центр?

Именно тогда я стал королем с армией.

На пути к грузовику меня догнала та горячая крошка. Вот же черт! Молочно-белая малолетка, с огненно-рыжими волосами, в черном траурном платье, не оставлявшем простора воображению. Я сообразил, что на каблуках бежать неудобно, но она приложила все усилия.

– Еду с тобой, – сказала она. Это было не предложение, а вызов.

– Давай, – ответил я. – Только не тормози меня.

Она хихикнула:

– Чувак, я даром не торможу.

– Ладно, значит договорились, – я открыл для нее дверь как положено джентльмену и внезапно возбудился – хоть на стену лезь.

– У тебя есть оружие для меня, да, Джек?

– Джимми Джей, – сказал я. – Стрелять умеешь?

– Клянусь, я разнесу твою глупую голову, старина Джимми Джей.

– О, даже так? А как тебя зовут, милая?

– Как будто тебе не все равно.

Я рассмеялся. Она еще немного похихикала, и вызов был принят. Закрыв за ней дверь, я обошел помятое крыло, ловя на себе ее ясный взгляд через ветровое. Прошли месяцы с тех пор, как я в последний раз трахался – тогда Джемин поймала меня с той официанткой и оставила куковать в одиночестве. А теперь я чувствовал, будто Иисус и счастливый эльф решили, что сегодня – Национальный день Джимми Джея Бакстера.

Едва я запрыгнул внутрь, она взяла пинту «Джека» и спросила:

– Можно?

Я кивнул, пристегнулся и дал задний ход, чиркнув колесом по асфальту. Мы выехали на Стандарт прежде, чем она открутила крышку.

– Прекрасно! – завопила она, сделав большой глоток, а потом протянула бутылку мне. Я отмахнулся. Мы ехали на красный свет на шестидесяти. Машин почти не было. Еще один дар божий. Мы были в пяти минутах от цели.

Она выпила еще, а потом включила музыку. Олдскульный «Северный Гром», детка. Рожденный ненавидеть. Я не мог поверить, что не додумался врубить его прежде. Музыка бьет в голову – милю за милей, без остановки. Прекрасно. Дико, безумно и правильно. Музыка полностью передавала мое настроение, выражала все, что я хотел сказать.

Малолетка покачивала головой на соседнем сиденье, отдавшись ритму. Безумно меня заводила.

Когда она в следующий раз протянула мне бутылку, я крепко к ней приложился, прямо перед светофором, и едва разминулся с «Чарджером», который бешено сигналил и свернул в последнюю секунду.

Дорога была спокойной, кроме последних двух кварталов. Мы увидели пробку на Мейн, и я свернул налево, на боковую улицу, чтобы проехать до следующего перекрестка. На нем тоже был затор.

Она выключила музыку, пока я искал место для парковки. Единственное свободное место украшало изображение красного гидранта пожарников.

– Пусть горят! – сказал я, паркуясь.

Она смотрела на меня. Я чувствовал ее взгляд, полный скрытого смысла, он обжигал. Как если бы у меня был ответ на какой-то вопрос – например, вариант ответа на вопрос, давно ее мучивший.

Я выключил мотор, сделал глубокий вдох, заполнивший тишину, где только что звучал «Северный Гром». Внезапно ее рука скользнула мне на бедро. Другой она взяла меня за подбородок, приблизив мое лицо к своему.

– Джимми Джей, – промурлыкала она, в то время как моим членом можно было взломать Форт Нокс, – мне нужно немного огня, прямо сейчас.

Я всегда думал, как это – трахаться, зная, что это в последний раз: вот-вот упадет комета, или начнется война, или взорвется ядерная бомба, или произойдет еще что-нибудь. Будет ли этот последний трах абсолютным итогом и кульминацией секса в твоей жизни, воображаемого и реального? Соберется ли вся твоя растраченная сексуальная энергия в одну точку, как лазерный луч, приведя к бомбическому оргазму?

Мы перешли назад. И там, посреди Армагеддона, я скажу вам, было все это и даже больше. Мы трахались, будто у нас не было будущего; думаю, по большому счету, его действительно не было, и если ее закатившиеся глаза и конвульсии что-то значили, она кончила так же бурно, как и я.

Через пятнадцать минут на подгибающихся коленях мы вернулись в мир. Она выглядела потрясающе с патронташем на траурном платье, приподнимающем ее грудь, и с М-15 в руках. Черные туфли на шпильке, рыжие волосы и полуавтоматичесая винтовка, чуваки. Все, что ей было нужно – эсэсовская фуражка и свастика на трусиках, тогда я был бы ее навек.

– Ты когда-нибудь скажешь, как тебя зовут? – спросил я.

– Всему свое время, ты знаешь, – сказала она, поигрывая обоймой. – А сейчас давай подстрелим несколько мудаков.

Я не мог с ней не согласиться.

Причина пробки стала ясна, едва мы повернули за угол, и впереди показались башни мечети. Машины были повсюду, насколько хватало глаз, а тротуары заполонили обезумевшие пешеходы, источающие панику. Я направился прямо к сердцу затора, пробираясь среди автомобилей. Это был самый короткий путь, и она следовала за мной. На этом параде открытого ношения оружия для двоих зеваки, с которыми мы сталкивались, уступали нам путь, едва увидев, что у нас в руках.

Толпа за машинами, у выезда на дорогу, была пожиже. Всего лишь несколько человек мешали движению. Все белые, все вооружены. Все, кто приехал раньше, зная, что день настал.

Никто из них не смотрел в нашу сторону.

Все они целились в мечеть.

Тогда я увидел кольцо неверных с пулеметами, направленными прямо на нас.

Полагаю, я и понятия не имел, как много на свете ненавистников белых и сколько у них оружия. «Черные пантеры»[33] уже жили в городе, разъяренные и готовые защищать всех понаехавших из пустыни ниггеров, которых мы впустили, когда Дядя Сэм пригласил цвет мирового терроризма в страну на свою сахарно-либеральную задницу. Я привык к митингам оппозиции, блеющей: «Вы просто нас не понимаете!», неустанно ведущей работу, чтобы подорвать и уничтожить нас изнутри. Но совсем другое дело – увидеть сорок стволов, направленных прямо на тебя. Сорок врагов, глядящих на тебя сверху вниз. Я даже пожалел, что не завалил того ниггера у винного магазина. Ведь у него был точно такой же взгляд. Если бы у него оказалось оружие, я бы валялся трупом на обочине Эльдорадо. Нисколько в этом не сомневаюсь.

– Срань господня. Началось! – рыжулька засмеялась за моим плечом; от грохота я едва ее слышал.

Между белыми христианами и языческой ордой было добрых тридцать ярдов, неверные орали как резаные. Машины, зажатые между нами, больше не сигналили: стояли пустые – водители и пассажиры убрались с линии огня. Думали о страховке на случай пули. Каждый выбрал сторону. Солнце играло на значках белой силы. Люди подбадривали меня, изрыгали проклятия, читали восемь речевок разом, и лишь некоторые из них – на английском. Голова шла кругом.

А потом толпа слева от меня расступилась, и мертвое транссексуальное нечто проковыляло в образовавшуюся брешь.

Я не уверен, было оно черным или белым, поскольку видел только красное, повсюду – от лодыжек до черепа. У него были длинная борода, коротенькое платье, клевые сиськи и широкие плечи. За собой оно тащило табличку с пикета со словами ДЕЛИТЕСЬ РАДОСТЬЮ, написанными разноцветными буквами и заляпанными свежей кровью.

С секунду оно глядело на меня, абсолютно мертвое. Потом повернулось ко мне спиной, устремив пустой взгляд на исламистскую орду, и снова посмотрело в мою сторону, как будто не могло припомнить, на чьей же оно стороне. Честно говоря, ни на чьей. Если у нас и есть что-то общее с гребаными мусульманами, так это факт, что мы не в восторге от педиков. Они – самые настоящие отщепенцы. Ни одна религия, ни один бог не хотят иметь с ними дел.

Когда оно наконец приковыляло к нам, я выдвинулся вперед, с Урсулой в руках. Сделав этот шаг, я почувствовал себя единственным человеком на земле. А когда прицелился, ощутил, что способен уничтожить любого, кто пятнает собой белую расу, любого – одним выстрелом.

Это было самое прекрасное чувство в моей жизни.

Я нажал на спусковой крючок, и мир взо-рвался огнем, еще до того как он/она/оно исчезло из вида, с ошметками вместо лица. Я услышал, как пуля просвистела над ухом, и рассмеялся, сея смерть в ответ. Сконцентрировался на «пантерах» у дверей мечети. Видел, как один из них осел на землю, прошитый очередью. Дюжина других еще боролись, стволы изрыгали огонь. И тогда мои легкие выплюнули восемь пуль – на груди расцвели кровавые дыры.

Меня подстрелили не спереди. Сзади.

Тротуар приблизился слишком быстро, а ремня безопасности на этот раз не было. Я упал лицом вниз, и мир погрузился во тьму.

Потом я лежал и смотрел на небо в кружеве белых облачков. Но черная зловещая туча напирала со всех сторон, подползала к ним ближе и ближе. Боль была невероятная, а шок похож на просроченное обезболивающее.

А потом моя Королева Судного Дня наклонилась ко мне, с еще дымящимся М-15. Ткнув в щеку раскаленным стволом, развернула мне голову. Убедилась, что я весь внимание.

– Спасибо за пушки, ты, тупой фашистский отброс, – сказала она. – И нет, тебе моего имени не узнать.

А потом она спустила курок.

И я умер.

Отправила прямо к Иисусу или Одину, или еще к кому-то, кто наконец за все мне воздаст. Похоже, впереди целая вечность.

Как я уже говорил: конец света будет таким, каким вы его сделаете. Но, сказать по правде, финал меня разочаровал.

И, боже всемогущий, как жарко!

Джон Доу

Джордж Э. Ромеро

Джордж Э. Ромеро – соавтор сценария и режиссер фильма «Ночь живых мертвецов», автор сценария и режиссер фильмов «Рассвет мертвецов», «День мертвецов», «Земля мертвых», «Дневники мертвецов» и «Выживание мертвецов». Среди других его работ – в качестве сценариста, режиссера или и того и другого – «Безумцы», «Время ведьм», «Мартин», «Рыцари-наездники», «Обезьяна-убийца», «Сказки с темной стороны», «Вышибала» и другие. Считается создателем зомби-жанра (хотя до сих пор не выносит этого слова!).

В первые месяцы двадцать первого века, еще до террористических атак, случившихся одиннадцатого сентября, большинству госпиталей, центров ухода за больными и отделений полиции в США (а именно – наиболее продвинутым из них, что обзавелись компьютерами) было предписано подключиться к сети ССДН – сбора статистических данных населения. Эта информационная система получала и мгновенно передавала сведения в подразделение Бюро переписи населения, известное как АМПД – Американская модель происхождения и демографии. И когда где-нибудь на территории страны кто-нибудь рождался или умирал, то доктор, медсестра или регистратор – смотря кто работал с этой сетью в том или ином месте, – просто щелкал мышью, отправляя статистику прямиком в ССДН.

В ночь, когда умер Джон Доу[34], номер его дела в ССДН, 129-46-9875, подтвердился в системе дважды. Первоначально его внесли в реестр в католическом госпитале Архангела Михаила в Сан-Диего, штат Калифорния. Вторая запись – из-за которой этот случай и стал особенным – появилась спустя почти три с половиной часа в отделе судебно-медицинской экспертизы округа Сан-Диего. В ССДН она попала в 22:36, но оставалась незамеченной еще сорок восемь часов, пока статистики из департамента не начали выявлять нарушения во внесенных за последние дни записях.

Оказалось, что в эти сорок восемь часов были получены тысячи похожих записей. Статистики приступили к изучению случая Джона Доу, только когда им понадобилось определить время начала этого явления. Несмотря на всю сложность системы, ССДН не умела автоматически упорядочивать записи по дате и времени. Это приходилось делать вручную. Карточка Джона Доу – сохраненная во временной папке «Новички» – была самой ранней из всех, что обнаружились в системе. Может, существовали и еще более ранние случаи, но их статистики просто не нашли потому, что прекратили их поиск.

Уже через четыре ночи – четыре ночи после смерти Джона Доу, когда все и началось, – в ССДН осталось лишь двое мужчин и одна женщина. Они сидели там совсем одни, работая круглосуточно, героически – или, скорее, просто упрямо, – цепляясь за идею, что их работа имеет какое-то важное значение.

Спустя еще сорок восемь часов казалось, что уже ничто не имеет важного значения. Один из мужчин, Джон Кэмпбелл, выключил свой компьютер, ушел домой и там пустил себе пулю в голову. В конце седьмой ночи второй мужчина, Терри Макаллистер, сделал последнюю запись в своем журнале. Она гласила: «Всех с Рождеством и всем спокойной ночи», и это было вполне уместно, ведь до Рождества оставалось всего две недели. Затем они вместе с женщиной, Элизабет О’Тул, оставив компьютеры включенными, в последний раз покинули свой офис, завалились в квартиру мужчины в Джорджтауне, выпили две бутылки «Дон Хулио»[35] и самозабвенно протрахались до восхода восьмого дня.

В 6:20 утра Элизабет О’Тул отправила имейл двоюродному брату, который был священником. Покаявшись ему в грехах, она сообщила, что собирается со своим спутником попытаться покинуть Вашингтон. Сообщение заканчивалось словами:

Мы можем не уйти далеко. Наверное, я тебя уже не увижу. Я даже не знаю, можешь ли ты еще это читать. Надеюсь, что да, и надеюсь, Господь примет эту мою виртуальную исповедь. Я пыталась прочитать молитву о прощении, но не помню всех слов. Отпусти мне грехи, если сможешь.

Мне кажется, это конец света. Пока.

Твоя любящая сестра Бет.

В ССДН случай Джона Доу внес Луис Акоселла, помощник судмедэксперта Сан-Диего. Поступивший субъект не имел при себе удостоверения личности. Никто не знал, как его звали. Шестидесяти с лишним лет, бездомный, он попрошайничал на Мишей-Бэй-Драйв, когда его спугнули резкие звуки, напоминающие взрывы петард. Старый грузовой фургон с символикой парка аттракционов «К югу от границы», давая крен, выскочил из-за угла с патрульной машиной полиции Сан-Диего на хвосте. Контрабандист, сидевший на пассажирском сиденье фургона, высунулся в открытую дверь и стрелял по преследователям из «узи». Фургон отклонился от курса, раздался дикий свист пулеметной очереди. Семь пуль попало в окно закусочной, где продавали тако. Четыре – в Джона Доу: в бедро, в живот, в левое плечо и в шею. Бездомный мужчина упал на тротуар и попытался закричать, но из-за ранения в шею его крики больше напоминали свист выходящего пара.

Фургон врезался в телефонный столб. Затем появились еще две полицейские машины, и завязалась перестрелка. Два полицейских были ранены, один из них – тяжело. В фургоне, как оказалось, ехало шесть мексиканцев, два контрабандиста и четыре нелегальных мигранта – все мужчины. В итоге четверо были убиты, причем каждый получил более чем по двадцать пуль из полицейских пистолетов, двое – пойманы живыми.

Луис Акоселла по чистой случайности как раз наслаждался галисийским супом в закусочной, когда там разбилось окно. И как только стрельба завершилась, он выскочил на улицу. Когда он нашел Джона Доу, тот еще хрипел. Акоселла подбежал к своей машине за аптечкой. Ко времени, когда он вернулся, первая из трех «скорых» уже прибыла и хрипы раненого прекратились.

Акоселла посмотрел на часы. Было пять минут седьмого. Если бы Джон Доу умер, то это случилось бы в пределах последних трех минут. Согласись Акоселла заполнить бумаги, временем смерти он, вероятно, указал бы 18:04. Но он не стал заполнять никаких форм. Ни одно из ранений мужчины не было похоже на смертельное. Акоселла считал, что если раненого срочно доставить в хороший госпиталь, то есть шанс его спасти.

Главный детектив посмотрел доктору в лицо и сказал:

– Он мертв, слышишь? И это твои его убили!

– Мои? – Акоселла постарался изобразить невинное изумление, хотя в точности понимал, что имелось в виду.

– Черт, Хосе[36], – детектив ничуть не пытался скрыть своей мысли. – Они убили его. Не мы. Они! Койоты[37]. И мы рассчитываем, что ты это докажешь, понял? А не докажешь – жопа у тебя будет красная, как у твоего папки в детстве.

Акоселле хотелось убить детектива – просто взять его за шею и задушить, но он никогда не показывал своего раздражения. Время еще не пришло.

– Я считаю, его еще можно спасти, – быстро проговорил он. – Если мы поторопимся.

Вокруг собрались люди, которые все слышали, так что детектив был вынужден вызвать еще одну «скорую», хоть и проделал это с явной неохотой. Та, наконец, прибыла – без мигалки. Фельдшеры подняли Джона Доу и увезли в ближайший госпиталь – Архангела Михаила. Акоселла понимал, что было уже слишком поздно.

Он заставил себя быть с детективами вежливым, но когда возвращался со своей старой аптечкой к машине, пнул лежащую на улице бутылку «Короны»[38], воскликнув:

– Чертовы гринго!

Он знал, что вскоре придется проводить вскрытие. И знал, что увидит Джона Доу еще по крайней мере однажды.

В 20:22 Акоселла сидел в своем кабинете в окружном морге. Он только что закончил кое-какую бумажную работу, что оставалась недоделанной, и с некоторой горечью взглянул на плакат на стене с надписью на латыни: «HIC LOCUS EST UBI MORS GAUDET SUCCURRERE VITAE» – «ВОТ МЕСТО, ГДЕ СМЕРТЬ ОХОТНО ПОМОГАЕТ ЖИЗНИ». В этот момент зазвонил телефон.

Интерн сообщил ему, что в «неотложке» госпиталя смерть бездомного мужчины констатировали в 19:18.

– Ну интерн! – выплюнул Акоселла, со стуком опуская трубку своего пятидесятилетнего телефона с дисковым набором. Он знал, что Джон Доу умер в 18:04. Затем, вновь подняв тяжелую трубку, набрал знакомый номер.

– Нытик! – упрекнула по телефону своего шефа Шарлин Рутковски – друзья звали ее Чарли.

– Это потому, что тебя здесь нет.

– Дай мне передышку, я и так всегда на месте. Ты что, шутишь, что ли?

Чарли была в Бронксе настоящей секс-бомбой. Живя в Паркчестере[39], неподалеку от Уайтстоунского моста, она обладала телом Мэрилин Монро и интеллектом Джуди Холлидей. Пусть Джуди Холлидей и не была так глупа, как прикидывалась[40].

– Ты постоянно ноешь, – не унималась Чарли. – Тебе это доставляет удовольствие.

– Потому что ничего – ничего! – меня не радует. Во всяком случае так часто, как хотелось бы. Если ты любишь, скажем, икру, фуа-гра, «Шато Латур», то получаешь удовольствие всего раз, два, ну может, три – и с большими перерывами. Кубанская сигара, скрученная на женском бедре… собственно, секс… может, раз в год! Секрет жизни, полной удовольствий, лежит в том, чтобы находить их в том, что можешь иметь как можно большее число раз. Раз в день. Несколько раз в день. Вот что бы это могло быть?

– Не знаю, – она помолчала. – Я писаю несколько раз в день.

– Ну, мочеиспускание – это, конечно, достаточно приятное занятие, к тому же задействующее самые интимные части тела. Но помимо того, каждый день – каждый божий день – мы сталкиваемся с вещами, которые кажутся нам, мягко говоря, раздражающими. Поэтому если мы хотим жить с удовольствием, то надо научиться находить это удовольствие в неудовольствии!

– Ладно, и что доставляет тебе неудовольствие сейчас?

– Интерн. Чертов интерн! Как можно было констатировать смерть с опозданием больше чем на час?

– А ты откуда знаешь, что на час?

– Потому что я был там, когда беднягу подстрелили!

– Да ладно!

– Говорю тебе, я там был!

– Так что же… его поздно привезли?

– Да. Слишком поздно, – он вспомнил место преступления. – Просто они были старше по званию. Представляешь, какой-то мудак-детектив выше судмедэксперта?

На самом деле Акоселла слегка кривил душой – точнее, выпендривался перед Чарли. В душе он не винил детективов в том, что произошло. Он винил лишь себя за собственную слабость, но признаться в ней Чарли не был готов.

Он открыл ящик в столе и, пошарив в нем, нашел старую пачку «Мальборо». Достал одну помятую сигарету, затем пошарил еще, пытаясь найти зажигалку.

– Ты что, опять начал курить? – Чарли догадалась по звукам.

– Нет, ничего я не начал. Просто хочу выкурить сигарету. Всего одну. Если найду, чем ее зажечь.

Наконец он обнаружил старый коробок спичек. Попытался зажечь одну – та сломалась пополам. Попробовал вторую – головка отвалилась. Третья оставила след на коробке, но так и не вспыхнула.

– Господи Иисусе, – запричитал он. – Раньше же получалось! Коробок спичек! Раньше их делали по-другому. Лучше делали. Наверное, зажмотились или еще чего. Наверное…

Его проповедь оборвалась в тот момент, когда четвертая спичка загорелась. Акоселла быстро, судорожно поджег свою «Мальборо» и сделал глубокую затяжку. У него сразу же закружилась голова.

Не затягиваясь второй раз, он опустил горящий кончик сигареты во вчерашний кофе и швырнул ее в мусорный ящик.

– Черт! – проговорил он, а потом повторил, более громко и сердито: – Черт!

После этого, немного успокоившись, вернулся к тому, что его беспокоило сильнее всего.

– Так вот, я не думаю, что тот мужик был мертв. По крайней мере, когда я в первый раз к нему подбежал. Ранения не были смертельными. Я правда считаю, что его можно было спасти!

Шарлин работала у Акоселлы препаратором.

Ей нравилось, как это слово звучало по-английски – diener. Она считала, что его произношение похоже на французское. И иногда произносила неправильно, как «дийенэ», что, в понимании ее не слишком склонного к аналитике ума, придавало ей некоторую значимость. Акоселла не говорил ей, что происхождение слова на самом деле было немецким, а не французским, и имело значение «слуга». Он знал, что если назвать Чарли слугой, ей это ничуть не понравится.

Луис рассказал своему препаратору, что случилось в тот день возле закусочной, как власти настояли на вскрытии и как ему пришлось выйти из-за этого на работу. Она переживала, как переживала бы любая секс-бомба из Бронкса, особенно если у нее было золотое сердечко… а сердце Шарлин весило все двадцать четыре карата.

– Так что ты собираешься делать? – спросила она. – Ты же не хочешь лезть в эти неприятности. Я-то уж точно не хочу быть здесь с тобой, но мне автоматически придется. В одиночку-то здесь делать нечего, правильно я говорю?

Было 21:42, когда позвонили в дверь: привезли тело. Не прошло и трех минут, как два фельдшера, беспрестанно жующие жвачку, вкатили Джона Доу в прозекторскую, небрежно бросили его на металлический стол и, забрав свою каталку, удалились.

– Чарли? – позвал доктор.

Препаратор вышла из умывальной.

– Он, э-э… он здесь, – сообщил доктор.

– Да вижу, – отозвалась Шарлин, свежая и готовая к работе. Она начала вынимать острые инструменты из металлических шкафчиков.

Обычно труп сначала фотографировали в одежде, в которой он умер. Но из госпиталя Архангела Михаила его привезли голым, так что он таким и лежал, когда Чарли управлялась с цифровым «Пентаксом», снимая с разных ракурсов – спереди, справа, слева. Затем тело следовало положить на живот, чтобы сфотографировать спину. Акоселла помог перевернуть его, а Шарлин проделала все остальное.

Стол, на котором лежало тело, одновременно служил весами. Джон Доу весил сто восемьдесят шесть фунтов[41].

Они сняли остальные мерки. Сделали рентген.

Чарли выполняла такие обязанности уже более шести лет. Повидала сотни трупов, но до сих пор боялась оставаться с мертвым телом в закрытом помещении.

Ей часто снился один и тот же кошмар. Вначале она всегда находилась в каком-нибудь другом месте – в офисе, в супермаркете, в гостях у друзей. Потом входила в дверь, и далее все развивалось по одному и тому же сценарию. Точь-в-точь – за исключением пары мелких деталей, которые изменились со временем.

Она входила в прозекторскую. Там всегда стояла густая темнота – освещена была лишь середина помещения, где на секционном столе лежало мертвое тело. Тело каждый раз было одно и то же – мужчины, одетого в смокинг. Лицо его всегда казалось смутно знакомым, но во сне Шарлин никак не могла его узнать, по крайней мере сразу. Над столом всегда светила яркая хирургическая лампа, вызывавшая в памяти какой-нибудь осветитель сцены. Благодаря ее свету труп сиял, словно бесформенное солнце посреди космической тьмы.

Спящая, она не сразу понимала, что помещение наглухо заперто. Там не было ни окон, ни дверей – даже той, через которую она вошла. Ни единого выхода. (После того, как это приснилось ей с десяток раз, она больше не пыталась найти его, помня, что это бесполезно. Это была первая из мелких деталей, которые со временем изменились.)

Труп всегда сначала говорил, а потом двигался.

– Привет, Шарлин, – обращался он к ней тихим, приятным голосом. – Потанцуем? – и затем садился на своем столе.

Шарлин тут же начинала метаться по комнате, стучать по стенам, пытаясь найти что-то, хоть что-нибудь – например, скрытый шов, который ей удастся разорвать. Она искала лихорадочно, но тщетно, и при этом оглядывалась через плечо и видела, как труп спускает ноги на пол. Видела, как он на них становится. Видела, как он начинает ковылять ей навстречу – медленно, неуверенно, как человек с атрофированными мышцами.

В итоге Шарлин всегда оказывалась зажатой в углу. Про себя она думала: «Как глупо! В следующий раз я это запомню. Нужно будет выбраться на середину комнаты. Если окажусь в углу, он всегда будет меня находить. А если быть в середине, я смогу убежать и он меня не достанет».

Она пыталась сбежать…

И всегда опаздывала лишь на мгновение.

Труп оказывался совсем рядом, в нескольких дюймах от нее.

– Потанцуем? – говорил он и с улыбкой протягивал ей руку.

Нет. Это была не улыбка. Или была – лишь какое-то мгновение. Затем она превращалась в злобную гримасу. А еще через мгновение вновь становилась улыбкой.

И эта метаморфоза – улыбка, гримаса, снова улыбка – пугала Шарлин сильнее всего в этом кошмаре. Едва труп становился на ноги, едва начинал тащиться к ней, она знала, что вскоре настанет этот ужасный момент, когда он скажет ей: «Потанцуем?»

Когда прошел год, в течение которого кошмар снился Шарлин по меньшей мере раз в месяц, она как-то зашла к матери и присмотрелась к висящей в гостиной картине, на которой был изображен Иисус. Шарлин повернула голову чуть влево, затем чуть вправо. Картина менялась. Тонкие пластиковые жилки под одним углом показывали Иисуса благодушным, почти улыбающимся, но стоило сместиться на три дюйма влево или вправо – и он начинал истекать кровью в агонии.

Картина висела на своем месте еще до рождения Шарлин. В детстве она проходила мимо нее тысячи, сотни тысяч раз, и очарование картины пропало еще прежде, чем Шарлин исполнилось три года. Сама же картина была забыта задолго до того, как Шарлин повзрослела, задолго до того, как она стала препаратором. Но очевидно, произвела достаточно сильное впечатление, чтобы застолбить за собой главную роль в самом популярном ее кошмаре.

Как только она обнаружила эту связь, как только поняла, что перемена в лице трупа служила фактически повторением той старой картины с Иисусом, эта часть кошмара стала уже не такой пугающей. Это было второй деталью, которая изменилась со временем. Остальная часть сна оказалась запечатана в отдельной зоне ее сознания, где преследующий ее труп никогда не менялся и никогда не становился менее страшным.

А в конце, перед самым моментом, когда Шарлин с ужасом просыпалась, когда труп оказывался в нескольких дюймах от нее, она наконец узнавала знакомое лицо.

Это был Фред Астер[42].

– Потанцуем?

Мать Шарлин, Мэй Рутковски, по-прежнему жила на Гранд-Конкорс[43], и старая картина с Иисусом по-прежнему висела на стене, когда Шарлин рассказала ей о своем сне.

– И чего ты все это не бросишь? – спросила ее мать. – Зачем далась тебе твоя документалистика?

– Криминалистика.

– Чего ты ее не бросишь, раз у тебя от нее кошмары?

– Она приносит хороший заработок, – ответила Шарлин, наливая себе еще бокал мятного ликера – единственной выпивки, что имелась в доме матери. – Это моя работа, понимаешь? Помнишь Кэрол Спрингер? Которая стала стюардессой? Она мне рассказывала, что кошмары снились ей каждую ночь. Как будто ее самолет падал – каждую ночь! А самое страшное, что происходит со мной, – Фред Астер приглашает меня потанцевать.

– Мне всегда нравился Фред Астер, – проговорила Мэй слегка мечтательно.

– А мне нет, – ответила Шарлин. – Как по мне, он кажется немного… – она сделала паузу, отпила зеленого напитка, – …немного похож на мертвеца.

К 22:17 процесс вскрытия Джона Доу был в самом разгаре. Чарли добросовестно выполнила необходимый Y-образный разрез, от плеч к середине груди и вниз к области лобка. Крови практически не было, по крайней мере на виду.

Мертвое сердце не бьется. Секс-бомба из Бронкса явно была не в своей тарелке, раздвигая мягкие ткани груди Джона Доу. Это напоминало распахивающиеся двери салуна. Кости, что были внутри, походили на покрытое соусом каре из свинины, которое готовят в «Деймонс».

Джон Доу был достаточно стар, чтобы его хрящи стали превращаться в кость. Чарли использовала серрейторный нож, по сути представлявший собой маленькую пилку, чтобы разрезать хрящи, соединяющие ребра с грудиной. Это позволило ей добраться до грудной клетки и приступить к ее изучению. Очень скоро она обнаружила кое-что, что было у Джона Доу явно не с рождения.

– Господи, – произнесла она, доставая это пинцетом. – Пуля.

– Ранение смертельное? – спросил доктор.

– Не-а. Попала в ребро. Неделька в больнице, немного обезболивающего, и его можно было бы отпускать. Что мы вообще тут ищем?

– То, что его убило.

– Не то место, не то время. Невезение. Городские реалии.

– Хм-м, – Акоселла записал что-то в блокнот с отрывными листами. Он был уверен, что это была не та пуля, что оборвала жизнь Джона Доу, так что не возражал, когда его препаратор взяла на себя эту роль обвинителя.

Для себя он обычно оставлял рукописные заметки. Реже – когда на голове у него было специальное пластмассовое крепление – нажимал на кнопку маленького микрофона и проговаривал наиболее важную информацию вслух. По беспроводному соединению слова передавались на компьютер, стоявший на столе возле одной из стен комнаты. Система распознавания речи переводила эти слова в читаемый текст. И тот уже передавался по утвержденному списку городских и окружных ведомств, становясь официальным отчетом судебно-медицинской экспертизы.

Система распознавания речи должна была облегчить работу патологоанатома, но на деле была, мягко говоря, несовершенной. Акоселла знал, что как только вскрытие будет закончено, а труп приведен в порядок и положен в холодильник, ему придется сесть за вычитку текста. И нельзя сказать, что занятие это было таким уж бесполезным: большинство распознанных текстов получались верными лишь процентов на восемьдесят. Вот и в эту ночь, пока Шарлин проводила «мокрую» работу, Акоселла, педантично следуя заведенному порядку, надел микрофон и время от времени что-то в него проговаривал.

– Белый мужчина, – начал надиктовывать он. Затем убрал палец с кнопки микрофона и сказал Шарлин: – Интересно, что там получилось? «Спелый морщина»? Ох уж эти компьютеры, скажу я тебе.

– Ты же говоришь с акцентом, чего ты хочешь?

– Неправда!

– Ну как же неправда? Вот скажи: «Черт побери!»

– Что?

– Не спорь, просто скажи: «Черт побери!»

– Ладно. Шьерт побьери!

– Ну вот, видишь?

Она была права. Он говорил с акцентом, пусть и легким. Латиноамериканским акцентом. Просто никогда его не замечал.

– Да это ты у нас с акцентом! – воскликнул он. – Вот сама скажи: «Черт побери».

Чарли сказала; как выяснилось, у нее тоже был акцент.

– Нью-йоркский, – доктор обвиняюще показал на нее пальцем, будто уличив во лжи. – Ты все время говоришь с нью-йоркским акцентом!

– Значит, мы оба говорим с акцентом, – сказала Шарлин. – Вот машина и не может понять, что мы говорим. Но к черту машины. Вот тебе когда-нибудь было тяжело понять, что я говорю?

– Никогда, – он дружелюбно посмотрел ей в глаза. – Со всеми остальными, почти всеми, приходится догадываться, о чем речь. С тобой – никогда.

Шарлин потешила себя надеждой, что это был своего рода комплимент. Может, даже больше чем комплимент.

Тогда доктор и зажал кнопку микрофона и продиктовал для отчета: «Белый мужчина». Прежде чем продолжить, отпустил кнопку и сказал Шарлин: – Интересно, что там получилось?

Электронный мозг записал: «зрелый лещина». Позднее, когда Акоселла продиктовал слово «окклюзия», программа распознала его как «конфузия».

Но ни о чем из этого доктор не узнал. После 22:36 у него уже не выдалось свободной минуты на то, чтобы проверить текст. Собственно, не выдалось свободной минуты уже ни для чего.

Кроме попыток выжить.

Сорок восемь часов спустя распознанный машиной текст речи Акоселлы, завершившейся невнятным бормотанием в микрофон, достиг компьютеров ССДН. Терри Макаллистер, Элизабет О’Тул и Джон Кэмпбелл, еще не ушедший, чтобы застрелиться, оказались в затруднении, пытаясь его разобрать.

И все же они могли сказать наверняка, что этот безумный отчет из Сан-Диего представлял собой рассказ очевидца феномена, о котором за последние два дня, по данным системы, было сообщено 300 642 раза. Они не были точно уверены, что в Сан-Диего произошел первый такой случай, но они продолжали искать. По крайней мере, двое из них в следующие четыре дня после того, как Кэмпбелл исчерпал свои силы, до тех пор, пока Элизабет О’Тул не посмотрела на Терри Макаллистера и с дрожью не проговорила:

– Мне правда кажется, что это конец света.

– Если это так… то какого хрена мы с тобой тут просиживаем? У меня дома есть хорошая текила…

В первые сорок минут после прибытия тела Джона Доу в прозекторскую Шарлин Рутковски, секс-бомба из Бронкса, без труда извлекла из него еще две пули и несколько жизненно важных органов. Ее движения были такими уверенными и ловкими, что ее можно было принять за официантку в «Карнеги Дели» на Манхэттене. Легкое («Ваш сэндвич, сэр»). Почка («Ваш гарнир»). Печень, селезенка («Приправы за счет заведения»).

Она бросила пули в лоток, с помощью скальпеля срезала образцы органов, которые засунула в герметичные пакеты, а сами органы поместила в отдельные мешки для патологоанатомических отходов. Всего таких мешков было с дюжину, они висели открытые на проволочных скелетах. Наконец, она добралась до сердца.

– Подожди, – Акоселла оторвал взгляд от своего блокнота. – Еще не все.

– Почему? – спросила препаратор.

– В него выстрелили четыре раза. Нужно найти последнюю пулю. Либо место, где она вышла. Нужно доказать, что ранения не были смертельными и умер он не от них.

– Значит, мы здесь потому, что полиция хочет от нас определенного заключения – смерть от пулевого ранения.

– Я хочу доказать, что они ошибаются.

– Почему?

– Потому что хочу поставить их в неловкое положение. Позлить. Потому что они засранцы. Да какая вообще разница?

– Так-так, давай правду.

Акоселла посмотрел на нее.

– Потому что они никогда особенно не задумываются, – ответил он, не скрывая раздражения. – Чертовы детективы видят мексиканцев с пушками и сразу думают, что на них можно все повесить! А теперь хотят, чтобы я доказал их правоту! Я не знаю, кто застрелил этого мужика, но я знаю, что… я мог спасти его.

Акоселла убрал свой блокнот, подошел к секционному столу, взял скальпель и пробоотборник и принялся копаться в плоти Джона Доу. Вскоре он воскликнул:

– Ага! – и с помощью пинцета вытащил окровавленный кусок свинца из ткани чуть ниже левой лопатки Джона Доу.

– Прости, – извинилась Чарли. – Я должна была сама найти.

– Главное, что мы вместе ее нашли, – Акоселла изучил повреждение. – Несмертельное. – Затем поднес зажатую в пинцете пулю к более яркому свету и улыбнулся: – Такая мелочь убить беднягу не могла.

– Так что тогда ты думаешь? – спросила Шарлин. – Сердечный приступ?

– Похоже на то, – отозвался Акоселла.

– А больше-то и нечего, да? Раз все ранения несмертельны. А он старый, совсем не в форме. Да его и ребенок в хеллоуинском костюме мог бы до смерти испугать. А тут четыре пульки из «узи»? Ну уж нет! Сердечный приступ. По-любому.

– Либо мы оба правы, либо оба ошибаемся. Возможно, был шанс его реанимировать.

Они поработали над трупом еще минут пятнадцать или около того, пока Акоселла, осмотрев все повреждения, не пришел к заключению, что ни одна из пуль «узи» не стала причиной летального исхода. Тогда он дал Шарлин разрешение извлечь сердце, а сам вернулся к блокноту.

Когда она принялась за работу резекционным ножом, доктор нажал на кнопку своего микрофона и проговорил:

– Причиной смерти не являлось – повторяю, не являлось – пулевое ранение. Продолжаем осмотр сердца. Проверка наличия окклюзии. И кардиомиопатии, – он отпустил кнопку и проговорил тише, не для отчета – то ли самому себе, то ли Шарлин: – И не только левого желудочка. Тут может быть аритмогенная кардиомиопатия правого. Или врожденное патологическое состояние. Синдром Бругада.

Через несколько минут Чарли осторожно вынула сердце Джона Доу из грудной полости. Но не успела она положить сердце в лоток для изучения, как орган выскользнул у нее из рук и с шумом упал на пол. Она просто выпустила его. А затем чуть не лишилась и рассудка, когда выпотрошенный труп на столе начал шевелиться.

Сам по себе.

Акоселла тоже заметил движение.

– Иисусе, – пробормотал он едва слышным шепотом – скорее повинуясь рефлексу, чем из религиозных убеждений. Затем перекрестился и добавил, теперь более громко: – Madre de Dios[44].

– Сколько… – начала Чарли дрожащим голосом, – через сколько после смерти еще могут быть мышечные сокращения?

– Бывали случаи…

Он умолк, когда труп открыл глаза и, повернув голову на голос Акоселлы, уставился прямо на доктора. Из-под обвисших век смотрели мутные, будто покрытые слизью, глаза. Радужки, некогда имевшие цвет черного кофе, теперь напоминали своим оттенком мокко[45], разбавленный каким-то мертвенно-бледным молоком.

Акоселла стоял в семи футах от трупа, но мертвые глаза были сфокусированы на точке, находящейся намного дальше. Казалось, они смотрели сквозь доктора, на нечто маячившее на горизонте. Труп скорее не видел человека, а лишь ощущал его присутствие. Акоселла почувствовал что-то вроде пробежавшего по коже холодка, но куда более неприятное. Будто вместо крови в его венах вдруг оказалась ледяная вода.

– Это… это все на самом деле происходит? – спросила Чарли, и дрожь в ее голосе теперь стала еще сильнее. Акоселла не ответил. Зато ответил Джон Доу – по-своему. Он снова повернул голову, на этот раз привлеченный голосом девушки, и вперил в нее своей пустой взгляд.

«Потанцуем?»

Ничего подобного труп не говорил, но Шарлин все равно услышала это.

Убийство из милосердия

Райан Браун

Райан Браун – автор популярных романов «Притворяясь мертвым» и «Разморожен и сыт по горло». Он вырос в Техасе, а теперь живет в Нью-Йорке с женой и сыном.

Я должен написать обо всем, пока события еще свежи в моей памяти – особенно учитывая то, что я совершенно не уверен, что ждет меня в будущем… если у меня вообще есть будущее.

Меня зовут Марвин Уэтли, и полагаю, что начать стоит с самой сочной части повествования, когда я наконец добрался в сумерках до трейлера Пэм и ворвался в него, чтобы спасти ей жизнь и увезти ее прочь отсюда. Чтобы она стала моей раз и навсегда.

Мой взводный сержант назвал бы это «целью» или «миссией». Любое слово подойдет, учитывая, что за прошедшие двадцать четыре часа весь мир сошел с ума.

Хорошая новость заключалась в том, что Пэм была там, внутри. Плохая новость – ее лицо было полностью обглодано. Как и все конечности, кроме одной руки.

Надеюсь, вы простите меня за то, что я оставлю это без подробностей. Нелегко видеть, что от любви твоего детства остался лишь извивающийся на полу трейлера безликий торс, опознать который можно было лишь по окровавленной концертной футболке «Линэрд Скинэрд»[46] – я купил ее Пэм во время свидания на втором курсе.

Дня не прошло, как я вернулся из Вьетнама, а уже вынужден сражаться в очередной войне. И, мать его, на эту заварушку я точно не подписывался. Я повидал достаточно крови и кишок в дельте Меконга, но ничего похожего на это там не было. Там все было совсем иначе.

Я уже упоминал, что мертвые стали вчера восставать из могил? И принялись есть людей, что в свою очередь, заставляло других мертвых оживать, будто все это – какая-то странная эпидемия. Говорят, что причина в излучении одного из спутников Венеры или еще черт его знает в чем. Впрочем, это не важно.

Все, что я знал в тот момент, – Пэм наполовину съели: она превратилась в одну из этих оживших тварей, и явно набросилась бы на меня, чтобы сожрать, если бы у нее остались ноги, чтобы подняться с линолеума. Но все, что она могла, – это извиваться на полу бесформенной массой плоти.

Мое сердце разбилось на части. Мне хотелось рвать на себе волосы, переломать кучу всякого дерьма и кричать, пока мои связки не порвутся.

Но я солдат.

Я видел, как моих приятелей разносит взрывом на куски, и быстро научился в тех проклятых джунглях простой истине: вначале надо выжить, а реветь будешь потом.

Я слышал, что этих омерзительных тварей можно убить, лишь разрушив их мозг. Если бы у меня был пистолет, я бы сразу выстрелил ей в голову вместо того, чтобы позволить барахтаться в собственных внутренностях. Но пистолета у меня не было – так же как и времени придумать, чем еще можно избавить ее от мук, поскольку через открытую дверь я увидел тридцать (или даже больше) упырей, приближающихся к трейлеру своей медленной пьяной походкой.

Инстинкт выживания взял верх.

Переступив через Пэм, я подошел к маленькому окошку над виниловым проигрывателем и увидел, как они приближаются с другой стороны. Трейлер был окружен.

Я вернулся на кухню и начал рыться в ящиках стола, надеясь найти хоть что-то, похожее на оружие. В этот момент я почувствовал, как кто-то схватил меня за лодыжку.

Пэм. Она смогла проползти по полу и схватила меня единственной оставшейся рукой. Я дернул колено вверх, вырвав ногу из ее хватки, прежде чем она бы вгрызлась в нее зубами. Затем я выхватил из ящика разделочный нож и спрятался в углу трейлера, принявшись лихорадочно обдумывать сложившееся положение и то, как мне из него выпутаться.

Меня приводил в ужас вид того, во что превратилась Пэм, но еще больше меня пугала перспектива кончить так же, как и она – превратиться в «немертвого».

Спасибо – плавали, знаем. Я целый год провел, барахтаясь в забытой богом Дельте, уставший, голодный и промокший до нитки – так далеко от дома, что иногда уже казалось не важным, подорвешься ты на следующей мине-ловушке или нет. Тогда я уже был близок к тому, чтобы стать «немертвым» – так близок, как никогда больше. И, черт возьми, я абсолютно уверен, что не хочу превратиться в заляпанного кровью упыря, жаждущего человеческой плоти.

Такая судьба сама по себе не могла понравиться, но у меня была еще более серьезная причина выжить: я должен был заставить того ублюдка ответить за то, что я не смог вовремя добраться до своей девушки и спасти ее. Но об этом позже.

Я подумал, что могу зарубить одного или двух упырей разделочным ножом, а потом, возможно, сломать ножку стула и, используя ее как дубину, избавиться еще от нескольких. Но проблема в том, что их все равно оставалось слишком много.

Шансы на успех стремились к нулю.

Пока я смотрел, как они ковыляли к трейлеру, до меня донесся сильный запах крови. Свежей крови. Моей крови.

Отчаявшись что-либо придумать, я посмотрел вниз, на Пэм, и, черт возьми, вид этой чудесной девушки подсказал мне решение проблемы – камуфляж. Я уже упоминал, как меня пугала возможность закончить так же, как и она, но тут меня внезапно осенило: стать похожим на нее – это мой единственный способ выжить. Что, если я смогу замаскировать свою внешность и запах, став одним из них?

Не теряя времени на раздумья, я снова перешагнул через Пэм и лег позади нее на узкий участок пола, где все еще лежала, влажно поблескивая, целая груда ее внутренностей. Борясь с тошнотой, я начал кататься по ним, пачкая себя кровью с ног до головы, зачерпывая эту влажную массу ладонями и размазывая по лицу так, как я это делал в джунглях с грязью для маскировки.

Когда я поднялся на ноги, первый упырь уже проковылял вверх по ступенькам и стоял теперь в проходе. Лицо его было залито кровью, а из живота вываливалась селезенка.

Это был Тидвелл Суини, который занимался шиномонтажом в Коноко. Я узнал его по заляпанному маслом комбинезону и ушам, похожим на цветную капусту.

Когда он залез в трейлер, я застыл, затаив дыхание и позволив своей челюсти свободно болтаться, как у него, пытаясь выглядеть мертвым.

Или «немертвым».

Казалось, он изучает меня своими безжизненными серыми глазами без особой враждебности. Как будто моя уловка сработала, и моя жизненная сила (можете называть ее как угодно) осталась нераспознанной под покровом из крови и внутренностей.

А затем он набросился на меня.

Щелкая челюстями, этот сукин сын нацелился мне прямо в яремную вену. Мне удалось уклониться и, одновременно, повинуясь своему инстинкту солдата, я взмахнул разделочным ножом, ударив им прямо в основание его черепа. Жирный ублюдок тут же рухнул, словно груда покрышек.

Радость победы длилась недолго, поскольку остальные упыри продолжали неуклонно приближаться. Я слышал их. Господи, я чувствовал их запах. Если поведении Тидвелла Суини было неким индикатором, то одного внешнего вида было недостаточно для того, чтобы они приняли меня за своего. Мне нужно было…

Проклятье, мне нужно было стать одним из них.

Я вспомнил встречу с одним парнем в баре в Дананге[47]. Дэйви Как-то-его-там. Снайпер. Силы специального назначения. Он готовился к отправке домой, после двух ходок в джунгли. Когда я попросил его поделиться секретом, благодаря которому ему удалось остаться в живых, он рассказал, что оба раза переходил на строгий рацион из сырой рыбы, риса и зеленого чая. Еда гуков[48]. Утверждал, что в джунглях враг за милю почувствует запах желудка, набитого старыми добрыми американскими блинчиками и хот-догами. Сказал, что это как-то связано с «химией тела», обменом веществ, когда запах просачивается прямо сквозь наши поры. Поэтому он насытил свой организм гуковской едой, и божился, что именно это спасло ему жизнь.

Я тогда забыл спросить его, сколько времени требуется «химии тела», прежде чем она начнет работать, но теперь был абсолютно уверен – скоро я это узнаю.

В тот момент, когда очередной упырь ступил в трейлер, я откусил первый кусок от селезенки Тидвелла Суини. Хотел бы я сказать, что по вкусу она напоминала цыпленка, но, откровенно говоря, вкус у нее был, как у куска дерьма. Теплая, солоноватая и плотная, словно резина. Просто отвратительная.

Но каннибальская версия Шелли Кливер – ночного менеджера на роллердроме – совершенно не обратила на меня внимания. Так же, как и следующий ввалившийся внутрь упырь, и еще один. Наверное, дело действительно было в том самом кровотоке.

Для надежности я, давясь, проглотил еще несколько кусков селезенки и, таким образом, превратился в еще одного упыря в толпе немертвых. Вскоре не меньше пятидесяти упырей слонялось вместе со мной вокруг трейлера. К этому времени уже совсем стемнело, и я надеялся, что это поможет мне свалить отсюда. Спотыкаясь, я стал прокладывать себе дорогу прочь из толпы, планируя рвануть изо всех сил, как только удастся достигнуть главных ворот трейлер-парка.

Но прежде, чем я до них добрался, раздался выстрел, и череп стоящего рядом упыря разлетелся, разбрызгивая по сторонам мозги и ошметки волос. Он упал, гулко ударившись о землю.

Мой армейский инстинкт чуть было не заставил меня броситься на землю, но каким-то образом мне удалось сдержаться, оставаясь на ногах вместе с остальными упырями, пока я разворачивался в направлении источника выстрела.

Как только я повернулся, загорелось больше полудюжины автомобильных фар, и еще больше ружей, чем я мог сосчитать, начало стрелять. Тела вокруг меня падали на землю от прямых попаданий в голову. Я стоял неподвижно, наблюдая за приближением стрелков, перезаряжавших свои магазины. Все они были законниками в служебной форме – сплошные стетсоны и чванство. К тому времени, когда они одолели половину расстояния между нами, я услышал их смех.

И будь я проклят, если возглавлял их не тот самый сукин сын, которого я не более пяти минут назад поклялся найти и уничтожить – помощник заместителя маршала полиции Шейн Гарретт.

Именно он помешал мне вовремя добраться до Пэм и спасти ее. Из-за него я больше никогда не поцелую свою девушку снова, не сожму ее в объятиях и не займусь с ней любовью.

Может, Гарретт и не убил Пэм, но именно он виновен в том, что она превратилась в пожирателя плоти, что гораздо хуже, чем смерть.

Потому что даже после смерти у Пэм осталась бы ее душа.

Я хотел было тут же наброситься на него, но мне бы снесли голову раньше, чем я смог бы к нему приблизиться. Пока что нельзя было выходить из образа. Этот сукин сын застрелил бы меня в любом случае, но я предпочел бы, чтобы он считал, будто я уже мертв, чем позволил бы ему получить удовольствие от того, что это он лишил меня жизни.

Когда законники приблизились, то снова вскинули ружья. Каждые пару секунд раздавалось еще несколько выстрелов, и новые тела падали вокруг меня на землю. В мгновение ока стрелки оказались рядом со мной и теми несколькими упырями, которые все еще продолжали стоять, так близко, что я мог почувствовать запах ментола от их дыхания. Они все улыбались, опустив свои винтовки. Было ясно, что стрельба по упырям для этих засранцев – что-то вроде спортивного развлечения.

Я закатил глаза и раскрыл рот, позволив красной нити слюны свисать с нижней губы. Гарретт сплюнул, со зловещей ухмылкой рассматривая наши бледные, окровавленные лица. Когда его взгляд упал на меня, я постарался не моргать, вперив взгляд будто бы сквозь него, даже тогда, когда его ухмылка стала шире.

– Ух ты, чтоб я сдох! – произнес он.

«Не вопрос», – подумал я.

– Что? – спросил один из маршалов.

– Это тот ублюдок, Уэтли, – указал на меня Гарретт.

– Парнишка-солдат, которого ты притащил в отделение прошлой ночью? Который обещал при первой же возможности оторвать тебя яйца?

Несколько законников засмеялось, и Гарретт направил на них свою винтовку.

– Вы все еще думаете, что это смешно?

По-видимому, никто так не думал. Смешки прекратились.

Гарретт опустил винтовку. Его взгляд переместился на трейлер Пэм. Держась от нас с упырями подальше, он подошел к нему, поднялся по ступенькам из шлакоблока и заглянул внутрь. Несколько мгновений он оставался без движения, шепча что-то, что я не смог разобрать. Когда он, развернувшись, спустился обратно, его ухмылка снова вернулась на место.

– Этот кусок дерьма вряд ли захотел бы теперь эту сучку, – произнес он, пожимая плечами.

Ублюдок. Ему было плевать, что он потерял Пэм. Главным для него было то, что я теперь тоже ее лишился. Он снова посмотрел на меня. Одному Господу известно как, но я каким-то образом сохранил свой отрешенный вид, глядя в пустоту и пуская слюни. Другие упыри, которые все еще продолжали стоять, начали проявлять беспокойство, смыкаясь вокруг законников кольцом.

– Автозак уже переполнен, босс. Эти в него уже не поместятся, – сказал один из маршалов Гарретту.

– Кончаем их, – приказал Гарретт.

Когда я услышал щелканье взводимых вокруг курков, внутри меня все сжалось. Но прежде чем кто-нибудь успел выстрелить, Гарретт указал на меня.

– Всех, кроме него. Его мы возьмем с собой.

– На хрен нам с ним возиться? – спросил маршал.

Ухмылка Гарретта под полями его шляпы растянулась в широкую улыбку.

– Потому что я хочу получить свой трофей.

Это был не настоящий автозак, а всего лишь старый «шеви» с кузовом, обнесенным высокими стальными перилами. Внутри на полу уже извивалось около тридцати упырей, когда двое маршалов схватили меня за карманы моих «левисов» и бросили прямиком в эту кучу тел.

Вонь от упырей стояла просто несусветная. Большинство вело себя довольно смирно, но некоторые – в частности, мэр Фельдер и преподобный Пруитт – были откровенно агрессивны, пытаясь укусить все, что движется. Как я понял, их терзали муки голода.

Из радиоприемника раздавалась закольцованная запись сообщения, гласящего, что все, кто ищет убежища, должны двигаться к усадьбе «Слокум». Мы двигались на запад по шоссе № 6, поэтому я решил, что Гарретт со своими приспешниками везет нас именно туда.

Гарретт ехал на переднем сиденье в кабине грузовика вместе с тремя маршалами. Еще трое сидели на крыше с винтовками на коленях, постоянно сплевывая и наблюдая за нами. Все, что я мог, – это тупо смотреть в пустоту и изо всех сил удерживать в себе остатки селезенки Тидвелла Суини. Один из упырей уронил чью-то оторванную ногу, которую я подобрал и время от времени грыз, чтобы выглядеть занятым.

Думаю, мне стоит рассказать вам о том, что произошло прошлой ночью и как я вляпался в эту передрягу.

Прошло всего лишь несколько часов, как я ступил на землю США. Солнце только начало клониться к закату, когда я пересек границу штата, направляясь к дому Пэм с бутылкой фруктового вина и букетом цветов на пассажирском сиденье. Я мчался к ней на всех парах.

Но в миле от трейлерного парка позади меня раздался рев патрульной машины, и загорелись огни мигалки.

Это был Гарретт. Он как будто специально поджидал меня. Наверное, заплатил парню в гараже, где я оставил на хранение свой «форд», чтобы тот предупредил его, когда я вернусь в город. Потому что он прекрасно понимал – как только я увижусь с Пэм, то вскоре приеду надрать ему задницу.

Эта история между мной, Пэм и Гарреттом началась еще в школе. В конечном итоге Пэм предпочла меня, а Гарретт так и не смог с этим смириться. После выпуска меня призвали, а Гарретт крайне удачно получил отсрочку по медицинским показаниям.

Больные ноги, мать его.

В любом случае, как только я пошел на войну, Гарретт снова подкатил к Пэм. Или попытался это сделать. Она отбила все его поползновения. Затем, когда он стал преследовать ее повсюду, ей пришлось драться по-настоящему. Она всегда была бойцом: это одна из причин, по которой я в нее влюбился. Но иногда ему удавалось ее поколотить. Она присылала мне фотографии со следами от ударов и синяками под глазами. Моя кровь закипала, но я застрял во Вьетнаме и не мог ничего сделать. Проще говоря, служба для меня тянулась мучительно медленно, не говоря уж о том, что все это время приходилось убивать врагов и пытаться выжить.

Итак, на закате Гарретт остановил меня за превышение скорости, которого я не совершал. Потом он достал, словно из задницы, с полдюжины заранее сфабрикованных неоплаченных квитанций за парковку. Затем последовал мгновенный удар дубинкой по одной из моих задних фар – и, вуаля, я управляю небезопасным транспортным средством!

Оглядываясь назад, я прикидываю, что уже с этого момента мне светила дорога в каталажку – еще до того, как я предложил ему пойти на хер. Когда мы добрались до офиса шерифа, он даже не позволил мне сделать положенный по закону телефонный звонок, чтобы я предупредил Пэм повременить и не ставить в печь тесто для кукурузного хлеба.

Но оказалось, что мне не суждено было попасть в тюремную камеру. Гарретт все еще заполнял на меня протокол, а я продолжал материть его со своего стула, когда в южную стену здания неожиданно врезался «додж» Тины Глэдуэлл, ворвавшись внутрь в осколках дерева и стекла. Одного этого было достаточно, чтобы отвлечь мое внимание от планов по лишению Гарретта его причиндалов, но когда Милли, дочка Тины четырех лет отроду, вывалилась сквозь разбитое лобовое стекло, жадно обгладывая оторванную руку своей матери – в участке воцарился настоящий ад.

В суматохе мне удалось бежать, и следующие двадцать четыре часа я провел избегая упырей, пожаров, автомобильных аварий, паникующих горожан и полицейских блокпостов, продолжая преследовать одну-единственную цель – добраться до Пэм.

Однако из-за Гарретта я опоздал. Мне не удалось спасти Пэм, но будь я проклят, если я не смогу за нее отомстить. Когда этот самопальный автозак съехал с дорожного полотна в грязь, я поклялся себе, что увижу, как он умирает. Его надо убить – и ничто меня не остановит.

Усадьба «Слокум» представляла собой картину тотального хаоса. Машины «скорой помощи», палатки, обезумевшие люди, разыскивающие своих близких, госслужащие с громкоговорителями, призывающие к спокойствию и порядку… Мать его, кого они пытались обмануть?

Но там, где остановился наш автозак, был чуть ли не карнавал.

Неудачливые скотоводы и столь же не фартовые бильярдные шулеры, Ленни и Делрой Слокум были единоутробными братьями (у них была общая мать), которые теперь занимались продажей лицензий на отстрел оленей (и изготовлением из них чучел) на принадлежащих семье четырех сотнях акров растрескавшейся земли и низкорослого кустарника. Насколько мне было известно, никому и никогда не удавалось убить здесь оленя или хотя бы просто его увидеть – но как я выяснил чуть позже, сейчас сезон был открыт, и бизнес процветал… потому что этой ночью в перекрестье прицела попадали не олени, а упыри.

Оставим на совести братьев Слокум их желание извлечь прибыль даже из апокалипсиса.

Прожекторы, работающие от тарахтящих переносных генераторов, освещали самосвал, который как раз вывалил около пятидесяти упырей из кузова в загон, где уже слонялось в два раза больше этих тварей. Одним из них был Флинт Хэтфилд, прижимистый кредитный эксперт из «Первого национального банка», который всегда носил шелковый носовой платок в кармане своего спортивного пальто – теперь из него торчала чья-то окровавленная ключица. К тому моменту, когда я его узнал, раздался выстрел, и его лысая голова раскололась, словно перезрелая тыква.

Из окружившей загон толпы раздались аплодисменты – все эти байкеры, дальнобои и нарики столпились там, перед оградой, распивая пиво и делая ставки. Из охотничьей будки над загоном раздался усиленный динамиками голос Делроя Слокума:

– Чертовски крутой выстрел, Бобби Рэй, просто чертовски! Хотел бы я сам заткнуть этого клятого Флинта Хэтфилда, – добавил он. – В конце концов, этот засранец действительно выбивал долги по закладным!

Толпа дружно рассмеялась.

– Мы признательны за твою ставку, Бобби Рэй, – добавил Ленни Слокум, забрав громкоговоритель у своего брата. – И помните, что если вы снимете их с одного выстрела, то наше бонусное предложение по таксидермии будет стоить вам на десять процентов дешевле.

Делрой снова забрал себе громкоговоритель.

– Хорошо, кто следующий? Пусть сделает шаг вперед! Три выстрела – пятьдесят долларов! Выберите упыря на ваше усмотрение и заберите потом его чучело к себе домой.

Сквозь крики и свист я услышал, как Гарретт сказал своим помощникам:

– Загон чересчур переполнен. Мы выгрузим эту партию, когда стадо слегка поредеет.

Те согласно кивнули и закурили. Один из них спросил:

– Эти Слокумы нам ведь заплатят, верно?

– Задницей ручаюсь, что заплатят, – улыбнулся Гарретт. – А я получу скидку на свой трофей.

Когда он повернулся в мою сторону, я продолжил грызть чью-то ногу, надеясь, что мои глаза все еще выглядят безучастными и пустыми, скрывая охватившее меня смятение.

Неожиданно до моих ушей донесся звук приближающихся к фургону шагов. А затем раздался голос, который потряс меня настолько, что я чуть было не выпрыгнул из своих ботинок.

– Где Марвин?!

Пэм! Моя Пэм! Живая!

– Я знаю, Гарретт, ты его видел. Где он?

Плачущая. Отчаявшаяся. В панике. Но это точно была Пэм, и она определенно была жива!

Мое сердце и дыхание перешли в сверхскоростной режим. Я рискнул слегка отвлечься от поддержания своей маскировки и скосил глаза влево, насколько позволяла возможность. Там, лицом к лицу с Гарреттом, в целости и сохранности стояла она.

На ней были тесные поношенные джинсы, кроссовки и старая фланелевая рубашка навыпуск. Ее длинные каштановые волосы были стянуты на затылке заколкой. Она выглядела обезумевшей, испуганной и невероятно красивой.

Гарретт был так же потрясен, увидев ее, как и я.

– Что? Что, черт возьми…

Пэм резко его оборвала:

– Ответь на мой вопрос, черт возьми. Где Марвин?

– Я отправился к тебе домой. Ты была… мертва, – ответил, непрерывно моргая.

Пэм вначале лишь посмотрела на него, недоуменно качая головой. Затем, словно догадавшись о чем-то, закрыла лицо руками. Когда она подняла голову, из глаз ее текли слезы.

– О, Бекки Линн… – простонала она.

И тут я все понял. Бекки Линн вместе с Пэм делала маникюр в «Коготках». Они были лучшими подругами. Одного возраста, внешне очень похожие, обе брюнетки. Если съесть у них обе ноги, руку, обглодать лицо – будет невозможно отличить одну от другой. И к тому же они всегда менялись шмотками, что объясняло наличие футболки «Скинэрд».

Казалось, что Гарретт все еще пытается во всем этом разобраться, когда Пэм вытерла слезы ладонью и взяла себя в руки.

– Кое-кто сказал, что вы притащили Марвина в тюрьму. Где он, Гарретт? Что вы с ним сделали?

Гарретт наконец-то пришел в себя.

– Ничего особенного.

– Что ты с ним сделал, ублюдок? – ее кулаки заколотили по его груди.

Я готов был жениться на ней прямо сейчас.

Ее оскорбления (не говоря уже о граде ударов) вывели Гарретта из себя. Он грубо схватил ее за руки. Я сжался, готовый распрямиться словно пружина.

– Твой парень мертв, – ухмыльнулся Гарретт.

– Ты лжешь!

– Нет!

– Лжешь!

– Я не вру, ты, сумасшедшая сука, этот никчемный ублюдок мертв!

Я уже чуть было не набросился на него с кулаками, но Пэм меня опередила. В буквальном смысле. Она припечатала Гарретта хуком слева прямо в челюсть. Он бы ударил ее в ответ, если бы толпа вокруг нас уже не начала волноваться.

Он оглядел собравшихся вокруг зевак. Сукин сын был достаточно беспринципен, чтобы избить женщину, но не такой дурак, чтобы делать это на публике. Он повернулся к Пэм.

– Хорошо, значит, ты мне не веришь? – толпа ахнула, когда он вытащил свой «глок». Затем он обошел фургон кругом и открыл заднюю дверь. Меня от него отделяло пять или шесть упырей. Каждому из них он разнес череп выстрелом, одному за другим. Затем поднялся в фургон и, переступая через мертвые тела, подошел ко мне. Схватив за волосы, он развернул меня так, чтобы Пэм могла хорошенько рассмотреть мое новое обличье.

– Нет! – закричала она. – Боже, пожалуйста, нет!

Не знаю, как мне удалось сохранить ковыляющую походку и не показать, как мне больно оттого, что я заставляю ее испытывать такие муки. Но Гарретт был настолько взбешен, что если бы узнал, что я жив, то пристрелил бы меня на месте. В обличье мертвеца у меня был слабый шанс выжить. По крайней мере, я на это надеялся.

Он сбросил меня с фургона. Я распластался в грязи, словно тряпичная кукла. Поднимаясь на ноги, я сделал это нарочито медленно, чтобы мои движения выглядели заторможенными и разболтанными, как у упыря. Пэм всхлипывала и тянула ко мне руки. Потребовались усилия двух дюжих помощников с бычьими шеями, чтобы оттащить ее обратно.

Толпа вокруг стала больше, но притихла. Даже братья Слокум прекратили лаять в громкоговоритель и пробились в передние ряды. Склонив голову набок, с бессильно болтающейся одной рукой и скрюченной у живота второй – я старался делать вид, что происходящее вокруг меня совершенно не волнует. Но при этом не упускал Пэм из виду.

Гарретт спрыгнул с кузова и надвинулся на нее.

– Посмотри на своего драгоценного Марвина. Не хочешь его обнять?

Все это время я продолжал сжимать в руках оторванную ногу. Для большего эффекта, я поднес ее ко рту и оторвал зубами добрый кусок мяса. Когда я это сделал, то увидел, как в Пэм что-то резко переменилось, будто кто-то нажал на выключатель. Словно она вдруг смирилась с тем, во что отказывалась верить.

– Ты и мизинца его не стоишь, – произнесла она голосом, в котором было больше решительности, чем печали.

С этими словами она вытащила пистолет у ближайшего помощника из кобуры и взвела курок.

«Срань господня, она собирается убить этого сукина сына!» – подумалось мне в тот момент. Но затем она навела этот чертов ствол мне прямо в лицо. И это меня совсем не обрадовало.

Пэм была хорошим стрелком. Действительно хорошим. Уж я-то знаю – это ведь я ее научил. Однажды я видел, как она снимает наперсток с забора с расстояния четыреста ярдов при сильном ветре – редкое мастерство. Поэтому я сомневался, что она промахнется с дистанции в двенадцать футов.

Затем все завертелось с бешеной скоростью. Стоящие вокруг люди в панике отхлынули в стороны от линии огня. Гарретт двинулся к Пэм и прорычал:

– Давай… прикончи его.

Ее намерения было очевидны: убийство из милосердия. Того же самого я желал упырю, которого по ошибке перепутал с нею в том трейлере, но мне в данный момент такое милосердие было не нужно. В отчаянии, я открыл рот, собираясь закричать, но прежде чем я успел издать хоть малейший звук, Пэм выстрелила мне в голову.

Я не помню, как потерял сознание, но полагаю, что оно и к лучшему. Поскольку, когда я очнулся, то обнаружил себя лежащим под кучей обезглавленных трупов и оторванных конечностей, сочащихся кровью и смердящих так, что вонь наверное поднималась до самых небес. Должно быть, меня посчитали мертвым и бросили тут вместе с остальными.

Мой рот был полон запекшейся крови. Лицо горело от адской боли. Ощупав изнутри языком ротовую полость, я понял, что выпущенная Пэм пуля прошла прямиком сквозь левую щеку, не убив меня и даже не выбив ни единого зуба. Черт возьми, ни единого!

Под всей это массой трупов было темно, но сквозь окно проникало достаточно размытого лунного света, чтобы я мог различить уставившиеся на меня стеклянные глаза – безжизненные глаза козлов, птиц, барсуков и окуней. Эти бедные засранцы занимали каждый дюйм окружающих меня стен.

Получается, я находился внутри хибары Слокумов, в которой они изготовляли чучела. Еще до того, как я успел обмозговать, что мне это сулит, скрипнула входная дверь.

– Марвин?

Это был голос Пэм, шепчущей мое имя.

– Марвин, где ты?

Я попытался ответить, но смог исторгнуть из себя лишь нечленораздельные булькающие звуки.

– О, малыш! – Пэм бросилась к накрывшей меня куче разлагающейся плоти и начала яростно разбрасывать в сторону оторванные части тел. Когда ей удалось освободить меня и помочь подняться на ноги, я крепко сжал ее в своих объятиях. Какое-то время все, что я мог, – это держать ее лицо в своих ладонях и смотреть на нее, убеждаясь, что она настоящая… что мы наконец-то вместе, и все еще живы.

– Прости меня, – сказала она. – Я пришла сюда так быстро, насколько это было возможно. Надо было подождать, пока все не успокоится, ты понимаешь.

Мне наконец-то удалось прочистить горло от запекшейся крови.

– Как… как долго я был в отключке? Который сейчас час?

– Чуть больше полуночи.

Я попробовал улыбнуться ей, невзирая на дыру в моей щеке.

– Я рад, что ты не промахнулась, милая.

– А, черт! У меня было достаточно времени, чтобы прицелиться, потому что ты, дурень, все никак не мог додуматься открыть рот. Я уже было решила, что ты никогда этого не сделаешь.

Умная девочка. Она выждала, пока я не попытался крикнуть, и таким образом мой раскрытый рот превратился в отличную мишень. Для толпы это выглядело как достойный приза выстрел. А для меня означало освобождение.

Конечно, я собрал все фрагменты в единую картину гораздо позднее. В тот момент мой разум был все еще, словно в тумане.

– Но как ты узнала, что я – это все еще… я?

– Потому что, милый, – она закатила глаза, – ты кусал человеческую ногу так же, как обычно грызешь кукурузный початок – оттопырив мизинчик.

Она подшучивала над этим годами. Никогда бы не подумал, что однажды эта привычка спасет мне жизнь.

– Мы должны идти, – она толкнула меня к двери. – Моя машина стоит снаружи с работающим двигателем.

Мы выскользнули наружу и отправились на задворки хижины. Прожекторы были выключены, поэтому мы передвигались в темноте. Но это не имело никакого значения, потому что ранчо теперь опустело. Те, кто искал укрытия от упырей, укрылись в палаточном городке по другую сторону от главной дороги. Мы были уже в нескольких шагах от попыхивающего на холостом ходу «Шеви Корвэйр»[49] Пэм, когда мое внимание привлек свет фар. Еще один фургон приближался к усадьбе Слокумов, битком набитый свежим урожаем кровожадных упырей. Даже отсюда я мог слышать их голодное рычание.

Пэм, должно быть, тоже их услышала. Она потянула меня к пыхтящему «шеви».

– Пойдем, дорогой, нужно идти, пока у нас есть шанс.

Она была права. Конечно, права. Нам надо было идти. Но будь я проклят, если остановлюсь на полпути.

– Подожди, детка. У меня появилась идея.

Было около двух часов ночи, когда мой удар сорвал с петель дверь в однокомнатную дыру Гарретта к востоку от озера, где он сидел, развалившись в кресле, напившийся вусмерть, все еще в форме, с двенадцатым калибром на коленях и номером «Пентхауса» на груди. Он потянулся было за ружьем, но я впечатал носок своего ботинка ему прямо в челюсть. Пока я приковывал его запястья к креслу его же наручниками, этот негодяй продолжал выплевывать выбитые зубы.

Когда я выпрямился перед ним, он выглядел одновременно шокированным, испуганным и обозленным.

– Фто за хелня? – процедил он сквозь окровавленные десны. – Ты зе был мертв!

– Нет, Гарретт, я не мертв. И не «немертв» тоже. Я жив и со мной все в порядке, – я вздернул подбородок и широко улыбнулся, чтобы он хорошенько разглядел зияющее отверстие от пули в моей щеке. – А вот тебе теперь конец.

Пока я шел к двери, он боролся с наручниками. Открыв дверь, я издал резкий свист. Тут же раздался рев мотора. Звук крутящихся колес. Из темноты, рыча, выехал фургон, быстро приближаясь… задним ходом. Я спрыгнул с крыльца, чтобы освободить его.

В тот момент, когда фургон с открытым задним бортом врезался в переднюю стенку дома, из него вырвалось сильное облако пара.

Когда пыль осела, в зеркале заднего вида я увидел, как Пэм ухмыляется мне из кабины фургона. Она открыла пассажирскую дверь. Я забрался внутрь и крикнул:

– Заводи, детка!

Она выжала сцепление, а потом нажала на газ. Кузов дернулся, вывалив груз плотоядных тварей поверх опущенного заднего борта прямо внутрь дома.

Последнее, что мы слышали, когда уезжали, – это полузадушенные крики Гарретта из-под орды пирующих упырей.

Он умолял меня убить его из милосердия.

Но мои запасы милосердия иссякли.

Это случилось четыре часа и две сотни миль назад. Последние новости, услышанные нами по радио, сообщали, что этот район по-прежнему кишит упырями… но о том, что происходит за границей штата, не было сказано ни слова.

Я сижу здесь и пишу эти строки в разграбленной комнате заброшенного мотеля, слышу, как Пэм дышит во сне, и любуюсь танцующими на ее прекрасном лице бликами от свечи. Я не знаю, что ждет нас в будущем… кроме того, что мы обязательно выживем – и сделаем это вместе.

Напоследок я скажу вам еще одну вещь, которую почерпнул из своего опыта: «быть немертвым» совершенно не то же самое, что «быть живым». Я твердо уверен, что это урок всем нам.

Орбитальный распад

Дэвид Веллингтон

Дэвид Веллингтон – автор двадцати романов, которые изданы на восьми языках мира. Его романы в жанре «хоррор» включают в себя «Остров монстров», «Тринадцать пуль», «Обморожение» и «Позитив», а серия триллеров о ветеране войны в Афганистане Джиме Чэпеле насчитывает в данный момент три романа: «Химера», «Протокол “Гидра”» и «Инициатива циклопов». Также он пишет фэнтези под псевдонимом Давид Чендлер и научную фантастику под именем Д. Нолан Кларк (под этим псевдонимом вышел такой бестселлер, как трилогия «Тишина»). В данное время живет и работает в Нью-Йорке.

[Ниже приводится запись последнего радиоконтакта с Международной космической станцией, обнаруженная на резервном диске в «Космическом центре имени Линдона Б. Джонсона» в Хьюстоне, штат Техас. В ту ночь на борту станции были три астронавта и один космонавт, чьи имена стали нам известны благодаря инициалам, обозначенным в стенограмме:

ДХ: Джексон Харцфельд, «Харц», командир экипажа;

СФ: Сергей Фаворов, координатор проекта с российской стороны;

КР: Карл Гернси, научный специалист;

МД: Марсия Джерниган, бортинженер.

В дальнейшем в стенограмме весь персонал центра управления полетами идентифицируется как ЦУП.

Учитывая события той ночи на Земле, неудивительно, что видеозапись последующих событий была утеряна. Однако мы смогли собрать по кусочкам частичный отчет о произошедшем со слов этих последних космических путешественников. Слишком чувствительным натурам и тем, кто страдает от посттравматического расстройства, вызванного событиями той ночи, рекомендуется немедленно прекратить чтение.]

ЦУП: Вперед, Харц! Нервничаешь?

ДХ: Немного.

ЦУП: Все будет хорошо. Просто не забывай улыбаться. Вы начинаете в пять. Ты готов?

ДХ: Да, я готов, только…

ЦУП: Два. Один. Давай.

ДХ: Привет, начальная школа Бейкер! Меня зовут Джек Харцфельд, и я говорю с вами из космоса! Я нахожусь на Международной космической станции. Смотрите, я парю в воздухе! Это потому, что в космосе нет гравитации. Я нахожусь на орбите Земли – можете спросить своего учителя, что такое орбита. Прямо сейчас я нахожусь практически над Питтсбургом, на высоте около двухсот пятидесяти миль. Когда сегодня вечером стемнеет, вы сможете меня увидеть. Я буду яркой точкой, быстро двигающейся по небу…

[Часть презентации ДХ для начальной школы Бейкер была удалена как не представляющая интереса. Одновременно с проведением презентации бортинженер МД наблюдала за приближением космического корабля «Союз», который должен был состыковаться с МКС и доставить трех новых членов экипажа, что позволило бы ДХ вернуться домой.]

МД: Центр управления, я вошла в визуальный контакт с «Союзом TMA-21M». Эти цифры немного…

ЦУП: Подтверждаем, Джерниган. Мы потеряли радиосвязь с «Союзом». Никого не слышно, и наша телеметрия, кажется, слегка сбоит. С какой скоростью он приближается?

МД: Где-то на десять метров в секунду выше установленной. Перейти на ручное управление?

ЦУП: Отрицательно, Джерниган. Мы не можем связаться с экипажем. Обещаем, что решим эту проблему в самое ближайшее время. Но в данный момент мы вынуждены отменить стыковку. Исключительно из соображений безопасности.

МД: Харцу это не понравится. Он в таком стрессе… Парни, я жду не дождусь, когда он покинет эту жестянку, я же вам говорила…

ЦУП: Мы перенесем стыковку на завтра. С ним все будет в порядке.

ДХ: …станция построена из модулей, это что-то вроде кирпичей «Лего». Фактически мы построили станцию по частям из того, что называем модулями. Первые ее отсеки назывались «Zvezda» и «Zarya», это русские названия, поскольку эти модули были построены русскими, вроде нашего Сергея. Сергей сейчас бегает по беговой дорожке, потому что в космосе надо постоянно тренироваться, иначе мышцы станут слабыми. Сергей, скажи «привет»…

СФ: Привьет, амерьиканские дети!

ДХ: Ха-ха, Сергей довольно забавный парень. Он говорит по-английски не хуже нас с вами, не позволяйте ему ввести вас в заблуждение.

СФ: Да, он говорит правду.

ДХ: Эх, Сергей! В любом случае, в основном мы живем и работаем в модуле «Звезда», но я говорю с вами сейчас из построенного Америкой лабораторного модуля под названием «Судьба». Есть также лаборатории под названием «Коламбус» и «Квест». Еще у нас есть модуль «ЛУЧ», похожий на воздушный шар, в котором можно парить в воздухе, это что-то вроде надувного дома. Также есть модуль «Купол», который почти полностью состоит из окон, поэтому мы можем смотреть оттуда наружу. Мы называем его нашим наблюдательным модулем. Эй, посмотрите на эту ручку – видите, как она плавает в воздухе? Она не может упасть, потому что без гравитации здесь нет…

МД: Хьюстон, мне нужно проверить «Союз».

ЦУП: У нас тут все нормально. Что вы видите?

МД: Подхожу поближе, чтоб было удобнее. Вы отменили стыковку?

ЦУП: Подтверждаем, МКС. «Союз» должен пройти мимо, на достаточном от вас расстоянии.

МД: Проверьте расстояние еще раз, Хьюстон, он – он слишком близко, мы…

ЦУП: Он по-прежнему на расстоянии пятидесяти метров, и кто-нибудь – да, кто-нибудь обязательно починит радиосвязь. Так, МКС, мы не предполагаем каких-либо проблем. У «Союза» есть еще пять минут, этого достаточно, чтобы устранить ошибку и отрегулировать курс, если потребуется.

МД: Очень на это надеюсь, Центр.

ДХ: …и что все хотят видеть? Конечно же, нашу ванную! Это вопрос, который задают каждому астронавту – о том, как же мы принимаем в космосе ванну. Что ж… не хотелось бы быть слишком грубым. Однако, в космосе все совсем по-другому. На самом деле – на самом деле… позвольте мне вам честно сказать, детишки. Космос… космос – это дерьмо собачье.

ЦУП: Харц? Ты только что…

ДХ: Я здесь уже три месяца. Я болен и охренеть как устал от летающих ручек и присасывающейся к моей заднице вакуумной помпы каждый раз, когда я собираюсь посрать.

ЦУП: Харц, пожалуйста, ответь. Ты…

ДХ: Центр, тут никого нет.

ЦУП: Повтори еще раз.

ДХ: Хьюстон, говорю вам – я смотрю на экран с пустой классной комнатой. Ни детей, ни учителя. Что, черт возьми, здесь происходит?

ЦУП: Сейчас проверим. Окей, окей… Да… держись, Харц.

ДХ: Господи, вы можете там собраться, наконец? Я репетировал эту глупую презентацию несколько часов, и…

ЦУП: Хорошо, у нас есть… объяснение – там какая-то эвакуация в школе. Они сейчас все на автостоянке, и полиция…

ДХ: Срань господня. С детьми все в порядке? Скажите мне, с ними…

ЦУП: Мы уверены, что все в порядке. Очевидно, ничего серьезного. Просто какие-то учения на случай стрельбы или чего-то такого. Подобные мероприятия проводятся регулярно.

ДХ: У них там… как вы это назвали? Учения на случай стрельбы? То есть они учат детишек, что надо делать, если в школу вломится какой-нибудь псих и начнет стрелять?

ЦУП: В мое время нас учили прятаться в бомбоубежище. Может, ты там и останешься, Харц? Может, тут, внизу, не слишком безопасно?

ДХ: Ха-ха-ха, как смешно. Нет, Центр, этой ночью я возвращаюсь домой. Я собираюсь расцеловать свою девушку, погладить свою собаку и выпить около пятидесяти бутылок пива. Так, ладно, что нам теперь делать? Нет смысла продолжать презентацию без детей…

ЦУП: Держись, Харц.

ДХ: Что?

ЦУП: Только держись. У нас… не то чтобы проблема, но все же…

МД: «Союз» продолжает приближаться. Центр, вам нужно сообщить им, что вы отменили стыковку. Или мне придется сдвигать нашу чертову МКС с его пути.

ЦУП: Джерниган, отрицательно, мы выяснили, в чем проблема, или точнее…

МД: Ага, вижу я, как вы там «выяснили». Я вижу снаружи «Союз», и он движется слишком быстро.

ЦУП: Неполадок с радиосвязью нет, проблема не в этом, мы просто не можем достучаться до экипажа.

МД: Повтори еще раз?

ЦУП: Экипаж не отвечает. Возможно, произошла разгерметизация во время взлета…

МД: Вот дерьмо. Вы хотите сказать, что его команда мертва? Они там мертвые и…

ЦУП: МКС, без паники. Мы будем смещать станцию, хорошо? Мы просто передвинем станцию и…

МД: Он уже рядом! Он уже здесь и движется слишком быстро, слишком…

[Последующие семнадцать секунд в расшифровке отсутствуют, предположительно из-за отказа основной коммуникационной антенны МКС. Еще тридцать секунд в расшифровке присутствуют одни помехи, лишь иногда можно разобрать голоса.]

КР: Центр, они отсоединились…

МД: …разгерметизация в лабораторном модуле «Кибо», в «Коламбусе», в «Судьбе», в…

КР: …потеряно, фотогальванические решетки с левого борта снесло, мы потеряли несколько тепловых радиаторов, сейчас проверяем какие, мы потеряли «Кандарам-2», у нас дыры в корпусе, сквозные…

ДХ: Сергей! Сергей, уходи оттуда… Сергей!

МД: Центр, пожалуйста, выйдите на связь, Центр! Центр, пожалуйста, пожалуйста…

ДХ: Сергей! Я должен… я не могу остаться, я должен…

КР: …паршиво себя чувствую, мои уши, черт, это кровь… у меня кровь из…

МД: «Коламбус» утерян, балка «П-1» утеряна, балка «П-2», балка «П-3» и стыковочный модуль «Пирс» утерян.

КР: …немного… не могу… мое зрение какое-то суженное и нечеткое, мой нос… из носа течет кровь…

МД: Центр! Ну, давай же, Центр! Мы…

ДХ: Сергей… мне так жаль, дружище… мне так жаль…

[Радиосвязь между ЦУП и МКС не удавалось восстановить до 23 часов 04 минут. Несколько строк стенограммы были неразборчивы и поэтому удалены из финального текста. Считается, что они принадлежали стонущему от боли КР.]

МД: …четвертая ступень светится желтым. Пятая ступень светится желтым.

ДХ: Я мог бы…

МД: Шестая ступень… так, это что-то новенькое. Она совсем не светится. Седьмая ступень…

ЦУП: МКС, вы нас слышите? МКС, ответьте, пожалуйста!

МД: …красным. Вот дерьмо. Седьмая ступень светится красным. Это… это плохо, Харц, ты…

ДХ: Я мог спасти его, Марсия. Я мог его спасти. Я мог.

ЦУП: МКС, пожалуйста, ответьте. Вы нас слышите?

МД: Хьюстон? О, господи, Хьюстон, это вы! Мы уже думали… мы…

ЦУП: Нам потребовалось время, чтобы подключить наверху вспомогательную антенну.

МД: …остались одни. Подумали, что мы…

ЦУП: …мало энергии, и большая часть наших видеоканалов утеряна. Можете рассказать, что случилось?

МД: Что случилось?! Вы хотите знать, что случилось? Вы должны знать это лучше, чем мы, Центр. Мы здесь как слепые котята.

ЦУП: У нас тут, внизу, ситуация не лучше, чем у вас. Я могу видеть вас и Харца, но никак не могу найти Карла или Сергея, ты можешь…

ДХ: Сергей мертв. Я убил его.

ЦУП: …повтори еще раз, Харц?

МД: Он драматизирует. Харц, заткнись хоть на секунду, окей?! Центр… у нас тут полная задница. «Союз» врезался в нас на очень большой скорости. Он прошел прямо сквозь лаборатории, и осколки разбили все наши солнечные батареи. Мы держимся на запасных батареях, но надолго их не хватит. Нам требуется немедленная помощь.

ЦУП: Сергей мертв?

МД: Да. Да, он мертв. Да, Центр. Член экипажа Сергей Фаворов погиб, время смерти… это не имеет значения. Харц и Сергей были в лабораторном модуле «Судьба», когда в них врезался «Союз». Харц смог перебраться сюда, на «Звезду», до того как произошла разгерметизация. А Сергею не повезло, он был…

ДХ: Он все еще был привязан к беговой дорожке, и не смог освободиться. Центр, я мог помочь ему, мог вытащить его оттуда. Я беру на себя полную ответственность, как командир группы, и также потому, что… мать вашу, я мог ему помочь, но… я так испугался! Я хотел сбежать оттуда поскорее…

МД: Харц, сука, заткнись! Дай мне рассказать им о нашей ситуации или мы все сдохнем!

ЦУП: Что с Карлом? Карл жив?

МД: Да, Центр, подтверждаю. Но он в очень плохом состоянии. Когда в нас врезался «Союз», он был в обитаемом модуле «ЛУЧ». Видимых повреждений «ЛУЧ» не понес, и я думаю, Карл решил, что все порядке. Он исследовал причиненный ущерб, выясняя, что можно спасти после удара, и наверное не заметил, что «ЛУЧ» теряет воздух. Это же по сути большой надувной баллон, наверное, его проткнуло… он начал сообщать о признаках декомпрессионной болезни, но когда я его оттуда вытащила, Карл уже был без сознания. Я притащила его сюда и накачала снотворным, поскольку не знала, что еще сделать. Он потерял немного крови, и у него красные глаза. Не знаю, что делать. Я не полевой хирург, Центр, я просто не знаю.

ЦУП: Теперь «ЛУЧ» закрыт? «Звезда» герметична?

МД: Да.

ЦУП: В каком состоянии ваши системы жизнеобеспечения, МКС?

МД: Так себе. У нас заканчиваются запасы кислорода, а кислородные генераторы либо сломаны, либо на нулях. С едой и водой, я думаю, все в порядке. Температура слегка поднялась, но пока еще вполне приемлемая. Мы сможем продержаться пару дней, этого как раз хватит, чтобы вы прислали сюда спасательный корабль. Если мы будем экономны. Реальная проблема – это энергия. Я отключила все, что напрямую не связано с нашим жизнеобеспечением, кроме пары ламп, но и их вскоре придется выключить. Мы можем использовать аккумуляторную батарею, но… ее не хватит надолго. Не хватит, но мы как-нибудь это переживем. Верно, Харц?

ДХ: Я…

МД: Я сказала, что мы это переживем, Харц. Скажи «да».

ДХ: Да.

МД: Мать твою, скажи, «да, мы выживем». Скажи это!

ДХ: Черт, да. Мы… выживем.

МД: О, господи. Центр, да скажите что-нибудь. Хоть что-нибудь, хотя бы… хотя бы что-то – скажите мне, как это могло произойти, почему вы не отследили расстояние между нами и «Союзом», почему мы не смогли вовремя переместить станцию. Скажите мне, почему это с нами происходит. Я не хочу слышать, что еще нужно разбираться. Я не хочу слышать, что вы не знаете. Я должна понимать, что произошло.

ЦУП: Хорошо…

МД: Пожалуйста, Центр. Давайте уже.

ЦУП: Я… слушайте. Мы не пытаемся оправдаться. То, что с вами случилось, – да, это целиком и полностью наша вина.

МД: Хм.

ЦУП: Опять же, не в качестве оправдания, но… здесь сегодня работает лишь около половины команды. Там что-то происходит, какой-то грипп или что-то вроде того, и у нас просто не хватало людей, не было подходящих специалистов…

МД: Ты слышишь это, Харц? Это не твоя вина. Посмотри на меня, ты, ублюдок!

ДХ: Ааа. Господи Иисусе, зачем меня так тиранить, Марсия, ты…

МД: Ты не убивал Сергея. Это сделал Центр. Они признались в этом, слышал? Они только что сказали об этом. Так что, это не твоя вина. Понял? Понял?

ДХ: …понял.

МД: Но если ты не поможешь мне прямо сейчас, если не начнешь работать вместе со мною, то убьешь меня. И Карла. Ты понимаешь это?

ДХ: Конечно, Марсия. Конечно.

МД: Центр, я выключаю радио для экономии энергии. Буду докладывать каждые полчаса. Убедитесь, что кто-то будет слушать эфир, когда я буду выходить на связь.

ЦУП: Принято, МКС.

[Следующее сообщение было получено в 23:37 по Гринвичу.]

МД: Центр? Я в «Куполе», гляжу прямо на вас. На Землю. Мы над Калифорнией, я там вижу лесные пожары – чудесное зрелище. Я знаю, что это ужасно, что это бедствие, но здесь это просто мерцающие огни, красные всполохи среди зелени. Я думаю, в этом есть особая красота. Вы знаете, для этого целой жизни не хватит – чтобы просто полюбоваться этими видами.

ЦУП: Ты говоришь так, будто у тебя слегка улучшилось настроение, Марсия.

МД: Правда? До этого я была просто подавлена. Я плачу… и кажется, не могу остановиться. Черт. Большие и крутые тетки-астронавты, оказывается, не приспособлены… к аду. Может быть, мне лучше, потому что я отлучилась на секунду от Харца. Он работает, но так медленно, словно резину тянет. Помогает, наверное, но, черт его подери… Быть с ним рядом… ладно, это неважно. Давайте поговорим о нашем спасении. Когда прибудет наш спасательный корабль?

ЦУП: Мы работаем над этим. Как только у нас будет точная информация, мы дадим знать.

МД: Конечно. Конечно. Вот дерьмо. Хорошо. Черт, у меня тут все в слезах. Они отлетают от меня и как будто дрейфуют к воздуховодам. Я соберу их, прежде чем они что-нибудь закоротят, не волнуйтесь.

ЦУП: Мы верим в тебя, Марсия.

МД: Спасибо.

ЦУП: Послушай, тут есть кое-что… может быть, лучше, чтобы Харц этого не слышал.

МД: Давай.

ЦУП: Мы получили какие-то странные показания приборов. Должно быть, это какая-то аномалия, не надо ничего предпринимать из-за этого. Это ровным счетом ничего не значит.

МД: Давай уже.

ЦУП: Беговая дорожка. В «Судьбе». Она движется.

МД: Что?

ЦУП: Беговая дорожка, которую использовал Сергей. Приборы показывают, что она все еще двигается, будто он продолжает бежать. Что, конечно, невозможно.

МД: Да.

ЦУП: Ничего серьезного. Но тебе нужно быть в курсе этого. Потому что она разряжает ваши батареи.

МД: Я поняла, Центр.

[23:46 по Гринвичу]

ДХ: …должен. Мы должны! Если он…

МД: Харц собирается…

ДХ: Если Сергей все еще жив, я имею в виду, может быть, там еще остался воздух, или…

МД: Хьюстон, вы слышите?

ЦУП: Мы здесь, Марсия. Пожалуйста, сообщи, в чем дело?

МД: Я помогаю Харцу надеть один из старых русских скафандров «Орлан-М». Я помогаю ему только потому, что он по-прежнему командир экипажа, и отдал мне приказ. Прошу вас зарегистрировать, что я не согласна с его решением.

ДХ: Мы не можем оставить его там просто так! Он может умереть в любую минуту!

ЦУП: Пожалуйста, подтвердите это. Харц надевает скафандр – зачем? Так он может…

МД: Он собирается идти в «Судьбу». Чтобы посмотреть, жив ли Сергей.

ДХ: Помоги мне с этим, Марсия. Помоги мне надеть перчатки, вот тут… Теперь шлем.

МД: Да, сэр.

ЦУП: Харц, это пустая трата ресурсов. Если вы откроете воздушный шлюз, то потеряете много воздуха. Мы не советуем вам сейчас это делать.

ДХ: Понял. Марсия, открой люк.

[Следующая запись принималась непосредственно с радиопередатчика в скафандре ДХ. Сигнал был маломощный, ЦУП на Земле принимал его на пределе своих возможностей. В результате, некоторые слова разобрать не удалось. В стенограмме они отмечены четырьмя звездочками (****).]

ДХ: Хорошо. Я вошел. Я… Ух ты… В модуле адский беспорядок, повсюду мусор и оголенные провода. О Господи. **** … **** хомяки, которых мы взяли сюда, чтобы изучить их поведение при низкой гравитации. Они… хм, тут вокруг летают клочья меха… Не хочу даже думать о том, что тут произошло.

ДХ: Темно. Фонари у меня в костюме не **** помогают, со всем этим летающим вокруг дерьмом, но… да, я вижу Сергея, он… вот дерьмо! Он **** он двигается! Он… он идет по беговой дорожке!

ДХ: Нет, Марсия. Нет! Иди на хрен, он каким-то образом жив, я не… да, неважно, я… да, я тоже это вижу. Да, я вижу открытый космос сквозь эту дыру в стене, **** **** **** да, я знаю, это значит, что здесь нет воздуха. Нет. Нет, Марсия… Нет. Иди на хрен. На хрен. На хрен все это…

ДХ: Сергей… можешь**** **** ****. Ты меня слышишь, приятель? Нет, нет, конечно, нет. Марсия, его глаза открыты. Он смотрит на меня… он хочет чего-то **** **** ****.

ДХ: Сергей, ты **** **** **** **** ****?

ДХ: Я просто… отстегну ремни, которые удерживают его в этой **** штуке. Просто… черт. Ладно, Сергей, просто **** помоги мне, просто **** эй, давай, просто **** **** **** эй! Эй, пошел вон! **** **** **** Господи! Господи! Марсия!

ДХ: **** **** **** **** **** **** **** ****!

ДХ: **** укусил меня за рукав **** **** **** зубы, просто **** сука! Твою мать! Я теряю воздух, я **** Марсия, открой гребаную **** теряю воздух, он прокусил прямо через шесть слоев **** **** о Боже, о, Боже, о, ****.

ДХ: Марсия! Открой ****!

[00:07 по Гринвичу]

МД: Центр? Центр, вы там? Какого черта? Где…

ЦУП: Извините! Извините, пришлось сбегать в туалет, я не очень хорошо себя чувствую. Давайте, МКС… докладывайте.

МД: Господи, Центр, вы в порядке?

ЦУП: Просто расскажите, что у вас произошло. В этой, тьфу… в «Судьбе». С Сергеем.

МД: Он напал на Харца. Попытался его укусить.

ЦУП: Ох…

МД: Это не… я имею в виду, что он не мог быть жив, однако он взял и напал на Харца, прокусил рукав его костюма. Своими зубами, черт возьми.

ЦУП: Где он сейчас?

МД: Харц? Он здесь, пытается выбраться из костюма. Он в шоке, но…

ЦУП: Нет, черт возьми. Я имел в виду Сергея. Где Сергей?

МД: …ммм, ну. Кхм…

ЦУП: Где он? Пожалуйста, будь конкретнее.

МД: Он… ну, он все еще в «Судьбе». Харц выбрался через люк, как вы знаете, очень спешно. Он сильно испугался. И захлопнул за собой люк… он запечатал его до того, как Сергей успел его схватить. Мы оба решили, что… хм…

ЦУП: Марсия, это… очень важно, нам надо это знать. Сергей смог укусить Харца сквозь костюм? Он укусил Харца или только повредил костюм?

МД: Я не уверена, секунду…

ЦУП: Мы должны знать, Марсия. От этого многое зависит.

МД: Подождите… нет, он… Харц, какого черта ты все еще сидишь? Нет, Центр, у него нет повреждений, он… Центр?

ДХ: Я в порядке, черт возьми. Все нормально.

МД: Центр? Центр? Вы здесь?

ЦУП: Прошу прощения, но предыдущий оператор вынужден снова отлучиться в ванную комнату. Это чрезвычайная ситуация. У нас тут какая-то неприятная ерунда происходит, у всех проблемы с кишечником. Сейчас я его замещаю. Значит, вы говорите, что все в порядке, Сергей изолирован, прямого контакта во время укуса не было и…

ДХ: В порядке? В каком порядке?! Вы даже не представляете…

МД: Центр? Что происходит? Что… я имею в виду, что у вас там, внизу, творится?

ЦУП: Вам не о чем беспокоиться.

МД: Когда я включила радио, я услышала… просто там были… по всему эфиру были сигналы бедствия, тревоги и даже пару сигналов SOS с кораблей в море, из полицейских участков, с армейских баз и…

ЦУП: Вам не о чем беспокоиться. Вы должны сосредоточиться только на том, чтобы выжить, хорошо? А мы сделаем все возможное, чтобы доставить вас домой. По рукам?

МД: Я… понимаю. По рукам.

[00:37 по Гринвичу]

МД: Центр? Центр, прием!

ЦУП: Мы на связи.

МД: На этот раз не так много сигналов бедствия в эфире. Может, у вас там дела уже получше?

ЦУП: Может быть. Слушайте, мы связались с Россией, о том, чтобы вместе направить к вам спасательную миссию. Мы работаем над этим. Можете продержаться еще немного?

МД: Карл не сможет. Его дыхание… он еле-еле дышит, и пульс слабый.

ЦУП: Хорошо.

МД: Нет, не хорошо, ничего хорошего в этом нет, но я думаю…

ЦУП: Мы должны быть реалистами.

МД: Да. Наверное, это именно то, что я собиралась сказать.

ЦУП: Марсия, мне нужно дать вам несколько новых инструкций. Вам они… не понравятся. Но это важно. Если Карл умрет, вам нужно произвести… определенные действия.

ДХ: Карл будет жить. Я знаю, как делать искусственное дыхание.

ЦУП: Отрицательно, Харц. Не трогайте его. Не сейчас, и особенно если он… если он умрет.

ДХ: Я больше никому не позволю умереть. Не на моей смене. Особенно, после того, как Сергей…

ЦУП: Марсия, можешь ли ты перебраться в «Купол»?

МД: …хорошо, я… ну вот, я одна, ты этого хотел, да? Ты хотел, чтобы я оказалась там, где Харц нас не услышит.

ЦУП: Да. Марсия, слушай меня очень внимательно. В тот момент, когда Карл умрет… или когда ты решишь, что он мертв – ты должна будешь проломить ему голову.

МД: …подождите. Я не… можешь повторить еще раз?

ЦУП: Это очень важно. В тот момент, когда ты решишь, что он уже мертв.

МД: Я не знаю, смогу ли это сделать, Центр.

ЦУП: Не обсуждается. Это приказ от Управления полетами.

МД: Центр, ты понимаешь, как безумно это звучит? Ты… Ты понимаешь…

[Согласно записи эфира, в этот момент разговор между МД и Центром был прерван повторяющимся громким и лязгающим звуком. Восстановить связь не удавалось в течение пяти минут. Все это время слышно лязганье и грохот.]

МД: Центр, это…

ДХ: Это Сергей! Он стучится в люк, он бьет по нему! Он хочет войти, он хочет…

МД: Центр, я знаю, как это звучит, но Харц прав, Харц…

ЦУП: Марсия, на этот счет у нас есть инструкции, у нас есть…

ДХ: Я пойду впущу его, мы сможем его успокоить. Все будет…

МД: Не смей!

ДХ: …все будет хорошо, мы подготовимся, мы его свяжем и…

МД: Отойди от люка! Харц, ты, ублюдок, не смей…

ДХ: Я открываю люк, Центр. Если он жив, значит, с той стороны есть воздух, все в порядке, все будет…

МД: Центр, я пытаюсь его остановить, я пытаюсь остановить Харца, но он… он – ах!..

ЦУП: Марсия, прием. Марсия?

МД: Этот ублюдок ударил меня по лицу, теперь он…

[Раздается громкий, ревущий звук, по-видимому, из-за потока воздуха, покидающего модуль «Звезда». Слышен крик, но кто его издал неизвестно. Следующие шесть минут в эфире слышен только ЦУП.]

ЦУП: Марсия. Марсия, если ты меня слышишь. Ты знаешь, что нужно сделать.

ЦУП: Марсия? Ты слышишь? Тебе нужно закрыть этот люк. Тебе нужно закрыть люк и убедиться, что Сергей остался на другой стороне.

ЦУП: Марсия, сделай это, это важно.

ЦУП: Марсия, прием?

ЦУП: Марсия?

[Нормальная, двусторонняя связь восстанавливается в 00:48 по Гринвичу.]

МД: Я слышу тебя, Центр. Я слышу тебя. Он…

ЦУП: Ты сделала то, что должна была. Ты ведь понимаешь, что происходит, правда?

МД: Нет, черт побери, нет, я ничего не понимаю. Я…

ЦУП: Ты умная женщина, Марсия. Ты все поймешь. Если я это скажу открыто, то ты мне не поверишь. Если произнести это вслух, это будет звучать смешно. Но ты видела лицо Сергея, не так ли? Ты видела его лицо. Я его отсюда видел. И вы тоже должны были это увидеть.

МД: Я видела.

ЦУП: Да.

МД: Ты… ты не тот же самый оператор, с которым я разговаривала перед этим.

ЦУП: Нет. Нет, они все ушли. Я единственный, кто остался. И еще, я… ну, вынужден это сказать, но я не смогу остаться здесь надолго.

МД: О, нет. Нет, не надо…

ЦУП: Расскажи, что случилось. Просто расскажи это мне.

МД: Он… Харц, я имею в виду. Он открыл люк. Там не было воздуха, так что… наш воздух просто вытянуло в космос, и я не могла дышать. Не могла думать. Харц был там, в люке, а потом Сергей… Сергей схватил его. Он укусил Харца, вцепился ему в горло, Центр. Потекла кровь, но ее всю… всю вытянуло через открытый люк. Сергей утащил Харца… наружу…

ЦУП: Нет. Нет, он этого не делал. Да, он укусил Харца. Но он не вытаскивал его наружу.

МД: …он…

ЦУП: Мы не в той ситуации, чтобы лгать друг другу, Марсия. Давайте пообещаем, что не будем дурить друг друга. Я видел все через камеры.

МД: Хорошо.

ЦУП: Скажи мне, что ты сделала.

МД: Я… Я толкнула Харца. Я толкнула Харца в «Судьбу», а затем закрыла люк. Запечатала его.

ЦУП: Ты поступила правильно.

[00:53 по Гринвичу]

МД: Теперь они оба там. Оба…

[Слышны повторяющиеся громкие удары.]

[01:39 по Гринвичу]

МД: Так… плохо? Там внизу действительно все так плохо?

ЦУП: Да.

МД: И никакого спасательного корабля… не будет?

ЦУП: Да.

МД: У меня есть еще кое-что, что я должна сделать. Правильно? Я должна, гм, проверить Карла.

ЦУП: Да.

МД: Он, что же… он не дышит. Пульса нет. Он… вот дерьмо!

ЦУП: Марсия?

МД: Дерьмо, вот дерьмо! Господи! Мать твою, глаза, его глаза, они открыты, но… но… НО…

ЦУП: Сделай это.

МД: Да, я имею в виду… я имею в виду, да, он в отключке, он в отключке из-за снотворного, но пытается шевелиться, он, он… тут где-то есть огнетушитель.

ЦУП: Сделай это.

МД: О, Боже! О, Боже мой! Что я… Центр, центр… тут… тут…

ЦУП: Давай.

МД: Тут кровь и… и куски мозга, везде, просто везде, они попадают в вентиляционные отверстия, о, Боже, мне сейчас станет плохо, тут только что частицу его мозга засосало в воздушный фильтр, он… он…

ЦУП: Вздохни глубже.

МД: И они по-прежнему там, в «Судьбе», все еще колотят по люку, и…

[По неизвестным причинам связь была утеряна до 02:19 по Гринвичу. Первый звук, который появился в эфире после устранения неполадок, удалось идентифицировать как принадлежащий бортинженеру МД, – это был плач.]

МД: Центр? **** Центр?

ЦУП: Я еще… здесь.

МД: **** **** **** **** ****.

ЦУП: Эй! Ну же!

МД: У тебя такой голос **** **** ****. Тебя… ну, ты понимаешь? О, Боже. **** **** ****.

ЦУП: Да. Да, на меня напали. Я… Я умру, Марсия. А потом…

МД: Нет, не говори. Мы оба знаем, что это правда, просто не… не говори этого.

ЦУП: Хорошо.

МД: Господи, господи. **** **** ****. Заткнитесь! Мать вашу, заткнитесь! Заткнитесь! Заткнитесь! Они все еще там, продолжают стучать кулаками, по **** **** ****.

ЦУП: Там ты в безопасности, Марсия. Они не смогут до тебя добраться.

МД: Заткнитесь, гребаные ублюдки! Хватит! Просто хватит, остановитесь, остановитесь… ****.

ЦУП: Я буду с тобой столько, сколько смогу.

МД: Карл… и Харц… я убила их.

ЦУП: Ты сделала то, что должна была сделать. Разве не этому вас учили на тренировках? Выжить, чего бы это ни стоило? Неужели вас этому не учили?

МД: Да… да, учили. Но если спасательного корабля не будет…

ЦУП: Не будет.

МД: Мне нужно беречь энергию, но… когда ты почувствуешь, что это происходит… Когда поймешь, что время почти настало. Свяжись со мной. Пожалуйста.

ЦУП: Ты действительно хочешь это услышать?

МД: Ты все, что у меня теперь осталось, Центр.

[03:58 по Гринвичу]

МД: Центр.

МД: Прием, Центр. Пожалуйста.

МД: Пожалуйста, прием.

МД: Пожалуйста.

[04:21 по Гринвичу]

МД: Ты ублюдок. Ты же обещал мне…

МД: Они… все еще колотят по люку. Они не останавливаются ни на секунду, если меня кто-нибудь слышит… Твою мать. Я ведь все еще ученый, так? Меня ведь отправили сюда, чтобы проводить эксперименты над хомяками.

МД: Значит, теперь я буду проводить эксперименты над этими… кем бы эти твари ни были.

МД: Испытуемый положительно реагирует на острую черепную травму.

МД: Испытуемому не требуется кислорода для поддержания процессов метаболизма.

МД: Испытуемый… а, на хрен все это!

МД: Мать вашу, заткнитесь, заткнитесь, хватит, остановитесь **** **** ****!

[06:46 по Гринвичу]

МД: Батареи почти сели. Это, наверное, мое последнее…

МД: Господи. Воздух. У меня перед глазами пятна. Чувствую себя немного… легкое головокружение.

МД: Пожалуйста. Заткнитесь… Заткнитесь… Пожалуйста.

МД: Центр? Ты не… Я имею в виду, может, ты все еще слушаешь. Я просто… просто подумалось тут – может, ты еще слышишь…

МД: Может быть, ты думаешь, что мой голос звучит так, будто мне сейчас очень хорошо.

МД: А, может, ты думаешь о чем-то другом. О чем-нибудь… более человечном.

МД: Центр – что это было? Что за шум?

[06:48 по Гринвичу]

МД: Это экипаж «Союза». Это экипаж «Союза», и они… кое у кого из них повреждения, а один… у него разбито стекло шлема, но я вижу его, вижу, как он смотрит на меня, смотрит через иллюминаторы «Купола», и… они бьют по стеклу, бьют по нему своими кулаками…

Кривой зуб

Макс Браллиер

Макс Браллиер – автор множества бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс». Его перу принадлежит более тридцати книг, в том числе серия подростковых романов о зомби и монстрах «Последние дети на Земле». Под псевдонимом Джек Чеберт он создал серию романов «Жуткая начальная школа». Также он является автором бестселлера «Поптропика: Тайна карты». Помимо книг для юных читателей, Макс пишет для взрослых: среди прочих, можно отметить его книгу «Сможешь ли ты выжить во время зомби-апокалипсиса?». Когда он не находится дома, в Нью-Йорке, то проводит время в своем любимом баре под названием «Джо», в западной Пенсильвании, окруженный трофеями гораздо более удачливых охотников, чем он сам. Связаться с ним можно в твиттере @MaxBrallier, либо посетить его веб-сайт www.maxbrallier.com.

У Бо Линна был сгнивший кривой зуб, который раздражал меня до безумия, – именно поэтому я всадил Линну в адамово яблоко заряд картечи, остатки которой вылетели у него сквозь затылок.

Бо Линн работал городским дантистом, и этот чертов сгнивший до основания клык торчал у него изо рта столько, сколько я его знал. Можете в это поверить?

Но произошло все не из-за зуба.

Началось все с меня и Деб Линн, когда мы сидели на заднем крыльце ее дома, потея от июльской жары и распивая упаковку пива «Железный город».

Бо, ее гнилозубый муженек, уехал в Питтсбург на два дня. Для меня и Деб это означало, что этой ночью нам не придется прятаться – никакого быстрого жесткого перепиха в моей ржавой «Импале». Никаких потраченных впустую денег в «Эй-Би-Си мотеле».

Мы могли цивилизованно сидеть на заднем крыльце и не спешить в преддверии самой интересной части вечера.

Ох уж это заднее крыльцо.

Понимаете, это крыльцо – оно было словно чертов ослепший от фар олень. Поляна, заросшая высокой травой, протянулась на двести ярдов до чащи, с которой начинался Аллегейский лес.

Если бы это крыльцо было моим, я бы повесил на перила свой «Сэвидж-99»[50], врубил бы по радио игру «Бакс» и стрелял по белохвостым оленям безо всяких лицензий и ограничений – дом стоит достаточно далеко, чтобы сюда не добрался ничей любопытный нос.

Конечно, этот сгнивший кривой зуб тоже сыграл свою роль, доведя меня до убийства, но помимо него еще были мысли о том крыльце, на котором я слушал, как Деб убеждает меня, наклонившись над столом в патио. Глаза у нее в тот момент прямо горели – никогда раньше ее такой не видел.

– Это надежный план, Джек.

– Те люди, которые считают, что план бывает надежным, – идиоты, – ответил я, покачав головой и глотнув еще пива.

Деб откинулась назад, и ее рука, словно ветвь, легла на цветочный узор подушки кресла.

– Я не знаю точно, то ли ты пересмотрела киношек, то ли наоборот слишком мало их видела, – сказал я ей, – но убийство мужа женщины, с которой ты встречаешься, чтобы получить страховку, – глупость. Обычно ничего хорошего из этого не выходит.

– Но тут совсем другое дело, – ответила Деб. – Потому что этот план родился у меня лишь месяц назад, и тебе не надо будет ничего делать еще полгода. Конечно, если ты оформляешь страхование жизни на своего муженька, и спустя два дня он умирает страшной смертью, то люди будут задавать вопросы.

Я прикончил свое пиво и открыл следующее. Это показалось ей достаточным, чтобы решить, будто я уже заинтересовался.

– Ты сделаешь это на охоте, в декабре. Когда начнется сезон охоты на оленей.

– С чего ты решила, что он вообще захочет пойти со мной на охоту?

– Ты пошел на войну, а он нет. Он не слишком распространяется об этом, но полгорода ушло, а он остался.

Я пил и размышлял, ощупывая языком зубы – буквально ощущая этот острый собачий клык.

Деб постучала ногтями по мутной столешнице.

– У Бо забавная подпись, с завитушками, но я долго практиковалась, чтобы ее подделать, и теперь нарисую как надо. Двести пятьдесят тысяч долларов, Джек. Две сотни и пятьдесят тысяч.

– И мы их поделим?

– Если захочешь.

– То есть?

– То и есть. После этого останемся только ты и я, вместе. И какая разница тогда, кому они будут принадлежать? Как тебе это?

– Мне нравится.

Она вытащила ногу из сандалии и пробежалась пальцами по моей ноге, поднимаясь выше, пока не добралась до той части тела, из-за которой мозг мужчины начинает давать сбои.

– Мне это точно понравится, – сказал я ей и поднялся, сказав, что хочу отлить.

Затем прошел в дом. Обогнул стол со всякими безделушками и свадебными фото. Бо держал на нем какую-то стоматологическую награду – большой и тупой бронзовый зуб. Хотя нет, не бронзовый – держу пари, что он был из пластика, просто раскрашен под бронзу.

Бо усмехался, глядя на меня.

Я ушел на войну, когда мне было девятнадцать. Я тогда напился в таверне «Бык», в ночь перед отправлением. Бо тоже был там, он пожал мне руку и пожелал удачи, его губы растянулись в улыбке, снова обнажив этот кривой зуб.

Когда я вернулся, атмосфера в родной забегаловке сильно изменилась, но этот сгнивший кривой зуб никуда не делся.

Это было отвратительно.

И опрометчиво.

Я много чего натворил и повидал. Я видел, как мои друзья взрываются, превращаясь в ничто, а этот мужик – этот проклятый городской дантист – так и не удалил эту проклятую штуку из своего гребаного рта.

Поэтому, возвращаясь назад, я сказал Деб, что должен хорошенько это обдумать.

Деб пожала плечами – мол, отлично.

И еще я сказал ей, что если соглашусь, то хочу это сделать, находясь рядом с ним.

Мир разваливается на части, как говорит мой старик. Мужчины с волосами как у женщин. Женщины, работающие там, где должны работать мужчины. Татуировки. Спортсмены, танцующие в защитной зоне. Поэтому, если я собираюсь это сделать, то сделаю, глядя ему глаза в глаза, как полагается мужчине.

Деб снова пожала плечами – не вопрос.

Вот и все.

Один-единственный вечер.

Короткая беседа – с перерывом на туалет – на заднем крыльце, а затем мы перешли внутрь, кувыркаясь в постели на простынях Бо, но мне было трудновато оставаться в форме: из головы у меня не выходил этот сгнивший кривой зуб. В конце концов, я решился на это, и больше раздумывать было не о чем.

Большая часть лета и осени прошла с ощущением подъема по ступенькам высокой лестницы. Каждый день – новая ступень. И чем выше я поднимался, тем сложнее было повернуть назад – потому что чертовски затруднительно это сделать, когда позади тебя, девятью ступеньками ниже, еще кто-то находится, и вам обоим нужно возвращаться, ступенька за ступенькой, а на вас в это время все смотрят…

Нет, однажды начав подниматься – независимо от того, что ты чувствуешь, – ты просто должен продолжать двигаться вперед.

Это как прыгнуть в бассейн. Ты должен это сделать. Все из-за Бо, дантиста со сгнившим кривым зубом, и из-за того пьяного крыльца, похожего на ослепленного светом фар оленя.

Я думаю, есть такие люди, которым если втемяшилась в голову какая-то идея, то они уже не остановятся и не свернут. Единственное, что может их остановить, – это или новая, более интересная идея, или какая-то непреодолимая сила, преградившая им дорогу.

К несчастью для Бо, за все лето и осень я так и не нашел новой, более интересной идеи, и никакая непреодолимая сила не встала на моем пути.

Мы вышли на четвертый день охотничьего сезона, девятого декабря. Кофе с добавлением виски не сильно помогал бороться с жалящим холодным воздухом. Мы сели в принадлежавший Бо блестящий красный пикап «шеви», и к половине шестого утра прибыли на место, войдя в лес еще до появления первых утренних лучей солнца.

Бо взял с собой фонарик и включил его, но я протестующе махнул рукой.

– Темнота – это хорошо. Наслаждайся ею. Солнце скоро выйдет. А сейчас надо быть незаметными, так правильнее.

– Но я не вижу, куда идти.

– Я знаю дорогу.

Мы двинулись через хребет Дерри, густо заросший елью и белыми соснами, и шли около часа – вначале по лесозаготовочной тропе, а затем – свернув в сторону, туда, где можно было легко заблудиться и потеряться, если не соблюдать осторожность.

Бо был одет в яркий оранжевый жилет, у него было новехонькое охотничье снаряжение – он купил его в «Асе снаряжения». Он словно елка весь был увешан разнообразными гаджетами и устройствами, которые бряцали на каждом шагу.

Мы вышли к засидке, и первое, что он сказал: «Нам надо было прихватить сюда стулья».

Засидка выглядела обыденно: упавшая ель с широкой кроной, одну из ее суковатых ветвей легко можно было использовать как естественную опору для ружья. Сидя на пнях, мы легко могли окинуть взглядом ручей в пятидесяти футах от нас и за ним – широкую поляну.

Это было прекрасное место, но его было не сравнить с задним крыльцом Бо.

Я улыбнулся, зная, что скоро я буду стрелять с этого крыльца в свое удовольствие.

Мы открыли первые бутылки пива сразу по наступлении половины шестого утра, солнце уже взошло, но не полностью, просвечивая сквозь купы деревьев пятнами света – рассеянными на части оранжево-желтыми лучами.

Бо предложил чокнуться банками, отметив такой хороший день, и я согласился, еле сдержав готовое сорваться с языка возражение. Ненавижу это – пить с парнем, который постоянно хочет взболтать твое пиво.

Клац, клац, клац.

Как будто обязательно надо напоминать друг другу, что вы неплохо проводите время!

Но я хотел, чтобы выпивка растворилась в его крови, чтобы он стал размякшим, самоуверенным и нетвердо стоял на ногах. Поэтому каждый раз, когда он поднимал банку, я с ним чокался.

И каждый раз, когда он медлил с выпивкой, я открывал ему новую банку, что заставляло его быстрее приканчивать старое пиво и тянуться за новым.

– Сними с предохранителя, – сказал я, похлопывая по его ружью. – «Не снимайте с предохранителя, пока не готовы стрелять», да? Это чушь для баб и детишек. Я понял это за морями, когда первый раз попал в серьезную переделку.

Это была ложь – ну, что я научился этому на поле боя. Но я знал, что на него это подействует как надо.

Бо потянулся и щелкнул предохранителем.

Он пил и болтал о «Сталеварах»[51], затем о своей зубной практике, заявив, что обеспечил бы меня бесплатными медосмотрами, если бы мы догадались прихватить с собой что-нибудь покрепче, минимум пятилетней выдержки.

Затем наступила тишина, и я понял, что он хочет что-то сказать, а я ненавидел, когда наступают такие паузы, поэтому спросил сам:

– Что такое?

– Я тут слышал… что кое-кто из наших парней там… они отрезают людям уши, – он робко улыбнулся, как будто нервничая от того, что мог как-то меня оскорбить. – Ты когда-нибудь это видел? Как парни отрезают уши? И носят их на шее словно трофеи?

– Нет.

– Что ж, я думаю это хорошо, что среди наших парней в военной форме нет тех, кто отрезает уши и носит их на шее, – сказал он, затем поднял свое пиво, и мы снова чокнулись.

Можете в это поверить?

Мы действительно это сделали – чокнулись за то, чтобы не отрезать уши.

Когда мы это сделали, он улыбнулся, и его мертвый кривой зуб снова вылез наружу, тогда я решил – к черту, я не могу больше ждать!

Поэтому я прикончил свое пиво, ощущая, как во мне растет знакомое ощущение – чувство предвкушения, которого я не знал со времен войны. Когда дрожат руки и зубы сжимаются в преддверии того, что должно произойти.

Было чуть меньше двух часов, когда я встал и произнес:

– Пивко просится наружу.

– Пить пиво – это как ловить форель.

– Это как?

– Поймай и отпусти, – произнес он и слишком громко засмеялся, а затем сказал что-то о том, что он выпил больше меня, но до сих пор еще ни разу не отлил.

Я оставил свое ружье прислоненным к ветке, а сам прошел футов двадцать в глубь зарослей, скользнув за ствол широкого дуба. Моча выходила короткими, тяжелыми, слегка жалящими толчками, забрызгав дуб и землю вокруг. Кислый запах, лужицы у моих ботинок. Я застегнул ширинку, сделал глубокий вдох-выдох, а затем полушепотом позвал Бо:

– Бо, я вижу одного. Иди сюда, он твой.

Я услышал, как Бо встал, при этом все его болтающиеся гаджеты зазвенели, а затем протопал по траве, замедлив шаг, когда стал ко мне подкрадываться.

– Ты где? – спросил Бо, и я живо представил себе, как он сейчас выглядит: глаза суженные, выискивающие и тревожные – очевидно, он воображал себе, что он на войне.

Я прижался спиной к дубу. Слушал, как он нетерпеливо приближается. Так нетерпеливо, что, наверное, не перестает облизывать языком этот свой клык. Я посмотрел на землю и увидел, как на нее упала тень Бо, услышал треск его шагов, словно от сгорающих в огне щепок, и задержал дыхание.

– Я его не вижу, – сказал Бо, и больше он ничего и никогда не говорил, потому что я выскочил из-за дуба и схватил ствол его винтовки калибра.270. Его глаза расширились, он издал короткий, словно икота, смешок, на мгновение не поверив свои глазам и думая что-то вроде «слушай, это странная шутка», – но потом я дернул ружье к земле, потянув за ним Бо, мой палец нащупал спусковой крючок и я нажал его, не прекращая тянуть вниз. Предохранитель уже был снят, раздался выстрел, звук получился слегка приглушенный, поскольку ствол был плотно прижат к подбородку Бо – ему снесло всю челюсть, как будто парень решил попробовать на вкус М-80[52]. Половина его черепа вылетела сквозь затылок, словно вращающаяся в воздухе тарелка из кости, плоти и жирных волос.

Приклад винтовки уперся в грязь, ткнувшись Бо прямо в рот, отчего тот упал на спину.

Его челюсть, горло, земля вокруг – сплошь влажная, сочащаяся красная плоть повсюду. То, что он продолжает дышать, можно было распознать лишь по пузырькам слюны – так бывает, когда пытаешься выпить шипучку через соломинку с трещиной.

Бо нашел меня глазами. Его верхняя губа – единственная оставшаяся губа – поднялась, и я увидел тот самый сгнивший серый зуб. И бегающий по нему кончик языка.

Умри.

Ну, давай же.

Его язык облизал этот зуб еще два раза, а затем его глаза напоследок сфокусировались на мне – и только тогда я осознал, что за все это время не сделал ни единого вздоха.

Тогда я вздохнул, и в этот момент кончик языка Бо наконец-то остановился.

Он умер.

Я протер носовым платком ствол ружья там, где его схватила моя рука. Затем вернулся на вырубку и выпил большую часть оставшегося пива. Проверил часы. Была четверть восьмого.

Это надо было сделать.

Но тот кривой зуб…

Эта изогнутая, отвратительная штука – торчащая наружу так, что ее мог видеть каждый. Этот зуб пережевывал мясо, перекусывал треску каждое воскресенье на методистском пикнике… он оставил его, чтобы все могли видеть.

Неожиданно я услышал голос Бо:

– Ты когда-нибудь это видел? Как парни отрезают уши? И носят их на шее словно трофеи?

Я подумал было, с екнувшим сердцем, что эти слова произнес покойник, но нет: это был всего лишь шум, родившийся у меня в мозгу.

«Давай, Джек, – сказал я сам себе. – Ты на последней ступеньке, просто подтянись наверх и двигай прямиком к вершине».

Но я этого не сделал.

Охотничий рюкзак Бо остался в засидке. Я вытащил из него изогнутый заточенный нож и направился обратно к телу.

Его язык вывалился наружу, лицо залила бледность.

Разве кто-нибудь об этом узнает?

Нет.

Его нижнюю челюсть сорвало выстрелом, на ее месте зияла окровавленная, мясистая рана. Я присел на корточки и оттянул ему верхнюю губу. Затем загнал нож в десну и аккуратно начал двигать им взад-вперед, раскачивая этот кривой зуб.

Все еще открытые, его глаза смотрели на меня.

В моей голове снова раздался голос Бо:

– Ты когда-нибудь это видел? Как парни отрезают уши? И носят их на шее словно трофеи?

– Да, – ответил я, и продолжил работать ножом, пока зуб не выпал мне на руку.

Я прошел к воде и сунул руку с зубом в воду, позволяя течению смыть с него кровь. Затем этот кривой зуб отправился в мой карман для часов.

После этого я вытащил ключи от машины из пальто Бо, бросил последний взгляд на тело и побежал обратно через лес.

Было около половины десятого, когда я добрался до «шеви» – и тогда мой план первый раз дал сбой. Рация Бо поломалась. Бо был пожарным-добровольцем, и его рация была изрядно изношенной – но хоть это и пробило дыру в моем плане, зато позволило почувствовать себя не так паршиво из-за всего произошедшего. Не подумайте, что я так уж плохо себя чувствовал, но если вы работаете пожарным-добровольцем, то ваша рация должна работать, а если нет – надо попросить, чтобы вам ее починили.

Поэтому я сам поехал в город. Мои колеса скрипели, когда я оставил позади магазин «Все по пять и десять центов», чувствуя, как люди смотрят на меня, но зная, что это хорошо – это было частью плана.

Шефа полиции звали Тарп; когда я вошел, он сидел за своим столом. Я прошел мимо помощника, сказав, что у меня срочное дело. Меня распирала гордость за себя и за то, как я это преподнес: слегка задыхаясь и добавив в голос напряжения.

– Шеф, произошел несчастный случай. Бо Линн подстрелил самого себя. Он мертв, я уверен в этом, и черт… черт, вот дерьмо-то – я видел все собственными глазами, когда он упал… черт возьми, шеф, это была ужасная случайность.

Рыжие муравьи уже начали поедать тело Бо, маршируя по его развернутой выстрелом глотке, забегая и выбегая из ноздрей, толпясь на раскрытых глазах – несколько утонуло в луже крови, в которой он раскинулся. Тарп долго смотрел на тело, затем зажег одну из своих длинных сигарет.

– Расскажи снова, как все произошло.

– Я стоял здесь. И вдруг увидел самца оленя, но у меня с собой не было ружья – я отошел отлить, – поэтому я шепотом позвал Бо. Он появился, но тут я увидел, как он зацепился ногой за корень и начал падать. Он падал как в замедленной съемке, и я уже раскрыл рот, чтобы чутка его отругать, но тут раздался выстрел. Он вроде как ударился о землю, либо его ружье – либо и то и другое. Затем, он как будто отпрыгнул назад, а когда повернулся – кровь била фонтаном.

Когда я говорил это Тарпу, то думал, что со стороны так оно все и выглядит.

– Ты пытался вернуть его к жизни?

– Оживить? У него горла не было.

– Ты проверил пульс на его запястье?

– У него не было горла, Тарп.

Шеф Тарп взглянул на меня.

– На тебе кровь, – то ли утвердительно, то ли вопросительно сказал он.

Я посмотрел на свой палец, которым выковыривал кривой зуб. Кровь была на самом кончике, под ногтем, она уже засохла.

– А, ну да, конечно. Мне пришлось вытаскивать ключи из его пальто. Я не говорил, что не касался тела, просто я не проверял пульс, поскольку у парня пол-лица снесло к чертям собачьим. Кроме того, она могла попасть на меня, когда он падал. Я уверен, что был от него не дальше пяти футов.

Тарп продолжал молча смотреть на тело.

– Понимаете, ключи были у него, потому что это он был за рулем, – продолжил я, мысленно улыбаясь, поскольку знал, как все было на самом деле. – Настаивал на том, чтобы мы поехали на его новом «шеви». Хотел похвастаться новой кожаной обивкой.

Тарп медленно кивнул:

– Это похоже на Бо.

Тарп говорил еще какое-то время: про рапорт об этом инциденте, про то, что надо позвонить в «Игру и рыбу», про Деб, про то, что мне надо будет дать показания под запись, и о том, какой это позор. Он не хотел оставлять тело, но здесь нас вряд ли кто-то мог найти. С неохотой он решил, что нам обоим надо отсюда выбираться, а потом он пришлет сюда солдат штата. Он поднял ружье Бо, сказав, что заберет его с собой. Следующим он взял мое ружье, сказав, что должен его проверить, и я ответил, что все понимаю.

Мы прошли обратно сквозь чащу. На поляне стояли облокотившийся на свой «круизер» солдат и машина «скорой помощи» с двумя фельдшерами.

Я прикусил губу и прошел мимо – пусть себе говорят, нет смысла их слушать.

Мне казалось, что зуб извивается в моем кармане – но когда я засунул туда руку, он лежал совершенно спокойно. Я тер его пальцами, когда вдруг услышал, как Тарп зовет меня, как будто уже не первый раз:

– Джек! Ты слышишь меня?

– Да, конечно, – ответил я, быстро вытащил руку и повернулся. – Только слегка потряхивает. Просто сначала тебя не услышал.

– Ты можешь вернуться в город.

– Ты хочешь, чтобы я рассказал об этом Дебби? – спросил я.

– А, дерьмо. Нет, надо, чтобы это сделали из моего офиса. И побыстрее, пока бедная женщина еще ничего не услышала. Я свяжусь с ними по радио, дам поручение Леонарду.

Так я уехал на «шеви» Бо. Уезжая, я обернулся и увидел, что Тарп, солдаты и фельдшеры уходят в лес.

Перед тем, как въехать в город, я завернул в придорожную забегаловку Рути и заказал открытый сэндвич с куском мяса. Но вместо картошки взял себе салат из капусты. Вскоре я увидел, как в направлении дома Деб и Бо промчалась машина помощника Леонарда, чтобы доставить новость о несчастном случае.

Пробило два часа, когда машина Леонарда проехала по дороге обратно. Я расплатился, потом заехал в «Таверну быка», взял там упаковку пива «Катящийся камень» и вернулся обратно в машину усопшего.

– Значит, ты действительно это сделал, – произнесла Деб.

Мы сидели на заднем крыльце, на том же самом месте, где шесть месяцев назад родилась эта идея.

Солнце стояло низко – тот самый депрессивный зимний закат, который всегда наступает раньше, чем ты к этому готов. И пока оно клонилось вниз, от земли поднялся странный туман.

Если живешь в долине, то утренний туман иногда бывает таким, что с трудом можно разглядеть руку перед своим лицом. Но это был ночной туман, и поэтому, когда поднялась луна – словно попавший на небеса серебряный доллар – вместе с ней появилась зеленая дымка.

У нас было пять банок «Катящегося камня» в упаковке.

– Как тебе это преподнес помощник? – спросил я.

– Прямо. Без обиняков.

– Ты долго плакала фальшивыми слезами?

– Иногда слезы бывают настоящими.

– Конечно, конечно, – согласился я, а затем спросил: – Он упоминал меня?

Деб отрицательно покачала головой.

– Только то, что ты там был. Ничего о том, что тебя подозревают или что-то выглядит подозрительным.

Внутри дома работало радио – вначале музыка, потом пошел выпуск новостей. Что-то случилось в Питтсбурге, в госпитале. И еще что-то на кладбище.

– Тебе не стоит оставаться здесь сегодня ночью, – сказала Деб. – Но, господи, Джек, ты мне так нужен.

Она встала, чтобы тут же устроиться у меня на коленях. Ее руки скользнули по моей коже, приятно царапая ее ногтями. Затем она дотянулась до пуговицы на моих джинсах, ее лицо приблизилось ко мне, и я разглядел ее длинные зеленые серьги.

В этот момент я услышал Бо: «Ты когда-нибудь это видел? Как парни отрезают уши? Носят их на шее словно трофеи?»

Я не обратил на это внимания – мозг часто выделывает всякие штуки – и позволил Деб продолжать дальше доставлять мне удовольствие.

Ее рука скользнула по моему затылку, задержалась на военных жетонах, которые я все еще продолжал носить. Когда она звякнула металлом, я снова услышал лающий голос Бо: «Ты когда-нибудь это видел? Как парни отрезают уши? Носят их на шее словно трофеи?»

Я отстранился от Деб, сказав, что мне надо в душ. Как только за мной захлопнулась дверь, моя рука скользнула в карман, схватила и вытащила наружу кривой зуб, чуть было не уронив.

Я держал ее в ладони, эту мертвую штуковину.

Снова в моей голове возник голос Бо – его звук, хвастливо звенящий в воздухе, заставил меня припустить через весь дом.

У Бо был крошечный офис в подвале, где он занимался подсчетами, приводя в порядок свою чековую книжку. В углу стояло старое стоматологическое кресло и кое-какие припасы.

У меня не заняло много времени найти то, что мне было нужно: маленькую дрель. Не стоматологическую, но ее сверло было достаточно тонким. Я зажал зуб в пальцах и, увидев на нем кровь Бо, начал сверлить.

Сверло вначале вращалось медленно, но затем разогналось, когда прошло сквозь эмаль, и я чуть было не уронил свой трофей.

Но все-таки не уронил.

Я расстегнул цепочку с жетонами и вытащил ее. Затем, не дыша, возился с зубом, пытаясь нанизать его на цепочку – пока, наконец, цепочка не прошла сквозь отверстие, и я не надел ее, вздохнув с облегчением.

Затем снова поднялся наверх. Взял еще одно пиво из холодильника. Каждый мой шаг становился все более твердым и уверенным – зуб подпрыгивал на моей груди.

Снаружи был шеф Тарп.

Выйдя в патио, я увидел его стоящим на крыльце спиной к полю и линии леса. Воздух был влажным, и дыхание Тарпа клубилось в лунном свете.

Деб взглянула на меня, и я увидел, что ее губы плотно сжаты. Моя улыбка была холодной – такой же холодной, как металл цепочки с кривым зубом у меня на груди.

– Джек, – произнес он, сопроводив это своим характерным полицейским кивком. Я гадал, не отрабатывал ли он этот кивок специально.

– Джек пригнал обратно фургон Бо, – сказала Деб, как бы объясняя мое присутствие здесь. Но не было нужды ничего объяснять, день прошел триумфально, я сделал все идеально, поэтому приветствовал шефа Тарпа с широкой улыбкой.

– Достать вам пива, шеф?

Тарп покачал головой.

– Деб, ты не против, если я присяду?

Деб сказала, что, мол, нет, конечно, не против, и шеф Тарп, потянувшись в своем пальто, присел.

– Я не буду скрывать и скажу тебе прямо. Тело Бо – его там не оказалось.

– Что ты имеешь в виду? – спросила его Деб спустя мгновение.

– Оно исчезло, – ответил он и затем взглянул на меня. – Я отправился туда с остальными сразу после твоего отъезда, Джек. Когда мы прибыли на место, тело Бо исчезло. Его попросту там не было.

Чувствуя прикосновение зуба к своей коже, я произнес:

– Может, все-таки выпьешь темного пивка?

Тарп покачал головой и, одновременно, пожал плечами.

– В сторону уходил кровавый след, но было непохоже, что тело кто-то тащил. Еще там были клочья кожи… Деб, извини, тебе наверное не надо это слышать…

– Все нормально, – ответила Деб.

– След обрывался в ручье…

Тарп продолжал говорить, но я больше его не слушал. В глубине души я смеялся. Более того, я истерически кричал, объятый этой новой, по-детски чистой радостью.

Могло ли быть лучше?

Как будто выиграл в лотерею два раза подряд в один и тот же день. Убит человек, шеф полиции это зафиксировал, записал, как это произошло – а тело потом исчезает. И нечего расследовать.

Шеф Тарп и Деб продолжали беседовать, но я слушал их краем уха: может, полиция штата поможет его найти, сказал Тарп, – а может, кто-то будет охотиться и наткнется на тело, предположила Деб. Я продолжал вглядываться в темноту с крыльца, с моей будущей засидки, и размышлял – а нужна ли мне вообще Деб? Она забавная, но голосок у нее не слишком отличается от визга дрели, а волосы вечно сухие как солома.

Хорошо, что у нее нет такого же кривого зуба, иначе я турнул бы ее отсюда прямо сейчас. Эта мысль заставила меня громко рассмеяться, из-за чего Тарп и Деб непонимающе вытаращили на меня глаза, но я рассмеялся снова.

Может быть, я кое-что придумаю и для Деб. И тогда эта засидка с чертовски роскошным видом на убегающую к лесу высокую траву будет только моей.

А затем я прекратил мечтать и рухнул с небес на землю.

Потому что среди деревьев что-то зашевелилось, там, где линия дубов истончалась.

Что-то вышло из леса.

Олень?

Нет.

Оно находилось в двух сотнях ярдах от крыльца, и я не мог ничего рассмотреть даже прищурившись. Затем облака и этот клубящийся болотный газ, мерцающий зеленым светом на поляне, разошлись – и я увидел, что это был человек.

Человек вышел из леса и пошел через поле шатающейся походкой – словно раненый, но еще живой олень с подламывающимися ногами.

Я один это видел. Шеф Тарп сидел по ту сторону стола и смотрел на дом, а Деб сидела рядом с ним – я единственный смотрел на поле.

Я не знал, что вижу, не знал, что сказать, поэтому решил пока промолчать.

Но мое сердце набрало обороты, рванув вначале на вторую, а затем на третью скорость, шестеренки внутри скрипели, а дыхание стало прерывистым.

– Джек? – шеф Тарп смотрел на меня. – Я говорю, что первым делом я завтра организую поисковую партию. Ты должен будешь к нам присоединиться.

– Конечно, – ответил я.

– Присоединишься, поможешь, это снимет любые возможные подозрения.

– Подозрения? – переспросил я, но ответа уже не слышал. Облака в небе сдвинулись, и желтый лунный свет на мгновение осветил пейзаж перед моими глазами.

В полутора сотнях ярдах от дома я увидел этот неоново-оранжевый жилет. Черт лица было не разглядеть, но я видел эти проклятые игрушки, недавно купленные в «Асе снаряжения» – они болтались на его груди, мерцая в лунном свете.

Это был Бо.

Я сделал вдох и перевел взгляд с Тарпа на Деб, в ожидании сам не понимаю чего – может быть, признания, что я стал жертвой какой-то сложной интриги.

Но они просто продолжали беседовать.

Мой разум, мой здравый смысл – были будто камень, который бросили в воду – и бросил его Бо. В одно мгновение мое здравомыслие было при мне, а в следующее – камешек отскакивал от поверхности воды, и его как не бывало.

Но я не был безумен. Я был в этом уверен, но тогда, черт возьми, как человек, которого я убил, мог ковылять теперь через поле в мою сторону? Может, я ошибся? Может, я его не убил?

Но нет же, нет! Шеф Тарп тоже видел Бо, видел тело со следами от выстрела. И я стоял над его телом, загнав нож ему в десны и вырвав этот чертов кривой зуб, так ведь?

Я провел пальцами по своей цепочке с жетонами и слегка ее подергал, заставив, таким образом, зуб ударить меня пару раз по груди.

Но несмотря на это Бо приближался.

Мне захотелось убежать. Я хотел вскочить, подбежать к фургону усопшего, запрыгнуть в него – и рвануть. Я гнал бы до самого Огайо, проехал бы через него и продолжил жать дальше – не желая знать, что на самом деле произошло, ну его к дьяволу.

Или взять Тарпа. Он же давно уже мог уйти. Убраться. Почему он тут все еще сидит?

Шеф полиции и Деб продолжали разговаривать – но их голоса звучали теперь для меня, словно издалека. Я было снова открыл рот, пытаясь сказать, что пора заканчивать эти ночные посиделки, но не смог ничего сказать, слова застряли у меня в глотке.

Уходи, Тарп, черт возьми. Уходи. Садись в свою гребаную машину. Ночь была тихой – домов вокруг не было, город находился в нескольких милях отсюда – и в те мгновения, когда Тарп и Деб замолкали хотя бы на чертову секунду, я слышал, как Бо движется через заросшую травой поляну.

Они что, не слышат его шагов? Если бы они только повернулись, то увидели бы его.

Но они этого не сделали.

А он продолжал идти.

Шестьдесят ярдов.

Еще меньше.

Я уже мог видеть его рот. Без малейшего намека на сгнивший кривой зуб.

Тут меня кто-то похлопал по руке, возвращая к реальности. Это был Тарп, он произнес:

– Я спрашиваю, ты всегда берешь с собой пиво, когда идешь в гости к какой-нибудь вдове?

– А? – переспросил я. – Нет. Это пиво Деб. Из ее холодильника.

Тарп отрицательно покачал головой.

– Нет. Я заезжал в «Таверну быка». Майк сказал, что ты заезжал туда перед этим и прихватил упаковку.

– А, ну да, правда. Извини, я слегка не в себе.

Тарп сощурился, всматриваясь в мое лицо, а затем бросил:

– Слушай, когда умрет Нэнси, просто купи мне скотч, ок?

После этих слов он рассмеялся – громким и резким смехом.

Из радиоприемника продолжали доноситься голоса: я мало что мог разобрать, но одно слово звучало постоянно: мертвые, мертвые, мертвые. Я слышал эти слова, видел приближающегося Бо, и мой рассудок был словно лавина, сорвавшаяся вниз и несущаяся в никуда.

Но я не был безумен, черт возьми! Это все происходило на самом деле!

Бо.

Он продолжал ковылять, его тело дергалось так же, как в момент смерти.

Осталось меньше тридцати ярдов. Его одежда выглядела потемневшей. Промокла в ручье, догадался я.

Я посмотрел на Тарпа, а затем перевел взгляд на Деб. Они все еще болтали, обсуждая детали того, что надо делать дальше: поиски, готова ли она начать приготовления к похоронам прямо сейчас или надо подождать. Я смотрел на эту парочку, и мой мозг просто кричал: «Там! Там! Я убил его, повернитесь и смотрите!»

Затем раздался этот звук.

Я впервые услышал, как Бо стонет.

Он двигался с поднятыми, протянутыми вперед руками. Как будто шел за чем-то. За своим гнилым зубом?

Он хотел его вернуть?

Так?

Вполне возможно, потому что зуб прямо-таки жег мою грудь.

И все это вздымалось, закручивалось внутри меня.

Эта ужасная приближающаяся оболочка.

Радио и все эти «мертвые, мертвые, мертвые».

Бубнеж Тарпа и его будто приклеившаяся к стулу задница, которая все никак не собиралась сваливать.

И это чертов кривой зуб, отвратительный и мерзкий, у меня на груди.

Я смотрел на Бо, на то, что осталось от его раззявленного рта, он застонал, и я больше не мог сдерживаться. Я издал леденящий душу крик, поднявшийся из самых глубин моего естества.

Затем я вскочил, отбросив стул, пиво разлилось, и стал царапать пальцами свою грудь, чертыхаясь, разрывая цепочку с жетонами и хлопая ими о стол так, словно бросил «бэд бит»[53] на карточный стол.

Цепь лежала на столе.

Вместе с зубом.

– Ты когда-нибудь видел такое?! – заорал я на Тарпа, слыша, что мой голос чем-то похож на голос Бо. – Как парни вырезают кривые зубы?! И носят их на груди словно трофеи?!

Тишина.

Тарп зажмурился, рот Деб раскрылся маленькой буквой «о».

Затем они оба поняли – увидев эту бесцветную штуку на столе, – Тарп успокаивающе поднял одну руку, в то время как другой потянулся к своему револьверу.

Но было уже слишком поздно. Я схватил пустую бутылку из-под пива и, размахнувшись, ударил ею Тарпа по голове, а затем – еще раз. Бутылка разбилась, он вылетел из кресла, и я вбил оставшуюся в моей руке «розочку» ему прямо в глотку.

Деб не переставала кричать.

Я нагнулся, схватил кобуру Тарпа и, вытащив револьвер, встал на краю площадки патио.

На моем лице появилась широкая улыбка, когда я понял, что наконец-то исполнилась моя мечта – я могу поохотиться прямо с этого самого крыльца.

Моя улыбка была такой широкой, будто ее вырезали на месте губ ножом «боуи»[54], от уха до уха.

Поохотиться на человека, которого я сегодня уже убивал. На эту шатающуюся, одержимую тварь, которая находилась уже в двадцати ярдах от дома.

Пистолет дернулся в моей руке, когда я выстрелил, пуля попала Бо прямо в грудь.

Он покачнулся, но продолжил идти.

Я выстрелил еще раз, но это его не остановило, и мой мозг запылал, будто факел. Извергающиеся, будто из вулкана, кошмарные мысли потоком хлынули в мой череп. Я рванулся по ступенькам, через поляну, чтобы встретить его и увидеть, почему он еще оставался живым.

Или «неживым».

Над ним жужжали мухи. Он двигался, словно ковыляющий к себе домой алкаш. Его кожа напоминала расплавившийся пластик.

Он был мертвым.

Таким же мертвым, каким я его оставил.

Горло у него отсутствовало. Рыжие муравьи сожрали большую часть его кожи, и все еще оставались там, вгрызаясь в плоть его лица, скрыв его целиком – и я не мог видеть ничего кроме рыжей, шевелящейся массы.

Бо застонал, его верхняя губа поднялась, и я увидел зияющую пурпурную дыру на месте вырванного мною кривого зуба.

Я поднял револьвер, прицелился ему в грудь и выстрелил. В грудной клетке, на месте сердца, у него разверзлась дыра размером с компас, но он всего лишь еще громче застонал и подошел ближе.

Со стороны патио раздался шум шагов. Деб побежала, хлопнула дверь машины. «Сматывается», – понял я.

Я выпустил последние две пули ему в грудь, но это его не остановило. Он положил на меня свои руки, холодные и липкие, словно воск, и я увидел, как на меня надвигаются остатки его зубов.

Я повалился на траву, Бо упал сверху, слюна и кровь капали мне на лицо. Он впился в меня ногтями. Эта нечеловеческая, злобная тварь пыталась вгрызться мне в глотку.

Вдруг раздалось раскатистое «бум», и его лицо разлетелось в клочья, череп словно взорвался.

Крича и рыдая, я столкнул его в сторону. Затем перекатился, задыхаясь, и встал на ноги. Голова все еще кружилась, я искренне надеялся, что это всего лишь сон и скоро я проснусь.

Повернувшись, я увидел там, на крыльце, Деб. Чуть дальше стоял «круизер» Тарпа, дверь его была открыта. Деб держала ружье Бо, его ствол и приклад все еще оставались в пятнах крови после утренней охоты.

Я возблагодарил Господа, и начал было говорить, что нас объяло безумие, когда ружье в руке Деб вдруг дернулось, и меня насквозь прошило выстрелом. Он отбросил меня назад, и я упал рядом с телом Бо.

Деб спустилась со ступенек, прошла по траве и встала над нами. На ее лице блуждала удивленная ухмылка, как будто ее тоже заразил вирус легкого помешательства. А затем я услышал:

– Господь всемогущий, что обо всем этом скажет чертова страховая компания?

Пылающие дни

Кэрри Райан

Кэрри Райан – автор множества книг, становившихся бестселлерами по версии «Нью-Йорк таймс». Ее перу принадлежат такие серии, как «Лес рук и зубов», «Дочь тишины», «Кольцо бесконечности: Разделяй и властвуй». Также она является редактором антологии «Предсказание: 14 историй о пророчествах и предвиде-нии». В данный момент вместе с мужем, Джоном Парком Дэвисом, она работает над «Картой всего сущего», серией магических приключений в четырех томах, и новым романом в жанре «янг-эдалт». Ее книги продаются более чем в двадцати двух странах, а первая книга – «Лес рук и зубов» – готовится к экранизации. В прошлом Кэрри работала юристом. Сейчас она живет в Шарлотте, штат Южная Каролина, со своим мужем и различными домашними животными. Связаться с ней можно через сайт www.CarrieRyan.com или в твиттере @CarrieRyan.

Мы все знаем, что огонь в конце концов потухнет. Топлива осталось не так много, и дождь, собирающийся в течение нескольких дней, когда-нибудь неизбежно прольется. Вопрос лишь – когда. Но то, что случится после этого, вопросов ни у кого не вызывает. Мы умрем – все, без исключения. Если нам повезет, это произойдет быстро. Ну, а если не повезет, что же… я сглатываю едкую слюну, разъедающую мою глотку.

Если нам не повезет, мы закончим так же, как и они. Сломленные. Еле переставляющие ноги. Мертвые.

Ночью они – всего лишь тени, блуждающие во тьме по ту сторону мерцающего пламени. Но днем – днем мы можем их разглядеть. Их раны блестят на жарком солнце, зияя красным сырым мясом.

Когда в самом начале взорвалась машина Генри, мы поняли, что они боятся огня. Догадались, что достаточно поддерживать огонь по всему периметру вокруг хижины. Начинали мы с простых вещей: пыльных штор, драных одеял и одежды, давно залежавшейся в заплесневелых шкафах. Мы бойко громоздили все это в кучи, чтобы пламя поднялось повыше, и тут-то нас осенило: мы слишком быстро сжигаем наши запасы топлива.

После этого было решено вести себя более взвешенно. Мы ломали на растопку мебель и кидали в пламя вокруг дома. С тех пор, главное для нас – непрерывно поддерживать нашу безопасность. Мы дежурили по очереди, постоянно подменяя друг друга. Когда нас было шестеро, этого вполне хватало, чтобы двое могли поспать хотя бы пару часов за раз. Но теперь, когда нас осталось четверо, все сильно усложнилось. За последние три с половиной дня я спал не более пяти часов. Но я не жалуюсь на свои обязанности. Невозможно спать, когда они там, снаружи. Мертвые.

Ирония происходящего заключается в том, что мы столько времени потратили на то, чтобы остаться в живых, но в конце концов нам придется влиться в их ряды.

И с каждой сожженной нами комнатой мы на шаг приближаемся к неизбежному финалу. Мы уже растащили на дрова весь первый этаж и большую часть второго, чтобы не причинить вреда каркасу дома. Разобрали все, что можно – стеновые панели, полы, подложку под полы, плинтуса, – и скормили огню.

Мне становится тошно от того, как быстро все расходуется. И как мало осталось. Как мало у нас осталось возможностей.

– Нам надо было уйти с Рут и Энди, – Лэйни сидела на крыльце, повернувшись спиной к лестнице, дробовик лежал у нее на коленях. Ее отсутствующий взгляд вперился в лежащий перед ней кусок красной грязи, слезы проложили дорожки через запятнавшую щеки сажу. – Они, наверное, уже добрались до спасательного лагеря.

Я поднял глаза и столкнулся взглядом с Робертом. Он выглядывал из дома, стоя на лестнице, на которую я облокотился. Никто из нас не сказал Лэйни, что этим утром мы видели Рут. Половина ее лица была съедена, руки отсутствовали, но все же я ее узнал.

Она взяла мою куртку перед тем, как уйти. На тот случай, если в горах будет холодно.

– Здесь она тебе не понадобится. У вас есть огонь, чтобы согреться, – убеждала она меня.

Я позволил ей забрать куртку – и благодаря этому смог ее узнать. Она продолжала ее носить, хотя теперь от куртки остались лишь свисающие с ее плеч лохмотья. Эту деталь Лэйни вряд ли когда-нибудь заметит – то, что Рут все еще ходит в моей куртке.

В первую очередь, потому, что Лэйни не помнит, как выглядела моя куртка.

Я все жду, когда она заметит Рут, слоняющуюся среди остальной толпы, но она не обращает на них особого внимания.

Для нее они не люди.

Может быть, это правильный подход. Может, именно поэтому она может спать, когда не дежурит. Поскольку уверена, что ее подруга и лучший друг ее подруги все еще живы – и что они, наверное, в безопасности.

Лэйни считала, что они умные ребята.

А мы были виноваты в том, что не согласились с ними пойти.

Я ждал, что Роберт ей что-нибудь скажет, но тот лишь сжал зубы и загнал зубья молотка под очередной гвоздь, чтобы вытащить его наружу. Он уже отодрал большую часть покрытия вдоль лестницы. Оно быстро сгорало, выбрасывая большие облака черного дыма, которые подхватывались ветром и зависали потом среди ветвей близко стоящих деревьев.

У них с Лэйни этой ночью произошла громкая ссора. Финал ее ознаменовался воплем Лэйни о том, что он никогда ее не любил, а Роберт в ответ закричал, что между ними все кончено и что он готов был разорвать их отношения еще в самом начале путешествия, если бы мир вокруг не начал рушиться. С тех пор они с осторожностью кружили друг вокруг друга, и напряжение между ними лишь нарастало.

– Знаете, мы все еще можем уйти, – продолжила Лэйни со ступенек. – Попробовать добраться до спасательного лагеря сегодня ночью. Я думаю, в темноте они становятся более медлительными.

– Нет, не становятся, – Генри подчеркнул свое утверждение, бросив кусок сайдинга в костер справа от дома.

Его лоб блестел от пота, он вытер его голой рукой, оставив следы пепла.

– Тогда давайте отправимся прямо сейчас, – предложила Лэйни. Когда никто ей не ответил, она продолжила: – Чем больше мы ждем, тем больше их здесь собирается.

– Уже слишком поздно, Лэйни, – Роберт оторвал еще один кусок сайдинга и бросил его мне. Я потащил его к уже ожидающей во дворе куче.

– Ты уже говорил это вчера! – вскричала она. – И позавчера тоже!

В отчаянии она вскинула руки.

– Совсем скоро у нас вообще не останется выбора, ты же сам знаешь. Если ты не заметил, у нас заканчивается топливо.

– Спасибо за напоминание, Капитан Очевидность, – огрызнулся Роберт.

– В этом-то и проблема, – прошипела Лэйни сквозь зубы. – Если бы это было настолько очевидно, ты бы согласился, что нам надо уходить.

– У нас осталась еще половина второго этажа и чердак, – отметил Генри.

– И насколько их хватит? – спросила она требовательно. – Еще два дня? Или максимум три?

Ее вопросы повисли в воздухе.

– По крайней мере, здесь мы в безопасности, – вмешался я, все еще вспоминая Рут и ее наполовину съеденное лицо.

Обычно Лэйни меня игнорирует, но в этот раз она уколола меня, насмешливо изогнув брови.

– Неужели? Ты считаешь это безопасностью?

Я посмотрел на линию огня и шатающиеся за ней тени. И вспомнил ту первую ночь, когда они пришли за нами. Их было немного – поэтому мы смогли отбиться, одновременно пытаясь понять, что происходит. Это было еще до того, как мы нашли аварийное радио и смогли его включить. До того, как мы узнали, что они мертвые. И что они повсюду!

Мы узнали, что в городах ситуация еще хуже. Большинство не пережило ту, первую ночь. Единственная причина, по которой это удалось нам – населения здесь, в глубинке, было гораздо меньше. Но мертвые смогли отыскать нас даже здесь. И с каждым днем все больше и больше их находило к нам дорогу через лес, чтобы присоединиться к толпе, собравшейся на поляне по ту сторону огня.

Могло ли быть лучше? Конечно. Но могло быть и гораздо хуже. По крайней мере, мы выяснили, как заставить их держаться на расстоянии. Уже неплохо. Хижина теперь в безопасности. До сих пор, когда я пытаюсь заснуть, то не могу забыть ту долгую первую ночь, и царапанье их пальцев по стеклу. Их стоны, когда они ломились в дверь, пытаясь добраться до нас.

Воспоминания наваливаются на меня, я чувствую тяжесть в груди, уже знакомый мне страх хватает меня за горло и начинает душить. Я сжимаю перила лестницы так сильно, что костяшки пальцев бледнеют. Роберт, должно быть, это заметил, поскольку обнадеживающе коснулся моей руки, спускаясь с лестницы.

– Послушай, – сказал он Лэйни. – Мы все согласились с тем, что остаться здесь было наилучшим решением.

На ее лице отразилось отчаяние.

– Но это было раньше, – возразила она. – Когда мы думали, будто есть шанс, что нас спасут.

– Нас все еще могу спасти, – вмешался Генри.

Лэйни повернулась к нему, качая головой.

– Ты не думаешь, что они бы уже пришли на помощь, если бы могли? Дело явно не в том, что они не могут нас найти, учитывая, сколько дыма отсюда поднимается.

И снова ее вопрос остался без ответа.

– Вы ведете себя так, как будто у нас тут есть какие-то шансы, – добавила она почти умоляюще. – А их нет. У нас заканчивается топливо, а это значит, что времени остается все меньше и меньше, – она всхлипнула, почти не скрывая катившихся по ее лицу слез. – Я устала быть тем единственным человеком, которого заботит, сможем мы выжить или умрем.

Она бросила дробовик и убежала в дом. Роберт в отчаянии запустил руки в волосы, сцепил на затылке пальцы и прижался лбом к остаткам того, что было некогда облицовкой крыльца. Больше всего я хотел протянуть руку и положить ему на спину. Позволить своей ладони лежать у него между лопаток, плотно прижавшись, измеряя ритм его сердца.

Но вместо этого я остался стоять, переводя взгляд с него на Генри. Ощущая себя беспомощным и испуганным.

– Она права, ведь так? – спросил я. – Мы влипли.

– Пока еще нет, – Роберт произнес это так тихо, что я задался вопросом – хотел ли он вообще, чтобы его услышали.

Слово «пока» заставило мою грудь сжаться. Я шагнул к нему, думая только том, что должен это сделать. Коснуться его так, как я это представлял себе сотни раз. Прижать его к остаткам крыльца и позволить инстинктам взять верх.

Кого заботят последствия, если на дворе конец света?

Но тут он повернулся, а я остался стоять неловко близко, желая, чтобы он схватил меня. Обнял. Поцеловал. Сделал хоть что-нибудь.

Мои щеки зарделись, я опустил глаза, не в состоянии глядеть на него, обуреваемый мыслями о наших переплетенных телах.

– Я пойду поговорю с ней.

Если я в чем-то и уверен, так это в том, что выжить мы сможем только вместе. Вот почему я был единственным, кто попытался утешить Лэйни и Роберта после того, как они вчера с треском разругались. Она всхлипывала на моем плече в гостиной, жалуясь на то, какой же Роберт мудак, что расстался с ней, учитывая все происходящее.

Когда я нашел ее наверху, Лэйни была скорее разозленной, чем расстроенной. Она меряла комнату шагами взад и вперед, сжав руки в кулаки. Как только она меня увидела, то сразу заговорила.

– Я не могу поверить, что позволила ему уговорить меня остаться, – пожаловалась она. – Я уже почти решилась пойти с Рут. Она умоляла меня об этом, но я отказалась из-за Роберта.

Формально сейчас была моя очередь спать, а ее стоять в дозоре, но казалось, что эти детали ее мало волнуют. Поэтому, пока она продолжала изливать мне душу, я не выпускал из вида окно, и начал мысленно прикидывать. Большую часть вчерашнего дня количество мертвецов, толкущихся в лесах вокруг, было неизменным. Однако сейчас, кажется, их стало больше. Я понятия не имел, откуда они приходят и что это означает, но один их вид заставлял мою грудь сжиматься, и приходилось концентрироваться, чтобы не дышать слишком учащенно.

Тут я понял, что Лэйни молчит и смотрит на меня, как будто видит впервые. Будто ждала чего-то, и я понял, что она только что задала мне вопрос.

– Почему ты не пошел с Рут и Энди? – повторила она.

Я неловко переступил с ноги на ногу. В нашей группе я был словно пятое колесо – меня и взяли-то в путешествие в самый последний момент, когда младший брат Генри передумал. Когда я ответил недостаточно быстро, глаза Лэйни сузились, она впилась в меня взглядом. Я сглотнул, гадая, не сложила ли она вместе кусочки головоломки.

Видимо, сложила, поскольку улыбнулась мне совсем недружелюбно.

– Ты тоже остался из-за Роберта.

Мои глаза расширились, а сердце птицей забилось в грудной клетке. Все мое внимание было приковано к ней. Она засмеялась.

– Я бы пообещала тебе, что никому не раскрою твоего секрета, но это вовсе не секрет.

Я вздрогнул, а она пренебрежительно махнула рукой.

– Если бы я получала по доллару за каждого первокурсника, влюбившегося в моего парня, то мы бы снимали хижину поприятнее этой.

– Ты имеешь в виду, твоего бывшего парня, – поправил я ее, ненавидя себя за свой надтреснутый голос.

Она и бровью не повела.

– Эта размолвка такая же временная, как и все остальные, – и снисходительно добавила: – Это ведь конец света. Никто не хочет умирать в одиночестве. И Роберт тоже.

Я почувствовал себя так, словно меня ударили, хотя она ко мне даже не прикоснулась. Ее переполняла спокойная уверенность, что Роберт всегда будет с ней, а я умру один-одинешенек.

И тогда я забыл, что самое главное для нас – это быть вместе. Я просто захотел сделать ей так же больно. Еще не вполне понимая, что делаю, я выпалил:

– Рут не смогла прорваться наружу!

Ее глаза расширились, и какое-то мгновение было видно, что она не понимает, о чем речь.

Слишком поздно отступать, поэтому я продолжаю, пытаясь убедить себя, что я делаю правильно, рассказывая ей правду.

– Я видел ее этим утром, – я указал на окно. – По ту сторону огня вместе с остальными. – И затем, все еще не будучи уверен, что она понимает, добавил: – Рут мертва.

Лэйни открыла рот, но единственное, что она смогла произнести, было сдавленное:

– Что?

Она смотрела на меня, ожидая, что я возьму свои слова обратно или признаюсь, что пошутил, но я этого не сделал. Тогда она свернулась калачиком, как будто ее медленно разрывало на части.

Я возненавидел себя за это. Но прежде, чем я успел извиниться или утешить ее, снаружи раздался крик. На мгновение мои глаза встретились со взглядом Лэйни. На долю секунды она позволила страху прорваться наружу, и все размолвки между нами унесло прочь. Я знал, что за ужас жжет ее сердце, поскольку меня самого охватил такой же. Мы оба отчаянно пытались понять, кто это кричит – Роберт или Генри, и что это значит.

Я бросился к двери, но поскольку девушка была ближе, то опередила меня. С грохотом мы скатились по лестнице и выбежали на крыльцо. Крики доносились из-за угла, и я перепрыгнул через перила, не обращая внимания на взорвавшуюся в лодыжке боль после приземления. Забежав за угол, я тут же остановился, по моему телу пошли ледяные мурашки.

Вместо огня там был лишь дым. Огромные черные облака вздымающегося дыма. Он разносился в воздухе, делая его густым и непроницаемым. Посреди него кружились в танце завихрения, складываясь в узоры, которые могли бы быть гипнотически красивыми, если бы не дрожь от понимания того, чем они вызваны – мертвые прорвались внутрь периметра.

Стена огня рухнула.

Мои мозги заклинило от нахлынувшего потока соперничающих между собой мыслей. Надо подкинуть больше топлива в пламя, чтобы устранить брешь в нашем периметре. Но у нас почти ничего не осталось, уж точно недостаточно, чтобы поддерживать сильное пламя. Наверное, стоит взять факел и прогнать мертвых назад, но какая в этом польза, если больше нет огненной стены, сдерживающей их натиск?

Может, отступить в хижину и забаррикадироваться изнутри – но на первом этаже не осталось никаких стен. Негде было строить баррикады.

Вот оно, понял я. Песенка спета.

Но я не готов.

В отчаянии я кинулся искать Роберта, но никак не мог его разыскать. Дым был слишком густой, он превращал ковыляющие тени в смутные очертания, одинокие вертикальные линии посреди клубящейся тьмы. Невозможно было отличить живых от мертвых.

Только если они не кричат. Потому что, единственный звук, который могут издавать мертвые, – это невыносимый, безутешный стон.

– Роберт! – закричал я. – Генри!

Я услышал стон, влажный, болезненно-глухой звук, завершившийся хрустом, словно сломалась кость. К моим ногам упало тело, вывалившись прямиком из смога, и я в ступоре на него уставился. Голова у него была разбита, смята, словно спущенный мяч. Затем я узнал свою куртку и понял, что это тело Рут. Пригнувшись, позади нее стоял Роберт с куском доски, сжимая его в руках словно дубину, конец ее был в пятнах крови. Он посмотрел на меня невидящим взором. Во всем его виде было что-то дикое – то, как он скалил зубы, и как напряженно смотрел. Переступив через тело Рут, он встал прямо над ней и замахнулся доской – его мускулы напряглись, когда он опустил ее на голову Рут со всей силой, на которую был способен. Затем снова. И снова.

То, что оставалось от ее лица, лопнуло, разбрызгав по сторонам капли крови, куски кости и прочие ошметки, о которых я не хотел даже думать. Горячая влага забрызгала мои голые ноги. До этого момента я считал, что у меня иммунитет к насилию, к мертвым – но я был неправ.

Разумом я понимал, что Рут одна из них. Я знал, что она мертва. Что она чудовище, которое ни перед чем не остановится, чтобы нас уничтожить. И еще я знал, что у Роберта не было выбора. Единственное, чем их можно было остановить, – разбить им голову.

Он защищал нас. Защищал меня.

Но все же видеть это – видеть, как человек, о котором ты грезил месяцами, с такой злобой атакует существо, у которого нет возможности защититься, ударить в ответ… что-то внутри меня восстало против этого, и я отвернулся.

Когда я снова посмотрел в ту сторону, Роберт стоял над телом Рут, глядя на нее сверху вниз, глаза его застыли словно закаленное стекло. Затем он моргнул.

Все это заняло не более доли секунды. Потому что я увидел, как за ним появился еще один из них. Это был мужчина средних лет с залысинами и зияющей дырой в горле.

– Роберт! – мне показалось, что я прокричал его имя, но на самом деле смог выдавить из себя лишь сдавленное бульканье.

Он поднял на меня глаза. И я увидел, как его охватывает беспомощный ужас, когда он почувствовал пальцы мужчины, впившиеся в его плечи. Когда он понял, что происходит.

В это мгновение все, связанное с Робертом, сделалось для меня предельно ясным.

Я подчинился инстинкту, который полностью подавил во мне всякое чувство самосохранения. Я рванулся вперед, без оружия, с одними лишь голыми руками и добела раскаленной яростью.

Роберт уже боролся с хваткой мужчины, когда я наконец добежал до них. Бросившись вперед, я оттолкнул мертвеца со всей силой, на которую только был способен.

Уже падая, мужчина смог до меня дотянуться и вцепиться намертво. Я ощутил, как его пальцы скользят по моим рукам. Как ногти царапают мою плоть. Я попытался вырваться, но его хватка была слишком сильной. Он упал на землю, потянув меня за собой.

Мы превратились в клубок переплетенных конечностей. Он вел себя словно неуправляемый хищник, который жаждет меня сожрать каждой клеткой своего тела. Хватал меня за волосы, за рубашку. В исступлении он застонал, оскалив зубы.

Царапать его было бесполезно. Так же как бить или пинать. Я не мог заставить его почувствовать боль, чтобы остановить этот бешеный натиск. Все, что мне оставалось, – это упереться ему ладонью в горло, прижимая голову к земле, чтобы он не дотянулся до меня зубами. Но из-за этого его руки остались свободными, поэтому он смог притянуть меня к себе на опасно близкое расстояние, и я не знал, сколько еще смогу продержаться.

В этот момент меня охватила паника. Я огляделся вокруг, отчаянно надеясь на помощь. Но в удушающем дыму все было мутным и темным. Остальные были заняты своими собственными противниками: Роберт дрался с молодой девушкой в ночной рубашке, в то время как Генри боролся с двумя фигурами в пожарной форме. А затем появилась Лэйни, подбежав к нам с поднятым дробовиком. Она нажимала на спусковой крючок снова и снова, почти не целясь. Один из пожарных упал, и Лэйни направила ствол на второго.

Мужчина подо мною вырывался, я чувствовал, что мои руки слабеют. Мы находились всего в нескольких футах от огня, и я не стал раздумывать, действуя инстинктивно. В пределах досягаемости оказалась горящая ножка стула, я схватил ее, не заботясь о том, что обожгу руку.

Скатившись с мужчины и размахивая факелом у него перед лицом, я стал бить его по голове. У меня не хватало сил, чтобы проломить ему череп, но зато я смог освободиться из его хватки. Я отскочил назад и ударил его еще раз. И еще.

Вначале пламя охватило его волосы, затем перекинулось на одежду, струясь по некогда безупречным линиям костюма. Но это его не остановило. Даже объятый пламенем, он перекатился и, пошатываясь, встал на ноги. Раскачиваясь из стороны в сторону, он шагнул в мою сторону, его походка была неумолима. Именно это (больше, чем что-либо другое) заставило страх в моей груди превратиться во что-то твердое, тяжелое и в то же время пустое. Потому что именно тогда я действительно все понял. В этих созданиях не осталось ничего человеческого. Ничто их не остановит. Их не переубедить и с ними не заключить сделку. Их можно только задержать на время. Мы будем отбиваться от них снова и снова до тех пор, пока наши силы не оставят нас, либо мы не потеряем волю к сопротивлению и не смиримся с неизбежным.

Нет никаких «если». Есть только «когда».

Понимание этого вызвало в моей душе нечто столь черное и бездонное, что я просто сел и стал смотреть, как этот живой факел ковыляет ко мне. Неожиданно я задался вопросом о том, какую жизнь он вел раньше. Когда-то ведь у него было имя. Семья и работа. Его переполняли мечты и кошмары, вдохновение и жажда борьбы. Все это канет в Лету.

Его запомнят как ожившего мертвеца.

И когда-нибудь то же самое ждет и меня.

Все, что я не сделал. Все, что не сказал. Все невысказанные желания. Все те моменты, когда я испытывал страх. Или смущение. Или медлил, сомневаясь. Все пойдет прахом. Это заставило меня понять, насколько расточительно я относился ко всем тем дням, часам и минутам, которые вели меня к настоящему моменту. Я хочу вернуть их обратно.

Поэтому я должен драться.

Вскочив на ноги, я пнул мужчину, заставив его растянуться на земле. Пламя сожрало немалую часть его плоти, мускулы уже не справлялись, поэтому он попытался встать, но безуспешно. Мертвец остался лежать на земле пылающей кучей мусора.

Я двинулся было к нему, занеся над головой ножку стула, но кто-то схватил меня и развернул в обратную сторону. Долго не думая, я стал неистово размахивать своим факелом. Каким-то образом я промахнулся, из-за спины меня обхватили чьи-то руки, вырвав ножку стула и прижав мои запястья к груди.

Я начал яростно брыкаться, когда ощутил возле своего уха чей-то рот и зубы, коснувшиеся моей кожи. Но потом я услышал слова и понял, что кто бы меня ни держал, он определенно не мертвый, поскольку мертвые разговаривать не умеют.

– Тссс, Карсон, все в порядке, – повторял мне голос снова и снова, пока смысл этих слов не проник вглубь моего разума настолько, что я его наконец-то осознал. Тогда я перестал сопротивляться, но руки все еще продолжали меня крепко сжимать.

Я хотел, чтобы он никогда меня не отпускал, и не только потому, что это был Роберт, но еще и потому, что я чувствовал – его грудь вздымается так же, как и моя; и знаю, что он испытал тот же ужас, что и я.

Это напомнило мне, что я не один.

Я заморгал, осматривая окрестности. Земля была усеяна мертвыми телами, большинство с расколотыми или треснувшими головами. Посреди этого ужаса стоял Генри, все еще сжимая в руках окровавленную доску. Позади него к стене дома прислонилась Лэйни, она не переставала дрожать, даже когда опустила ствол своего дробовика. Наплыв мертвецов прекратился: тот, которого я поджег, рухнул прямо в брешь нашей огненной границы и закрыл ее своим телом.

Его тело продолжало гореть, подарив нам, таким образом, еще немного времени.

– Топливо, – прошептал я.

Роберт кивнул позади меня.

– Нам его будут поставлять непрерывно.

Не могу в это поверить, но я рассмеялся. Потому что это казалось абсурдным: то, что нам угрожает, оказывается, может нас спасти. Пока мертвые будут продолжать стекаться к нам, словно мухи на мед, – мы будем в безопасности.

– Все в порядке, – снова произнес Роберт, его голос звучал мягко, как дыхание около моего уха. И я понял, что не смеюсь, а скорее плачу. От ужаса всего произошедшего. И от облегчения.

Все еще обнимая меня, он мягко развернул мои запястья, и я наконец смог увидеть свои ладони. Он судорожно вздохнул, а я вздрогнул от представшей передо мной картины. Ножка стула, которую я схватил, чтобы отбиться от мертвеца, все еще горела, и мои ладони с пальцами покрылись вздувшимися красными волдырями. Боли я пока не чувствовал, но знал, что скоро она о себе заявит.

И это нормально, потому что, раз я ощущаю боль, значит, я жив. Генри подошел к одному из тел, схватил его за ноги и потащил к огню. Инстинктивно мне захотелось отвернуться – надо думать о них всего лишь как о топливе. Так будет гораздо легче, но все же это будет несправедливо. Я чувствую, что должен помнить: когда-то они тоже были людьми, со своими именами, мечтами и надеждами.

Как и я. Но у меня все еще есть возможность действовать так, как я считаю нужным.

Объятия Роберта ослабели, но до того, как он успел отойти, я повернулся к нему. Я по-прежнему оставался в коконе его объятий, прижавшись к нему всем телом. Я ощущал его сердцебиение и почувствовал, как его дыхание резко участилось, когда я привстал на носках и притянул его голову к себе здоровой рукой. Не раздумывая больше ни секунды, я прижал свои губы к его рту.

В этом поцелуе был страх. И печаль.

Я отступил, увидев удивление и некоторое замешательство в его глазах. Затем я почувствовал, как мои щеки начинают гореть, но взгляда не отвел. По крайней мере, не сразу.

Звук голоса Лэйни прорвался сквозь пелену этого мгновения. Она стояла скрестив руки, ее бровь приподнялась, когда она посмотрела на нас.

– Да неужели?

Я задержал дыхание, ожидая ответа Роберта. Он не поцеловал меня в ответ, но и не оттолкнул. Я не дал ему времени ни для того, ни для другого.

Какое-то мгновение он еще смотрел на меня, губы его вначале слегка изогнулись, а затем растянулись в улыбке. Он немного застенчиво пожал плечами.

Генри закатил глаза, когда Лэйни махнула рукой, бросив раздраженное «Ну и ладно!», и пошла помогать ему с огнем. Пламя уже поднялось довольно высоко, распространяя вокруг волны тепла. Мертвые снова отступили назад, держа дистанцию.

– Ты же знаешь, что это ничего не меняет, правда? – я осознал, что Лэйни обращается ко мне. Она столкнула в огонь очередное тело. – Все, что я сказала до этого, остается в силе.

Я задумался о том, что, по ее словам, Роберт всегда к ней возвращается. Что этот разрыв ничем не отличается от предыдущих. Я противился самой этой мысли, не желая, чтобы блеск моего счастья потускнел, но отделаться от нее было трудно.

Лэйни улыбнулась, откровенно торжествуя от того, что стерла улыбку с моего лица. И тогда я понял: так будет продолжаться и впредь. Мы нашли способ сохранить свои жизни, но сделав это – оказались в ловушке вечно ревущего ада, в котором нашими единственными компаньонами будут стонущие мертвецы и болезненно-сладкий запах их сгорающих тел.

На следующий день

Джон А. Руссо

Джон А. Руссо, получивший титул «живой легенды», написал двадцать книг, переведенных на многие языки, и участвовал в создании девятнадцати фильмов, с успехом прошедших по всему миру. Будучи соавтором сценария «Ночи живых мертвецов», автором новеллизации «Возвращения живых мертвецов» и одним из продюсеров «Ночи живых мертвецов» 1990 года, он завоевал признание миллионы поклонников зомби. Руссо даже снялся в собственном комедийном фильме на эту тему «Мой дядя Джон – зомби!», однако всегда хотел, чтобы его считали «славным малым, которому просто нравится пугать людей».

Его долгая карьера весьма плодотворна, и останавливаться на достигнутом Руссо не собирается.

Этот рассказ написан по второй части его с Джорджем А. Ромеро сценария, озаглавленной «На следующий день после ночи живых мертвецов».

Шериф Макклелланд запалил пропитанный бензином факел и ткнул им в облитый все тем же бензином погребальный костер.

Пирамида из трупов зомби с шипением вспыхнула, языки пламени, взметнувшись, лизнули утреннее небо. Шериф со своим отрядом пристрелил около двух дюжин этих плотоядных упырей, шатавшихся вокруг фермы Миллера.

– Как думаешь, Винс, мы всех их прикончили, а? – спросил шериф у помощника.

– Ну, мы, конечно, постарались выкорчевать тварей изо всех нор и пустили каждому по пуле в башку, но не поручусь, что кое-кому не удалось смыться в лес. Выстрелы их пугают. Как и огонь. Они могли задать стрекача, услышав нашу пальбу, – ответил Винс.

– «Вертушка» пока кружит в небе, – заметил Макклелланд. – Если парни кого-нибудь засекут, они дадут нам знать. Давайте-ка вернемся в Уиллард кружным путем через долину, вдруг в тамошних домах еще остались живые люди.

Хрипящие, пускающие слюни зомби брели через лесок. Кое-кто тащил куски недоеденных тел людей, пойманных на ферме Миллера. Один уселся под деревом и принялся обгрызать человеческую руку, на которой еще болтался браслет, когда-то прелестный, а теперь – обгоревший и утративший свои яркие краски. Совсем недавно он принадлежал девушке, вместе со своим приятелем оказавшейся во взорвавшемся пикапе.

Слюнявый зомби впился крупными желтоватыми зубами в добычу и оторвал очередной шмат мяса. Уронив на землю обглоданную кость, он медленно поднялся и побрел за остальными зомби, уже почти скрывшимися за деревьями.

Из-за ствола протянулась изуродованная рука и схватила остатки его трапезы. Неупокоенная девушка принялась ворча обсасывать кость. При жизни девицу звали Барбарой, и у нее был брат Джонни. Именно Джонни помог другим, таким же как он мертвецам, вытащить ее из фермерского дома.

Но когда они убили Барбару, брат не дал им полностью сожрать ее тело. Конечно, отдельных кусков явно не хватало. Там и сям зияли кровавые прорехи от укусов и отвратительные раны. Губы, нос и уши отсутствовали.

Сзади подкралась мерзкая девчонка, которую прежде звали Карен, и попыталась отобрать обглоданную руку. Барбара потянула добычу к себе, и кость вновь упала на землю. Обе зомби, тут же позабыв о лакомстве, споро заковыляли за остальными.

Сразу за двухрядным асфальтированным шоссе, пересекая лес, вилась трасса газовой компании. На широкой травянистой обочине чинно выстроился ряд телефонных столбов с натянутыми проводами.

Монтер Джед Харрис, долговязый, темноволосый и усатый тридцатилетний бородач, надев «кошки» и широкий кожаный ремень с полным набором инструментов, взобрался на столб. Одет Джед был в клетчатую рубаху, джинсы и бейсболку с логотипом Уиллардской энергетической компании. У столба стоял его фургончик все с тем же логотипом. Обнаружив обрыв и пробормотав «Неудивительно», Джед приготовил кусачки, плоскогубцы и изоленту.

Между тем, из леска вышло трое зомби, которые направились к фургону. Довольно долго они, пуская слюни, пялились на Джеда. Монтера предупредил пес. Унюхав вонь мерзких упырей, Барни залаял и запрыгал по пассажирскому сиденью, где до этого мирно спал. Один из зомби поднял булыжник и саданул им по окошку фургончика.

Барни завыл, и Джед начал спускаться. Боковое стекло разлетелось мелкими брызгами, лапы зомби ухватили пса. Тот цапнул протянутую руку и повис на ней, злобно рыча. Не разжал челюсти он и тогда, когда тварь отпрянула, при этом вытянув пса через разбитое окно, и они вместе повалились на землю.

– Барни! – закричал Джед.

Другой зомби размахнулся и стукнул камнем по голове пса. Тот завизжал. Камень опустился в другой и третий раз, пока пес не затих.

Спрыгнув наконец вниз, Джед выхватил из свисавшей с пояса сумки большую отвертку и молоток-гвоздодер. Разъяренный убийством своей собаки, он накинулся на одного из жадных до живой плоти зомби. Попытался ударить молотком по голове, но промахнулся и лишь задел плечо. Двое других придвинулись ближе, и Джед понял, что попал в беду. Они окружили его, словно голодные койоты – лань.

Харрис ткнул отверткой в глаз одному из зомби. Тот недоуменно попятился. Однако две других слюнявых твари не обратили на это ни малейшего внимания, преграждая подступы к фургону. Джед, размахивая молотком и отверткой, пошел на них.

Ближайший зомби, хитро поднырнув, схватил Джеда за ногу. Харрис упал, выронив отвертку, но удержав молоток. Он отбивался, стараясь вырваться, однако мертвец грузом лежал поперек ног. Монтер попытался уползти, но зомби мертвой хваткой вцепился в лодыжки. Немного высвободившись, Джед принялся колотить молотком по его голове. Бил и бил, пока тварь не замерла, уставившись в небо мутными желтоватыми буркалами. Из треснувшего черепа сочилась черная кровь.

Подняв взгляд, Джед увидел еще пятерых упырей, показавшихся из-за деревьев. Вскочив, он побежал. Зомби заковыляли за ним. Откуда-то спереди вынырнули еще трое, перекрывая ему путь. Джед остановился, размахивая молотком, совершенно не уверенный, что это ему поможет.

Вдруг раздался рокот мотора. Джип свернул с шоссе на дорогу газовой компании и направился прямо на троицу мертвецов. К удивлению Джеда, успевшего мельком глянуть на машину, за рулем сидела молодая блондинка. Она врезалась в зомби, разметав в стороны двоих и размазав третьего о телефонный столб. Джип резко развернулся, притормозив в нескольких футах от Джеда.

– Залезай! Быстро! – крикнула девушка.

Долго уговаривать Харриса не пришлось. Распахнув пассажирскую дверь, он прыгнул на сиденье, и джип рванул с места, подальше от подступавших упырей.

Когда машина вывернула на шоссе, Джед наконец посмотрел на свою спасительницу. Та оказалась не только смелой, но и очень хорошенькой. Блузка с глубоким вырезом и задравшаяся юбка демонстрировали великолепную фигурку.

– Спасибо, что спасла мне жизнь! – проорал Джед, стараясь перекрыть рев двигателя.

– Ради всего святого, скажи, за каким чертом тебя сюда понесло? – прокричала она в ответ. – Неужели ничего не знаешь?

– На меня напали, – недоуменно ответил Джед. – Понятия не имею, кто они такие. Убили моего пса. Похожи на сумасшедших или в стельку пьяных. Или еще что-то в этом роде.

– Какие там сумасшедшие! Они – мертвые.

– Чушь!

– Именно так все и думают. Но теперь весь мир встал на уши. Мертвецы оживают. Ты что, телевизор не смотришь и радио не слушаешь?

– Да я уже черт-те сколько торчу в этой дыре, ремонтирую обрывы проводов. А после того как наш головной офис перестал отвечать, работать стало куда сложнее. Так что я просто занимаюсь своим делом, ликвидируя неисправности. Такое впечатление, что везде – сплошные обрывы, словно все вокруг вдруг вышло из строя.

– Тут целое государство вышло из строя! Оно трещит по швам, и никто не знает почему. Эта все вспышка странной новой эпидемии, никто не понимает, что происходит.

– Я утратил связь с миром. Мы с Барни ночевали в палатке, а то и просто под открытым небом. А теперь… теперь мой Барни мертв.

– Как тебя зовут?

– Джед Харрис. А тебя?

– Даниэла Грир. Торгую вразнос косметикой и всем таким прочим. У меня много клиенток среди фермерш. Живу в Уилларде, но когда в разъездах – сплю прямо в машине. Я тоже ничего не знала об этой чуме, или как там ее называют, пока не напоролась на обглоданный труп женщины в гостиной одного дома. Электричество и телефон не работали, и я подалась в полицейский участок. В джипе работало радио, там как раз передавали экстренный выпуск новостей. Так я и узнала о том, что происходит.

– А я работаю на Уиллардскую энергетическую. Они отправили меня сюда после того, как патер из церкви Святого Уилларда позвонил в головной офис и сказал, что ни в церкви, ни в школе нет электричества. Пока я сюда добирался, позвонила еще куча народу с жалобами на отсутствие электричества в этом районе.

– Не хотелось бы тебя прерывать, – продолжила Даниэла, – но нам лучше проверить школу. Их наверняка окружили.

– Кто окружил? Как их зовут-то? Дуболомы? Сумасшедшие?

– Не знаю. Может, упыри? Власти говорят, их нужно убивать. Или они нас, или мы их.

Приземистое каменное строение с витражами, где размещалась католическая церковь Святого Уилларда, стояло нетронутым. А вот маленькую школу атаковали множество раз, высокие окна были заколочены, но многие стекла, – обычные, не витражные, – под досками уже оказались разбитыми. Вокруг топталось почти два десятка голодных упырей, желавших прорваться внутрь и сожрать живых.

Оборону организовал патер Эд, мужчина среднего возраста, в сутане и колоратке[55]. Церковь находилась по другую сторону приходского кладбища, слишком далеко, чтобы дети успели до нее добежать, особенно пяти-шестилетки. Поэтому, в соответствии с советами из радиопередач, патер решил дожидаться спасателей. Отыскал молоток и крупные гвозди. Теперь он попытался удержать тяжелую доску, одновременно забивая гвоздь, но выходило не очень.

– Энни! – окликнул патер. – Помоги мне, пожалуйста!

Энни Кимбл, веселая, милая девочка двенадцати лет, подошла и придержала край доски, пока патер заколачивал гвоздь. Радио на учительском столе зашипело помехами, и сестра Хиллари сказала:

– Опять появился сигнал! Слушайте! Сейчас будет новый выпуск.

Все, включая патера, Энни и прочих детей, окружили стол. В новостях рассказали о вооруженных полицейских и добровольцах, прочесывающих сельскую местность, и о том, что помощи, вероятно, придется еще подождать. Диктор рекомендовал всем оставаться в укрытиях и покидать их только в случае непосредственной опасности.

– Видите, дети, как правильно мы поступили? – сказала сестра Хиллари. – Здесь мы будем в безопасности. Бог услышит наши молитвы, и спасательный отряд прибудет. А пока мы должны вверить себя заботам всемогущего Творца.

Светловолосый Берти Сэмюэлс, развитый не по годам, но крайне избалованный мальчик, захныкал:

– По радио сказали не так! У них не хватает на всех спасателей! Мы обречены! Я хочу к папе!

– Совсем скоро ты увидишь своего папочку, Берти, – попыталась успокоить мальчика сестра Хиллари. – Он не может забрать тебя прямо сейчас. На улицах слишком опасно.

– Хочу к папе! – заревел Берти.

– Тихо! – шикнул на него патер. – Они могут тебя услышать. Ты привлекаешь их внимание.

Энни и ее мать, Дженис, подошли к окну в дальней стене и увидели то, чего так опасался патер Эд. Зомби, выглядевшие более хитрыми, чем прежние, принюхивались к запаху молодой человеческой плоти.

– Господи! – выдохнула Энни. – Их еще больше, чем раньше!

– Твоя правда. Боюсь, живыми нам отсюда не выбраться, – сказала ее мать и перекрестилась.

Некоторые ребятишки заплакали, и громче всех – малыш Берти.

– Успокойся, Дженис! – взмолился патер Эд. – Ты еще больше испугаешь детей.

Дженис вернулась к окну и встала рядом с дочерью, глядя, как подтягиваются все новые и новые зомби. Среди них ковыляли Барбара, Джонни и Карен, превратившиеся в живых мертвецов в течение последних суток, хотя Дженис, разумеется, ничего об этом не знала.

– Дети, давайте помолимся, – сказала сестра Хиллари. – Подойдите ко мне, Дженис. И ты тоже, Энни.

– Что случилось с радио? – спросила Энни. – Почему оно так резко замолчало?

– Просто новости закончились, – ответила ей мать.

– А мне кажется, что там все умерли, – девочка взяла в руки радиоприемник и потрясла.

– И мы тоже! Мы тоже скоро умрем! – зарыдал Берти. – Я хочу к папе! Хочу к папе… к па-а-пе-е…

В комнату вошел дворник Пит Джилли с ящиком для инструментов в руках и кисло посмотрел на Берти. С грохотом опустив свою ношу на парту, он сказал:

– Да сколько ж можно терпеть вопли этого засранца? Свалю я, пожалуй, отсюдова, и вся недолга.

– Что вы от него хотите? – попыталась урезонить дворника Дженис. – Он всего-навсего ребенок.

– Господь сказал: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне», – напомнила сестра Хиллари.

– Да ежели б Иисус знавал нынешних деток, сам бы их под зад коленом выставил! – заорал Пит и шмыгнул в чулан, где хранились швабры и тряпки.

Порывшись за упаковками с рулонами туалетной бумаги и бумажных полотенец, он вытащил полпинты виски. Воровато отхлебнул глоток-другой, сунул фляжку в карман комбинезона, вернулся в комнату к ящику с инструментами, достал острое долото и тоже положил в один из карманов.

– Эх, ружьишко бы, – пробормотал он, – а не эти железяки. Думаю, если ударить долотом одну из тех тварей в глаз, они отступят, и я смогу прорваться. В сарае мой мопед стоит. Думаю, у меня получится. Эти мертвяки как вареные.

– Но их там много, – возразил патер. – Ты не сможешь пробиться сквозь толпу на мопеде. Он слишком легкий.

– А если, значится, эдак зигзагом? Все ж таки в старших классах я был полузащитником. Потому как ежели одна из ваших чахлых баррикад рухнет, мы все пойдем мертвякам на корм.

И Пит, больше не скрываясь, решительно вытащил свою фляжку и на глазах у детей отпил виски. Затем закурил и выдохнул колечко дыма. Патер укоризненно посмотрел на дворника, но промолчал.

– Постыдился бы, Пит! – не выдержала сестра Хиллари.

– Сил у меня уже нет, терпеть твои поучения, сестра! – огрызнулся дворник. – Если уж мне предстоит помереть, то хоть напьюсь да накурюсь напоследок!

Двое шестилеток, одетые в шортики, рубашечки с короткими рукавами и аккуратные галстучки, захихикали. Сердито взглянув на Пита, патер Эд гаркнул:

– Сейчас же потуши сигарету, или я сам сверну тебе шею!

– Не трудись, святой отец, я сматываю удочки! – рявкнул в ответ дворник. – Хоть к черту на рога, лишь бы подальше отсюда. Не пытайтесь меня остановить.

– Я только запру за тобой заднюю дверь. И да спасет Господь твою грешную душу.

Они подошли к серой железной двери. Патер с громким щелчком отпер замок. Там, на бетонном крыльце стояли мусорные баки. Мужчины осторожно выглянули наружу. Ни на газоне, ни около сарая из алюминиевых листов никого не было. Пит снова отхлебнул виски и спрятал фляжку в карман комбинезона.

– Удачи тебе, Пит. Может, все-таки передумаешь?

Но тот молча вышел во двор, и патер запер за ним дверь.

Сжимая свое долото, Пит прокрался к задней стене сарая. Достал из кармана колечко с ключами, длинной цепочкой привязанное к шлевке. Трясущимися руками вставил ключ в висячий замок, откинул скобу. Оглянулся и успел засечь подбиравшихся к нему зомби. Джонни, Барбара и Карен, урча и пуская слюни, шли на добычу. В панике Пит рванул дверь, забежал в сарай и, так быстро, как только мог, вывел оттуда мопед. Вскочив в седло, попытался завести мотор. Мотор молчал. Пит попытался еще раз. И еще.

Трое упырей подступали все ближе. Джонни остановился и вытащил полено из поленницы. Мотор чихнул и зарычал, выпустив облачко темного дыма.

– А теперь попытайтесь меня поймать, говнюки! – заорал в пьяном угаре Пит, отшвыривая долото, и направил мопед прямо между Барбарой и Джонни.

Если бы ему удалось прорваться, он был бы спасен. Однако чья-то полуобглоданная рука угодила между спицами переднего колеса, и мопед перевернулся. Пит вылетел из седла, стукнулся головой о ствол дерева и замер, раскинув руки и ноги. Его шея согнулась под неестественным углом, на лице застыла ужасная гримаса смерти.

Наблюдавший за всем этим патер Эд отшатнулся от заколоченного окна.

– Они таки его настигли, – безжизненным голосом произнес он. – Это ужасно. Не смотрите.

Впрочем, все и так знали, что дворника жрут.

Пощелкав кнопками радиоприемника, Даниэла сказала:

– Хочу новости послушать. Даже если мы доберемся до школы, как будем спасать детей? У нас и оружия нет.

– А мое ружье в фургоне осталось, – протянул Джед.

– Сразу за тем перекрестком – универмаг. Там должны быть дробовики, винтовки, даже пистолеты. Мы могли бы взять несколько, а если магазин закрыт – выломать дверь.

– Это в случае, если зомбаки нас не опередили, – заметил Джед.

Под небольшим узким мостом, перекинутым через грязный ручей, весь в зеленоватой пене и пятнах бензина, обнаружились сразу семь зомби. Отряд шерифа заметил, как они ползают там между старыми покрышками и всяким барахлом. Парни открыли стрельбу прямо с моста. Когда все закончилось, трупы упырей остались лежать в грязной воде.

Полуоторванная, широко распахнутая дверь висела на петлях. У самого входа в магазин на гравии лежали три объеденных тела.

– Чтоб тебя! – воскликнула Даниэла. – Тут, похоже, побывала целая орда этих тварей!

– Как-то не хочется соваться туда с голыми руками. У тебя нет монтировки?

– Нет. Как насчет алюминиевой бейсбольной биты? Я держу ее под сиденьем.

– Оставайся в машине. Если что, сигналь, – сказал Джед и, прихватив биту, вышел наружу.

Внутри магазина царил беспорядок. Выбитые окна, разгромленные стеклянные витрины. На полу валялись банки консервов, какие-то продукты, прочие товары, все – растоптанное, залитое кровью. Перехватив покрепче биту, Джед размахнулся и саданул по стеклянной дверце шкафчика с оружием. Взял две винтовки, отыскал патроны, зарядил.

Тем временем в школе при церкви Святого Уилларда некоторые дети начали реветь в голос. Остальные, за исключением плаксы Берти, от страха не могли даже пошевелиться, не то что лить слезы. Дженис, пытаясь успокоить малыша, взяла его на руки и стала баюкать. Сестра Хиллари на коленях молилась в углу.

Патер Эд и Энни Кимбл, сидя у разных окон, следили сквозь щели в приколоченных досках за передвижениями зомби. Внезапно послышался шум мотора, становившийся все громче и отчетливее.

– Сюда кто-то едет! Смотрите, святой отец! Неужели нас спасут? – закричала Энни.

Патер метнулся к ее окну, присмотрелся и сказал:

– Кажется, машина Кайла Сэмюэлса.

Берти как ветром сдуло с колен Дженис:

– Ура! Это мой папа! – заорал мальчик и подбежал к Энни, горя желанием немедленно увидеть своего отца.

Однако зомби уже окружили автомобиль Кайла Сэмюэлса. Выйти из машины не было никакой возможности, и мужчине оставалось только сидеть, замерев от страха. Упыри, возглавляемые Джонни, Барбарой и Карен, принялись колотить в окна камнями и поленьями, тянуть за откидной верх. Наконец, заднее ветровое стекло разбилось, и внутрь потянулись мертвые руки.

Лицо Берти стало похожим на маску безнадежного ужаса.

– Не смотри туда, Берти! – закричал патер.

– Папа!.. Мой папочка!.. – завопил мальчик, кинулся к двери и попытался ее открыть.

Однако Энни, бывшая куда сильнее малыша, оттащила его, хотя в ее собственных глазах плескалась бесконечная боль.

Переднее ветровое стекло разлетелось, брызнув осколками в лицо Кайла. Он прикрылся руками. Ткань откидного верха не выдержала и треснула. Теперь мерзкие лапы тянулись к нему со всех сторон. Мужчина в отчаянии попытался завести мотор и повернул ключ зажигания. Машина рванула с места. Кайл надеялся подобраться как можно ближе к спасительной школе, но на капоте, закрывая весь обзор, повисли Карен и Барбара. Третий зомби пролез сквозь разбитое заднее стекло и начал душить Кайла, который вынужден был отпустить руль.

Потерявший управление автомобиль с грохотом врезался в поленницу. Джонни с Барбарой отлетели прочь, а сама машина чуть не перевернулась. Опасно накренившись, она врезалась в стену школы и взорвалась, превратившись в огненный шар.

В школьной стене образовался широкий пролом. Град огненной шрапнели поразил Дженис в спину. Женщина упала, ее одежда загорелась. Энни кинулась к матери, чтобы потушить пламя собственным телом, но сразу поняла, что дело гиблое. Дженис не шевелилась, ее пожирал огонь.

– Скорее! – закричал патер. – Нам надо выбираться! Все к задней двери!

– Нет! Там мой папочка! – завопил Берти и бросился к горящей машине.

Сестре Хиллари удалось в последний миг перехватить мальчика.

– Нам остается только молиться за его душу, – сказала она.

Берти продолжал рыдать, и его плач подхватили остальные десять детей.

Задний двор, через который безуспешно пытался прорваться Пит Джилли, оставался их единственной надеждой. Но туда уже приковыляло несколько упырей, привлеченных запахом жареной плоти Дженис Кимбл. Патер подбежал к поленнице и схватил полено потолще.

– Вооружитесь чем-нибудь, чтобы отбиваться от них! – закричал он.

Все поспешили последовать его совету. Двое зомби почти настигли патера, но он ударил одного по лицу, и тварь упала, забившись точно в судорогах.

На задний двор начали стягиваться другие зомби, и трое детей так и не смогли добраться до поленницы. Кровожадные упыри набросились на них, повалили вопящих малышей и начали свой кровавый пир.

Оставшиеся дети, вместе с патером Эдом и сестрой Хиллари, побежали к лесу. По пути зомби, выскочив из-за кустов, поймали еще двоих детей. Выжившие продолжали бежать, надеясь найти хотя бы временное пристанище. Их преследовали с полдюжины зомби, двигаясь заторможенной деревянной походкой, злобно шипя и пуская слюни.

Даниэла резко прошла крутой поворот на шоссе.

– Боюсь я того, что мы можем обнаружить, – сказал Джед. – Вроде как там что-то взорвалось.

– Похоже на то, – кивнула она. – Видишь дым за деревьями? Как раз в этом месте находится церковь Святого Уилларда.

Несколько минут спустя Даниэла затормозила у края гравийной площадки. Они с Джедом ошеломленно уставились на открывшуюся им картину. Школа горела. От автомобиля, врезавшегося в ее стену, остался один покореженный остов. Зомби, растаскивающие куски человеческих тел, обходили пламя по широкой дуге. Некоторые столпились у останков мертвых детей, очевидно попытавшихся спастись от пожара. Неупокоенные мертвецы, словно стая голодных койотов, сражались за куски мяса.

– Мы опоздали, – произнес Джед. – По-видимому, школу захватили.

– Детей должно было быть больше, – возразила Даниэла. – Как думаешь, куда они могли убежать?

Заметив что-то, свисавшее с куста на краю поляны, Джед подошел поближе.

– Скапулярий[56], – сказал он. – Смотри, трава примята. Похоже, здесь пробежали люди.

– Мы должны попытаться их найти. Они наверняка безоружны, а у нас есть винтовки. Им потребуется помощь, особенно детям.

Ведомая патером Эдом группка выживших добралась до небольшой поляны у крутого утеса. В его склоне виднелась пещера, выглядевшая надежным убежищем, если только им удастся взобраться по узкой тропе. У самого подножия сидело четверо зомби, доедая останки какого-то несчастного.

Всхлипывающие дети с тревогой ждали, что придумают взрослые, чтобы их спасти.

– Видите ту пещеру? – спросил патер Эд. – Если мы прогоним упырей, заберемся туда и забаррикадируемся, она будет практически неприступной крепостью.

– Можно было бы отпугнуть тварей огнем, но у нас его нет, – заметила сестра Хиллари. – Не думала, что когда-нибудь такое скажу, но хотелось бы мне иметь оружие.

Умненькая Энни подумала, что они могли бы наделать факелов еще в школе, но тогда у них не было на это времени: они должны были спасаться, если не хотели быть съеденными.

– А если попробовать обойти утес? Взобраться на вершину, а уже оттуда спуститься в пещеру, – предложил патер.

– Как же мы спустимся? – удивилась Энни.

– Ну, нам потребуется веревка или что-то в этом роде, – ответил патер Эд.

– Однако у нас ее нет, – оборвала его разглагольствования сестра Хиллари. – Надо признать, святой отец, мы неважно экипированы для похода. Жизнь, проведенная в молитвах, подготовила нас разве что к загробной жизни, но отнюдь не к выживанию на этом свете.

– Не отчаивайтесь, – сказал патер. – Господь нас не оставит.

Внезапно раздался оружейный залп, и четверо упырей, пировавших около утеса, оказались повержены. Из леса вышли двое сурового вида мужчин, вооруженных полуавтоматическими винтовками AR-15 и пистолетами.

– Благодарю тебя, Господи! – выдохнула сестра Хиллари и перекрестилась.

Однако патер Эд смотрел на нежданных спасителей настороженно. Те были одеты в джинсы, фланелевые рубахи, кожаные жилеты и тяжелые ботинки. На поясах – кожаные патронташи с боеприпасами. Послышался шум мотора, и патер обернулся. Из-за деревьев выехал синий фургон, оттуда выбрался третий мужчина, одетый и вооруженный так же, как первые.

– Так-так-так, и кто это у нас тут? – грубым голосом спросил он, плотоядно глядя на ребятишек.

Дети, словно цыплята, сгрудились вокруг священника и сестры. Один из тех, кто стрелял в зомби, произнес:

– Больше заложников, больше корма для зомби, Блейз.

– Мясник дело говорит, – поддержал его приятель. – Взрослые меня уже задолбали.

– Во-во, – откликнулся первый. – Мы со Стэном друг друга понимаем.

– Прошу вас, чем бы вы тут не занимались, мы не будем на вас доносить, – взмолился патер. – У нас нет сотовых телефонов, у нас вообще ничего нет.

– Ради Бога, не причиняйте зла детям, – добавила сестра Хиллари.

Мужчины осклабились. Тот, кого назвали Блейзом, сказал:

– Ну, может быть Господь и защитит их от нас, а заодно – от упырей.

Они с Мясником направили на сестру и священника пистолеты, и Блейз скомандовал:

– На колени! Шевелитесь!

Дети заплакали. Патер Эд и сестра Хиллари опустились на землю и забормотали молитву об отпущении грехов, однако не успели они дочитать и до половины, как Мясник и Блейз прострелили им головы.

Джед Харрис и Даниэла Грир как раз шли по тропинке, когда раздались выстрелы. Они бросились бегом, но до места стрельбы было около ста ярдов. Добежав, оба поняли, что снова опоздали. Бандиты как раз связали руки последнего ребенка и волочили его к задней двери фургона.

Джед с Даниэлой прицелились в тех, кого явно можно было счесть похитителями – вот только стрелять не стали, опасаясь попасть в детей. Переглянувшись, они сообразили, как им поступить. Разом приподняли стволы винтовок и выстрелили над головами мужчин.

– Бегите, дети! Бегите! – закричал Джед.

Блейз прыгнул за руль, Стэн с грохотом захлопнул заднюю дверь фургона. Мясник нырнул на пассажирское сиденье, а вот Стэн не успел: дети убежали, и Джед с чистой совестью всадил пулю прямо ему в грудь. Синий фургон рванул с места. Джед с Даниэлой палили ему вслед, но без толку.

Когда фургон вывернул на шоссе, Мясник произнес:

– Вот ведь дерьмо! Я-то уже думал, что раздобыл кучу сопляков для выкупа, а теперь придется начинать все заново.

– Зато этот сраный фургон под завязку набит добычей, – откликнулся Блейз. – И теперь, когда Стэн откинул копыта, делить ее нужно только на две части.

Но радовались злодеи недолго. Послышалась полицейская сирена, и позади них появились мигающие огни патрульного автомобиля. Блейз дал по газам. В зеркальце заднего вида он заметил, что водитель преследовавшей их машины был в форме, в то время как мужчина на пассажирском сиденье – в том же пропотевшем мятом костюме, что и последние три дня.

– Итить-колотить! – ругнулся он, узнав шерифа Макклелланда.

– Это тот самый фургон из ориентировки, – сказал шериф водителю. – Смотри, не упусти его.

За полицейской машиной следовали два военных грузовика, полные бойцов Национальной гвардии. Грузовики, более тяжелые и медленные, чем патрульный автомобиль, изо всех сил пытались не отстать.

На поляне у подножия утеса Джед не сводил взгляда с трупа Стэна. Тот должен был превратиться в зомби, и Джед ждал.

Неподалеку Даниэла возилась с ребятишками, постаравшись, по мере возможности, успокоить и приободрить их. Ей помогала умница Энни Кимбл.

Джед наблюдал, как Стэн стонет от жестокой боли в груди, как на лбу бандита выступает предсмертный пот. Наконец, раненый умер, чтобы через несколько секунд «ожить». Скованно двигаясь, он сел. Не дожидаясь, пока зомби встанет, Джед выстрелил ему в голову.

– Для него же самого лучше! – отреагировала Даниэла.

– Аминь, – откликнулась Энни.

В этот момент на поляну въехали патрульный автомобиль с шерифом и один грузовик с гвардейцами. Шериф Макклелланд вылез из машины, прислушиваясь к отдаленной пальбе, – солдаты положили конец промыслу бандитов. В этой напряженной ситуации негодяям нельзя было давать спуску. За плечами тех, кого они сегодня прикончили, были и похищения, и убийства, и грабежи. На лицах спасенных детей читались благодарность и облегчение. Теперь шериф мог спокойно выслушать их историю.

Девочка на столе

Айзек Марион

Айзек Марион – автор бестселлера «Тепло наших тел», переведенного на двадцать пять языков, по которому даже был снят одноименный фильм. Айзек живет в Сиэтле со своим котом и любимыми растениями.

Девочка лежит на столе в подвале незнакомого дома и гадает, почему чувствует себя так плохо. Такой больной. Слабой. И кроме того, есть что-то еще. Все клеточки ее тела затихли, словно зрители, с отвращением ждущие какого-то ужасного спектакля.

Она ищет ответы на лицах родителей. Ведь должны же быть у них ответы? Они всегда утверждали, что все знают лучше нее. Но на их потных обрюзгших лицах нет ни единой подсказки. Мать – грустна и беспомощна, отец – сердит и напуган. В общем, все как обычно.

Из руки девочки вырван кусок мяса. Ярко краснеет плоть. Лишенная тонкой кожи, она напоминает жаркое, которое мать собиралась приготовить всего несколько часов назад. Потом матери потребовалось вино, отцу – сигареты. Почему бы по-быстрому не смотаться за покупками, пока мясо пропитывается темным маринадом?

– Захвачу я тебе твое курево, – говорит мама. – Незачем ехать всем вместе.

Но отец молча встает, не отводя глаз от экрана телевизора, где как раз идут новости.

– Не хочу, чтобы ты выходила одна, – возражает он, отбирая у жены ключи от машины. – Мир словно сошел с ума.

В этом он весь. Папа, папка, папулечка. Ему едва исполнилось сорок, однако выглядит он весьма потрепанным жизнью. Лысый, сутулый, подавленный собственной мрачностью, какой-то сжавшийся, словно не желает соприкасаться с самим воздухом. В общем – отступает, что называется, по всем фронтам.

Посмотрев новости, отец всякий раз говорит одно и то же. Неважно, что там показывают: войну, протесты, последний «прорыв» в области музыки или моды, реакция у него всегда одна: «Мир словно сошел с ума».

– Обувайся, детка, – говорит ей мать.

– А можно я дома останусь?

– Ты не останешься здесь одна, – отвечает отец. – Тебе только четырнадцать.

Она вздыхает и бредет за родителями в машину. Пятница, вечер, солнце уже почти закатилось. Закрыв глаза, она воображает, что едет на танцы.

Девочка не знает, как давно лежит на этом столе. Время сделалось липко-тягучим, оно извивается, скручивается жгутами и качается маятником, в то время как сама она плывет в сонной дреме, то выныривая на поверхность, то вновь погружаясь в глубину.

Прошлогодняя поездка в Нью-Йорк, школьный автобус, напоминающий баллон, только вместо сжатого воздуха – возбужденное нетерпение семидесяти подростков, в первый раз увидевших огромный город. Девочка прижимается лицом к оконному стеклу: мимо проносятся сверкающие башни, бесконечные мосты, безграничные возможности. Кинозвезда, биржевой маклер, танцовщица, певица, сенатор… Нужно прожить триста лет, чтобы все это успеть.

– Нью-Йорк прожует тебя и выплюнет в сточную канаву, – заявляет отец, когда она возвращается домой. – Или ты мечтаешь жить в клоповнике бок о бок с головорезами и извращенцами?

– Но в нашем городке такая скучища! А я хочу посмотреть мир.

– Детка, – быстро произносит мать, пока отец не поднял крик, – сейчас не время обо всем этом думать, ты у нас еще маленькая.

Воспоминания затуманиваются, сменяясь бесформенным горячечным сном, оранжево-черным, жарким и клейким, да грызущей пустотой в животе, во рту, пальцах, зубах…

– Убери доски от двери!

– Мы здесь! Внизу!

Девочка просыпается. Они опять кричат. Новые страхи обострили все их застарелые распри. Дома это выливалось в ироничные насмешки, за которыми скрывалось сдержанное, но вполне заметное взаимное отвращение. Или в концентрированную неудовлетворенность, в которой им, похоже, нравилось вариться. Здесь, в подвале, их тоска достигла своего апогея. Каждый раз, когда девочка приходит в себя, их голоса ошпаривают ее, слово крутой кипяток.

– Я знаю, что делаю!

– Как мы поймем, что происходит снаружи, если запремся в этом подземелье?

Руки чешутся, желудок сводит от спазмов. Когда она ела в последний раз? Несколько дней назад? Или лет? И то мясо, оставленное в маринаде давно сожрали личинки мух?

Они в молчании едут в магазин. Длинный прямой участок пенсильванской дороги, по которому надо проехать, если хочешь попасть в школу, в церковь, вообще, куда угодно. Большой валун, сломанное дерево, день за днем – одна и та же картина, будто «задник» в дешевом мультике. Отец щелкает кнопкой радиоприемника. Взорванные спутники, космическая радиация, волна убийств. Он уже открывает рот, чтобы изречь привычную сентенцию: «Мир словно сошел с ума». Мать зло крутит ручку, меняя станцию, но слышен лишь белый шум. Не обычный рокот радиоокеана, а низкое, скрежещущее пульсирование, ритмичное, словно удары монструозного сердца в темноте.

– Это еще что такое? – вопрошает отец, косясь в зеркальце заднего вида. – То самое, что вы, современная молодежь, называете музыкой?

Девочка не знает. Музыкой она называет совсем не это. Странный шум срывается на пронзительный визг, и мать выключает радио.

– Судя по всему, это и есть та радиация, о которой все толкуют, – небрежным тоном произносит она, но девочка замечает, что волоски на шее матери встают дыбом.

И ее собственные, кстати, тоже.

До самого магазина они молчат. Стоянка почти пуста. У входа валяется перевернутая тележка, раздавленные и разбитые товары рассыпаны по земле, по плитке растеклась лужа красного вина.

Укус давно не болит, только пугающий жар расползся по всему телу.

Девочка видит себя сидящей на унитазе и читающей «Роллинг Стоун», «Космополитен» и разное другое, что читать ей запрещалось. Ноги затекли, она остро чувствует это. Непонятный черно-белый треск, похожий на телевизионные помехи, проходит сквозь ее нервы. Беспорядочное, покалывающее одеревенение. И не только в ногах. Везде.

Что с ней происходит? Да, конечно, она заболела, но есть что-то еще. Оно надвигается, все ближе и ближе. Поднимается из темных пор в ее костях. Она испугана и вместе с тем – взволнована. Но почему? Неизвестно.

– Сегодня же пятница, – произносит мать, оглядываясь вокруг. – Где народ?

– Скатертью дорожка, – бурчит отец. – Быстрее все купим и уедем.

– Может быть, магазин не работает? – предполагает девочка, глядя на красные винные ручейки.

– Как же он не работает, когда внутри свет горит?

Она переводит взгляд на витрины. Там слабо мерцают бледные флюоресцентные лампы, освещая аморфные силуэты за стеклом.

– Можно я в машине останусь? – неуверенно спрашивает она.

– Разумеется, нет, – отвечает отец.

– Пойдем, детка, – говорит мать. – Я куплю тебе чего-нибудь вкусненького.

Девочка вылезает из машины и тащится за родителями. За окнами магазина шевелятся тени. Чьи-то головы, плечи, какие-то очертания, размытые в рассеянном свете. И двигаются они как-то неправильно…

– Что за безобразие! – морщится отец, переступая через продукты, высыпавшиеся из перевернутой тележки. – Эй, уборщик! – кричит он, открывая дверь, и внезапно застывает столбом.

Вообще-то «Бакалейная лавка Хинцмана» – чистенький тихий магазинчик в чистеньком тихом городке. Девочка терпеть не может сюда заходить. Здесь вечно одно и то же. Та же музыка из динамиков. Тот же парнишка, возящий шваброй по полу. Тот же кассир с одинаковыми репликами, затверженными до автоматизма. Привет, как дела? Привет, как дела? Привет, как дела? В магазине нет ни книг, ни журналов, даже газет нет. Здесь ничего не меняется. Все окостенело много лет назад.

Наверное, поэтому девочка и смеется, увидев тела. От удивления. Издает лающий взвизг, словно ее внезапно ущипнули за мягкое место. Необъяснимый трепет пробегает по позвоночнику, как будто вдруг она распахнула потайную дверь и увидела сокровенный мир.

Тела были похожи на тележку у входа. Их вялые руки и разбросанные по блестяще-белым плиткам пола внутренние органы наводили на мысль о раздавленных помидорах или раскиданных связках сосисок. Да, и еще вино. Повсюду было разлито красное вино.

Но она едва удостаивает взглядом эти ужасные кучи. Гораздо больше девочку занимают сгорбившиеся над ними серые люди, рвущие куски мяса и обгладывающие кости. Серые тоже ее видят. Их глаза пусты. Никогда в жизни она еще не встречала такой пустоты: ни намека на человечность, ни проблеска злобной воли, страдальческого самообладания или горького смирения. Лишь чистое, инертное, беззастенчивое бытие, подобное тепловатой воде, медленно перетекающей туда, где есть свободное место.

Они встают и направляются к ней. Девочка издает дикий приветственный крик. Эй, кто вы и откуда? Что нового нам покажете?

Она чувствует боль в руке. Отцовские пальцы впиваются в кожу, тащат дочь обратно в машину. Визжит мать, ругается отец, ища ключи. Серые люди вываливаются из магазина и расползаются по всей стоянке. Отец заталкивает девочку в машину, заводит мотор, визжат покрышки. От резкого рывка девочка падает на сиденье. Машина виляет то вправо, то влево. Очень странно ехать без ремня безопасности. Вдруг отец произносит ругательство, какое редко можно услышать из его уст. Раздается грохот, и девочка утыкается носом в спинку переднего сиденья.

Мотор натужно ревет, а машина начинает раскачиваться взад-вперед. Бесстрастные серые лица пялятся на нее снаружи: буйная и, вместе с тем, безмятежная, как церковное собрание, толпа. Вдруг девочка оказывается вверх тормашками, а сквозь разбитое окно к ней тянутся жадные пальцы, влажные губы…

Теперь голоса звучат глуше, доносясь откуда-то сверху. Интересно, этот подвал глубокий? Она физически чувствует вес земли, прохладной и плотной, живой от мириадов крошечных, копошащихся в ней существ. Девочке кажется, что она тонет.

Треск статического шума бьет ее по ушам, выталкивая на поверхность. Она широко распахивает глаза, потом испуганно закрывает их, но не может удержать веки. Через несколько ударов сердца треск растворяется в голосах. Но это уже не кислое родительское блеяние, а громыханье из телевизора – звук голосов, у которых есть ответы. Девочка прислушивается, но сначала ничего не может понять. Кажется, будто они говорят на иностранном языке, на том, который она учит в школе, но никак не освоит. Предложения рассыпаются, по мере того как невнятные слова просачиваются сквозь толщу земли.

Восстань. Убей. Не время для похорон. Изведи свою семью.

Девочка корчится на столе. Сжав кулаки, пытается изгнать сон из головы.

Безвоздушный космос. Венера. Изведи свою семью.

Ее тело содрогается в болезненных конвульсиях. Она так голодна. Время обеда давно прошло. Пальцы хватают толстый кусок сырого мяса, сочащегося маринадом, зубы…

– Детка, это мама.

Девочка открывает глаза, и видение оставляет ее. Лицо матери висит над ней, подобно необъятной планете. Сладенькая улыбка, словно мать только что родила дочь и баюкает ее на руках.

– Она – это все, что у меня есть, – говорит мать кому-то невидимому в полутьме подвала.

Эта истина куда более зловещая, чем ей представляется, на самом деле – это поражение, самоубийство, ведь если девочка умрет, матери тоже незачем жить. Девочка ненавидит свою мать, девочка ненавидит эту женщину, она хочет причинить ей боль, она хочет…

Нет.

Не хочет.

На глазах выступают слезы. Откуда в ее голове эти мысли? Как давно они туда пролезли?

Ей хочется спасти мать так же сильно, как и убить. Хочется ее отогнать, но слова тают на языке, понятия крошатся, воспоминания меркнут. Последним усилием воли она выталкивает свой голос из пустой немоты, образовавшейся внутри, и шепчет:

– Мне больно.

Еще совсем малышкой девочка дотронулась до электрической изгороди. Это единственное воспоминание о тех годах – шок, который пронзает доисторический туман ее бытия и сам сгорает в небытии. Боль. С тех пор девочке случалось испытывать куда более сильные ощущения: были и разбитые коленки, и сломанные при падении с деревьев конечности. Но тогдашняя боль от прикосновения к изгороди выходила за пределы ее понимания. Никогда прежде она не сталкивалась ни с чем похожим на тот треск в нервах. Детский мозг не представлял, что бывает такая боль.

Когда девочка лежит в перевернутой машине, покрытая осколками стекла, точно одеялом из бриллиантов, а серый человек кусает ее за руку, она вновь попадает в то же запределье.

Невозможная боль. Безумная. Совершенно несообразная ране. Зубы вонзаются всего на какой-то дюйм, но они бьют электрическим током, жалят осиным ядом, опаляют белым пламенем. Боль зарывается в ее тело, расщепляя кости и разрывая мускулы, до отказа натягивает нервы, играя на них как на струнах, в голове звенит душераздирающий аккорд.

Визг, который издает девочка, так высок, что его не услышать ушами. Секунд пять она визжит, тараща глаза и напрягая глотку, а затем, когда родители оттаскивают девочку прочь от серолицей толпы, боль утихает, уходит из раны, растекаясь по всему телу, и становится обыкновенной тупой болью.

Они не замечают, что дочь ранена, до тех пор, пока та не валится ничком на чей-то газон. В рот попадает земля. На языке извивается червяк. Желудок сводит.

Время – тянучка. Оно липнет к зубам, пытается скользнуть в горло, прошлое и настоящее сливаются, но в них нет сладости. Сверху доносятся крики: мужчина, который не был ее отцом, кричит на женщину, которая никогда не была ее матерью. Девочка пытается вообразить их лица, освещенные сначала солнечным светом, затем лунным, затем – неразличимые в темноте. Слышится звон бьющегося стекла, шипенье огня, и ужас занозой вонзается в ее мозг, но она не вскрикивает. Не зовет свою мать. Тихий детский инстинкт обугливается в пламени.

Новый звон стекла, новое шипение огня. Девочку начинает бить дрожь.

Почему огонь так ее пугает? Она ведь никогда не обжигалась. Одна из немногих бытовых травм, которая ее миновала. Эти разумные мысли скользят по поверхности сознания, в то время как в глубине его затаился ужас. Там, в бессловесной мгле, где желание бежать сталкивается с желанием драться, или с желанием есть, или с желанием трахаться, или с желанием иметь детей. И из этой первобытной до мозга костей сути, где в пустотах гнездятся прочие подобные чувства, поднималось оно. Восставало.

Снаружи раздался громкий шум. Взрыв, огонь. Огонь – это ужасный, сияющий бог, убивающий плоть, испепеляющий леса и миры. Ее страх выливается в крик, но за ним она различает нечто. Тихий, грустный голос. Он принадлежит совсем юной девушке, одиноко бредущей по джунглям, внезапно выросшим в ее голове…

Я умираю?

Наверху продолжают выкрикивать проклятья, драться, стучать молотками по дереву.

Это все, что у меня осталось?

Выстрел. Вопль. Кошмарно безобразный шум, в то время как она бьется в конвульсиях на столе.

Это все, что мне позволено иметь?

Она слышит стоны. Не родителей и не горстки присоединившихся к ним испуганных незнакомцев. Это стонут десятки людей. Может быть, даже сотни. Их стоны заглушают шипение огня и ее собственный страх. Девочка перестает корчиться. Застывает. Глубокое спокойствие разливается по ее телу, словно прохладной водой смывая лихорадочный жар. Какое-то время девочка просто лежит. Она ничего не слышит, ни о чем не думает. Серые сумерки в ее сознании сменяются абсолютной чернотой, в которой постепенно разгораются звезды. Миллиарды ярких, голодных булавочных головок заполняют ее мозг. Луны не видно, зато там есть Марс. Венера. Девочка чувствует их странную музыку, вибрирующую в конечностях, наполняющую пустое тело силой и смыслом.

Она слышит шаги на лестнице, и воображает, что они тоже принадлежат ей. Только она не спускается, а поднимается. Поднимается, ведомая тем, что восстает вместе с ней.

Девочка садится.

На полу лежит мужчина: здоровенная порция жизни, пропадающая без толку. Она берет ее, чувствуя, как та проваливается в ненасытный желудок и расползается по гудящим костям. Она чувствует силу. Ясность. И – голод. Он не только в ее желудке, он в ладонях, ступнях и зубах, в груди и глотке, в каждой клеточке тела, неослабное желание, не знающее страха и сомнений.

Вниз по лестнице спускается женщина. Направляется к девочке, качает головой и бормочет с глупой улыбкой:

– Бедная, бедная детка.

Она повторяет эти слова раз за разом, и что-то в глубине девочки начинает дрожать от отвращения. Что это еще за трясущаяся масса сумбура и противоречий? Зачем женщина сделала то, что сделала, чтобы попасть сюда? Почему выбирала то, чего не хотела, раскисая при одной мысли об отказе? Для чего, раскинув руки, идет к девочке, словно умоляя ее съесть?

Что-то с ней не так. Жизнь в ее плоти испорчена. Голод девочки сменяется яростью и омерзением.

Она убивает женщину – из чувства долга. Но не ест: оставляет тело нетронутым, и где-то в диких зарослях, заполнивших ее разум, раздается тоненький голосок, называя это добротой. Шансом сделаться чем-то иным. Стать по-настоящему сильной.

Девочка поднимается по ступенькам. Видит наверху незнакомого мужчину. Направляется к нему, но он бежит. Прячется в подвал. Ничего, есть и другие. Много других. Теперь она ощущает их запахи, слышит издаваемые ими звуки, чувствует то, что таится в их костях, только и ожидая шанса восстать.

Прекратив биться о запертую дверь подвала, она медленно поворачивается. Ее окружают незнакомцы. Она – девочка в толпе: безнадзорная, незащищенная, бесстрашная. Незнакомцы стонут, и она стонет вместе со всеми. Стонет вместе со всей Вселенной: атональный хор планет, басовитый гул мрака между ними, завывание дикого леса в ее голове. Она смотрит в глаза этим людям и видит то же самое, что и прежде: чистое, подлинное, беззастенчивое бытие. Первобытную истину, которая старше самой жизни. Теперь она знает, что это такое.

Вместе со своей новой семьей девочка выходит из дома. На улицу. В большой мир.

Безумный денек в Уильямсоне

Дэвид Дж. Шоу

Дэвид Дж. Шоу – писатель из Лос-Анджелеса, лауреат многих литературных премий. Последний из девяти его романов – настоящая феерия в стиле «хард-бойл» под названием «Большая давка». Его новейший сборник рассказов «DJSturbia» (также девятый по счету) представляет собой настоящий карнавал монстров. Он неоднократно сотрудничал с кинематографом («Ворон», «Кожаное лицо: Техасская резня бензопилой. Часть 3», «Окровавленные холмы») и телевидением («Мастера ужаса», «Город гангстеров»). Среди его нон-фикшн работ выделяются «Искусство Дрю Струзан» (2010) и «50 лет “За гранью возможного”» (2014). Он участвовал в различных DVD-проектах в качестве эксперта и документалиста в области кино-хоррора и фантастики: от «Создания из Черной лагуны» до «Психо» и «Я, робот». Благодаря ему слово «сплаттерпанк» с 2002 года внесено в Оксфордский словарь английского языка. Он являлся одним из оригинальных участников антологии 1989 года «Книга мертвых» с культовым рассказом «Сыновья Джерри встречают мальчика-червя», а еще один его рассказ был напечатан в этой антологии под псевдонимом Чен Макконнелл.

Нечто из космоса не соизволило явиться на землю во мраке ночи.

Оно не опалило Землю, низвергнувшись из тропосферы, словно чиркнувшая по звездной тьме спичка. Не рухнуло в каком-нибудь отдаленном фермерском поле, оставив на месте падения круглую воронку. Нет, вместо этого сразу после обеда оно пробило дыру в покрывале облаков, будто огромная пуля с тупым наконечником. С ревом и грохотом, словно реактивный снаряд, оно пронеслось сквозь крышу «Хозяйственного магазина Хэндлмеера», разрушив большую часть Павильона № 4 (где продавались товары для сада) и расколов кирпичную стену здания Первого федерального кредитного союза. На восточной стене осталась большая вмятина, но слоеный пирог из усиленной стали и железобетона выдержал удар. Содержание двухкомнатного сейфового хранилища и денежных сбережений не менее тридцати процентов населения Уильямсона, штат Небраска, осталось в целости и сохранности. К счастью, обошлось без жертв, за исключением жалобы Альмы Тайтл, которая подвернула лодыжку, уронив пятнадцатифунтовый мешок птичьего корма в Павильоне № 3 (отдел с товарами для домашних животных). Олни Стрэтс из «Стар-Леджер»[57] процитировал в своей статье ее слова: «Затем крыша разлетелась на части с таким звуком, будто наступил конец света». Это был уже седьмой раз, когда фотография Альмы появлялась на страницах скромной местной газеты. Она организовывала походы на природу, а также много писала о пропавших домашних питомцах и правах животных. Ее старый каркасный дом на Сиддонс-стрит был печально известен как нелицензированный приют для бездомных животных. Обычно от нее несло кошачьей мочой, и еще она никогда не могла долго усидеть на одном месте.

На место прибыли сотрудники правоохранительных органов Уильямсона – все пять человек. Олни Стрэтс сделал множество фотографий «развалин», а само событие вошло в число тех редких происшествий, которые удостоились «специального выпуска». С тех пор, как «Стар-Леджер» остался единственной газетой в городе («Горн» закрылся в 1965-м – на радость Олни), эта история стала единственной, которую Эммалин, жена Олни, смогла продать сетевым новостным агентствам. Работающий у Олни оператором линотипа[58] и главным печатником Джон «Блэкджек» Маккормик, шестидесяти шести лет от роду, благодаря этому заработал хорошие деньги за переработку. А ведь вначале предполагалось, что заголовок для следующего номера будет вещать о приобретении новых мусорных контейнеров для перекрестка Мэйн-стрит и Гранд-авеню, сердца делового района Уильямсона, поскольку там работало больше всего светофоров – целых четыре.

Благодаря тому, что Уильямсон со всех сторон окружали сельскохозяйственные угодья, он стал второстепенным железнодорожным узлом компании «Юнион Пасифик». Основными производимыми здесь товарами были крупный рогатый скот и телята, соевые бобы, молочные продукты и пшеница – все это отправлялось на последующую переработку. Большая часть говядины шла на большую скотобойню «Мясные продукты Кендрика», расположенную в пяти милях на юго-западе от центра города. Академики из Колледжа технического земледелия штата Небраска часто проводили в Уильямсоне полевые исследования, а немалая часть восточных пригородов была занята отставными военными, многие из которых ранее служили на ракетных шахтах. Следующий ближайший город, Хэмбридж, находился в двадцати пяти милях. Торгово-промышленная палата (принадлежащая Лайлу Уитверу) любила преподносить Уильямсон как «тихое, зеленое местечко» для тех, кто предпочитал «лесную глушь» городской какофонии Линкольна, столицы штата. Экономика Уильямсона оказалась достаточно привлекательной, чтобы Джозелль Тернер могла неплохо зарабатывать на содержании мини-гостиницы. Но в то же время в городе ощутимо не хватало тех, кого можно было бы назвать «местными учеными». Поэтому, в связи со случившимся инцидентом, доктору Мэнни Стеклеру рано или поздно должны были позвонить.

Доктор Стеклер переехал в Уильямсон десять лет назад, в 1958 году. Он быстро собрал вокруг себя местных врачей в некое подобие кооператива – одно из первых подобных объединений в этой глухомани – и спустя два года основал Клинику общего назначения города Уильямсона. Эта идея пришлась ко двору, людям она понравилась, и впоследствии инновационная модель Стеклера была скопирована в других подобных городках, особенно в тех, которые не могли себе позволить содержать полномасштабную больницу. Поэтому неудивительно, что, когда шериф Джозеф Дилэни закончил начитывать на диктофон Олни свое интервью («Это чудо, что никто не пострадал, за исключением, конечно, миссис Тайтл; все должны успокоиться; мы расследуем, что здесь произошло»), он спешно позвонил доктору Стеклеру, который, по грубым прикидкам Дилэни, максимально отвечал его насущной потребности в «эксперте».

Дилэни сказал: «Док, мне понадобится ваша профессиональная помощь, если вы не возражаете. Это не займет много времени. Я куплю вам кофе». Это было необычайно щедро. Для Дилэни кофе всегда был чем-то вроде привычного для маленьких городов подарка: такой своеобразный ритуал «ты мне – я тебе». Он предпочитал посещать два кафе на Гранд-стрит, где обычно получал кофе бесплатно, с подмигиванием, улыбкой, добавкой и так далее. Позже он высчитывал стоимость этих затрат, когда заполнял налоговые декларации, пробежавшись взглядом по именам в своем блокноте напротив каждого платежа или консультации.

Какого черта, все равно кофе в ресторане Дайаны Криспен всегда был великолепен!

К моменту звонка Дилэни в Уильямсоне насчитывалось ровно девять недавно умерших горожан. (Для сравнения, следует отметить, что в школе Уильямсона числилось всего триста шестьдесят учеников). Шестеро из них находились в подвальном морге Клиники общего назначения города Уильямсона.

Итак, вот они – шесть мертвых тел, остывающих в клинике, в порядке старшинства:

1. Элеонора «Хэтти» Брэйнард, девяносто два года, смерть от естественных причин (инфаркт миокарда), восемь внуков, пережила своего мужа, Кеннета, на десять лет с хвостиком, их семейный союз являлся одним из трех местных межрасовых браков, на которые горожане смотрели сквозь пальцы.

2. Чарльз Ли «Чак» (также «Чемпион») Грин, восемьдесят лет, смерть от естественных причин (умер во сне от хронической обструктивной легочной болезни), любящий муж и преданный отец (вся эта обычная хвалебная ерунда) с целым выводком детишек и множеством смутных комплиментов: по-видимому, о нем никто толком ничего не знал, за исключением того, что он выкуривал по четыре пачки в день и служил на флоте во время войны. Никто не знал, что за война имеется в виду, но впрочем, этот вопрос дерьма собачьего не стоил.

3. Пол «Сонни» Бриклэнд, пятьдесят лет, смерть от естественных причин (отказала печень – спился за пять месяцев после того, как узнал, что у него рак кишечника), до этого работал машинным оператором и батрачил на соевой ферме Лестера Коллинза, бесплатно проживая в лачуге с просмоленной бумажной крышей на дальнем краю участка, рядом с водяными насосами. Шутил, что когда умрет, то окажется таким проспиртованным, что пройдет не меньше месяца, прежде чем его труп начнет разлагаться.

4. Джейсон Аллан Лоуэнс, тридцать четыре года, смерть от несчастного случая (автокатастрофа), региональный районный менеджер крупнейшего дилерского центра «Крайслер» в Кастер Каунти; ехал пьяным бог его знает откуда к жене в Линкольн – задремал за рулем и врезался на своем любовно отреставрированном «Форде Вуди» 1935 года прямо в нутро вышки электропередач, которое переварило его вместе с его поездкой. Читатели «Стар-Леджер» посчитали весьма любопытным и примечательным тот факт, что Лоуэнс ехал не на «крайслере».

5. Долорес Энн-Мари Уитакер (урожденная Коллинз), тридцать два года, смерть при родах из-за проблемного плода; ее тщательно спланированная беременность в конечном счете убила и ее, и ее дочь, которую должны были назвать Чери Кэмела. Долорес настояла на том, чтобы рожать дома, поэтому, когда «скорая помощь» добралась до фермы, где она жила вместе с мужем, Брайаном, травма и кровотечение сыграли свою печальную роль.

6. Чери Кэмела Уитакер, смерть при родах (мертворожденная).

Но были в Уильямсоне и еще трое недавно преставившихся жителей, о которых не знали ни шериф Дилэни, ни «Стар-Леджер». Перечислим их в том порядке, в котором их настигла смерть:

1. Эллисон Роберта «Минкс» Мэнкс, двадцать два года, бывшая чирлидерша школьной команды Уильямсона. В прошлую среду ее задушил самый любимый мужчина в ее жизни (по крайней мере, на этой неделе) – Кэмерон «Чип» Джексон, бывший защитник «Корсаров», школьной команды Уильямсона. Разногласия между ними касались трех пунктов: А) неотложной потребности в получении какого-либо дохода; Б) смутных и необоснованных сомнений в сексуальной верности друг друга; В) справедливого распределения сокращающегося запаса различных химических стимуляторов. Чип яростно отрицал, что имеет какие-либо связи с преступным миром. Этот аргумент только подлил масла в огонь ссоры. Таким образом, Чип на собственном опыте познакомился с разделом преступлений на почве страсти. Он был крайне огорчен тем, что пришлось задушить Элли длинной колючей проволокой, чтобы заставить ее заткнуться – то, что во время этого он испытал бурную эрекцию, взволновало его гораздо меньше. Как только схлынул первоначальный приступ паники, Джексон спрятал труп Элли в глуби пшеничных полей Пиктона. Он хотел было как-нибудь перетащить тело поближе к соблазнительно маячившей на горизонте бойне «Мясных продуктов Кендрика» с целью его дальнейшей утилизации, но уже наступил понедельник, и надо было сделать хоть что-то.

2. Ричард «Рамзес» Ковердейл, пятнадцать лет, решивший, что последние побои, которые ему учинил отец, станут действительно последними. Поддавшись импульсу, он решил использовать для этого запоздалого отцеубийства древний двуствольный «Сэвидж-Фокс» двадцатого калибра, который, как Рик прекрасно знал, всегда был заряжен – впрочем, как и все огнестрельное оружие в доме. Таким образом, как объяснял ему отец, «ты никогда не подстрелишь себя из незаряженного ружья». Из-за изношенного спускового крюка проклятая штуковина разразилась выстрелом сразу же, как только Рикки вытащил ее из чехла, и разнесла на атомы всю левую половину его головы. Это произошло так быстро, что он даже не успел увидеть вспышку в дуле, которая раз и навсегда стерла его имя из книги жизни.

3. Лорена Дарлинг, сорок четыре года, совершенно неожиданно умерла дома от аневризмы мозга. Еще мгновение назад она смеялась и шутила, покуривая послеобеденный косячок и разрезая на большие куски яблочный пирог (с кукурузным крахмалом она явно переборщила), увлеченно обмениваясь шутками со своим сожителем, Бадди Роулзом. Она делила с ним маленький, обшитый вагонкой домик на участке в пять акров, который представлял собой картофельное поле с двумя скромными теплицами посредине. Последние (несмотря на свое скромное обличье) использовались в основном для выращивания марихуаны. Бадди, его брат Бернардо, Тэмми (подруга Бернардо) и гуру, которого якобы звали Керсавани, осели здесь два года назад после того, как Бадди и Бернардо успешно сменили свои паспортные данные и тем самым избежали военного призыва. Они бренчали на гитарах у костра, толкали траву большей части уильямсоновской шпаны и воображали себя истинными психоделическими гениями Эры Водолея… в этом-то и была проблема. Керсавани настаивал на том, что участие человека не лишит внезапную смерть Лорены ее красоты, что она очистилась, обрела почет и святость, и теперь должным образом возвращается к Матери-Земле: в домашней обстановке, на своей собственной земле, согласно обычаям и ритуалам, которые они могли изобрести сами, а не воровать из чьего-то чужого справочника жизни.

Поэтому в тот же понедельник Лорену положили на приспособленную для этого створку двери в гостиной – босую и усыпанную пачули и дикими цветами. Она уже начала слегка подванивать, Тэмми попробовала даже заикнуться о том, чтобы позвать кого-нибудь из взрослых, за что Бернардо ее чуть было не ударил – мол, он лучше знает, что делать. Ему было также прекрасно известно, что с точки зрения закона сокрытие трупа в течение двадцати четырех часов после смерти располагается где-то между крупным общественно порицаемым проступком и уголовным преступлением: несообщение о смерти, несообщение о нахождении тела и, возможно, надругательство над трупом.

– Но это только в том случае, если нас поймают, – убеждал их Бернардо. – Может, это и незаконно, но кого это волнует? Превышать скорость на дороге тоже ведь незаконно? Да, но все постоянно это делают, и что обычно происходит? Ничего.

– Он наш, – сказал доктор Стеклер без особой на то надобности. Помощники шерифа Дилэни натягивали полицейские ленты, ограждая место происшествия по периметру, в то время как Брайс Хэндлмеер, закатив глаза и постанывая, рассказывал Олни Стрэтсу о полученных его магазином повреждениях. Жена Стрэтса, Эммалин (бывшая «Королева Небраски», которая по-прежнему заставляла мужчин оглядываться ей вслед), также находилась здесь, демонстрируя что-то своим присутствием – возможно, силу местной четвертой власти. Но, что более вероятно, желая обскакать иногородних журналистов, которые скоро роем слетятся в Уильямсон в надежде, что имеют дело со сбившимся с курса правительственным самолетом или сверхсекретным космическим проектом. Вскоре она умчалась в офис «Стар-Леджер», прихватив с собой свежие новости и последние фотокассеты Олни с непроявленными кадрами.

При содействии помощников Дилэни Кредитный союз вывесил на двери объявление, сообщающее о временном закрытии из-за непредвиденных обстоятельств. Генеральный директор Томми Тайге отпустил своих работников домой, посчитав, что лучше на какое-то время закрыть лавочку, чем тратить время, объясняя рассерженным клиентам, откуда взялось отверстие в стене.

Ничего, через полчаса приедет на своем пикапе Дилл Барретт и еще до захода солнца приведет стену в порядок, ведь Дилл был хорошим мастером, знатоком своего дела, одним из тех работящих парней, которые поддерживали какие-то почти сверхъестественные отношения с кирпичами, строительным раствором, металлом, штукатуркой и нетесаной древесиной.

Доктор Стеклер принес из больницы счетчик Гейгера, – неуклюжую модель с галогеновой трубкой, на вид лет пятнадцати, не меньше, – латексные перчатки и набор различных инструментов. Дилэни подумал, что Стеклер выглядит как один из тех «характерных актеров», которые всегда играют лучшего друга героя или добродушного рубаху-парня, которого обязательно убивают за десять минут до конца фильма. У него была эффектная шевелюра и очень бледные голубые глаза; а также большие, умелые, жилистые руки и массивные, тяжелые очки. Стеклер, в свою очередь, решил, что Джозеф Дилэни идеально подходит на роль предводителя общины; пускай тот и набрал на двадцать фунтов больше нормального бойцовского веса, но все-таки по-прежнему продолжал накрахмаливать свои форменные рубашки. Голова с залысинами, зато налицо немалый интеллект. Эдакий «рисковый лысый» – открытый к диалогу и нескорый на расправу.

– Оно не радиоактивное, да? – спросил Дилэни.

– Нет, – сказал Стеклер. – Не в том смысле, в котором вы имеете в виду. Вы зря нервничаете из-за этих щелчков. Счетчик измеряет любой вид ионизирующего излучения – альфа, бета, гамма и так далее. Количество кликов означает, сколько обнаружено источников ионизации. Видите? – он показал шерифу циферблат. – Не стоит опасаться никаких гигантских муравьев.

Дилэни нахмурил лоб. Уж не насмехался ли над ним Стеклер? Не начнут ли они снова спорить, как старая деревенская мышь с городской крысой?

– Не волнуйтесь, – повторил Стеклер. – Мы не начнем светиться в темноте, ну и все такое. Однако я хочу протереть эту штуковину и взять с собой немного образцов, так, на всякий случай.

– На какой такой случай?

– Ну, мы знаем, что космический корабль, проходя сквозь атмосферу, из-за трения с воздухом нагревается до температуры три тысячи градусов и выше. Этого вполне достаточно, чтобы стерилизовать эту маленькую капсулу или зонд, чем бы оно ни было.

– Все опознавательные знаки и серийные номера обгорели, – сказал Дилэни. – Но вы правы – оно земного происхождения. Только посмотрите.

Объект своим видом напоминал конус диаметром около двух футов. Блестящая, все еще теплая сталь фабричной прокатки, с заклепками, которые можно увидеть на крыльях реактивных самолетов. Соприкосновение с кислородом на высокой скорости опалило корпус и оставило на нем следы угольно-черной сажи. Нижняя его часть была вогнутой и демонстрировала обгорелый стыковочный воротник (он напомнил Дилэни соединение септического бака), опоясанный концентрическими трубчатыми металлическими ребрами. На внешнем ребре красовался штамп «Сделано в США».

– Так, вы думаете, есть вероятность того, что там внутри могут быть какие-то микробы, зараза или вирусы? – спросил Дилэни.

– Не совсем, – ответил Стеклер. – Оно больше похоже на следящее устройство, а не на некий контейнер. Как «Спутник-7»[59]. Или как те датчики для спутниковой программы раннего оповещения MIDAS. Вы когда-нибудь слышали о «Тор Аджена Б» или «Тор Эйблстар»? – он усмехнулся, видя, что шериф не понимает, о чем идет речь. – Мне просто нравилось смотреть на запуски ракет. На все эти взрывы.

– Это было в России? – насторожился Дилэни. – Я имею в виду… ну, вы сказали «спутник», не так ли? – предательская линия бровей выдала его, когда он прищурился – не то чтобы подозрительно, просто… осторожно. Шериф не был поклонником «комми».

– Нет, я всего лишь читал обо всем этом. Мне это было интересно, потому что некоторые из них являлись внеземными зондами. Серия «Венера», например. Большинство из них так и не смогло отделиться от ракетоносителя или взорвалось. Но одному все-таки действительно удалось добраться до Венеры.

Двое мужчин теперь посмотрели на капсулу с уважением, как будто она могла услышать и оценить, что они говорят.

– Это может стать самым захватывающим событием из всех, которые когда-либо здесь происходили! – провозгласил, не удержавшись, подошедший к ним Олни Стрэтс.

– Олни, – с расстановкой произнес Дилэни своим самым убедительным тоном, – я бы не хотел, чтобы ты преждевременно заставлял всех беспокоиться. Паника – это последнее, что нам нужно.

Олни как будто почувствовал себя немного пристыженным, но продолжил фотографировать – ничто не в силах было охладить его пыл.

– Мы станем знаменитыми, – уронил доктор Стеклер, криво усмехнувшись. Он снял очки и стал их протирать. Обычно он делал это, чтобы занять руки и выгадать немного времени, после того как бросил курить.

– Или печально известными, – буркнул Дилэни, который не любил терять контроль над ситуацией. Это был его город. Его люди. И его работа. – Чует мое сердце, теперь придется торчать здесь днями и ночами.

– Мы всегда можем притащить сюда от Дианы те здоровенные кофеварки, – отважился предложить Стеклер.

– В самую точку, Док, ты прямо читаешь мои мысли.

В 16:21 того же дня покойный Пол Бриклэнд – для своих близких просто Сонни – открыл глаза и попытался сесть в ящике из нержавеющей стали, располагающемся в морге Клиники общего назначения Уильямсона, в отделении № 2. Он ударился головой о низкий потолок, но не почувствовал боли. Его глаза напоминали две полные луны из-за полностью закрывших их катаракт. Его движения ничуть не стесняли оставленные аутопсией разрезы, представлявшие собой Y-образный шрам на груди. Температура тела составляла всего три градуса – и все три не являлись его заслугой. Запертый в тесном пространстве, он всем телом подался вперед, ударив пожелтевшими ногами по дверце своего ящика, в то время как его сосед в ячейке № 3 тоже начал шевелиться.

Кейси Филдс, рыжеватая блондинка, работавшая в клинике сиделкой – она устроилась сюда на работу сразу после окончания учебы, – бесцельно слонялась по коридору на первом этаже, ожидая пересмены в 16:30, когда к ней спустится стажер Кайл Фредерикс. В 16:30 Ленни Рана должен уйти из морга, и Кейси с Кайлом смогут выкроить немного времени для отдыха вдали от любопытных взглядов коллег. Кейси носила положенные по регламенту белые туфли на толстой подошве и непритязательные белые колготки, дополняющие ее скучную униформу, но спереди в ее колготках зияла вырезанная ножницами дыра, являя миру тщательно ухоженный лобок (также покрытый светлыми волосами с рыжеватым оттенком). Немного травки, немного энергичных потрахушек: для нее и Кайла это стало уже почти рутинным занятием. К тому же Кайл готовился в ближайшее время стать врачом, поэтому о деньгах им больше никогда не придется беспокоиться.

Кайл – настоящее чудо с эффектной прической супергероя и скандинавской челюстью – появился вовремя, с эрекцией на изготовку.

Кейси успокаивающе похлопала его рукой по паху и улыбнулась, словно кошка, немного зловещей улыбкой.

– Ленни все еще сидит за своим столом, – сказала она, представляя, как скоро она сама будет лежать на том же столе. Не впервой.

– Я его потороплю, – подмигнул ей Кайл, рванувшись сквозь вращающиеся двери.

Она ощутила внутри приятное возбуждение, ее нравилось называть его «бабочки в животе». Некое чистое, всеохватывающее чувство предвкушения, пронзающее ее сверху донизу.

Но тут Кайл закричал. Не вскрикнул, а именно завопил со всей мочи, диким, первобытным криком. Кейси рывком раскрыла двери только для того, чтобы хлынувшая кровь тут же запачкала ее белые ботинки. Невольно она удивительно верно предсказала их совместное будущее: ни ей, ни Кайлу никогда больше не пришлось беспокоиться о деньгах.

Доктор Стеклер положил трубку телефона в магазине Хэндлмеера.

– В клинике какие-то проблемы, – сказал он шерифу Дилэни.

– Езжайте, – сказал Дилэни. – Посмотрите, что там случилось. Вы же собрали свои образцы, правильно? Позаботься об этом. Этой ночью здесь больше ничего не случится.

– Спасибо за кофе.

– Не стоит. Я куплю тебе настоящий кофе, когда мы с этим закончим.

Когда Стеклер уходил, он миновал торопящуюся к шерифу Эммалин. Судя по ее виду, она принесла плохие новости – в ее обычно блестящих глазах на этот раз горела какая-то особая озабоченность.

– Шериф? – выдохнула она, обращаясь ко всей комнате. – Рядом с бойней Кендрика, судя по всему, выстроились армейские грузовики. И еще, Лестер Коллинз только что позвонил в газету и спросил, что происходит, поскольку, по его словам, он заметил еще больше парней в униформе с другой стороны города, невдалеке от его соевой фермы.

– Какого черта… – пробормотал Дилэни. Он повернулся к владельцу хозяйственного магазина. – Брайс? Ну-ка, дай мне телефон, – его помощники все еще кривлялись перед камерой Олни Стрэтса. – Лестер, Боб, быстро взяли свои задницы в руки и приготовились выдвигаться.

Еще один из его помощников, Чет Доунинг (самый молодой полицейский в Уильямсоне), суетливо вбежал сквозь стеклянную дверь, вид у него был растерянный.

– Джо? – сказал он своему начальнику. – Вам надо это увидеть.

На полпути к Мэйн-стрит, недалеко от перекрестка с Грэйпсид-роуд (там, где не было светофора), кто-то, весь в крови, ковылял прямо посреди улицы, шатаясь, будто пьяный или раненый. У него отсутствовала добрая четверть головы. Мухи приземлялись на влажную поверхность мозга, обнажившуюся из-за расколотых костей черепа.

– Срань господня, это же Рикки Ковердейл! – выпалил Чет надтреснутым голосом. Рикки поступил в школу Уильямсона в тот год, когда Чет ее закончил.

Словно железные опилки к магниту, наблюдатели и зеваки потянулись от магазина Хэндлмеера к этому новому развлечению. Вокруг столпилось около двадцати горожан, не нашедших ничего лучшего, кроме как изображать из себя любопытных мух. Слова из их пересохших глоток наполнили воздух страхом, удивлением и легким отвращением, вкупе с обычной в таких случаях болтовней о том, кого надо вызвать и что делать. Сильвия Перкинс как раз предлагала вызвать «скорую помощь», когда ее стошнило прямо на почтовый ящик, примостившийся на углу улицы. Курица, салат и красное вино из закусочной Дианы Криспен.

Несколько более хладнокровных горожан бросились поддержать этого пропитанного кровью, словно нарисованного импрессионистскими мазками, призрака, пошатывающегося посреди улицы. Но вдруг покойный Рикки Ковердейл, широко раскрыв рот, вгрызся с чавкающим звуком в ближайшую протянутую к нему руку помощи.

Раздались истошные крики.

Тайлер Стронг, владелец семьдесят шестой заправочной станции в двух кварталах отсюда, приземлился прямо на задницу, размахивая рукой с откушенными тремя пальцами. Он напоминал зрителя, увидевшего некий необъяснимый волшебный фокус: с широко открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Затем дар речи вернулся к нему, и он завыл, отползая назад – Рикки в это время откусывал нос Эйса Болдуина, автомеханика и, одновременно, лучшего собутыльника Тайлера (именно Эйс два года назад за считаные центы восстановил «Вуди» 1935 года Джейсона Лоуэнса, прежде чем тот врезался на нем в столб электропередач, разбив его вдребезги и поджарившись, словно барбекю).

Четыре выстрела кучно попали в цель (хоть и были выпущены дрожащей рукой), отбросив Рикки назад и снеся остатки его головы, которая взорвалась облаком кровавого тумана. То, что осталось от Рикки, рухнуло наземь влажной кучей нереализованного потенциала юности. Живые участники сцены отшатнулись назад, чтобы эта мерзость их не заляпала. Только теперь шериф Дилэни понял, что это Чет сделал смертельный выстрел из своего револьвера модели 357. Он положил руку на еще горячее оружие, предостерегая своего запаниковавшего помощника, чтобы тот опустил пистолет.

В то же самое время на подпольной ферме марихуаны Керсавани провозгласил, когда Лорена вдруг вернулась к жизни, что они стали свидетелями подлинного чуда. Они были уверены, что сердце у нее не бьется, пульс и дыхание отсутствуют, однако – все они читали По. Неважно, что ее некогда сияющие глаза стали напоминать цветом грязную посуду и, казалось, не видели бросившегося к ней с объятиями Бадди. Ее суставы громко трещали. Исходящий от нее запах не сильно отличался от вони протухшей свинины. Она обхватила Бадди руками, а затем вгрызлась ему в шею, откусив от нее добрый фунт мяса. Керсавани стал следующим. Лорена вырвала из его шеи гортань и принялась жадно ее есть, в то время как он рухнул на колени, залитый собственной кровью. Гортань под напором ее зубов сплющилась, будто собачья игрушка, брызгая во все стороны жидкостью. Тэмми бессвязно кричала на пределе своих связок, пока Бернардо неуклюже возился с дробовиком, чуть было не отстрелив себе ногу. Тот был заряжен пулями на оленей. Бернардо вскинул ствол и выстрелил в упор.

Пуля была размером с пятицентовую монету, она вылетела со сверхзвуковой скоростью и ударила в цель, словно скоростной поезд. Выстрел пробил дыру диаметром сорок пять миллиметров в корпусе Лорены, прямо посреди ее иссохшей плоти. Но Лорена продолжала тянуться к Тэмми, поэтому Бернардо выстрелил еще раз. Голову Лорены снесло выстрелом – улетая, она разбила попавшееся на ее пути окно. Обезглавленное тело рухнуло, будто марионетка с оборванными нитями. Бернардо и Тэмми бросились к грузовику, отчаянно пытаясь сформулировать на бегу новые для себя правила поведения.

Восемнадцатилетний Джон Пиктон-младший решил взять своего пони Тибисквита для того, чтобы проехаться днем среди снопов пшеницы. И Джон-младший, и лошадь любили мчаться галопом вдоль рядов пшеницы; это дарило им ощущение полета над поверхностью земли, когда они скакали полмили посреди хлещущей по рукам и ногам пшеницы, а потом поворачивали и проносились обратно быстрее ветра. Слившись в одно целое с удилами, натягивая поводья, Джон сжимал корпус пони ногами так, что тот послушно двигался в выбранном направлении. Еще немного практики – и участие в родео было ему гарантировано: Джон-младший не унаследовал отцовской тяги к сельхозработам.

В его сторону, прямо по пшеничному полю, двигалась женщина.

Небольшая поправка: в его сторону двигалась голая рыжеволосая женщина с пышной грудью, большими сосками и длинными ногами. Она ничуть не замешкалась и не попыталась скрыться при его появлении.

А вот Тибисквит замешкался.

Джон-младший потратил впустую столь важные последние секунды жизни, пытаясь осо-знать сам факт появления из ниоткуда голой женщины. Вставшая на дыбы лошадь ни на мгновение не смогла замедлить ее атаки. Она оказалась на расстоянии вытянутой руки от передних копыт, и только выпав из седла, Джон заметил, что голая женщина выглядела какой-то… пыльной и скособоченной.

Тибисквит рухнул на правый бок – тысяча фунтов лошадиного веса, проигравшие борьбу с гравитацией, – и увлек Джона-младшего за собой. Впрочем, он знал, как надо вести себя при падении. Вскочив на ноги и жутко разозлившись, он бросился к незваной незнакомке.

Может, вы не в курсе, но лошади умеют кричать. Вскоре Джон-младший тоже закричал.

– Шериф, говорю вам, это не болезнь! – доктор Стеклер практически кричал в телефон, не заботясь, слышит ли его кто-то еще вокруг или нет. – Это или заразный психоз, или вирус, или некое космическое безумие… что-то подобное. Но дело не в капсуле. Черт, исходя из всего, что мне известно, это может быть что угодно: космическое излучение, божья воля или какое-то хитрое дерьмо, которого я просто не понимаю. Однако капсула – это просто продвинутый радиопередатчик! Там нет ни микробов, ни какого-то газа – вообще ничего!

– У нас тут проблемы! – прорычал шериф Дилэни в ответ. Зарождающуюся тревогу в его голосе было больно слышать. Они огрызались друг на друга, поскольку оба оказались в ситуации, когда все возможные объяснения были либо ненадежными, либо вообще отсутствовали. Крайне редко (если такое вообще когда-то случалось) Дилэни слышал, чтобы Стеклер «так выражался», как могли бы сказать их родные матери.

– У нас тут люди умирают. Это вопрос, касающийся медицины. Док, я знаю, что вы делаете все, что можете. Знаю, что все серьезно и страшно. Но мы не имеем права терять голову. Мы…

– Я слышу вас, шериф, – прервал его Стеклер. – Страх нас ни к чему не приведет. Он только вызовет расстройство кишечника, панику или еще что похуже. Я думаю, вам не понравится то, что вы услышите, но все мертвецы в морге только что ожили и напали на моих сотрудников. Даже Хэтти Брэйнард. Мы оба слышали, как Эммалин Стрэтс говорила, что город окружили военные…

Теперь настала очередь Дилэни вмешаться:

– Видит бог… или дьявол – не мог Рикки Ковердейл быть мертвым, когда напал на Тайлера и Эйса! Да, у него крыша поехала, это правда, свихнулся от ЛСД или чего-то такого, но он не был в этот момент мертв!

Столько слов – лишь бы не разругаться.

– Сейчас-то он мертв, верно?

– Док, у него башки нет.

– Как себя чувствуют Тайлер и Эйс?

– Тайлер лишился нескольких пальцев. Чет и Кэб их обоих перевязали. Они кажутся слегка ошалевшими, но вроде в порядке. Док, вам действительно нужно на них взглянуть…

– Следите за ними, – произнес Стеклер. – Если они отключатся, прекратят дышать и все такое – заприте их, пока я не смогу до вас добраться. Максимально избегайте с ними контакта и прежде всего – не позволяйте им вас укусить или как-то смешать кровь…

– Это все совершенно не рационально.

– Послушайте, Джо, хоть это и не болезнь, но все-таки лучше считать это чем-то вроде бешенства. Только, исходя из того, что мне довелось увидеть, это какое-то невероятно быстро распространяющееся бешенство. И это еще одна причина, которая позволяет сделать вывод, что спутник ни при чем. Все происходит слишком быстро, и если мы столкнулись с чем-то космическим, то почему тогда нас всех не затронуло? Мы сможем разобраться с этим позже, но сначала нам надо решить текущие проблемы.

– Что-то вроде «убей симптомы сейчас – вылечи болезнь потом»?

– В точку.

– И как я понимаю, нам нужен еще один мертвец, чтобы мы смогли продвинуться в своих догадках дальше?

– Это поможет убедить нас обоих. Мне самому еще не довелось увидеть, как это происходит. Если в этом есть какая-то система, то должна быть и некая модель, которую мы называем инкубационным периодом. Нам нужно узнать, что это такое.

Стеклер сделал паузу, испустив громкий вздох. В этот момент Дилэни смог услышать фоновые разговоры в клинике – голоса, со всех сторон требующие от доктора принятия решений или каких-нибудь действий. Точно так же он слышал голоса неизвестных людей, кричащих на его стороне провода. Единственным отсутствующим элементом в этом представлении был священник, который должен выкрикивать благословения и сводить свою паству с ума.

– Иисусе, – произнес Стеклер. – Я не могу поверить, что мы действительно обсуждаем это, находясь в здравом уме…

– Я в лепешку разобьюсь, но меня ничто не остановит, – ответил Дилэни. – Мы нужны этому городу. Продолжайте работать, как и раньше, потому что скоро вы явно получите кучу новых пациентов, может быть, живых, а может, и мертвых, я этого не знаю и не хочу больше гадать. Но если вдруг вас осенит прозрение – сразу свяжитесь со мной по рации.

– Да, через двенадцать часов мы, наверное, здорово над всем этим посмеемся.

– Через двенадцать часов я надеюсь быть мертвецки пьян или спать крепким сном, – сказал Дилэни. – Кстати, я собираюсь спросить армию, о чем, черт возьми, они думают, разворачивая свои войска вокруг моего города.

Пока они разговаривали, Тай Стронг умер от болевого шока и потери крови.

В Уильямсоне был еще один неучтенный усопший.

Холлис Гренье (шестьдесят семь лет, менеджер продуктового магазина, болезнь почек) лежал в «Похоронном бюро Чэпмена и Браунинга», подготовленный к традиционной заупокойной службе, которая была запланирована на следующий день, в одиннадцать утра. Он начал шевелиться на закате Дня Капсулы.

Флит Джонс, новичок в похоронном искусстве, который пришел сюда из университета в Омахе, услышал шум в подготовительной комнате, поскольку тоже был заперт в здании своим боссом. Он обнаружил, что Холлис извивается, словно ива на сильном ветру: босой, похоронный костюм на липучках свисает с плеч, словно лохмотья бомжа. Это было необычно. Флит знал, что Холлис до краев полон бальзамирующей жидкости, накачиваемой через канюлю в его сонную (очень несговорчивую) артерию.

Флит, с дрожащими руками, инстинктивно обратился к воскресшему мертвецу, как если бы тот был еще живым человеком:

– Мистер Гренье?..

Тот поднял голову и взглянул на него. При жизни Холлис страдал от шейной миелопатии из-за синдрома «пониженной головы».

Затем Флит совершил свою вторую ошибку. Он направился к Холлису, чтобы помочь тому подняться – понадеявшись, возможно, что человеческое прикосновение каким-то образом успокоит этого беспокойного призрака. Все происходящее казалось ему каким-то ужасным недоразумением, которое надо исправить.

Суставы Холлиса издали потрескивающий звук, похожий на хруст льда, когда он мертвыми пальцами впился в собственный рот, разрывая сдерживающие его швы и проволоку. Затем он выплюнул комок ватина и тут же отгрыз кусок мяса из бицепса Флита, прямо сквозь ткань его рубашки.

Больше Флиту не довелось совершить каких-либо ошибок. Последнее, что он ощутил перед смертью, было зловоние формальдегида.

Доктор Мэнни Стеклер смотрел, как к нему ползет мертвый ребенок: слепой, хныкающий, с бесцельно чавкающим беззубым ртом и тянущейся за ним пурпурной нитью пуповины. Каким-то образом он смог выбраться из своей банки в отделении патологии; его еще не успели унести в морг, вход в который теперь был забаррикадирован спешно собранной и приспособленной под эти цели больничной мебелью.

Желудок Стеклера, казалось, рухнул прямиком в ад и тут же выскочил обратно. Зрелище вроде этого может заставить тебя кардинально пересмотреть свое место во Вселенной. Либо более пристально оценить преимущества быстрого и легкого самоубийства.

Неизбежно его посетила мысль о том, что все происходящее напоминает бойню Кендрика. Обычно самый спокойный этаж клиники, морг превратился одновременно в ванную комнату, кровоточащую яму и хранилище удобрений, когда эти гротескные, бездумные и голодные создания расчленили и сожрали по крайней мере трех сотрудников клиники. Те, кто остался снаружи, могли теперь распознать их исключительно по оставшимся нетронутыми головам. Можно ли считать каннибализмом ситуацию, когда мертвый с точки зрения медицины труп оживает и начинает лакомиться тобой по кусочкам?

Он и так достаточно насмотрелся, прежде чем приказать запереть морг. Это была безумная резня, кровавая баня из оторванных конечностей и вывалившихся внутренностей, рвущихся, словно резиновые жгуты, сухожилий, и заляпавшего пол человеческого жира. Мертвые воскресли, чтобы пожирать живых, которые станут мертвыми, чтобы, в свою очередь…

Теперь к нему ползло живое воплощение того самого отвращения, которое он чувствовал еще в бытность студентом-медиком, будущим целителем. Его уже тогда отталкивал живой розовый анимализм младенцев. Они вызывали у него спазмы в желудке и ненависть, поэтому он отринул их вместе с идеями о человеческом сострадании и единении видов. Доктора не должны испытывать неприязни к детям, особенно в такой стране, как Америка, где материнство было несправедливо возведено в статус божественности. Поэтому он с облегчением уступил возможность проводить подпольные аборты более молодому и идеалистичному доктору Фелисии Рейн, которая с радостью принимала на себя удар всякий раз, когда среди населения Уильямсона находились женщины, не согласные радостно взвалить на себя роль племенной кобылы. Сдержанно и осторожно, несмотря на то, что воинствующая феминистка внутри нее жаждала проявить себя, Фелисия откалибровала свою собственную совесть так, чтобы не перевести политическую проблему в аспект моральной.

Стеклер находился в коридоре один: все остальные убежали, поскольку он был здесь главным, и никто так и не смог выдвинуть вразумительную теорию о причинах и сути происходящего.

То, что он привык жить со своей фобией (фактически, поднявшись над ней), не означает, что столь глубоко укоренившийся в нем страх, дремавший все это время в спячке, не разгорится снова, получив подходящее топливо, которое и раньше питало его.

Ползущее по коридору создание, эта бледная, мокрая личинка, явно не дышало, но при этом хрипело, с каждым своим движением издавая сдавленные звуки. Стеклер возненавидел его в одно мгновение. Он хотел было его сжечь – инстинктивный позыв, извергнувшийся из более глубокой, первобытной бездны, чем вся эта напускная шелуха в духе «какие эти детишки очаровательные!», эта успокаивающая ложь, с помощью которой так легко черное сделать белым.

Это тварь не являлась мертворожденной дочерью Долорес Уитакер. Не являлась.

Стеклер схватил ее за горло. Она билась в его руке, словно гремучая змея. Поскольку у него были подходящие ключи, он бросил ее в шахту лифта, прежде чем его сотрудники могли это увидеть. Когда она упала на дно, он услышал звук удара, как от лопнувшей зрелой личинки.

А затем он услышал, как там, внизу, она снова зашевелилась.

В это время на противоположной стороне баррикад воскресла Кейси Филдс.

Ее любовник, Кайл Фредерикс, тоже восстал из мертвых. И вместе с ними ожил Ленни Рана – во всяком случае, его половина. Кейси все еще ощущала внутри себя некое «возбуждение», но не могла определить, на что направлен этот новый для нее голод, гораздо более всеобъемлющий, чем сексуальное желание.

Вместе с амбулаторными останками Джейсона Лоуэнса, Хэтти Брэйнард, Чака Грина, Сонни Бриклэнда и Долорес Уитакер их группа теперь набрала достаточный вес, чтобы выбить двери, которые – несмотря на то, что их забаррикадировали офисной мебелью до самой дальней стены соседнего помещения – не выдержали в самой слабой своей точке, где крепились петли.

В разных концах клиники их ожидало не меньше пятнадцати пациентов, неспособных даже на простейшее движение, чтобы встать со своих кроватей.

Большинство персонала клиники убежало, объятое чистым, незамутненным ужасом, когда выяснилось, что их босс, их «номер один», их лидер, показал свою неспособность к дальнейшему управлению.

Что-то жизненно важное раз и навсегда сломалось в докторе Стеклере, когда он столкнулся в коридоре с мертвым ребенком. Если уж этот снежный ком начал катиться, то лучше всего спрятаться, пока не пройдет лавина. Он мчался в своей машине, улепетывая прочь из города на всех парах и наплевав на скоростной режим, когда его протаранил грузовик, которым бездумно управлял Бернардо Роулс и его подружка Тэмми. Как говорил Бадди, люди постоянно превышают скорость на дороге, и обычно ничего не происходит. Ничего.

Никто не выжил.

«Это не регулярные войска, – подумал шериф Дилэни. – Неа».

Солдаты, за которыми он наблюдал, носили мрачную темную униформу без нашивок с указанием рода войск или номера подразделения, а в руках сжимали новенькие модели M16. Как только Индокитай перерос во Вьетнам, «черные стволы» эволюционировали в этот вариант А1, который будет принят на вооружение в войсках только через девять месяцев. Шериф Дилэни раньше таких никогда не видел, но знал из журналов, что магазин у них на десять патронов больше.

Более существенную подсказку он получил, когда хромированный ствол уперся ему в шею, – в тот момент шериф находился в полумиле от границы соевой фермы Лестера Коллинза, где Сонни Бриклэнд упился до смерти. Позади него раздался треск радио:

– Нарушитель пойман.

У Дилэни отобрали пистолет и повели в сопровождении часовых к группе из грузовых джипов и одного более внушительного транспортера. В одном из них располагался слабоосвещенный штаб. Вид его значка и статус шерифа, казалось, не слишком впечатлили похитителей. Они подгоняли его односложными фразами и пинками, как будто он был каким-то животным, или скорее врагом, сама плоть которого была опасной, словно в ней могла скрываться взрывчатка.

Часовой поднял полог палатки и представил Дилэни.

– Вот наш бродяга, – сказал солдат, тот самый, который оказался там, в поле, более тихим и незаметным, чем Дилэни. Ловкий сукин сын. Парнишка выглядел лет эдак на девятнадцать, всем своим видом демонстрируя желание быть настоящим «псом войны».

– Если этот парень толкнет меня еще раз, я его в асфальт закатаю, – сказал Дилэни своему собеседнику, который от неожиданности немного отшатнулся назад.

– Входите, шериф Дилэни, – сказал человек с капитанскими нашивками на армейском свитере, возможно, самый старый из всех присутствующих (помимо Дилэни, который прикинул, что его собеседнику, наверное, где-то около сорока пяти лет). Для военного у него были слишком большие и подвижные усы. Плюс к этому седые виски, над которыми красовалась черная шапка волос, а дополняли ансамбль брови с проседью. Он отпустил часовых и махнул Дилэни рукой, приглашая присесть на ближайшую к нему скамью. – Присаживайтесь, – он поднял взгляд и посмотрел шерифу прямо в глаза. – Пожалуйста.

– Пожалуйста, – повторил Дилэни. – Все это вежливое дерьмо работает только в соответствующей обстановке. Вы только что привели меня сюда под дулом автоматов, так что давайте не будем подмазывать мою задницу, капитан…

– Флетчер, – капитан снял очки в стальной оправе и устало потер переносицу, выдерживая идеальный баланс между личинами надоедливого бюрократа и бескомпромиссного центуриона. Дилэни показалось, что он переигрывает, слишком уж все напоказ. Какие бы решения тут ни обсуждались – они уже приняты. А сейчас парень просто пытается втереться в доверие к Дилэни. Он будет действовать в режиме «без записи», прикрываясь лживой змеиной улыбкой.

– Прошу прощения, – произнес Флетчер. Его губы раскрыла трещина улыбки. – Такой длинный день.

– Вот только не надо, – сказал Дилэни. – Не предлагайте мне плохой кофе и не притворяйтесь, то вы мой приятель. Если бы это было законно, меня бы уведомили. Это мой город. Люди умирают, и никто не может это объяснить. Поэтому избавьте меня от этой ерунды и просто скажите, что за херня здесь творится. Окажите мне эту любезность, потому что это единственное, что я хочу знать.

– Что ж, это вполне справедливо, – Флетчер отложил какую-то бумагу, которую до этого бесцельно пытался распрямить, – еще один привычный сигнал, что настало время для откровенного разговора. – У нас тут происшествие из разряда terra incognita. Это происходит сейчас по всей стране, насколько мы можем знать. Возможно, и по всему миру тоже. Не только в вашем городе, эмм… – он сверился с записями – в Уильямстоне.

– Ближайший Уильямстон находится в штате Мичиган, – сухо произнес Дилэни.

– Ой. Прошу прощения.

– Прекратите извиняться. Говорите прямо или заткнитесь.

– Отлично. Событие terra incognita – это то, чего мы ранее никогда не наблюдали или не переживали.

– Да… неизвестная земля, я в курсе.

– У нас внезапно упал суборбитальный шпион. Спутник.

– Да, мне это тоже известно. А еще у меня есть врач, который говорит, что спутник не имеет никакого отношения к тому, что происходит с мертвецами. Или с теми людьми, которые умирают от ран. Они воскресают и нападают на живых.

– Да, у нас были отчеты из Калифорнии, Бостона, Нью-Йорка и отовсюду. Но спутник упал в Уильямсоне, шериф. Ваша собственная газета уже успела разослать эту историю сетевым компаниям. И это именно то, в чем нам нужно разобраться, чтобы можно было объяснить происходящее – и избежать серьезной паники как можно дольше.

Умопомрачительная головная боль – та ее разновидность, которая возникает только от правды – вонзилась между глаз Дилэни, словно шипящая раскаленная пуля.

– Вам нужна история для прикрытия. Чтобы замаскировать какой-то еще больший провал.

Флетчер хлопнул ладонями по своему небольшому столику – это был первый искренний жест с его стороны.

– В том-то и дело, шериф. Нет никакого провала. Мы сначала предполагали, что это утечка какого-то биологического оружия, какая-то авария… где-то. Нет. К нам не поступило никаких данных о чем-то подобном. Данные о каком-либо взрыве отсутствуют. И это никак не связано с космосом, только если не предположить, что причина в поясе космического излучения, которое разом облучило всю планету…

У Дилэни все поплыло перед глазами.

– Нет времени разбираться и рвать на себе волосы, пытаясь выяснить, в чем причина. У вас есть гораздо более серьезная и неотложная проблема… и у меня тоже. Что бы ни произошло на самом деле, вы собираетесь сказать людям, что виновата в этом некая разбившаяся в Уильямсоне космическая хрень. Это неправда, но вы довольны, потому что теперь вам есть на что свалить всю вину за случившееся. Потрясающе. Что еще вы собираетесь мне предложить?

– Нам нужно ваше содействие. Мы окружили город. Никто туда не войдет и не выйдет оттуда.

– Твоим людям хочется вволю пострелять, да? – спросил Дилэни, глядя Флетчеру прямо в глаза.

– Нам нужно, чтобы вы сказали людям в Уильямсоне держаться изо всех сил, пока мы не получим указаний от президента.

Классическая уловка: «Я должен ждать приказов от начальства; это все, что я могу сделать».

– Держаться, – сказал Дилэни, сомневаясь теперь в значении самых простейших слов. – Держаться в окружении бывших друзей и соседей, которые пытаются их сожрать. А если они попробуют уйти, то вы их застрелите, я правильно понимаю? Это до усрачки пугающий сценарий, капитан. Я напуган. Вы бы тоже испугались, если бы увидели то, что довелось увидеть мне сегодня.

– Однако вы держите себя в руках, – сказал Флетчер.

– О, да, ничего особенного, – Дилэни встал, выпрямившись в узком пространстве кузова. – Я думаю, что наш разговор закончен.

Охранник, стоявший за дверью, вскинул свой автомат. Флетчер махнул рукой, заставив его отступить.

– Шериф Дилэни, мой приказ – поддерживать границу в неприкосновенности.

Теперь перед Дилэни предстало лицо человека, которое он ждал увидеть все это время: строгий рот, демонстрирующий отсутствие юмора, металлический блеск в глазах – все карты на стол, мой член самый большой и тому подобное.

– Скажите своим людям, что мы делаем все возможное.

Дилэни повернулся к выходу.

– Что значит «всё»? Вы вообще не знаете, что делать. Вам просто нужно сделать ту проклятую историю, которую вы только что мне рассказали, более правдоподобной.

– Капрал, пусть шериф вернется в город, и убедитесь, что он пойдет в правильном направлении.

– Дело именно в этом, я прав?! – прорычал Дилэни.

– Это вы сказали, не я. Мы закончили. – Флетчер кивнул, его губы побелели. Он еще раз прошептал извинения, но Дилэни уже не мог его слышать. Затем нагнулся к радиоприемнику, подключаясь к своей «горячей линии».

– Это капитан Флетчер, – он произнес код подтверждения и ряд других специальных паролей. – Мы отходим ко внешней отметке. Мы «зеленые», повторяю, мы «зеленые», отходим, для Анубиса.

Шериф Дилэни мрачно пробирался через соевое поле, выискивая взглядом свой джип. Если вдруг ничего не получится, он мог пойти к дальней части поля, где фонарные столбы освещали землю вокруг фермы Лестера Коллинза.

Солдаты вернули ему его пистолет, но забрали все патроны – ну, не вишенка ли на торте после всего этого безумного дня?

Ему предстояла новая работа. Рассказать всем, кто готов будет выслушать, что весь город принесен на алтарь лжи. Прилетело нечто из космоса, и мертвецы стали оживать. Причина плюс следствие – равняется ложь. Потому что история, любая история, лучше, чем багровая бездна неопределенности – даже если это всего лишь часть правды. Альтернативой этому является полный хаос, окончательный распад.

Все заканчивается, «конец фильма».

Он подумал обо всей той мелкой лжи, которая сопровождала всю его жизнь, все годы работы – он лгал, чтобы сохранить мир или избежать еще больших неприятностей.

Доктор Стеклер мог бы рассказать ему, что нервной системе человека требуется одна тридцатая секунды, чтобы что-то заметить – и всего одна десятая секунды, чтобы успеть вздрогнуть. Волна от ядерного взрыва приходит в два раза быстрее скорости звука.

Шериф Дилэни прожил еще достаточно долго, чтобы увидеть ослепительную вспышку, но кровь в его мозгу испарилась прежде, чем он успел что-то почувствовать.

Оставайся на весь день

Мира Грант

Мира Грант – это псевдоним Шеннон Макгвайр, выдающейся писательницы по версии «Нью-Йорк таймс». Псевдоним заставляет многих вообще сомневаться в ее существовании, хотя саму Шеннон это, похоже, не слишком волнует. Она живет на северо-западе Тихоокеанского побережья, но больше всего ее занимают такие подозрительные вещи, как бензопилы, кукурузные поля и смертельные болезни. Следить за жизнью и творчеством Шеннон можно на сайте www.seananmcguire.com или в твиттере @seananmcguire. Однако заклинаем, никогда не ходите с ней в дом с привидениями! И не потому, что она может сделать что-то предосудительное. Надо же, в конце концов, иметь здравый смысл.

Раскрашенные карусельные лошадки весело бегали по кругу, скача вверх-вниз под дзиньканье каллиопы[60], призванной завлекать детей, идущих с парковки. Что-то в этой музыке задевало первобытные человеческие инстинкты, словно бы говоря: «Здесь хорошо» и «Вспомни, как ты это любишь».

Но Кассандра была совершенно уверена, что отнюдь не музыка привлекла собравшихся к воротам зоопарка. Привлекло движение. Лошадки продолжали танцевать, на некоторых еще сидели наездники, обвисшие в ремнях безопасности. Одни мертвые люди кружились на карусели, а другие мертвые люди все подходили и подходили…

Все они были мертвыми. Умершими, но не упокоенными. Этого быть не могло. Происходящее просто не укладывалось в рамки реальности.

Глубокий укус на руке Кассандры горел от медленно растекающегося по венам яда, и все сделалось нереальным. Кроме карусельной музыки, которая будет звучать раз за разом, и так – вечно.

Утро в зоопарке Кассандра любила больше всего. Все казалось ярким, чистым, а жизнь – многообещающей. Посетителей еще не было, пустые дорожки искрились на солнце, пока не заплеванные жевательной резинкой и не усыпанные мятыми пакетиками из-под попкорна.

Забавно. Люди приходили в зоопарк поглазеть на животных, которых иначе могли увидеть разве что в книжках, полагая, похоже, что жалкой платы за вход уже достаточно для спасения планеты: они заплатили, а значит, могут мусорить, кормить обезьян шоколадом или швырять камнями в тигров, если те недостаточно активны, чтобы соответствовать фантазиям, возникшим в перекормленном сахаром мозге.

Ничто так не мешает работе с животными, как необходимость параллельно взаимодействовать с людьми. Но по утрам… Ах! По утрам, до того, как открывались ворота, все было идеально.

Кассандра шла по живописной дорожке, пересекающей широкую зеленую лужайку между сувенирной лавкой и деревянной загородкой волчьего вольера. Летом здесь устраивали пикники, любовались окрестностями или слушали концерты, дававшиеся на эстраде, что на другом краю ухоженного газона. Она шла и улыбалась, довольная тем, как складывается ее жизнь.

Впереди, прямо по траве, шагал один из смотрителей, одетый, как и положено, в хаки. Неуместно смотрелась лишь белая повязка на левом плече. Плечо забинтовано было весьма аккуратно, и все же…

– Майкл!

Услышав свое имя, он обернулся. Кассандра припустила ему наперерез. Когда она была уже на полпути, его лицо расплылось в улыбке:

– А, Касси! Ты-то мне и нужна.

– Куда ты влез на этот раз? – спросила она, стараясь говорить как можно беззаботнее.

Майкл работал с мелкими хищниками вроде енотов, выдр и опоссумов. Похоже, кто-то из подопечных цапнул его. Если он доложил начальству о происшествии, это могло плохо отразиться и на его карьере, и на зоопарке в целом. А если не доложил и при этом чем-нибудь заразился…

Некоторые вещи могли повредить зоопарку, а то и вовсе стать причиной его закрытия. И служители, скрывающие укусы зверей, находились в этом списке.

– Это все мой сосед по комнате, – Майкл смущенно поморщился.

– Кто-кто?

– Да Карл, мой сосед. Сегодня утром он был какой-то странный. Молчал, бесцельно бродил по гостиной. Я решил, что у него опять похмелье, и хотел уложить в постель, но он набросился на меня и укусил, придурок, – Майкл покачал головой. – Вечером вернусь и скажу ему, что сыт по горло этим дерьмом. Он, конечно, никогда не задерживает свою часть квартплаты, но это уже слишком, не находишь?

– Согласна, – ответила Кассандра, нервно косясь на повязку. – Хочешь, сегодня я покормлю твоих зверей?

– Ага, покорми, пожалуйста. Рану-то я промыл и забинтовал, как умел. На мой взгляд, получилось даже неплохо. Но все равно есть шанс, что кто-то из них учует запах крови и…

– Да уж, не стоит к человеческому укусу добавлять еще и звериный, хотя звериные куда чище, – нахмурилась Кассандра. – Ты уверен, что хорошо промыл рану? Если хочешь, я могу взглянуть.

– Не стоит, я в полном порядке. Вот искал тебя, чтобы попросить покормить моих обормотов, а ты тут как тут, – улыбка Майкла выглядела странноватой для человека, на которого только что напали. – Это судьба.

– Очень смешно. Ладно, иди работай, я покормлю твоих, когда закончу со своими.

– Слушаюсь, мэм! – ответил Майкл и, как ни в чем не бывало, зашагал дальше.

Кассандра продолжала хмуриться. В общем-то отмахиваться от всяких странностей, вроде кусающихся приятелей, было вполне в духе Майкла, да это и не ее дело, в конце концов. Вместе с тем ситуация ей не нравилась: ни с того ни с сего люди не кусаются.

– Опять ты за свое, – пробормотала она себе под нос. – Не можешь найти трагедию, значит, придумаешь ее. Надо бы как-то исправляться.

И она пошла дальше, пытаясь избавиться от ощущения, что краски утра вдруг несколько померкли. Небо было по-прежнему ясным, солнышко сияло, и капля человеческого сумасшествия никак не могла испортить ей настроение. Но ведь испортила же. Все как всегда. Люди – странные, звери – разумные.

Что бы ни случилось, тигр ведет себя как тигр. Он может, конечно, выкинуть что-нибудь эдакое, к примеру – укусить, когда ты пребываешь в полной уверенности, что зверь рад тебя видеть. Или поцарапать, хотя ты ему ничем не угрожала. Но ответственность за все эти эксцессы лежит на ней, на человеке: ее учили взаимодействовать с диким зверем и считывать сигнальные знаки, которые он подает. Тигр же вряд ли посещал школу, где объясняли, как вести себя с загадочными двуногими существами, запирающими таких, как он, в клетки и не позволяющими оттуда выходить. Тигры должны были во всем разбираться самостоятельно, и если временами у них получалось плоховато, кто мог их за это винить? Они же не знали правил игры.

В то время как люди… Предполагается, что люди их знают. Люди не должны кусаться или относиться друг к другу как к препятствию, которое надо преодолеть. Майкл был отличным парнем. Заботился о вверенном его заботам зверье, не манкировал своими обязанностями. Не то что Лорен из птичьего вольера, курившая сигареты во время кормежки лори, даже не задумываясь о том, что дымом дышат ее птицы. Или Дональд с «Африканского сафари», который вместо того, чтобы следить за детьми, так и норовящими потыкать палками в жирафов, вовсю флиртовал с посетительницами выставки, не сводя глаз с их сисек. Майкл был хорошим.

Почему же ей так тревожно?

Кассандра прибавила шагу. Ничего, работа быстро приведет ее в чувство. Так было всегда.

Войдя в узкий коридор, тянущийся позади клеток для кормления, она заметила, что большие кошки чем-то взволнованы. В этот час они должны были находиться в вольере, греясь на камнях под солнцем. Вместо этого звери метались взад и вперед. Они не рычали друг на друга, хотя самец имел обыкновение огрызаться на все хоть сколько-нибудь напоминающее кошку, приближавшееся к нему, чтобы обнюхать. Кассандра остановилась. Ощущение неправильности происходящего, не отпускавшее ее со встречи с Майклом, расцвело пышным цветом.

– Что с вами? – спросила их она.

Ответить большие кошки, разумеется, не могли, лишь продолжали ходить туда-сюда. Кассандра подошла к клетке тигрицы Анди и прижала ладонь к решетке. Анди должна была подойти и обнюхать ее, заинтересовавшись свежими запахами. Однако тигрица продолжала метаться, беспокойно порыкивая.

– Если ты собралась зависнуть в клетке на весь день, посетители не слишком обрадуются, – произнесла Кассандра, попытавшись скрыть тревогу за насмешкой.

Этому простенькому фокусу много лет назад ее научил психотерапевт, утверждавший, что таким образом она сможет в любой момент устраниться от участия в неприятной ситуации. В принципе, фокус работал. Смешно, правда, что врач не смог предложить ничего лучшего. Наверняка ведь существовали ситуации, в которых не хотел участвовать никто. И что же тогда делать?

– Ладно, сейчас попробуем разобраться. А ты оставайся здесь, – сказала она Анди, нажала на кнопку, запирающую тигров в клетках, чтобы те не могли выбраться в вольер, и пересчитала носы.

Вряд ли можно было принять трех тигров за четырех, но пересчет, в конце концов, занял всего секунду. Не важно, насколько она с ними подружилась или как давно кормила, тигры есть тигры, а она – всего лишь человек. Сожрут в мгновенье ока, если она попадется им под горячую лапу, а потом их же и убьют за то, что они повели себя согласно своей натуре. Поэтому она пересчитала носы. Не для своего спокойствия, а для их благополучия.

Всё всегда только ради них.

Дверь в главный вольер запиралась на два замка и один засов. Кассандра считала это чрезмерным. Особенно если представить, что какой-нибудь посетитель, например – подросток (в новостях всегда сообщалось именно о подростках), перелезет через стену и ров, чтобы погладить тигра. Обилие замков просто не позволит служителям вовремя прийти на помощь такому болвану.

Впрочем, может быть, это имело смысл. Раз в десять лет стоило пустить в расход одного, чтобы другие держались от вольеров подальше. Позволить зверям растерзать одну жертву ради спасения прочих.

Даже если это и было так, Кассандре совершенно не улыбалось оказаться замешанной в подобное происшествие. Пусть эту цену платят другие зоопарки. Ее тигры не ошибутся. Они не умрут для того, чтобы преподать урок остальным.

День только разгорался, когда она вошла в тигриный вольер, – место, куда посетители никогда не совались, чтобы разбрасывать там свой мусор. Детишки не дергали павлинов за хвосты, не гонялись за белками. Воздух здесь пах большими кошками и свежей травой, а внешний мир казался банальным и ничтожным. Кассандра глубоко вдохнула, не обращая внимания на резкий запах, оставленный тиграми на камнях. Им же нужно было как-то метить свою территорию.

Вонь гниющего мяса ударила ей по ноздрям. Кассандра закашлялась, дыхание перехватило. Зажала нос рукой, но этого оказалось недостаточно. Кто бы здесь ни сдох, ему удалось довольно долго избегать внимания смотрителей, успеть помереть и начать разлагаться, отравляя воздух. Неудивительно, что тигры не желали выходить в вольер. Воняло на редкость гадостно, ей тоже не хотелось тут находиться, ее обоняние сейчас обострилось и стало почти таким же, как у них.

Зажимая нос, Кассандра пошла на запах. Кажется, вонь шла изо рва, окружавшего вольер. Если так, то все сходилось: енот или опоссум вполне мог свалиться в ров. Тиграм туда было не спуститься, а если зверек к тому же заполз за камень, то и служители могли его прошляпить. Они, конечно, знали свое дело, но были всего лишь людьми.

Итак, источник запаха находился где-то там.

Она заглянула в ров и застыла как вкопанная. Рука, зажимавшая рот и нос, бессильно повисла, глаза расширились. На дне находился человек.

Он был одет в белую робу ночных смотрителей, позволявшую издалека увидеть их в темноте. Мужчина слепо кружил, натыкался на стены рва, разворачивался и ковылял дальше. Похоже, этот тип был вдребезги пьян, а то и принял что-то менее одобряемое законом. Складывалось впечатление, что он не соображает, где находится: его непрестанное движение напоминало метания шарика в пинболе.

Левая рука мужчины неестественно болталась – похоже, она была сломана. Может быть, он был не пьян, а просто находился в шоке.

– Эй, внизу! – окликнула его Кассандра, сложив ладони рупором. – Как ты там?

Повернувшись на голос, мужчина поднял лицо. Все оно было в засохшей крови. Уставившись на Кассандру, он оскалился, зарычал и принялся колотиться о стену, словно надеялся пробиться сквозь нее и добраться до девушки. Его взгляд при этом ни на миг не отрывался от Кассандры. Парень даже не моргал.

Она попятилась, вновь зажав рот руками, на сей раз – чтобы не закричать.

В зоопарке Кассандра служила уже пять лет, придя сюда сразу после окончания биофака. Выходит, она работала с животными всю свою сознательную жизнь. И знала, как выглядят мертвые.

Этот мужчина был мертв.

– Кассандра, давай рассуждать разумно, – произнес директор, самодовольный, угодливый человечек с вечной улыбочкой, как будто улыбка могла что-то решить. – Я верю, что ты обнаружила нечто во рву у тигриного вольера, и уже отправил туда людей. Но ведь это же не мог быть мертвец, правда? Невозможно, чтобы мертвый человек продолжал разгуливать. Ты вообще как, хорошо сегодня выспалась? А может, это последствия какого-нибудь стресса?

– Я всегда высыпаюсь, – сдавленно ответила она. – Невыспавшемуся человеку опасно работать с тиграми. Так что я сплю, ем, пью воду, а по утрам – кофе, и знаю, что говорю. Во рву был человек. Он не был слепым. Он не дышал. Он был мертв.

– И при этом продолжал ходить, да? Кассандра, ты соображаешь, что несешь? Понимаешь, насколько безумно звучат твои слова?

– Я не безумная, – напряглась Кассандра.

– Тогда, наверное, не стоит говорить так, как говорят безумцы.

Директорская рация квакнула. Он схватил ее, надавил на кнопку и поднес ко рту.

– Ну? Есть там что?

– Дэн, у нас проблемы.

Голос прозвучал слабо, и дело было не только в рации: казалось, человек вот-вот грохнется в обморок.

– Она права.

– Ты о чем? – директор побледнел.

– Во рву – человек.

– Мертвый?

– С биологической точки зрения это невозможно. Он ходит. Хотя и не отвечает на наши вопросы. Анджела вроде опознала Карла из ночной смены, она собирается вызвать их старшего. Повторяю: он не откликается на свое имя, а когда мы пытаемся протянуть ему багор, только рычит. По-моему, приближаться к нему опасно. Он может быть агрессивен.

– Но он не мертв, – Дэн покосился на Кассандру.

– Это же бред! Мертвые не ходят.

– Роджер, займись этим всем. Да, и перекройте дорогу к вольеру. Позвони мне, когда что-нибудь прояснится, – Дэн нажал на отбой. – Что же, насчет человека ты оказалась права. Неожиданный поворот.

– Слушай, ты это серьезно? – Кассандра покачала головой, глядя на него.

– В смысле?

– Насчет перекрытия доступа к вольеру. Там же сразу соберутся люди. Им ведь захочется полюбоваться на кровь. Следует закрыть всю секцию. А может правильнее… Еще ведь рано, да? Может, нам вообще не открываться? Какое-то время?

– Не открываться… Ты сама слышишь, что говоришь? – Дэн встал. – Ничего, с людьми я справлюсь. Смогу уберечь, так сказать, невинные детские очи. А входные билеты, между прочим, – это не только твоя зарплата, но и корм для твоих драгоценных кошаков. Хочешь рискнуть?

– Не хочу, – признала Кассандра. – Только тот человек во рву… С ним действительно что-то не то. Нельзя допускать туда посторонних, пока мы сами не поймем в чем дело.

– Да все будет нормально, возвращайся к работе, – Дэн подошел к двери и выжидательно распахнул ее.

Немного помедлив, Кассандра вышла из кабинета.

День больше не казался ей славным, мир вокруг помрачнел, словно незнакомец во рву отбросил тень на все небо. Кассандра заторопилась к тигриному вольеру, намереваясь помочь спасательной команде. И чуть притормозила, увидев знакомую фигуру, бредущую по лугу. Майкл шел удивительно медленно для человека, который всегда передвигался чуть ли не вприпрыжку. Он выглядел больным. Это было заметно даже издалека.

– Майкл! – позвала она, шагнув ему навстречу. – Как ты себя чувствуешь?

Парень повернул к ней лицо и оскалил зубы. Кассандра остановились, вытаращив глаза. Его взгляд… он был точь-в-точь как у человека во рву.

Майкл был ее другом. Она должна была ему помочь. Остановиться и помочь ему.

Кассандра развернулась и побежала прочь.

Тигры все еще находились в клетках. Они метались, огрызаясь друг на друга. Звери не находили себе места, если так можно сказать о крупных животных, запертых в небольшом пространстве. Похоже, они чуяли, что в воздухе повеяло бедой.

– Простите, ребята, – сказала им Кассандра, остановившись в промежутке между клетками так, чтобы не дотянулась когтистая лапа.

Она была почти уверена в том, что тигры не хотят причинять ей боль. И все же они могли напасть – в этом она была убеждена на сто процентов.

У людей есть интеллект, всякие идеи и способность размышлять о будущем. Благодаря этому, они преуспели в таких вещах, как «создание зоопарков» и «владычество над миром». А заодно превратились в самых ужасных хищников. Люди могли планировать. Предвидеть последствия… А вот тигры…

Тигры жили, чтобы охотиться, питаться и делать других тигров. Они жили ради жизни, не заботясь о том, что принесет им завтрашний день. Иногда она им даже завидовала. Никто не говорил тигру, что он не знает, как быть тигром. Не говорил «похоже, ты ошибаешься», не утверждал, что с ним явно что-то не так, поскольку он не желает общаться с непонятными и противоречивыми сородичами.

Один из тигров зевнул, показав полный набор замечательно острых зубов. Кассандра улыбнулась.

– Нет-нет, я не собираюсь кормить тебя раньше времени только потому, что ты сидишь в клетке. Потерпите еще немного, и мы выпустим вас в вольер. Вокруг будут болтаться взбалмошные посетители, а вы развалитесь себе на солнышке, переваривая мяско. Будьте паиньками, скоро все закончится.

Тут же, словно подтверждая неискренность ее слов, раздался вопль.

Кассандра сорвалась с места прежде, чем успела это осознать. На стене у двери висел крюк, которым убирали змей с дорожек и звериных вольеров. Она машинально схватила его. Нечто в том вопле наводило на мысль, что может потребоваться оружие для защиты собственной жизни. Что бы там ни происходило, она не собиралась являться туда с пустыми руками.

Едва она вышла из коридора, как в нос ударила гнилостная вонь. Запах был не таким густым, как прежде, зато казалось, что гнильем несет отовсюду. Человек закричал снова, и Кассандра припустила со всех ног.

Тигриный вольер был спроектирован таким образом, что широкую овальную часть, видную публике, делил надвое своеобразный «остров». Вывернув из-за угла, Кассандра застыла как вкопанная, сжимая свой крюк. Расширившимися от ужаса глазами она взирала на развернувшуюся сцену.

«Человек изо рва» больше не находился во рву. Охранники, отправленные, чтобы извлечь его оттуда, судя по всему, справились с задачей, воспользовавшись некими крупными аналогами змеиного крюка Кассандры. Эти самые крюки валялись сейчас на земле. Охранникам стало не до них. Они были, так сказать, по горло заняты человеком, вцепившимся зубами в глотку женщине.

Женщина, по-видимому, и кричала. Теперь же она тряпкой висела в руках напавшего, в то время как остальные пытались вырвать ее у мертвеца. Если только он действительно был мертвецом. Но он должен был быть именно мертвецом! Ничто живое не может так мерзко вонять и иметь кожу такого землистого цвета. Все его лицо было ободрано, словно падая в ров, он даже не пытался удержаться или прикрыться. Однако для мертвеца у него была отменная хватка. Наконец, троим охранникам удалось их растащить.

Но без приза мертвец не остался. Большая часть женского горла осталась в его зубах. Женщина рухнула на землю, а тип пережевывал свою добычу, бессмысленно уставившись перед собой.

Нет, это не было поведением хищника. Ее тигры были хищниками, они в один миг сожрали бы енота или тупого зоосадовского павлина, но при этом звери понимали бы, что делают. В их глазах светился разум, даже когда морды были в крови, а загривки дыбились в готовности защитить свою добычу. Тигры все знали. Они, может, не разбирались в морали, но прекрасно знали, что делают.

Этот же человек… не знал. Его пустые глаза были подернуты белесой патиной разложения. Челюсти, пережевывающие кусок плоти охранницы, двигались механически.

Крики не прекращались. Теперь в них звучали беспокойство и гнев, – охранники, забыв о мертвеце, пытались помочь своей раненой коллеге.

Странный человек с невероятной скоростью извернулся, невзирая на выбитые плечевые суставы и сломанную руку, и впился зубами в горло державшего его охранника.

Женщина с вырванным горлом вдруг открыла глаза и цапнула одного из своих товарищей за запястье. Крики возобновились, расцветившись ужасом и болью. Глаза Кассандры буквально полезли на лоб. Все это было неправильно. Абсолютно все. Она не могла больше здесь находиться, не могла, все было неправильно, неестественно, ей нужно уйти, ей нужно…

Она развернулась и нос к носу столкнулась с Майклом.

Вряд ли он долго стоял у нее за спиной. Кассандра давно работала с хищниками, чтобы ее можно было вот так застать врасплох. От Майкла исходил тот же гнилостный запах, что и от человека во рву. Несильный, но отчетливый. Его невидящие, немигающие глаза затягивала мутная пленка.

– Пожалуйста, не надо, – прошептала она.

И тут он напал.

Потом все заволокло туманом. Кассандра не помнила, как ей удалось вырваться, но как-то удалось. Пришла в себя перед звериным медпунктом. Дверь знакомо хлопнула позади нее, из коридора доносилось все более сердитое и нетерпеливое рычание тигров, запертых в клетках для кормления. Из глубокого укуса на руке текла кровь, заливая все красным. Укус был человеческим.

Даже если бы она захотела усомниться, ничего бы не получилось: Майкл оставил в ране одну из своих коронок, поэтому притвориться, что ее укусил какой-нибудь зверь, было совершенно невозможно.

Стиснув от боли зубы, Кассандра пинцетом вытащила застрявший в ране кусочек белого фарфора. Линия излома была зазубрена, и наверняка доставляла Майклу столько же неприятностей, сколько и ей теперь. Другое дело, что он вряд ли вообще что-нибудь заметил. Скорее всего, ему было без разницы.

Майкла больше не существовало. В голове не укладывалось, что после того, как ее друг попросил Кассандру позаботиться о своих подопечных, он успел умереть и продолжил ходить.

– Нет, – произнесла Кассандра.

Схватила пузырек с перекисью водорода и вылила на рану. Перекись зашипела, запузырилась, ожгла плоть, как ей и было положено, но ощущение гнилостного червя, прогрызающего себе путь к костям, никуда не делось.

– Нет-нет-нет. Нет!

Но сколько бы она не отнекивалась, это не исцелило бы ее рану и не избавило бы от запаха разложения. Тут время снова скакнуло вперед, захватив Кассандру вместе с собой. На сей раз, когда морок рассеялся, она обнаружила себя закрепляющей фиксатор-бабочку на бинте, намотанном поверх раны. Укус продолжал пульсировать. В данном случае, «с глаз долой» совсем не означало «из сердца вон».

– Нет, – более твердым голосом повторила Кассандра и помотала головой, стараясь предотвратить еще один временной разрыв.

Что здесь творится? Думай логически, приказала она себе. Думай как биолог. Точно, а ведь это – метод! Надо думать обо всем так, словно находишься в аудитории. Словно максимум, что тебе грозит, – это плохая оценка.

Сосед Майкла утром вел себя странно. Майкл пришел на работу с укусом на руке и рассказал, что его цапнул Карл. Вел себя Майкл при этом нормально. Теперь он действовал точь-в-точь как человек изо рва, укусил Кассандру, и от него воняло гнильем.

Когда она обнаружила во рву того типа, от него тоже несло разложением. Тогда ей подумалось, что он мертв, пусть каким-то образом и держится на ногах. Парень был одет в униформу смотрителя ночной смены. Кассандра заметила раны на его теле, но все они, похоже, были от падения в ров с каменной ограды. Что если его никто не кусал? И он всего лишь… упал? Свалиться в ров было проще простого, смотрители и раньше падали туда, когда, опираясь на низкий заборчик, пытались достать что-нибудь со дна.

Теперь об охраннице… Тот человек ее укусил. Разорвал ей горло, и она умерла. Кассандра видела это собственными глазами. А затем мертвая открыла глаза и бросилась на своего коллегу. Что если…

Что если человек во рву умер и вернулся обратно уже не совсем человеком? Вернулся чем-то мертвым и ужасным, которое только казалось человеком, но смердело могилой и желало одного… Чего? Жрать? Кусаться?

Передавать… проклятие, инфекцию или как это еще можно назвать?

Кассандра посмотрела на повязку. Майкл, в отличие от охранницы, не умирал и чувствовал себя вполне бодро. Людские рты – источники заразы, но одного укуса недостаточно, чтобы при обычных обстоятельствах убить человека. Глубоко в руке что-то жарко пульсировало, намекая Кассандре, что дело очень и очень серьезное. Что бы там не подхватил Майкл, он передал это ей. Заразил. Может быть даже смертельно.

– Ладно, – сказала она вслух, скорее просто затем, чтобы услышать свой голос. – Надо отсюда сматываться.

Майклу следовало отправиться к врачу, а не выходить на работу. Врач хорошо промыл бы рану, что могло бы улучшить ситуацию – или вообще исправить ее.

Кассандра давно смирилась с тем, что при ее профессии одна-единственная ошибка может стоить ей жизни, но вот так умирать она не собиралась.

Выработав план и сразу почувствовав себя лучше, девушка направилась к двери. Нужно было сходить в раздевалку за кошельком и ключами от машины. Стоило также сказать Дэну, что неважно, закроет он сегодня зоопарк или нет, поскольку лично ее, Кассандры, здесь не будет. Она отправится к врачу, чтобы тот как следует очистил рану, пока дергающее жжение не прекратится, и зашил края. Лишь тогда Кассандра успокоится.

Завидев ее, тигры заметались в своих клетках, басовитым ворчанием выражая свое недовольство. Она слабо улыбнулась.

– Прежде чем вас выпускать, мне нужно убедиться, что мертвеца больше нет в вашем вольере, – сказала она им. – Если он где-то там спрятался, вам же будет хуже. Потом кто-нибудь обязательно придет открыть клетки. Обещаю.

Тигры не говорили по-английски, но она уже много лет была их смотрителем. Замолчав, они уставились на нее большими янтарными глазами. Тигры ей доверяли, насколько один хищник мог доверять другому.

– Обещаю, – повторила Кассандра и распахнула дверь, выходя наружу.

Резко пахнуло тухлятиной. Тигры позади вновь подали голоса, протестуя против невыносимой вони. На виду вроде бы никого не было, но это еще ничего не значило: запах говорил сам за себя.

Никогда прежде территория зоопарка не казалась ей столь тесной, густо заросшей кустами и деревьями. Сколько мертвецов могло там шнырять?

Этого просто не может быть. Не может быть. Не может. Она сейчас сходит в раздевалку, возьмет кошелек и сразу – в больницу. Разве что задержится сделать несколько телефонных звонков, чтобы убедиться, что творящееся в зоопарке творится только в зоопарке. Сосед Майкла сидит в их квартире. Сам Майкл, подхвативший от зверей какую-то… какого-нибудь паразита или неизвестную тропическую инфекцию, шастает где-то на территории. Заразные заболевания не всегда протекают одинаково у людей и у животных-переносчиков. Это может оказаться, к примеру, новой формой гриппа или иной респираторной инфекции, или еще чем-то, что, попав в человеческое тело, повело себя самым ужасным образом. Например… Поднявшись на холм, Кассандра оцепенела, увидев, что происходит у входа в зоопарк…

Главные ворота все-таки открыли. Где-то в промежутке между тем, как она покинула кабинет Дэна и вернулась в корпус крупных кошачьих, кто-то включил карусель и отпер ворота, позволив посетителям, – мертвым посетителям, – в последний раз побывать в зоопарке. Тела, толпившиеся у административного корпуса, двигались в той же дерганой неуклюжей манере, которую Кассандра заметила у Майкла, прежде чем он на нее напал. Что бы это ни было, оно распространялось со скоростью степного пожара. Исходя из увиденного в тигрином вольере, можно было смело предположить, что оно передается всем укушенным.

А следовательно, ей тоже. Все это распространяется, точнее – уже распространилось, и на нее саму.

Вероятно, это могло защитить Кассандру. Если она больна, то вполне возможно, заразные не кидаются на заразных. Но смысла рисковать она не видела: если ее убьют, кто позаботится о тиграх? Звери заперты в тесных клетках, они не могут выйти даже в относительно свободный вольер. Пока не поздно, следовало вернуться. Однако ей нужно было увидеть все собственными глазами. Она просто обязана была сделать это.

Кассандра осторожно пошла вперед, стараясь держаться кустов, где возможно на нее и могли напасть из засады, но при этом она сама меньше бросалась в глаза. Добравшись до одной из служебных калиток, девушка открыла ее и проскользнула внутрь, убедившись, что путь свободен. Днем эту дорожку использовали для подвоза корма и оборудования, а также транспортировки заболевших животных. До полудня, когда толпа делалась особенно плотной, даже такие нелюдимые смотрительницы, как Кассандра, держались части зоопарка, открытой для общественного доступа. Вполне вероятно, ей удастся незамеченной добраться до ворот.

А может быть, все это вообще неважно.

Руку дергало все сильнее и сильнее, Кассандра поневоле подумала, что с Майклом было то же самое. Что бы это ни было, оно передавалось через укусы. Если ей немедленно не окажут помощь, вскоре она станет такой же, как они: мертвой, но продолжающей двигаться. И кусаться. Превратится в хищника, опаснее зверя, но все-таки не опаснее живого человека.

Дорожка привела ее к новой запертой калитке, откуда открывался вид на главные ворота. Карусель крутилась, раскрашенные лошадки подпрыгивали вверх и вниз в своем вечном неторопливом танце. Кассандра остановилась в нескольких футах, тихонько глядя на толпу, сгрудившуюся вокруг простенькой карусели. Люди раскачивались, вяло перебирая ногами, и остекленело таращились вокруг, не фокусируя взгляд ни на чем. Густой запах, который от них исходил, нельзя было ни с чем спутать: это был запах смерти, запах разлагающихся прямо на ходу тел.

На карусели еще сидели люди, катавшиеся в тот момент, когда… когда случилось то, что случилось. Некоторые из них так и продолжали свисать со спин своих лошадок, запутавшись в страховочных ремнях и безмозгло скребя руками воздух. Желудок у Кассандры сжался, во рту появился горький привкус желчи.

«Это и меня ждет, – подумала она. – Совсем скоро я стану одной из них».

И что тогда будет с ее тиграми? С выдрами Майкла? С зебрами Бетси? Со всеми остальными животными в зоопарке? Те, кто неприспособлен в местной экосистеме, так и так обречены, однако остальные…

С того места, где она стояла, виднелась парковка. Там тоже бродили мертвецы. На ее глазах они окружили вопящего мужчину и повалили на землю, так что он исчез под грудой их тел. Судя по всему, зоопарком катастрофа не ограничивалась. Ни единой секунды.

Кассандра повернулась спиной к главным воротам. У нее еще остались дела.

Любое серьезное заболевание, распространяющееся экспоненциально, должно было покончить с городом в течение нескольких часов, – простая математика. Заболел один – плохо, двое – хуже, четверо – совсем паршиво. Числа в ее голове громоздились друг на друга, пока количество мертвых не превысило количество живых, которым не оставалось ничего, кроме как умереть.

Если бы Майкл ее не укусил, Кассандра могла бы еще побарахтаться. К примеру, корпус крупных кошачьих, чем не выход? В тамошних холодильниках на всякий случай хранились сотни фунтов сырого мяса, а двери способны были сдержать разбушевавшегося льва. Можно было бы запереться внутри вместе с ее любимыми кошками, и переждать беду.

Однако рука у Кассандры горела, отзываясь дергающей болью на каждый удар сердца, и в целом она чувствовала себя… неважно. Ее лихорадило. Хотелось свернуться калачиком, закрыть глаза и позволить телу завершить трансформацию, к которой оно настойчиво стремилось. Действовать надлежало быстро, не дожидаясь, пока она окажется ни на что не способной.

Начала с травоядных. Открыла двери, подперла ворота, дав путь к свободе всем, кто захочет им воспользоваться. К тому времени, когда она добралась до «птичника», по лужайке уже бегали зебры, нервно и опасливо прядавшие ушами. По боковой тропинке суматошно пропрыгал кенгуру, стремясь убраться как можно дальше. Если в кустах и прятались мертвые, им его никогда не поймать.

Птицы тоже чувствовали неправильность происходящего. Когда Кассандра открыла клетки, они вылетели, шумно хлопая крыльями, и быстро скрылись из виду. Некоторые выживут легко, другим придется поднапрячься.

Медленно, шаркающей походкой, она двинулась к кошачьему вольеру. Запах гнили вроде бы уменьшился. Может быть, она к нему привыкла, а может быть – ее обоняние умирало вместе с ней.

Оставалось еще много запертых дверей и закрытых клеток. Но время поджимало, а ей не хотелось рисковать своими животными, оставляя их на самый конец. Жжение в руке становилось все глуше и тише. Нервы начали умирать.

Завидев Кассандру, тигры, прекратив метаться и рычать, уставились на нее. Она вытащила ключи.

– Постарайтесь… не есть меня, хорошо? – прохрипела она, подходя к ряду клеток.

Отперла их, одну за другой. Закончив с тиграми, освободила львов и гепардов. Дойдя до самого конца, Кассандра поняла, что между нею и свободой оказалась дюжина крупных хищников. Она смотрела на них, они – на нее. Затем, отвернувшись, звери пошли прочь, на волю.

Кассандра дошла за ними до главной двери тигриного вольера. Пальцы отказывались подчиняться, не желали вставлять ключ в замок и поворачивать его. Она сражалась с одеревенением до тех пор, пока язычок замка не щелкнул. Вошла в вольер. Дверь позади захлопнулась, но Кассандре было все равно.

Спотыкаясь на неровной земле, она доковыляла до камня, где тигр-самец любил нежиться в самые жаркие часы. Села, закрыла глаза. Издалека доносились звуки каллиопы, тихонько вторя редеющим ударам ее сердца.

Никуда больше не торопясь, Кассандра стала ждать, когда музыка смолкнет.

Страницы из блокнота, найденного в лесном домике

Брайан Кин

Брайан Кин пишет романы, комиксы, малую прозу, а изредка и заказную публицистику. Он является автором более сорока книг, в основном хоррора, детективов и темного фэнтези. Его роману «Восставшие» 2003 года нередко приписывается (наряду с комиксами «Ходячие мертвецы» Роберта Киркмана и фильмом «28 дней спустя» Дэнни Бойла) возрождение нынешнего интереса поп-культуры к теме зомби.

Теперь это выглядит дурацкой затеей, но когда Джон ее объяснял, нам так не казалось. Сейчас, при нынешних системах безопасности, ограбить банк приходит в голову только дуракам, сказал он. Устраивать налет на супермаркет тоже глупо – слишком трудно контролировать толпу, слишком много людей расплачиваются картой, а не наличкой, и слишком велика вероятность наткнуться на какого-нибудь благородного удальца, желающего изобразить из себя героя. Вместо этого, сказал Джон, нам нужно напасть на комикс-конвент – не тот большой в Сан-Диего, а маленький, региональный, который проходит прямо здесь, в глуши центральной Пенсильвании.

Так мы и сделали – я, Джон, Тини, Фил и Марко. Для этого мы переоделись. Позже, если свидетели описывали нас, они сказали бы, что из четырех преступников двое были супергероями, один – инопланетянином и еще один – клоуном. Тини остался в машине, поэтому костюма у него не было. Мы зашли в участок регистрации, достали пистолеты (некоторые посетители приняли их за ненастоящие), и вычистили всю наличку. Девчонки за стойкой – судя по бейджам, их звали Карен и Алисия, – казалось, с трудом верили в происходящее. А Карен постоянно повторяла: «Но это же комикс-конвент».

Мы собрали хороший улов, и даже не пришлось никого убивать.

Убийства начались несколько позже, и начали их не мы.

Я не плохой парень. Хотя ладно, может, и плохой, но не плохой человек. У меня есть жена и ребенок – Чери и Пит-младший. Ему всего два года, и мне говорят, что он похож на меня, только я в это не очень верю. У него мамины большие и красивые карие глаза. Ты делаешь то, что ты должен делать, чтобы прокормить семью. Кто-то работает на заводе «Харлей-Дэвидсон». Кто-то на бумажной фабрике. Другие сидят в офисах или что-то продают, чтобы прокормить своих. А я? Я налетчик. Я никогда никому не причинял вреда. Я не какой-нибудь безмозглый ворюга, который вытряхивает все у людей из карманов. Я граблю только крупные места – например, всякие закусочные, у которых есть страховка для финансовой защиты от людей вроде меня.

Я скучаю по Чери и Питу-младшему. Надеюсь, с ними все хорошо. Надеюсь, там, где они сейчас, все по-другому… но потом я поднимаюсь по лестнице, выглядываю из окна, вижу всех этих мертвых людей, и надежда пропадает.

В общем, ограбить конвент оказалось довольно легко. И все шло по плану, пока мы не вышли на улицу. Мы услышали полицейские сирены, и я, как сейчас помню, подумал, что они звучали так, будто двигались в разных направлениях, а не собирались вокруг нас. Потом мы услышали и сирены «скорой помощи». Да, они звучат по-другому. Такие, как вы, вряд ли заметят разницу, но мне, в моей сфере деятельности, приходится их различать.

Вспоминая об этом сейчас, я понимаю, что копы к нам и не приближались. Проблема была не в них, нет. Проблема была в Тини. Мы тщательно все планировали, проводили наблюдения, прокладывали пути отступления, но не позаботились о том, чтобы убедиться, что Тини проверил машину. Это была его работа. Его, черт возьми, работа. Достать нам тачку с нормальными номерами, регистрацией и техталоном. Убедиться, что фары и тормозные фонари исправны. Убедиться, что в машине нет ничего такого, что вынудит какого-нибудь копа остановить нас, чтобы выписать штраф. Тини все это делал сам – и делал хорошо, потому что это было именно тем, что от него требовалось. И никогда у нас не было такого, что приходилось бы напоминать Тини заправиться или типа того.

Но в четырех кварталах от Холидей-Инн, где проходил конвент, на задворках города, у нас закончился бензин. Последовало много ругательств, оскорблений и угроз, но в конце концов мы просто смирились с ситуацией, в которую попали. Марко попытался захватить проезжавший мимо микроавтобус, но водитель просто изумленно раскрыл рот при виде клоуна, машущего ему пистолетом, и, объехав Марко, угнал прочь.

Джон взвалил на плечо рюкзак с деньгами и повел нас вниз по переулку и вдоль каких-то железнодорожных путей. Еще несколько раз обругал Тини. Фил эхом вторил ему, разбавляя его ругань собственными дополнениями. Марко сыпал проклятия в адрес водителя микроавтобуса. Я помалкивал, думая, что надо бы поберечь силы на случай, если нам придется бежать. Тини тоже молчал, но это, я думаю, потому, что он был смущен и разочарован самим собой и пытался не расплакаться на глазах у всех.

Снова послышались сирены, кто-то закричал, но все это было далеко и никак не было связано с нами. Больше беспокойства нам доставляли редкие звуки выстрелов, доносившиеся с разных сторон.

– Что за хрень творится? – пробормотал Фил. – Это же не может быть из-за нас.

– Может, это война? – предположил Тини.

Мы добрались до заброшенной фабрики – в Пенсильвании их не меньше, чем деревьев или круглосуточных магазинов – и сбросили с себя костюмы. Я испытал настоящее удовольствие, когда снял маску. Мое лицо покрылось потом, а очки запотели. Вокруг фабрики стоял какой-то неприятный запах. Я подумал, что где-то неподалеку, может быть, на рельсах, валяется дохлое животное. Остальным я этого не высказал, но заметил, что Тини и Фил даже скривились от вони. Мы побросали костюмы в старую пятидесятипятигалонную бочку для отработанного масла и стали обсуждать, что делать дальше.

Тогда-то мы и увидели первого мертвеца.

Слева от нас зашумел забор из рабицы. Мы повернули к нему головы. Забор окружал фабричную парковку. Асфальт был весь в трещинах и ямах, и изо всех щелей вяло тянулись какие-то сорняки. Сам забор был ржавый и местами просел. Мертвец прислонялся к нему.

Как мы поняли, что он был мертв?

Ну, нагляднее всего об этом говорило то, что его чертово горло было перерезано от уха до уха. На рубашке и штанах запеклась кровь. Рана была грязная и неровная – явно не от лезвия. Больше походило на то, что кто-то распилил парня ножовкой. Порез напоминал что-то вроде улыбки, будто под подбородком у него открылся второй рот и теперь он лыбился, насмехаясь над нами. До меня доходили слухи, что в наши края заходят картели, и я успел подумать, не связаны ли они как-то с этим. Но затем сосредоточился на более важном вопросе: почему, черт возьми, этот парень стоял на ногах и даже передвигался, с такой-то раной?

Он не мигая пялился на нас. Думаю, его глаза пугали даже сильнее той раны. Именно они мне запомнились. Парень был мертв. Ничто живое так смотреть не может. Ну, разве что акулы.

Забор снова загремел, когда он побрел на своих нетвердых ногах в нашу сторону. Двигался он нескладно. В один момент он открыл рот, но издать хоть какой-то звук у него не получилось. Зато я увидел, как что-то глубоко внутри его раны зашевелилось. Может, голосовые связки? Не знаю. Не хочу даже думать об этом.

Это было странно, но мы не побежали. Не знаю почему. За остальных говорить не могу, но мне это просто не пришло в голову. Я стоял и смотрел – как иногда останавливаются и глазеют на автомобильную аварию, – до тех пор пока он не подошел совсем близко. Не помню даже, чтобы я почувствовал опасность. Вместо этого я подмечал всякое в нем – его запах (это был он, а не дохлое животное, как я подумал сначала), цвет и текстуру кожи (она напоминала светло-серую марлю), но больше всего – глаза. Хотя сам он был мертв, в них оставалось одно чувство.

Голод.

Пока все стояли, разинув рот, Фил вынул пистолет.

– Ближе не подходи, урод, – предупредил он.

Рот мертвеца с жалким видом открывался и закрывался, хлюпая губами, но звуков по-прежнему не издавал.

– Я не шучу, – заявил Фил, делая шаг вперед.

Мертвец не остановился, и Фил подошел к нему и приставил ствол к его груди. Мертвец бросился вперед, обхватил Фила руками за шею. Тот, закричав, нажал на курок, но пуля пролетела мимо. Тогда Фил выпустил еще две. Мертвец покачнулся и вздрогнул, когда пули вонзились в его тело. Какое-то мгновение мне казалось, что он вот-вот выпустит Фила, но вместо этого труп резко наклонил вперед голову и впился зубами ему в шею.

Фил закричал, и мы бросились ему на помощь.

Мертвец отвел голову назад. Изо рта у него торчал кусок кожи Фила. Из раны кровь сначала просто сочилась, затем брызнула, будто кто-то внутри включил поливочный шланг. Продолжая вопить, Фил отшвырнул пистолет и бросился на нападающего с кулаками. Мертвец сжевал свою добычу и чуть отступил. Он все еще смотрел на Фила, не отрывая мертвых глаз от бьющей фонтаном крови. Фил упал на колени, прижав руки к ране и тщетно пытаясь остановить кровь. Затем открыл рот, наверно, чтобы позвать нас, но кровь пошла и оттуда.

Джон и Марко открыли огонь по мертвецу. На этот раз пули мимо не летели. У меня звенело в ушах от их выстрелов. На грязь и асфальт со звоном падали пустые гильзы. Мертвец дернулся и покачнулся, но затем вновь двинулся вперед, протягивая руки к Филу. Он не останавливался, пока одна из пуль не угодила ему в голову. Лишь тогда он упал, будто кто-то нажал на его выключатель.

Я подбежал к Филу и, опустившись перед ним на колени, попытался найти пульс. Марко тем временем ткнул нападавшего носком ботинка. Я почувствовал, как на мое плечо легла рука, и чуть не закричал снова, но затем понял, что это был Джон – он склонился позади меня.

– Он?..

– Не знаю. Из-за всей этой крови трудно вообще что-то сказать.

Джон взял Фила за запястье и проверил пульс там, пока я скользил пальцами по его горлу с невредимой стороны.

– Ничего, – сообщил он.

Я покачал головой.

– Нужно сделать искусственное дыхание, – проговорил Тини. – Может, ему удастся протянуть, пока мы не доставим его в госпиталь.

Джон засунул свой пистолет за пояс, но тут же ойкнул: ствол все еще был горячим. Он вынул его обратно.

– Нужно что-то сделать, – повторил Тини.

– Он мертв, Тини, – ответил я. – Уже ничего не поделаешь.

– Пора отсюда выбираться, – сказал Джон. – Я уверен, кто-то слышал пальбу.

Марко кивнул.

– Валим.

Они с Джоном двинулись к рельсам. Я замялся, посмотрел на труп Фила, а затем побежал за ними.

– Давай, Тини, – сказал я. – Они правы. Все, что мы можем сделать сейчас ради Фила, – это не попасться.

Как только мы стали спускаться к насыпи, Фил поднялся с земли. Он издал стон, встряхнулся и сдвинулся с места, будто младенец, который только учился ходить. На какое-то мгновение я подумал, уж не ошиблись ли мы – может, он не умер. Однако затем я заметил две вещи. Во-первых, кровь у него больше не шла. А во-вторых, его глаза…

На этот раз первым вынул пушку я. Помня, от чего умер первый мертвец, я сразу прицелился Филу в голову. Первая пуля разорвала то, что оставалось от его горла. Он, пошатнувшись, простонал. Вторая пуля вошла над левым глазом. Ошметки мозга вылетели сзади, разложившись по асфальту. После этого Фил умер еще раз.

Мы побежали дальше – по рельсам в сторону леса.

К тому времени, когда мы наткнулись на этот дом, за нами уже следовало приличное количество мертвецов. Они стремились за нами, все сильнее сгнивая с каждый шагом, теряя части тела и органы с такой же легкостью, с какой мы с вами сбрасываем одежду. К счастью, бегать они не умели, так что нам удавалось держаться впереди них. Единственное, от чего мы не могли уйти, так это от их вони. Нет, воняли они не все. По крайней мере, от самых свежих не несло. Но те, что пробыли мертвыми уже не один день… Они были как сбитые на дороге животные, которые повставали и теперь бродили. Не помогало и то, что это случилось в самый разгар лета. Жара и испарения лишь усиливали запах. Ветра не было совсем, и вонь стояла в воздухе, будто туман.

Против остальных так же, как и против Фила и того, кто напал на него, работало только одно – повреждение мозга. Мы видели трупы без рук, без ног, выпотрошенные, с ужаснейшими ранами, но они все равно не унимались. Мы истратили немало пуль, пытаясь перестрелять наших преследователей. Стрелять в голову из пистолета с расстояния кажется легко, когда видишь это по телевизору, но в реальной жизни – совсем другое дело. И что еще хуже – звуки выстрелов только привлекали еще больше ублюдков. В конце концов мы решили просто их избегать.

Не буду тратить время на то, чтобы описывать дом. Если вы это читаете, то и так знаете, как он выглядит. Самый обычный фермерский домик посреди леса, ветхий и заброшенный, как и многие другие в этой части страны. В отличие от рухнувшего рядом курятника или сарая, почти лежащего на боку, сам дом оказался на удивление в хорошем состоянии. Ни разбитых окон, ни провалившейся крыши. Мы даже думали, что там кто-то живет, раз двери были открыты, но как только вошли внутрь, увидели пыль и паутину и поняли, что здесь уже давно никого не было.

Мы смели старые затхлые книги на пол и заставили пыльными полками окна, придвинули гниющий диван к входной двери, предварительно заперев ее на засов. Мы заблокировали дверь в кухню холодильником, а затем забаррикадировали и остальные окна на первом этаже. Затем впервые с момента, когда мы ворвались на комикс-конвент, у нас появилась минута, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Но в итоге мертвые нашли нас и там. Нам не нужно было видеть их, чтобы понять, что они пришли: их выдали шум и запах.

В те первые часы мы чуть с ума не сошли. Шипя и издавая стоны, трупы наваливались на стены и окна, возились за дверью, но наши укрепления держались. Спустя некоторое время мы достаточно расслабились, принявшись исследовать остальную часть дома. Тини мы отправили сторожить заднюю дверь, Марко остался в гостиной, а мы с Джоном взялись все осматривать. Электричества не было, зато в шкафу мы нашли кучу консервов и бакалеи, а внизу оказалось шесть ящиков родниковой воды в бутылках и еще два ящика содовой. То есть от голода мы бы не умерли, если бы экономно питались консервами и пили воду.

Что странно, прежние хозяева явно бросили дом в спешке, оставив свои вещи. Семейные фотографии в рамках висели на стенах, а на полках стояли всякие памятные сувениры. В шкафах все еще висела одежда, запыленная и заплесневелая, но в остальном вполне приличного вида. Еда в холодильнике уже давно сгнила (это мы заметили еще когда строили баррикаду), а грязные тарелки, оставшиеся в раковине, выглядели почти так же тошнотворно, как и твари, бродившие снаружи. Хозяева даже оставили в доме свои пушки. На втором этаже, где были декоративные стеклянные двери и стеллаж, мы нашли красивый деревянный ящик для оружия. Внутри оказалось два ружья, дробовик и пистолет. Джон взял ружье, я – дробовик, а остальное мы отдали Тини и Марко. Врать не буду: дробовик в руках одним своим видом придавал мне больше уверенности, чем когда я ходил с пистолетом, но к сожалению, это чувство не продлилось долго.

Первым, кто увидел женщину, оказался Тини.

Мы спали посменно – двое караулят внизу, двое спят наверху. Около двух ночи на вахте стояли мы с Джоном. Снаружи по-прежнему шумели мертвые. Я нашел на кухне банку растворимого кофе и уже собирался насыпать гранул в бутылку с водой, когда Тини начал кричать.

Мы с Джоном ринулись наверх. Мы чуть не столкнулись с Марко, выбегавшим из спальни – растерянным и сонным. Тини сидел на кровати, глядя перед собой широко раскрытыми от ужаса глазами, и бессвязно бормотал. Когда, наконец, он успокоился, то рассказал нам, что почувствовал, как кто-то сел на кровать. Он даже услышал, как под навалившимся весом заскрипела пружинная сетка. А когда поднялся, то увидел на матраце вмятину, будто там кто-то сидел, – но в комнате больше никого не было. В следующий момент пружины скрипнули вновь и вмятина пропала. Послышались шаги – кто-то медленно пересек комнату. Тини различил женщину. Она открыла дверь, оглянулась на него, как он выразился, «страшными глазами», и затем исчезла.

Мы трое приняли это за дурной сон. Тини уверял, что это не так. Он сказал, что уже не уснет, и предложил сменить меня. Я, уже уставший, согласился. Ребята оставили дверь в мою спальню открытой. Марко тоже ушел спать, а Джон и Тини отправились вниз. Тяжело вздохнув, я лег в кровать в одежде. Я был настолько измотан, что едва помню, как снял ботинки. Подушка, несмотря на затхлый запах, показалась мне божественной.

Вскоре дверь в мою спальню захлопнулась – так сильно, что заскрежетали петли. Я, мгновенно проснувшись, вскочил в своей кровати. Затем услышал, как по ту сторону стены выругался Марко, а Джон и Тини крикнули что-то с вопросительной интонацией снизу.

Остальную часть ночи я уже не спал.

На протяжении всего следующего дня мы все увидели свидетельства того, что увиденное Тини действительно не было дурным сном. Двери и шкафы случайным образом открывались и закрывались. По всему дому слышались звуки шагов. Что-то несколько раз стучало по кофейному столику. Краны на кухне поворачивались сами по себе. Мы чувствовали, что за нами следят – причем постоянно.

На третий день Марко тоже увидел женщину. Она появилась наверху лестницы и, пройдя ее наполовину, растворилась в воздухе. Марко всмотрелся в портреты, что висели на стене, и, указав на женщину, изображенную на некоторых из них, сказал, что это была она. Тини также подтвердил, что это была та, кого видел он.

В ту ночь что-то столкнуло Марко с лестницы. По крайней мере, я предполагаю, что его столкнули. Он был крупным, но при своих внушительных габаритах неуклюжестью никогда не страдал. Он поднимался на второй этаж, чтобы посмотреть в окно и увидеть, сколько снаружи находилось мертвецов. Слыша их шум, мы подозревали, что к ним прибыло подкрепление, вероятно, привлеченное шумом остальных. Помню, я видел, как он поднимался. Джон как-то удачно сострил, и Марко обернулся к нему, готовясь ответить, и тут бац – полетел назад. Ноги оторвались от поверхности, и он покатился вниз. Как я уже отметил, выглядело это так, будто его толкнули. Но Марко уже не смог рассказать, как все было на самом деле, потому что при падении сломал шею и умер еще до того, как мы успели к нему подбежать.

Через несколько минут он встал и уже стонал так же, как все остальные сгнившие уроды снаружи. Джон заставил его лечь обратно. Звук выстрела как будто растормошил мертвецов. Никто из нас уже не спал. Мы сидели кучкой в гостиной, отчаянно пытаясь составить план.

К утру Джон решил отправиться за помощью. Мы с Тини не были от этого в восторге. Нам не нравилась идея остаться одним в доме с этим… ну, назовем это своим именем. С призраком. И нам уж точно не хотелось открывать дверь, пусть даже на секунду, рискуя впустить эту орду внутрь. Но Джон, как и всегда, сумел нас убедить. Он уговорил нас – так же, как уговорил на то ограбление. Он даже сказал, что оставит нам всю выручку.

Согласно плану он должен был незаметно выйти через переднюю дверь. Тини нужно было отвлечь мертвецов, стуча в окно, чтобы они отошли от двери. Мы собирались открыть ее всего на секунду – лишь чтобы Джон успел выскочить. А потом закрыть обратно и задвинуть засов. Он надеялся оторваться от мертвецов в лесу, а потом найти помощь. Но, как и все, что было после ограбления, эти планы пошли наперекосяк.

Мы не могли открыть дверь. Тини здорово старался, поднимая шум и завлекая мертвецов, но чертова дверь не двигалась с места. Засов сместился, но когда я потянул за ручку, ничего не произошло. Джон попытался открыть ее сам, затем мы вдвоем, но безуспешно. Тогда засов прямо у нас на глазах задвинулся обратно.

– Она не хочет нас выпускать, – прошептал я.

– Ну и хрен с ней! – Джон повысил голос. – Слышала, сука? Иди на хрен вместе со своим домом!

Он бросился вверх по лестнице. Мы с Тини устремились за ним. Когда не открылись и окна, Джон разбил одно из них прикладом ружья. И прежде чем мы успели его остановить, он выбрался на крышу, слез с края и повис на водосточной трубе. А потом отпустил ее и упал на землю. Несколько мучительных секунд мы его не видели, но затем он появился – бежал, уворачиваясь от мертвецов, будто игрок в американский футбол, бегущий забить гол.

Команда противника захватила Джона через несколько ярдов, взвыв, когда разрывала его на части.

Он находился довольно далеко, поэтому мне сложно сказать наверняка, но кажется, я увидел, как его рот и глаза двигались, пока мертвецы пожирали все остальное. А голова до сих пор осталась там, даже когда я пишу эти строки. Что если мертвые оставили ее специально? Что если Джон, или то, что осталось от него в этой оторванной голове, все еще в сознании?

На следующий день мы обнаружили, что вода из бутылок вылита на пол кухни.

Мы с Тини поклялись больше не спать, но я все равно уснул, просто прислонившись к стене. Разбудил меня выстрел из дробовика.

Не знаю, сам он себя убил или призрак сделал это за него. Во всяком случае заряд снес бóльшую часть его головы, так что мне не пришлось беспокоиться насчет того, что он мог вернуться и напасть на меня.

Теперь остался только я и мертвецы. Снаружи и внутри. Я без ума от страха. Я в панике. Я вне себя. И не могу спать. Хочу пить.

Пока не родился Пит-младший, мы с Чери часто ходили в кино. Один раз, помню, мы посмотрели фильм про дом с привидениями. Когда мы возвращались домой, Чери спросила меня, почему люди, которые были внутри, просто не ушли. Тогда это был хороший вопрос. Но сейчас я знаю почему. Они не уходили, потому что призрак бы им не позволил. Я пытался это сделать пару раз с тех пор, как Тини покончил собой, но призрак не давал мне открыть дверь.

Трупы снаружи не угомонятся. А я?

Я просто сижу и слежу за дверью. Жду, что она откроется сама.

Холостой пробег

Чак Вендиг

Чак Вендиг – американский писатель, автор комиксов и сценарист. Получил широкую известность благодаря своему популярному блогу Terribleminds и участию в серии «Звездные войны: Что было после» (бестселлер по версии «Нью-Йорк таймс»). Также он известен как автор серии про проклятую ясновидящую Мириам Блэк.

Никогда раньше мою задницу не поднимали при помощи нашатырного спирта, поэтому, когда Билли это сделал, резкий запах шибанул мне в нос и проник прямо в мозг, словно стадо коров, бредущих по краю утеса. Я отдернул голову, но мир вокруг меня сотрясался в безумном буги-вуги еще добрых пять секунд.

Но оказалось, что на самом деле тряслась одна лишь моя голова. А руки? Они были связаны у меня за спиной. Ноги были надежно зафиксированы где-то внизу. Спустя секунду я догадался: меня привязали к чертовому стулу. Я был крепко связан, щедро замотанный в несколько слоев скотча.

В поле зрения появилось лицо Билли: небритые щеки, спутанная шевелюра и ухмылка, сквозь которую можно было увидеть один из его сломанных клыков.

– Попался, братишка, – это было первое, что он сказал.

«Попался, братишка». Он произнес это так, словно сделал комплимент. Как будто он заботится обо мне (ну, разве это не смешно?).

– Билли, ты, дерьмо вонючее, отпусти меня.

– Может быть, чуть позже, – ответил он. – Чуть позже.

Он снисходительно похлопал меня по щеке (шлеп, шлеп, шлеп), как родители шлепают своих детей.

Я подумал было спросить его, где мы находимся, но мои глаза быстро пришли в норму и открыли мне правду: мы в хижине мамы и папы около озера Валленпаупак. Клочья паутины свисали по углам словно призраки. Все покрывал толстый слои пыли. Над входной дверью висел амишский топор. На старом кожаном диване расстелено одеяло «грэмми». Кухня – справа от меня. Коридор и две спальни – слева. Со всех сторон окна, и за их стеклами – ночная темень.

На тумбочке я увидел свой пистолет – «Смит и Вессон 357, Магнум», с самым коротким двухдюймовым стволом из всех, которые вы когда-либо видели. Словно палец, который вынесет вам мозги через затылок. Я всегда держу его в своем грузовике, на всякий случай. Никогда не знаешь, кто может встретиться в дороге: от койотов до грабителей фур. А теперь и кое-что похуже.

– Почему мы здесь, Билли? – спросил я, пытаясь освободиться.

– Ты знаешь почему, Макс. Ты знаешь.

– Грузовик снаружи?

– Грузовик снаружи. И трейлер тоже.

– Тогда помоги мне освободиться. Нам нужно двигаться. Нельзя просто так терять время, Билли. Там снаружи творятся дурные вещи. Что-то происходит…

– Что-то происходит.

– Да, до хрена всего происходит! – рявкнул я с большей злостью, чем планировал. – Отпусти меня!

– Я не могу это сделать, – теперь он шагал туда-сюда, туда-сюда, словно хотел протоптать колею в драном ковре на деревянном полу. Каждый шаг сопровождался треском, словно от ожившего мертвеца. – Ты знаешь, что я не могу.

– Ты под кайфом.

– Немного. Всего лишь таблетки. Это хороший кайф. Помогает трезво мыслить.

Проклятье. Я попытался убавить резкость в голосе, говорить помягче – нельзя его злить, иначе он совсем замкнется.

– Билли, я пришел за тобой, потому что хотел, чтобы наша семья держалась вместе, пока все это творится. Мы – это последнее, что у нас осталось. Теперь только ты и я. Я видел, что там происходит – не только в новостях, Билли. Я видел это на дорогах и везде вокруг – и понял, что должен приехать за тобой.

Голос моей матери зазвучал во мне, словно эхо, отдающееся в пещере: «Позаботься о нем, ты нужен ему. Позаботься о нем, ты нужен ему. Позаботься о нем, ты нужен ему…»

Билли остановился. На его скуластом лице играла улыбка – но радости в ней не было. Там жила печаль. Или умерла.

– Я знаю, брат. Знаю. Но также я знаю, что ты собирался сделать. Я не мог тебе этого позволить. Это их не касается. Это касается только нас.

– Мы можем помочь людям.

– Нам нужно помогать самим себе.

– Билли, черт возьми! – вот тогда-то я и растерял все свое хладнокровие. Кровь прилила к моим щекам. На губах выступила пена. Я кричал на него. Обзывал его по-всякому. Я не хотел, честно. Он просто слабый и взбалмошный, никогда не мог взять себя в руки – а я кромсал его на части, словно строгал ветки охотничьим ножом. Каждое слово причиняло ему боль, я видел это, он вздрагивал всякий раз, словно от ударов. Наконец, я понял, что с него достаточно, поскольку следующая вещь, которую я помню – как он вытаскивает из-под стола ящик для инструментов, достает оттуда катушку скотча и обматывает его несколько раз вокруг моей головы, чтобы я замолчал. Это разозлило меня еще больше, но, в конце концов, я обрадовался тому, что пришлось замолкнуть. Однако теперь я остался наедине со своими мыслями.

И в своих мыслях я думаю о них.

Первого я увидел на дороге. Из леса возле Восьмидесятого шоссе выскочила девушка в развевающемся на ветру платье и кинулась прямо под колеса моего грузовика, неистово размахивая руками. Я ударил по тормозам. Тормоза завизжали, когда грузовик, качнувшись, остановился – я в это время молился всем возможным богам, которые заправляют дорогами, чтобы его не занесло. И он удержался. Она отшатнулась и тут же отключилась, шокированная видом моего надвигающегося на нее «Питербилта»[61].

А затем из леса что-то появилось.

Я сказал «что-то», потому что это нельзя было назвать никак иначе. Оно было человекоподобным. Но, черт возьми, это был не человек. Оно медленно приблизилось. Одна нога у него хромала, болтаясь словно кусок мяса, который приходилось тащить вместо того, чтобы использовать по назначению. Из бедра торчал острый обломок кости – словно ручка от метлы, которую сломали о колено.

Когда оно ступило в пятно света от моих фар, я увидел, что большей части лица у него нет.

Лоб представлял собой беспорядочную гниющую массу. От скальпа остались одни лохмотья. Челюсть была на месте, но выглядела так, как будто ее приладили сбоку на пару дюймов дальше, чем нужно. Зубы непрерывно перемалывали воздух, не в силах сдерживаться от нетерпеливого, зловещего голода. Оно все было серого цвета, как несвежее мясо.

Хотел бы я сказать, что вышел из грузовика, как герой, и спас мир.

Но я никуда не вышел.

Все, что я мог, это использовать свой гудок. А у «Питербилта», знаете ли, он хорош – звучит словно гудок корабля, пробирающегося сквозь густой туман. Он привел девушку в сознание, заставив ее вскочить и рвануть дальше в том же направлении, куда она направлялась.

То нечто снаружи, мертвое нечто… гудок привлек его внимание. Оно повернулось ко мне. Его челюсти открылись слишком широко, как у змеи, задумавшей целиком проглотить жирного зайца. Язык прищелкивал и извивался.

Я дал по газам. Грузовики вроде моего не дергаются рывком, когда их заводят, – они пробуждаются довольно медленно. Он зашипел и тяжело поехал вперед, нанеся сильный, уверенный удар, и нечто впереди, казалось, не успело об этом догадаться. Две руки протянулись к грузовику, когда их поглотил свет фар. Как будто эта гребаная штуковина подумала, что может схватить меня или еще что-то сделать, словно она могла дотянуться и вытащить меня сквозь лобовое стекло наружу. Но она не смогла. Грузовик ее переехал. Ее голова гулко ударилась о мой бампер. Я чувствовал, как шины моего грузовика и прицепа проехались по ее телу: бум, хлоп, хрясь. Одна за другой.

Посмотрев в зеркало заднего вида, в адском сиянии задних фар я увидел, что она все еще двигается, хоть и было похоже на сплющенную белку. Вздернув вверх руки, она хваталась за пустоту, будто пытаясь подняться, уцепиться за лучи лунного света.

В этой штуковине не было ничего человеческого.

То же самое можно было сказать о крике ужаса, который я не смог тогда сдержать.

Следующего я увидел на парковке «Гигантского Орла». Там, рядом с продуктовыми тележками, одна из этих мертвых штуковин распласталась на человеке – как я понял, все еще живом, – поедая мозг парня из затылка, словно из тарелки для супа. Проблема была в том, что у этой твари отсутствовала нижняя часть туловища. Ее торс отвалился – наружу торчали позвоночник и кольца внутренностей, поэтому все, что она пожирала, тут же вываливалось наружу. Прямо как при изготовлении колбасы.

Человек закричал. Меня стошнило.

Я много чего насмотрелся той ночью. Особенно – их.

Я видел их в лесах возле дороги. Вдоль шоссе. Ковыляющих по эстакадам. Сбил еще нескольких своим грузовиком. Гнал вперед, не останавливаясь. Мои колеса превратили их в грязь, а я продолжал ехать.

Тогда-то у меня и родился план.

Моя грузовая компания гоняет меня в рейсы для торговой сети «Гигантский Орел». Я перевожу продукты. Не заморозку, нет, товары «Пищевой компании “Имп-Эг”» – у них много чего есть. Пятая часть того, что вы видите на прилавках, поставляется компанией «Имп-Эг». У них есть крупы, супы, специи, сода, вода в бутылках. Они владеют брендами биологически чистой продукции и сетью магазинов. Они предлагают претенциозную крафтово-хипстерскую хрень и, в то же время, продукты, которые могут купить лишь бедняки. У них есть все.

И я все это перевожу.

Я не перевожу за один рейс что-то одно. Мой грузовик не набит одной лишь крупой. Он забит паллетами всего чего угодно, всяческой едой и водой – двумя главными компонентами для выживания с тех пор, как рыба выбралась из воды и отрастила себе ноги. Крупы и сода. Вяленая говядина и лимонад. У меня есть всё.

Поэтому, когда пожарные сирены заглохли, а радио умерло, я понял – происходит что-то серьезное и глобальное, и когда-нибудь все снова будет «окей», но явно не завтра. А это означает, что мне нужно выжить, что бы там ни происходило и не маячило в будущем.

Я не верю, что можно выжить в одиночку. Если ты дальнобойщик, конечно, ты работаешь один, но все же ты являешься частью чего-то. Ты как кровяное тельце в артериях Америки. Я перевожу что-то из точки «А» в точку «Б». Если вы хотите увидеть, как страна развалится на части, вам надо первыми убрать дальнобоев. Хотите страну спасти – спасайте нас. И мы сохраним все в целости.

Поэтому я сказал себе: «Вы от меня так просто не отделаетесь».

Я отработаю это шоу на колесах.

Я знаю основные шоссе. И объездные дороги.

Я знаю города, где живут хорошие люди.

Я знаю, кто нуждается в помощи.

План расцвел, словно цветок в моей голове, я почувствовал безумный восторг и головокружение, словно был под кайфом от чего-то большего, чем страх. Я поеду дальше. Я буду делиться водой и едой. Может быть, я даже найду городок, где можно будет схорониться, и помогу тамошним жителям. «Питербилт» сможет меня туда довезти. Я проеду на нем сквозь всех этих ублюдков. Раскатаю их по земле, одного за другим.

Но вначале, подумал я, мне нужен мой брат.

Проснулся я от того, что Билли что-то говорил. Я не заметил, когда заснул, но все-таки меня сморило – нос сопел, туго перемотанный скотчем. Подбородок опустился на грудь, и когда моя голова дернулась назад, боль пронзила шею, затекшую от неудобной позы.

– Климат меняется, – говорил он, и я понял, что пропустил начало его речи. – Все тает. Вначале вы имеете размороженных северных оленей, а затем – сибирскую язву. Может быть, это сибирская язва или что-то вроде того.

Он посмотрел на меня, а затем произнес:

– О, ты проснулся, – как будто знал, что я сплю, но все равно продолжал говорить. – Я просто говорю о том, что это все из-за изменения климата. Мы сами в этом виноваты. Нагрели все и разбудили всякую заразу.

Он подошел и сорвал часть скотча с моего рта – один обрывок остался свободно болтаться, поэтому, когда я заговорил, он затрепетал словно крыло мотылька. Щеки пылали, будто меня крепко по ним отхлестали.

– Это не зараза, – ответил я. – Болезнь такого не делает.

– Ты не можешь знать. Я читал о таком. А ты никогда особо ничего не читал.

– Я читаю комиксы.

– В этом-то и есть твоя проблема, – он щелкнул пальцами. – Я читал о таком в настоящих книгах, братишка. Ты знаешь, что есть такие грибы, которые могут превратить муравьев в зомби? И пчелы, которые могут управлять тараканами, поколдовав над их головами? А еще эти паразиты, которые живут в кошачьем дерьме. Они меняют привычный ход вещей. Заставляют крыс хотеть трахнуть кошек. Превращают людей в ходячие грибницы. Мы ни на миллиметр не приблизились к пониманию того, на что способны микробы и паразиты.

– Неважно, что это, – ответил я, мой голос звучал, словно его пропустили через банку с песком. – Ни ты, ни я не сможем это исправить. Но зато мы можем помочь людям.

– Мы поможем друг другу. Мы же семья.

– Мы можем помочь и другим выжившим тоже.

– Они не из нашей семьи.

– Это и не обязательно.

– Нет, обязательно! – ответил он поспешно, его челюсти так сжались, что я испугался, не сломает ли он себе зубы. – Так должно быть. Мама и папа говорили, что семья превыше всего.

– Папа был полицейским. Он знал, что это такое, больше, чем кто-либо.

Теперь назад дернулся Билли. Однако, каким-то образом, он сохранил свой самодовольный вид. Словно защищаясь, он вскинул перед собой руки.

– И к чему это его привело? К смерти. Мы оба об этом знаем.

– Иди на хрен, Билли. Ты слабак и кусок дерьма.

Он снова заклеил мне рот скотчем.

– Ты будешь благодарить меня за это, – произнес он. – Скоро ты поймешь, что нам нужны только мы сами.

Батя умер из-за того, что работал копом. Не так, как вы могли бы подумать. Его не застрелили, нет, ничего подобного. Он как обычно остановился на шоссе и стоял, выписывая кому-то штраф за превышение скорости – и тут какой-то алкаш на новеньком «Камаро» пронесся мимо. Капот ударил отца в бедро, закрутив в штопор, и разнес вдребезги все его внутренности. Он умер там же, на шоссе, истекая кровью, прямо как та тварь без половины туловища.

Ну, а мама… Она умирала медленнее. Хотя это тоже было связано с проблемами ниже пояса: рак прямой кишки пожирал ее кишечник медленно, исподтишка, месяцы, а может и годы – кто знает, сколько это длилось?

Мы успели хорошенько это обсудить, поскольку такая смерть плоха тем, что длится чертовски долго.

Ее лицо было белым, словно бумага. Глаза налились кровью. Но она сжимала мою руку с необыкновенной силой, когда речь зашла о Билли.

– Он не такой, как ты.

– Я знаю. Но он в порядке.

– Он не может держать себя в руках.

– Пока еще нет.

– А пора бы. Ему уже тридцать.

Я пожал плечами и просто сказал ей, что люди, кажется, не всегда взрослеют так быстро, как должны. Но это была всего лишь отмазка – частично потому, что Билли был нашим общим бременем. И папиным, и маминым – и моим. Он был таким из-за чего-то, что было связано с нами. Из-за того, как мы с ним обращались, или из-за чего-то, что таилось в наших генах.

– Ты старший брат, – произнесла она, будто обвиняя меня.

– Я знаю.

– Когда я умру…

– Неизвестно, умрешь ты или нет, – сказал я, хотя знал, что она умирает. Мы все знали это. В конце концов, мы все умрем. Никому этого не избежать. Но она? Она шла к этому быстрее, чем остальные. Неслась на всех парах, и пускай я притворялся, что это не так, ее дорога была короткой и близкой.

– Я уже мертва, просто мой мозг этого еще не понял. Когда я умру – только не спорь со мной! – когда я умру, позаботься о нем. Ты позаботишься о нем. Он нуждается в тебе. Слышишь? Билли сам не справится. Позаботься о нем.

– Позабочусь, мама.

– Ты должен.

– Позабочусь.

– Ты хороший мальчик, Макс.

– Ты была хорошей матерью.

Я сказал «была». Не «ты хорошая мать». Я выдал то, о чем не хотел говорить – и это заставило меня почувствовать себя дерьмовым трусом. Я увидел, как ее лицо напряглось, когда она это услышала. Мои слова укололи ее, но что тут поделаешь – я сказал, что сказал, и не мог забрать свои слова обратно. Лучшее, что я тогда смог – это улыбнуться.

И дал ей слово позаботиться о Билли.

Вот почему я отправился за ним той ночью.

Я не дал ему много времени на сборы. Он просил дать ему больше, чтобы собрать полный чемодан, но я сказал, что время нас поджимает. В окрестностях я уже успел заметить этих тварей. Из квартала с крысиными норами, в которых всякие ублюдки продавали травку и мет, на всю округу разносились истошные вопли. Пока он собирал свои дерьмовые пожитки, я раскрыл ему свой план. Садимся в грузовик. Уезжаем. Помогаем людям. «Как продавцы мороженого в декорациях гребаного апокалипсиса», – твердил я словно маньяк. Он ничего не сказал в ответ, поэтому я попытался развязать разговор.

Они все еще вместе с той девчонкой, Жасмин?

Нет.

Продолжает ли Билли работать в ломбарде?

Нет (и всякая чушь о том, что это они виноваты, что лишились его).

Он оплачивает свои счета?

Да (он произнес это слишком нервно, что означало – нет).

Я сказал, что мог бы найти ему работу, может даже в компании, занимающейся грузоперевозками – Билли отучился и получил водительское удостоверение, как и я, а потом водил самосвал на карьере, поэтому знал, как держать руль.

Он закончил, и мы пошли к грузовику.

По пути он поднял что-то с лужайки.

Когда я обернулся, то увидел у него в руках глиняный горшок с мертвой геранью. Он держал его над своей головой.

А затем опустил его на мою.

Следующее, что я помню, – как очнулся здесь, в хижине мамы и папы.

Билли ел сухую лапшу так, как будто это в порядке вещей. Он даже не пытался поломать ее на кусочки – ел, как будто это гребаное печенье или что-то вроде того. Откусывал сразу помногу и – хрусть, хрусть, хрусть. Должно быть, он заметил, как я на него смотрю, потому что сказал:

– Я заметил там кукурузные чипсы, но поддон стоит слишком глубоко в кузове.

Все, что ему нужно было сделать, – это вытащить их оттуда, но Билли всегда был ленивым засранцем. Я попробовал сказать ему об этом.

– Хлленивый заффсранес, – безуспешно промычал я сквозь скотч.

Он закатил глаза, затем подошел и снова освободил мой рот от скотча.

– Хочешь немного? – спросил он, протягивая мне упаковку лапши. Упаковка морщилась и похрустывала.

– Нет. Хотя немного воды я бы выпил. Глотка пересохла, словно печка.

Он кивнул, отошел в сторону, а затем вернулся с банкой колы.

– Я уже открыл одну.

Кола, теплая и газированная, обожгла мне горло, но это было хоть что-то, и я пил ее жадными глотками. Я вздохнул, когда закончил, и поднял голову.

– Билли, послушай. Здесь опасно находиться. Мы неизвестно где…

– Точно. И никто нас тут не достанет.

– Ты не можешь быть в этом уверен.

– А что еще рядом с нами? Ничего.

– Ничего? Два палаточных лагеря в пяти милях отсюда. Плюс старая методистская церковь за поворотом – и там есть чертово кладбище.

– Это болезнь. Болезнь не влияет на тех, кто уже умер.

Он засмеялся, словно считал меня идиотом, а себя – экспертом в чем-то еще, кроме того, как быть законченным раздолбаем.

Я набрался смелости.

– Вот что мы сделаем, Билли. Ты и я, мы садимся обратно в грузовик. Забываем обо всем, что здесь случилось. Мы нигде не будем останавливаться. Мы не обязаны никому помогать. Лишь ты и я – в дороге. Мобильные. Готовые сорваться в мгновение ока. В кабине есть койка. Прицеп в безопасности, крепко заперт. Это словно передвижная крепость.

Частично это было ложью: я не собирался отказываться от своего плана, просто мне нужно было, чтобы он поверил. Если он купится, я выбью ему зубы, а затем потащу туда, куда посчитаю нужным – или оставлю здесь в лесах, чтобы они его сожрали.

По его виду было заметно, что он заглотил наживку.

– Ты хочешь отправиться туда? – Билли замахал руками. – Я слишком сильно ударил тебя, большой братец. Повредил кое-какие шестеренки в твоей голове. Там – они. А здесь мы в безопасности. Кроме того, это наша хижина. Хижина нашей семьи. Ты помнишь? – его глаза заволокло туманом, когда он уставился в некую точку в пространстве. Затем он улыбнулся. – Вспомни, как мы здесь росли. Целая сумка маршмеллоу, чтобы жарить его на огне снаружи. Хэтфилдские хот-доги[62]. Папа с трубкой. Мама с вином. Ты и я, бродим по окрестностям – помнишь, как ты нашел кусок сосновой смолы и втер ее мне в волосы? Маме пришлось вырезать мне целый клок волос – а потом побрить налысо, чтобы скрыть проплешину!

Он пронзительно смеялся, ржал как мул, пока не захрипел и, черт его возьми, чуть не расплакался. Его веселье растворилось в чем-то большем, чем просто сентиментальное горе, и он не рухнул на кушетку, уставившись в никуда. Я хотел сказать ему, что помню, помню то время. Помню, как чуть было не спалил хижину дотла одной из папиных сигарет. Помню, как он однажды кинул мой «вокман» в озеро – не помню, за что, припоминаю только, что он был зол на меня из-за какого-то глупого дерьма.

Но я не ничего не сказал.

Потому что мы оба услышали снаружи шум.

Резкий треск за стеной. Как от сломанной пополам ветки.

У него перехватило дыхание. Но тут же он произнес:

– Ничего особенного. Просто олень.

Затем раздался тихий шорох. Как от ступающих по листьям ног. Медленно. Целеустремленно. Шипящий звук.

Он поднес к губам палец.

– Пистолет, – прошипел я.

Его рот скривился в немом вопросе: «Что?».

– ПИСТОЛЕТ.

Билли шумно сглотнул, оглянувшись в поисках револьвера – я указал в нужную сторону головой, но он уже сам успел его увидеть, подкрался и схватил пистолет дрожащей рукой.

«Хоть бы это было просто какое-то животное», – подумал я. Может, он прав. А может, это кто-то из выживших. И это создает еще один повод для беспокойства, потому что не каждый выживший приходит с целью найти убежище или попросить помощи. Когда вы попадаете в передрягу вроде этой, большинство людей помогут вам, а не причинят вред – но всегда остаются те, кто хочет воспользоваться моментом и ограбить, изнасиловать или убить. Затем ход моих мыслей ускорился, когда я задумался о том, что какая бы опасность нам ни угрожала в будущем – подлинная опасность уже поджидает нас здесь и сейчас. Тишина, казалось, звенела от напряжения, словно натянутая веревка висельника.

– Билли, – прошептал я так громко, как только можно было. – Подойди и освободи меня.

В ответ он снова поднес палец к своим губам.

Я уже хотел было отчитать его…

Но не успел.

Окно позади меня разлетелось вдребезги. Осколки стекла посыпались к моим ногам. Я не мог видеть, что происходит, поскольку вынужден был смотреть в другую сторону, однако в комнате появилась новая тень, и я услышал позади себя булькающее, влажное клокотание – шлепанье по полу, царапанье и утробное рычание. Увидел отражение в глазах Билли. Они округлились от страха. Он вздернул пистолет трясущимися руками.

Я закричал ему, чтобы он стрелял, стрелял…

Он нажал на спусковой крючок.

Клац.

Вот дерьмо.

Он так и не зарядил его. Хранить револьвер заряженным – незаконно. Я держал обойму под сиденьем, и конечно же, Билли даже не подумал туда заглянуть. Он не глупый, нет, просто под кайфом, и поэтому не проверил – заряжен чертов пистолет или нет…

Что-то обхватило меня сзади – разлагающиеся, мягкие руки легли мне на плечи, и вместе с ними пришла вонь, какая бывает на трассе, когда ты проезжаешь летним деньком мимо мертвого оленя: болезненно сладковатый запах, тухлый и прогорклый, словно от блевотины. Я заорал и сделал то единственное, что мог – неистово рванулся в сторону.

Стул упал, когда я выскользнул из лап этой твари. Бам! Мое плечо больно ударилось об пол. Это позволило мне вывернуть шею и увидеть наконец, что забралось к нам в хижину. Это человек. Или был им когда-то. Серые щеки покрыты пятнами темно-винного цвета. Глаза словно толстые заслонки, напряженно застывшие в гнездах опухших глазниц. Из губ сочится какая-то жидкость, черная кровь каплет из сморщенных ноздрей. Я попытался представить, кем этот человек мог быть когда-то: майка-поло усеяна пятнами, шорты разорваны и пришли в полную негодность, яхтенные туфли запачканы землей и кровью. Наверное, турист. Возможно, семейный. Хотя это неважно. Кем бы он ни был – явно не тем, в кого сейчас превратился.

Этот человек был мертв.

Все, что от него осталось, – это гротескное переплетение смерти и голода.

Тварь устремилась ко мне. Я не знал, что делать, поэтому задергал бедрами, и стул таким образом сдвинулся дальше по полу – ноги твари ступили между ножками стула, а затем она рухнула вниз…

Прямо на меня.

Ее пасть нависла прямо надо мной. Стершиеся зубы в липких деснах. Язык, живущий своей отдельной жизнью – словно змея, пытающаяся вырваться из держащей ее хватки.

А затем она исчезла. В воздухе раздались гулкие звуки ударов, и эта тварь скатилась в сторону.

Билли оторвал ее от меня. Он оседлал ее сверху и обрушил столик с лампой прямо ей на голову. Затем поднял и снова опустил.

И снова.

И снова.

До тех пор, пока от мертвеца не осталась лишь кровавая каша. Как от енота, которого размазали по дороге шины несущихся машин и грузовиков. Колеса обычно превращают его в пудинг из шерсти и внутренностей.

Билли освободил меня. Он был расстроен. Потрясен тем, что случилось. Как и я, но я-то держался получше.

– Здесь небезопасно, – сказал он, упаковывая свою сумку. Голос его дрожал… нет, не просто дрожал, а вибрировал. – Ты был прав.

– Все нормально, – ответил я.

– Мы поступим по-твоему.

– Хорошо, Билли, хорошо, – я проглотил свою гордость и произнес: – Ты спас меня. Я не забуду этого.

Билли улыбнулся мне мягкой, слабой улыбкой.

– Когда мама умирала, – произнес он, – она велела мне позаботиться о тебе. Сказала, что я тебе нужен.

Я не смог удержаться от смеха. Однако не стал утруждать себя и рассказывать ему, что мне она сказала то же самое. Вместо этого я кивнул и сказал ему, что он прав. Так и есть. Что я приехал за ним именно потому, что нуждался в нем.

– Я позабочусь о тебе, – повторил он.

– А я о тебе, – ответил я.

А затем, когда мы шли к грузовику, я заметил это. Две раны в форме полумесяца на внутренней стороне его правого предплечья. Следы от укуса. Проклятая тварь укусила его. Внутри у меня все сжалось. В голове промелькнуло все то, что Билли рассказывал о болезнях и паразитах. Я бросил взгляд на пистолет в руке брата и подумал о полной обойме патронов под моим сиденьем.

И меня снова настиг звук маминого голоса:

Позаботься о нем…

Позаботься о нем…

Одинокий стрелок

Джонатан Мэйберри

Джонатан Мэйберри, до того как стать профессиональным литератором, писал статьи для журналов, сценарии и преподавал боевые искусства. Сейчас он писатель, чьи книги несколько раз становились бестселлерами по версии «Нью-Йорк таймс», пятикратный лауреат премии Брэма Стокера и автор комиксов. Среди его работ триллеры о Джо Леджере, серии «Гниль и руины», «Обитатели ночи» и «Глухая ночь», а также множество одиночных романов в различных жанрах. Его подростковый роман о космических путешествиях «Марс-1», а также романы о Джо Леджере и работы из серии «Войны V» (повествующие о мире, в котором произошел вампирский апокалипсис) готовятся к экранизации. Джонатан составил и отредактировал множество антологий, таких как «Секретные материалы», «Здесь страшно!», «Не в унисон» и «Чужие: Охота на жуков». Его комиксы, среди прочих, включают: «Капитан Америка», «Дурная кровь» (премия Брэма Стокера), «Гниль и руины», «Возвращение зомби Марвел» (бестселлер по версии «Нью-Йорк таймс») и другие. В 2016 году вышла настольная игра по мотивам серии «Войны V». Мэйберри является основателем «Писательской кофейни» и со-основателем «Клуба лжецов». Джонатан выступал в качестве приглашенного эксперта на телеканале «История» в документальном фильме «Зомби: Живая история» и являлся постоянным экспертом телевизионной серии «Настоящие чудовища». Подкаст «Трое бородатых парней» с участием Мэйберри пользуется большой популярностью. Джонатан живет в городке Дель-Мар, штат Калифорния, со своей женой Сарой Джо. Его интернет-сайт: www.jonathanmaberry.com.

Глава 1

Солдат лежит, мертвый.

Почти.

Но не совсем.

Так же как и мир.

Почти.

Но не совсем.

Глава 2

Его похоронили.

Но не под спудом грязи на глубине шести футов. Это было бы, наверное, даже приятно и принесло бы ему что-то вроде облегчения. Может, в этом была бы хоть какая-то справедливость. Но его похоронили не так. Не на кладбище. Уж точно не в Арлингтоне[63], где он должен был упокоиться по желанию его отца. И не на маленьком кладбище дома, в Калифорнии, где под мрамором и прохладной травой лежали его бабушка с дедушкой.

Солдат лежал в какой-то сраной дыре, в богом позабытом городке в самой заднице мира – округе Файетт, что в Пенсильвании. Не в земле и не в гробу.

Он был погребен под мертвыми телами.

Под множеством мертвых тел.

Их были сотни. Целая гора из тел. Она возвышалась над ним и окружала со всех сторон. Сминала его, душила и убивала.

Впрочем, они хотя бы не кусали его и не разрывали его плоть сломанными ногтями. Впрочем, что-то такое было, но не шибко много. Ни черта подобного. Во всем этом, возможно, прослеживалась некая ирония высшего порядка. Он был уверен в этом. Такой матерый убийца, как он, – и умирает из-за того, что на него взгромоздили гору трупов. Спокойная, пассивная смерть с некой толикой дурацкой поэзии в довесок.

Однако Сэм Имура был не особо поэтической натурой. Нет, он понимал и даже ценил поэзию, но не хотел иметь с ней ничего общего. Нет уж, спасибо.

Теперь он лежал, размышляя об этом. И не особенно заботился о том, что вот он – самый настоящий конец.

Ему было известно, что это ложь. В лучшем случае, проявление рационализма. Его стоицизм пытается позволить его страхам крикнуть еще разок: «Нет, все в порядке, все нормально, это хорошая смерть!», только это полная чушь. Никогда не бывало никаких «хороших смертей». Ни одной.

Он был солдатом всю свою жизнь. Вначале в регулярной армии, затем в Силах специального назначения, затем в тайных операциях группы под названием Департамент Военных Исследований, а после этого вольным стрелком, в качестве вожака группы хорошо вооруженных «решал», называвших себя «бойскауты». Он всегда был солдатом. Нажимал на спусковой крючок с детства. Сэм забирал чужие жизни столько раз и в стольких местах, что уже давно перестал считать. Только самодовольные засранцы ведут этому счет. Большинство его приятелей-снайперов продолжали считать, а он – нет. Он никогда настолько не сходил с катушек.

Но сейчас он был бы не против слегка тронуться рассудком. Его занимал вопрос: равно ли количество людей, убитых им при помощи огнестрельного и холодного оружия, взрывчатки и голыми руками, количеству трупов, под которыми он был теперь погребен.

В этом тоже есть некая особенная, странная справедливость. И поэзия. Как будто все, кого он убил, были неразрывно связаны с ним, словно все они были приятелями-пассажирами на черном корабле, плывущем в Вальгаллу. Он знал, что это была притянутая за уши метафора, ну, да и хрен с ним. Он умирал под горой мертвых упырей, которые пытались сожрать его буквально пару часов назад. Так что… да, на хер поэзию, в жопу метафоры, и срать на все.

Сэм подумал, не сходит ли он с ума.

У него были для этого все основания.

– Нет… – он услышал звук своего голоса. Слово. Признание. Но пусть даже оно исходило от него, Сэм не понимал, что он имел в виду. Нет, он не сходит с ума? Нет, он не является шестеренкой в безразличном механизме небесных светил? Нет, он не умирает?

– Нет…

Он снова это произнес. Признал свое право собственности на это слово. На то, что оно означает.

– Нет.

– Я не мертв.

– Я не умираю.

Он обдумал обе эти концепции и отверг их.

– Нет! – прорычал он, только теперь поняв, что пытался сказать самому себе и этому лежащему в руинах, поганому миру. – Нет. Я не умру.

Не здесь, не сейчас и не так. Черт возьми, только не так. На хер! На хер этих пожирающих плоть уродов, на хер Вселенную, и поэзию на хер дважды, и бога, и вообще все на хер!

Но главное – на хер смерть!

– Нет, – произнес он еще раз, и теперь услышал в этом слове себя: солдата, выжившего, убийцу.

Мертвецы не смогли его убить, а они, мать их, хорошо постарались. Мир не смог его убить, даже спустя все эти годы. И этот день его не убил. Он был уверен, то сейчас уже ночь, и ей Сэм тоже не собирался позволить его убить. Поэтому он попробовал двинуться.

Но легче сказать, чем сделать. Мертвые тела были разорваны автоматными очередями, когда выжившие «бойскауты» дали бой, чтобы помочь дамочке-копу, Дез Фокс, и еще группке взрослых спасти несколько автобусов с детьми. Они все остановились у продуктового склада «Сэппфайр Фудс», чтобы пополнить запасы перед тем, как отправиться на юг, к спасательной базе. Мертвые нагрянули неожиданно, также охотясь за едой, и наступали волна за волной. Их были тысячи. Фокс и «бойскауты» пробили себе путь наружу.

Ну, вроде как пробили.

Сэма подмяла под себя волна упырей, и Цыганка, одна из его стрелков, попыталась спасти его, поливая их огнем и меняя обойму за обоймой. Мертвые падали один за другим, и Сэма погребло под их массой. Никто не пришел, чтобы найти его и вытащить наружу.

Он слышал рев автобусов. Слышал крик Цыганки, хотя и не мог сказать, почему она кричала – потому что мертвяки добрались до нее или от отчаяния из-за невозможности его спасти. Невозможно было точно утверждать. Ни в чем нельзя было быть уверенным, пока он не выкарабкается наружу и не найдет ее тело. Но скорее всего, она увидела, как он упал, и посчитала, что ему конец. Так и должно было быть, но – с оговорками. Сэм был одет в кевларовый бронежилет, с усиленными налокотниками и наколенниками, перчатками из паучьего шелка и боевым бронированным шлемом с небьющимся пластиковым щитком. На нем практически не было мест, через которые зубы мертвецов могли бы его достать. Кроме того, из-за стрельбы Цыганки, вкупе с его собственной, его полностью завалило мертвецами. Ну, или как там их теперь надо называть. Мертвые больше не были просто мертвыми: были ходячие и кусачие мертвые – и были «совсем» мертвые.

Сэм понял, что его мысли заняты какими-то пустяками. Защитный механизм. Защита от страха.

– Нет, – сказал он снова. Это слово было его спасательным кругом, его кнутом и плетью. – Нет.

Он попытался сдвинуться. Почувствовал, что может сдвинуть правую руку почти на десять дюймов. Ноги были в порядке, но на его колени, грудь и голову давила масса трупов. Неизвестно, какой высоты был курган, но он был сложен из тел, словно башня из игры в «Дженгу»[64]. Вес этой груды давил на Сэма, однако не смог лишить его жизни. Пока еще. Надо двигаться осторожно, стараясь не обвалить всю эту смердящую массу, чтобы она не выбила из него дух на самом деле.

Это была головоломка из области физики и инженерии, терпения и стратегии. Сэм всегда гордился тем, что больше полагался на разум, чем на чувства. Снайперы и должны быть такими. Холодными, требовательными, точными.

Терпеливыми.

За исключением…

Когда он начал двигаться, то масса тел тоже отозвалась на его движение. Вначале он подумал, что это всего лишь следствие работы закона причины и следствия, реакция неустойчивой массы на силу тяжести и изменения в опоре. Он остановился, прислушавшись. Не было ни малейшего проблеска света, ничего не разглядеть. Он знал, что какое-то время был без сознания, поэтому сейчас уже, наверное, сумерки или еще более позднее время. Ночь. Во тьме кургана ему приходилось полагаться лишь на органы осязания и слух, чтобы управлять движениями своих рук и ног. Можно было предположить, что из-за его толчков сдвинулось с места какое-то тело, либо его часть.

Но затем он почувствовал какое-то движение справа. При этом он не шевелил ни правой рукой, ни плечом. Он вообще ничего правой стороной тела не делал. Все его попытки были направлены на то, чтобы освободить больше пространства для ног, поскольку это была самая сильная часть тела, от которой было бы гораздо больше пользы, чем от рук или плеч. В то время как вес, давящий прямо на его грудь и шлем, не ослабел ни на йоту.

Он почувствовал движение. Нет, скорее некую дрожь. Какое-то еле заметное движение внутри кургана. Как будто что-то двигалось – и это было никак с ним не связано.

Потому что двигалось само по себе.

«О, боже», – подумал он и застыл на мгновение, не двигая даже кончиками пальцев и еле дыша, когда снова почувствовал и услышал эту дрожь.

Он выждал пять минут. Или десять? Время потеряло свое значение.

Вот – там, снова.

Снова движение. Прямо над ним, не близко, но, впрочем, и не очень далеко. Какой высоты был курган? На каком расстоянии было это движение? В шести футах от его правого плеча? Или в шести с половиной футах над его головой? Что-то совершенно определенно двигалось.

Это было неповоротливое, тяжеловесное движение. Неуклюжее и неловкое, но совершенно явное. Он мог слышать, как трется одежда об одежду, скользкий звук кожи, касающейся другой кожи. Близко. Очень близко. Шесть футов это совсем ничего. Даже если двигаться сквозь трупы и куски тел.

Боже, боже, боже.

Сэм не верил в Христа или Господа Бога – вообще ни во что не верил, но сейчас это было неважно. На войне атеистов нет. Не бывает атеистов, погребенных под курганами из мертвых упырей. Должен же быть кто-нибудь там, на небесах или в аду, где угодно. Какой-то пьяный, злобный и мстительный членосос, который целенаправленно дрючил его, Сэма Имуру.

Он снова ощутил движение. Сильнее, четче и… ближе.

Черт. Оно движется к нему, что-то его притягивает. Дыхание? Запах? Его движения? Сейчас уже вроде осталось пять футов? Что-то скользит, словно змея сквозь кучу трупов. Прокладывает путь к нему с неторопливостью и настойчивостью червя. Один из них. Из тех, которые мертвы, но «не совсем».

Дерьмо. Дерьмо. Вот дерьмо. Господи. Дерьмо.

Собственное сердцебиение казалось Сэму гулким, словно колокол или барабан. Слишком быстрым и громким. Могла ли эта тварь его слышать? Оно звучало словно автоматная очередь. Едкий пот заливал глаза, он почти чувствовал запах своего страха – и он был хуже, чем вонь от гниющей плоти, дерьма, мочи и крови, которые его окружали.

Убирайся. Убирайся.

Он попытался согнуть ноги, используя свой таз как распорку, чтобы приподнять груз давящих на него тел. Масса сдвинулась и просела, заполняя пространство по бокам от него, которое он ранее расчистил своими движениями.

Сэм подтянул одну ногу, используя вторую в качестве балки, чтобы удержать потолок своей темницы. Физика и инженерия – тише едешь, дальше будешь. Вызванный им шум был громче, чем дергающиеся, скребущие звуки. Не было времени останавливаться и слушать. Он прижал свое колено к чему-то твердому. Чья-то спина, наверное. И нажал. Тело сдвинулось на два дюйма. Он нажал снова, сдвинул его еще на шесть дюймов, и внезапно масса тел, давящая на его бедра, обвалилась в пространство за мертвецом, которого он пытался сдвинуть. «“Дженга”, – подумал он. – Я играю в “Дженгу” с кучей чертовых трупов. Мир точно сошел с ума».

Вес с его плеч и шлема тоже сдвинулся, и Сэм оттолкнулся назад, борясь за каждый дюйм освободившегося пространства, позволяя давящей сверху массе сместиться вперед, туда, где он только что лежал.

По массе тел прошла какая-то пульсация, и Сэм сделал паузу, боясь, как бы не сорвалась лавина. Но дело было не в ней.

По нему что-то ползло. По его плечу. Он чувствовал ножки какого-то крупного насекомого, сползающего через щель среди мертвых тел на его плечо, двигающегося с терпеливой неторопливостью тарантула – только они могут быть такого размера. Но ведь это Пенсильвания. Водятся ли у них тут тарантулы? Он не был в этом уверен. Здесь водятся волчьи пауки, пауки-крестовики и черные вдовы, но они слишком малы в сравнении с тем, что подкрадывалось к его лицу. В Калифорнии было немало подобных мохнатых тварей. Но не здесь. Не здесь.

Одна неторопливо шагающая нога коснулась его челюсти сквозь щель между пластиковым забралом и ремешком. Прикосновение было мягким, будто нащупывающим, оно скользило по его коже. Затем его коснулась вторая нога. Третья. Они двинулись по подбородку к его задыхающемуся рту.

А затем Сэм почувствовал его запах.

Тарантулы так не пахнут. До тех пор, пока не начнут гнить под солнцем пустыни.

Тварь воняла. Она смердела, как придорожная падаль. Как…

Сэм закричал.

Он понял, догадался, что кралось по его лицу. Это были не лапы какого-то огромного паука, а царапающиеся, цепкие пальцы человеческой руки. Вот что означал этот звук скольжения и то трепыхание. Один из них оказался погребен вместе с ним. Не мертвый и не живой. Гниющий, но переполненный ужасной жизненной силой, продирающийся сквозь трупы и тьму на запах живого мяса. На запах еды.

Мертвец пытался ухватиться за него. Сэм чувствовал острые ногти на шарящих по его губам и ноздрям пальцах.

Сэм кричал снова и снова. Он начал дергаться так сильно, как только мог: пихался, толкался и давил коленями и ступнями. Он чувствовал боль от невероятной массы давящих на него трупов, которые, даже окончательно умерев, будто сговорились держать его в неволе, пока тварь, чья рука добралась до него, не сможет приложить зубы, язык и неуемный аппетит к своей находке.

Сэм боролся на пределе сил, чувствуя, как мышцы вспучиваются и гудят от напряжения, ощущая взрывы боли в суставах и в нижней части спины, когда он пытался сдвинуть весь этот смертельный вес. Пальцы в это время уже добрались до края его рта и изогнулись словно крючья, пытаясь проникнуть в него и разорвать.

Он с трудом сдержался, чтобы не укусить их. Мертвые были инфицированы, полны той самой заразой, которая все это породила. Неизвестно, может, он уже заражен, но если он укусит один из этих пальцев – тогда этого точно не избежать, и зараза убьет его так же верно, как пуля в голову. Только гораздо медленнее.

– Пошел на хер! – взревел он и выплюнул пальцы, а затем, повернув голову, стал отплевываться во тьму, прочищая рот от возможных частиц крови и плоти. Он хотел было вызвать приступ рвоты, но на это не было ни времени, ни места – такая роскошь была ему сейчас недоступна.

Он слегка сошел с ума.

Хотя нет, не слегка – серьезно.

Совсем.

Глава 3

Когда гора трупов обрушилась, минуя его, десятки трупов упали и скатились туда, где он раньше находился, направляемые его пинками, силой тяжести и волей случая. Может быть, не обошлось без помощи того же самого пьяного бога, которому захотелось посмотреть еще пару серий сериала с участием Сэма Имуры. Солдат тоже полетел вниз, подпрыгивая и ударяясь о склон кургана, удары лишь усиливались из-за надетой на него брони. Кевлар отлично защищал от пуль, но не мог справиться с ударами от падения. Он попытался выставить вперед руку, чтобы не удариться о тротуар, но ошибся с выбором направления. Вначале об асфальт грохнулось его плечо, а спустя долю секунды на нем растянулся и он сам. Все его тело пронзила жуткая боль. Казалось, у него болело все – даже чертова броня.

Сэм лежал, задыхаясь, судорожно глотая воздух и пытаясь разглядеть сквозь взрывающиеся в глазах фейерверки небо. Его ноги наконец-то были свободны: одна пятка зацепилась за горло девушки-подростка, а другая оказалась в зияющей дыре, образовавшейся на месте желудка какого-то толстяка. Он обвел взглядом мертвецов. По крайней мере, пятьдесят или шестьдесят человек в одной куче. Еще сотни лежали вокруг, их тела разорвало в клочья во время произошедшего тут боя. По каким-то определенно проехались колеса тех самых автобусов. Мертвые. Все мертвые, хотя и не все упокоившиеся. Некоторые, из обвалившегося кургана, пытались выбраться, несмотря на то, что их ноги и позвоночник были расплющены или вовсе оторваны. Шестилетняя девочка сидела, прислонившись спиной к забору из проволочной сетки. У нее не было обеих ног, руки и нижней челюсти. Рядом с ней лежала женщина с азиатской внешностью, которая когда-то явно была очень хорошенькой. Отличная фигурка, вот только на ее лице, от нижней челюсти до линии волос, кучно красовалось восемь пулевых отверстий.

Вот так вот.

Каждый из окружающих его трупов когда-то было личностью. Личностью со своей историей, жизнью, воспоминаниями и особенностями. Со всем, что делало их людьми вместо безымянных тел. Пока он так лежал, Сэм чувствовал, как вся тяжесть мыслей о том, кем они когда-то были, пытается раздавить его – так же, как это буквально несколько минут назад пытался сделать курган. Он не знал никого из них, но ощущал некое чувство близости со всеми.

На мгновение он закрыл глаза, чтобы ничего не видеть. Но бывшие люди никуда не делись, прячась по эту сторону его век, будто выжженные на сетчатке глаз.

А затем он услышал стон.

Звук раздавался из-за кургана. Слов не разобрать, это не было зовом о помощи. Просто стон. В нем были голод и нужда, столь бездонные, что утолить их было бы невозможно любым количеством еды. Невозможная и иррациональная нужда, поскольку зачем мертвецам есть? Какая им от этого польза? Он помнил, что его наниматели рассказывали ему о паразитах, управляющих телами своих жертв. О старом оружии времен Холодной войны, которое сорвалось с поводка, о личинках, проникших в кровеносную систему и оккупировавших головной мозг вместе с опорно-двигательным аппаратом, и прочей ерунде. На хер это все. На хер науку. Хотя это не имело отношения к науке. Сейчас он видел это совсем в другом свете, только что выбравшись из собственной могилы. Все это было гораздо темнее и запутанней. Сэм не знал, как это назвать. Даже когда он верил в бога, ни в Библии, ни в воскресной школе не было ничего такого, что могло бы объяснить происходящее. К Лазарю или Христу, которые также восстали из мертвых, это не имело ни малейшего отношения. В речах апостолов об этом тоже не было ни слова. Так что же это такое?

Стоны стали громе. И ближе.

– Вставай, засранец, – обругал его внутренний голос.

– Я что, не могу просто полежать здесь и сказать «пошло все на хер»? – огрызнулся Сэм.

– У тебя шок, умник, и если ты не начнешь двигаться – тебе конец.

Сэм задумался. Шок? Да, наверное. Сотрясение? Скорее всего. Боевые шлемы останавливали шрапнель, но статистика о черепно-мозговых травмах была ошеломляющей. Сэм знал немало стрелков-ветеранов, которые получили ЧМТ[65], хотя носили шлем. Поехавшая крыша, путаные мысли…

В поле зрения появилась какая-то фигура. Она не ползла, а шагала. Один из них. В одежде механика. Со следами укусов на лице, в глазах ничего кроме голода и ненависти. Он не шатался при ходьбе, как многие из них. На ходу он принюхивался, по его губам и подбородку текла кроваво-черная слюна.

Рука Сэма потянулась к кобуре, но та оказалась пуста. Он потянулся за ножом, но его тоже не было. Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Когда он выдернул ноги из кучи мертвых тел, тут же почувствовал, как в его пояснице как будто взорвалась бомба. Вспышка боли была мгновенной и обжигающей, и Сэм, не сдержавшись, закричал.

Голова мертвого механика повернулась в его сторону, глаза сфокусировались. Он зарычал, оскалив сломанные, окровавленные зубы. А затем пошел к нему. Быстро. Быстрее, чем любой из мертвецов, которых Имура видел до этого. Или может, это он сам стал слишком медлительным из-за травмы. Обычно в пылу боя для Сэма время шло медленнее – он, казалось, шел сквозь него, успевая сделать и увидеть все в одно мгновение. Но не сейчас.

С ревом, исполненным невыносимого голода, упырь бросился на Сэма.

Спасая свою шкуру, Сэм вскинул руку и нанес удар по горлу твари, услышав треск плоти и хрящей, но понимая, что пользы от этого будет немного, за исключением того, что стон сменится на бульканье. Всем своим весом механик обрушился на него, заставив напрячься поврежденные мышцы поясницы, из-за чего Имура издал еще один крик боли.

Сэм продолжал одной рукой сжимать его смятое горло, а второй наносил удар за ударом по голове твари: один раз, второй, еще раз и еще… Он разбил ему кости и сломал нос, но это не дало ощутимых результатов. Боль в пояснице была невероятной, еще более невыносимой, чем вонь от вцепившейся в него твари. Мертвец щелкал зубами с громким клацаньем, но Сэму пока удавалось не подпускать эти челюсти к себе, хотя они были угрожающе близко.

Он покрепче утвердил одну ногу на земле, чтобы развернуть бедра и плечи. Поврежденная поясница, казалось, отозвалось звоном дробящегося стекла, и Сэм нанес еще один удар по взгромоздившейся на него твари. Из своих ног он сделал нечто вроде оси для импровизированного колеса из сплетенных тел. Механик скатился на бок, и Сэм оказался наверху. Поднявшись, он обрушил колено на грудь твари, прижимая ее к тому месту, где асфальт встретился с рухнувшей лавиной трупов. Затем Сэм одной рукой схватил клацающую челюсть, а другой вцепился в клок волос на затылке.

В кино все так легко сворачивают шеи, как будто это каждый может сделать.

Но это только в кино.

В реальном мире есть мышцы, сухожилия и кости – и ничто из этого набора не хочет быть вывернутым в другую сторону. Тело не жаждет смерти. Не так просто, по крайней мере. А Сэм был измотан, болен, ослаблен и терзался болью.

Не было слышно никакого щелчка.

Было… медленное выкручивание. Дюйм за дюймом в борьбе с тварью, пытающейся извернуться и укусить его. Сэм тянул и давил, наклонившись вперед, пытаясь с помощью силы тяжести сделать то, с чем его изломанное тело было не в состоянии справиться самостоятельно. Это было ужасно, чудовище вцепилось в него, разрывая его одежду и впиваясь в кевларовые щитки его брони.

Даже умерев, эта тварь пыталась выжить.

Наконец усилие достигло своего пика. Не было ни внезапного треска, ни резко ослабшего сопротивления. Скорее, это было похоже на медленный, омерзительно-влажный звук, когда позвоночник не выдержал, и спинной мозг потерял связь с головным. Давление нарастало, усиливалось – и межпозвоночные связки наконец не выдержали.

Когтистые руки бессильно опали. Тело под ним перестало биться. Челюсти клацнули еще один, последний, раз и остались открытыми.

Какое-то время Сэм продолжал тянуть, чтобы убедиться, что дело сделано. Последовавшие за этим звуки, а также обмякшие мышцы шеи мертвеца убедили его.

Сэм откинулся назад, упал и остался лежать рядом с телом механика. Их плечи и ноги соприкасались, а пальцы Сэма так и остались погруженными в волосы противника, словно они лежали, отдыхая после некой непристойной связи. Только один дышал, а другой нет.

Глава 4

Когда Сэм поднялся, луна полностью взошла над верхушками деревьев.

Со спиной были проблемы. Потянул он ее, перенапряг или надорвал – нельзя было сказать точно. У него был высокий болевой порог, но сейчас он исчерпал лимит своих возможностей. К тому же было гораздо легче вставать и идти дальше, когда тебя окружали другие солдаты. Он как-то наблюдал, как его командир, капитан Леджер, словив пулю, храбрился и даже отпускал шутки.

Хотя одному было легче почувствовать себя маленьким и слабым, сблизиться с болью, отдаться ей полностью.

Чтобы подняться, ему потребовалось полчаса. Мир вокруг выделывал удивительные коленца, и головокружение заставляло Сэма блевать снова и снова, пока в желудке ничего не осталось.

Еще час ушел на то, чтобы отыскать оружие, «Зиг-Зауэр»[66], и еще пятнадцать – чтобы найти к нему одну обойму с девятью патронами. Затем он увидел некую фигуру, частично погребенную под тремя телами. Мужчина, большой, одетый в безошибочно узнаваемый боевой костюм, как у Сэма.

Имура добрел до шевелящегося и опустился рядом с телом на колени, очень медленно и осторожно. Столкнув одного из мертвецов, он смог увидеть, кто это. Ему было ясно, что это кто-то из его «бойскаутов», но все же вид этого лица причинил ему боль. Денейлли Шупмэн, носивший боевой позывной «Бейсболист». Хороший парень. И чертовски хороший солдат. Мертвый, с разорванным горлом.

Но, черт возьми, глаза Бейсболиста были открыты и, моргая, смотрели на него. Человек, которого он знал – его друг и напарник, – никогда не смотрел на него подобным взглядом. Никогда. Души чудовища в нем тоже не было видно. Это был один из главных ужасов текущего положения вещей. Глаза – это окна души, но когда он смотрел в карие глаза Шупмэна, то будто заглядывал в окна пустого дома.

Руки Шупмэна были придавлены, а на груди и плечах зияли раны с вырванными кусками плоти. Очевидно, что он не смог бы поднять руки, даже если бы был свободен. Некоторые из мертвецов были такими. Скорее даже большинство из них. Они являлись жертвами убивших их тварей, и даже после восстания из мертвых лишь оставшиеся части их тел могли встать и отправиться на охоту.

Сэм положил руку на сердце Бейсболиста. Оно, конечно же, не билось, но Сэм помнил, насколько храбрым было это сердце. И благородным, пускай даже это банальность: думать так о парне, с которым ты напивался и перекидывался сальными шуточками. Бейсболист не раз проходил с ним вместе через долину смертной тени. Было бы неправильно оставить его лежать здесь вот так: поверженного, беспомощного и голодного, пока он совсем не сгниет.

– Нет, – сказал Сэм.

У него было всего девять патронов, и он нуждался в каждом, если хотел выжить. Но один ему сейчас был особенно нужен.

Ночь разорвал звук выстрела.

Сэм долго сидел рядом с телом Бейсболиста, положив руку на его остановившееся сердце. Он оплакивал своего друга и весь проклятый мир.

Глава 5

Сэм провел ночь на складе продовольственных товаров.

Там оказалось одиннадцать упырей. Сэм нашел отдел, где хранились инструменты для ухода за газоном. Он забрал два мачете с тяжелыми лезвиями и отправился «на работу».

Когда он закончил, все его тело так ныло от боли, что он не мог стоять, поэтому отправился на поиски болеутоляющего. «Экстрасил» или что-то вроде того. Шесть таблеток и шесть банок какого-то дерьмового местного пива. Сэм запер дверь и нашел себе место для ночлега.

Так он проспал всю ночь.

Глава 6

Когда он проснулся, то принял еще болеутоляющего, но на этот раз запил его какой-то модной, восстанавливающей баланс электролитов водой. Затем он съел две банки говядины, которые подогрел на плите в кемпинге.

Больше болеутоляющих, больше пищи, больше сна.

День прошел, а он все жив.

Боль постепенно отступала.

Утром он нашел связку ключей от офиса. Там было радио, телевизор, телефон и сейф с пистолетом «Глок-26»[67]. Там же было четыре пустых обоймы к нему, а также три упаковки разрывных пуль калибра девять миллиметров. Он чуть было не заплакал.

Телефон не работал.

Сэм включил радио и слушал его, пока заряжал обоймы к «Глоку» и «Зиг-Зауэру».

Голос диктора был ему знаком. Он принадлежал парню, который был тут с дамочкой-копом. Тощий блондин, работавший репортером в новостях на кабельном канале.

– Это Билли Траут с прямым включением из сердца апокалипсиса…

У Траута было много новостей – и все плохие. Конвой из школьных автобусов находился сейчас в Вирджинии и полз по дорогам, забитым беженцами. Столкновений между беженцами было не меньше, чем между живыми и мертвыми. «Ничего необычного, – подумал Сэм. – Мы всегда были сами себе злейшими врагами».

К полудню Сэм почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы двигаться дальше, хотя ранее думал отсидеться в этом месте. Здесь было достаточно воды и еды, чтобы спокойно продержаться пять лет, а может и все десять, но это был бы выбор лузера. Не прошло бы и недели, как он пустил бы себе пулю в рот. Как и любой другой на его месте. Одиночество и отсутствие надежной информации подтолкнуло бы его в такую черную дыру, из которой он бы уже никогда не выкарабкался. Нет, правильным выбором будет найти других людей.

Шаг первый – найти средство передвижения.

Здесь были грузовики. МНОГО грузовиков.

Следующие четыре часа он провел, загружая погрузчиком паллеты с припасами в фуру. Он собрал все, что можно было использовать как оружие, и тоже загрузил в кузов. Если он найдет людей, то им будет нужно оружие. Он обдумал это, а затем пошел и собрал спальные мешки, туалетную бумагу, пеленки и остальное, что, по его мнению, могло бы пригодиться группе выживших. Сэм был очень практичным человеком, и всякий раз, когда принимал разумное решение, то чувствовал себя так, будто отступал с края пропасти, ведущей к отчаянию. Он планировал экспедицию, и это давало ему ощущение стабильности. Были люди, которых он должен был найти и защитить, – это давало ему цель в жизни.

Он заправился бензином на заправке в дальнем краю парковки. Несколько новых упырей начали выходить на открытое пространство сквозь раскрытые ворота забора, но Сэм держался от них подальше. Когда он уезжал, то старался не врезаться в кого-нибудь из них. Даже фура может получить повреждения, а это было последнее, чего бы ему хотелось.

Целесообразность – вот что сейчас главное.

Когда он добрался до перекрестка, то сделал паузу, пытаясь решить, куда двигаться дальше. Следовать за автобусами, вероятно, было бессмысленно: если они уже двигались на юг, и если Билли Траут был в состоянии вести трансляции, значит, они были живы. Последние из «бойскаутов», наверное, тоже были с ними.

Поэтому он повернул направо, направляясь к Национальной оружейной палате в Харрисвилле, к северу от Питтсбурга. Если она осталась нетронутой, то могла стать прекрасным местом для организации спасательного лагеря. Если же подверглась захвату, то он ее отобьет и защитит.

Таков был план.

Он двинулся в путь.

Из радио выплескивались лишь плохие новости и истерические нотки в голосах дикторов, но зато в бардачке был солидный запас компакт-дисков. Сплошное кантри и всякая вестерн-всячина. Он адски ненавидел кантри и вестерн-музыку, но лучше было слушать их, чем свои собственные мысли. Вставив в проигрыватель диск Брэда Пэйсли[68], он стал слушать, как тот поет о шахтерах из округа Каунти. Это было удручающе депрессивное дерьмо, но слушать было можно.

Было уже поздно, когда Имура добрался до Эванс-Сити, маленького городка в самой заднице мира. Весь прошедший день, вплоть до вечера, он рассматривал из кабины грузовика остатки былого мира. Сгоревшие города, сгоревшие машины, сгоревшие фермы и сгоревшие тела. Колеса фуры хрустели на тех отрезках дороги, где ее усеивали тысячи стреляных гильз. Он видел множество живых мертвецов. Они блуждали безо всякой цели, пока до них не доносился звук приближающегося грузовика. После этого они начинали двигаться ему навстречу, и хотя Сэм не хотел никого из них сбивать, иногда у него просто не оставалось другого выбора. Затем он обнаружил, что замедляясь, он просто расталкивает их в стороны, не нанося повреждений грузовику. Некоторые из них падали, и он сжимал покрепче зубы, когда его колеса с треском давили то, что еще двадцать четыре часа назад было людьми.

Он обнаружил, что проезжая по проселочным дорогам, он может избежать встречи с большей частью упырей, поэтому повернул грузовик в сельскохозяйственные угодья. Еще пару раз он заправлялся, и каждый раз ему приходилось тратить патроны, защищая свой грузовик. Сэм был превосходным стрелком, но каждый раз попадать в голову было затруднительно, а его спина еще слишком болела, чтобы управиться со всеми противниками при помощи мачете или топора. Первая заправка стоила ему девятнадцати патронов. Вторая – тринадцати. Больше половины его коробки с патронами. Ничего хорошего в этом не было. С таким расходом надолго ее не хватит.

Когда он проезжал мимо старого кладбища на краю Эванс-Сити, то заметил, как впереди поднимается столб дыма. Он миновал автомобиль, который врезался в дерево, а затем – сгоревший дотла грузовичок-пикап, стоявший рядом со взорванной бензоколонкой. Этот автомобиль не мог являться источником дыма, хотя бы потому что огонь уже полностью выгорел.

Нет, рядом стоял фермерский дом, а перед ним – целый курган из горящих трупов.

Сэм остановил грузовик и некоторое время сидел, изучая пейзаж. Луна светила достаточно ярко, и фары грузовика оставались включенными. Не было заметно никакого движения, кроме высокого, мягко изгибающегося столба серого дыма, который поднимался от костра.

– Дерьмо, – выругался Сэм. Он вышел из грузовика, но оставил двигатель включенным. Постоял какое-то время, чтобы убедиться, что его спина не отзовется болью, а колени достаточно устойчивы. «Зиг» находился у него в плечевой кобуре, а «Глок» он держал обеими руками, пока приближался к куче трупов.

Она была такой же высокой, как та, под которой он еще недавно был погребен. Десятки трупов, сгоревшие и слипшиеся в одно целое тела, их конечности скрючились от жара, словно у эмбрионов. Обгоревшие кости обваливались, будто поленья, в умирающем костре, посылая в небо пучки искр, которые исчезали среди звезд.

Сэм отвернулся и пошел к дому.

Как и любой опытный солдат, он мог легко прочитать, что произошло на месте боя. То, что он тут увидел, означало, что здесь кипела жаркая схватка. Брызги крови виднелись на земле и на крыльце, перед которым были свалены в кучу трупы. При таком освещении кровь казалась почти черной, и Сэм увидел, как в ней извиваются нитевидные черви. Он отцепил фонарик, который стащил со склада, взял его в левую руку, а пистолет положил на запястье – так, чтобы ствол и луч фонарика смотрели в одном направлении – и вошел в дом. Было совершенно очевидно, что кто-то пытался удержать это место. Они забили окна досками и придвинули к ним мебель для надежности. Большая часть этих досок сейчас лежала, расколотая, на полу, среди стреляных гильз и брызг крови. Он прошелся до кухни и увидел там ту же картину. Попытка сдержать натиск не удалась.

Верхний этаж был залит кровью, но там никого не было, и пятна на лестнице указывали, что по ней стаскивали вниз трупы.

Он подошел к подвальной двери, располагавшейся в гостиной. Какое-то время постоял, прислушиваясь – не раздадутся ли оттуда какие-нибудь звуки, пусть даже еле слышные, но там было тихо. Сэм вошел и увидел козлы, и створку двери, из которых соорудили некое подобие кровати. И кровь. Вся штукатурка была в крови. На полу – клочья мяса и осколки костей.

Больше ничего. И никого.

С трудом поднявшись по лестнице, он вышел на крыльцо и какое-то время стоял в лунном свете, приводя мысли в порядок.

Кто бы ни сражался в доме – очевидно, что эту битву он проиграл.

Но тогда кто воздвиг этот курган? Кто вытащил тела наружу? Чьи гильзы усеивают двор? Он посмотрел на латунь, из которой они были сделаны. Не военного образца. Тридцатый и тридцать второй калибр, еще двадцать второй, несколько девятимиллиметровых и несколько от дробовика. Охотники?

Может быть.

Наверное, среди них было несколько местных полицейских.

Зачем они приехали сюда? Может, это был спасательный отряд, который прибыл слишком поздно? Или они прочесывали местность? Вооруженные горожане, организовавшие сопротивление?

Сэм не знал.

В грязи были заметны следы собак. И много следов от ботинок и туфель. Большой отряд. Хорошо вооруженный и слаженно работающий.

Справившийся с заданием.

Сопротивление.

В первый раз после своего прибытия в Пенсильванию с «бойскаутами» Сэм почувствовал прилив душевных сил. Автобусы с детьми и дамочка-коп смогли вырваться. А теперь еще кто-то организовал сопротивление. Наверное, какая-то армия из реднеков, ну, и что с того? Главное, что они не сложили руки.

Он обошел вокруг дома, пытаясь разобрать следы. Пришедшая сюда группа отправилась через поля на восток. Куда они пошли? На другую ферму? В город? В любое место, куда их могла увести схватка или позвала нужда.

– Хуа, – произнес он, используя старое рейнджерское слово, которое могло обозначать что угодно, от «пошел на хер» до «охренеть». Сейчас оно означало «охренительно».

Восток, подумал он, ничуть не хуже, чем другие направления. Возможно, эти охотники просто защищались. Сэм взглянул на свой грузовик. Возможно, они не откажутся от еды и некоторой профессиональной помощи.

Возможно.

Он улыбнулся во тьме. Наверное, это была не самая приятная улыбка. Улыбка охотника. Улыбка солдата. Улыбка убийцы. А может и все это вместе взятое, но так улыбаться могут только живые.

Он все еще продолжал улыбаться, когда поднялся в кабину своего грузовика, развернулся перед старым фермерским домом, снова выехал на дорогу и поехал на восток.

В прямом эфире с места происшествия

Кит Р. А. Де Кандидо

Кит Р. А. Де Кандидо попал в сумасшедший мир зомби-кинематографа после того, как написал новеллизации к трем частям «Обители зла». За более чем два десятка лет ему довелось творить в десятках миров, чужих и собственных. Самые свежие его произведения: «Истории Марвел об Асгарде» с участием Тора, Сиф и Древа Воинов; справочник по телесериалу «Темное дитя» под названием «Секретные отчеты клонов»; «Гнев Кали» – роман по вселенной «Звездных врат SG-1»; серия «городского фэнтези» о хорошем еврейском мальчике из Бронкса, охотящемся на чудовищ, начатая романом «Запечатанная печь»; три повести по миру «Копов Супергорода»; «Полицейский участок “Мермэйд”», последняя на сегодня его работа в жанре полицейского «процедурного фэнтези»; «Чужие: Охота на жуков», «Нерегулярные отряды Бейкер-стрит», «Магическая чертова дюжина», «Джо Леджер: Неудержимый», «Лимбус Инкорпорэйтед: Книга третья», «Телебоги: Программирование лета», «Войны V: Ночные страхи» и множество других. Кит также является профессиональным музыкантом, имеет черный пояс второй степени по карате, давно занимается подкастами и множеством других вещей, которые не может вспомнить из-за недосыпания. Узнать о нем побольше можно на его забавном ретро-сайте www.DeСandido.net.

– Это прекрасный, типично американский дом в Батлере, штат Пенсильвания. Семья из четырех человек была убита, а на их телах обнаружены следы укусов. По заявлению коронера, это, вероятно, является следствием нападения какого-то животного. Однако нам удалось пообщаться со свидетелем, мисс Эммой Раймер, которая рассказала совсем другую историю:

– Да, я видела, как из дома выходил какой-то парень. Выглядел он странно, постоянно спотыкался. Я попыталась привлечь его внимание, но он продолжал идти, понимаете? Он почти не отрывал ног от земли. Очень странный парень.

И, кажется, его лицо было в крови.

– Мисс Раймер утверждает, что рассказала об этом человеке полиции. Возможно, он является хозяином того самого животного, которое напало на жертв. Мы будем держать вас в курсе дальнейшего развития событий. Харви Линкольн, специально для «ВИК-ТВ Ньюс».

Харви нетерпеливо переминался возле телефонной будки, ожидая, пока репортер из «Кейдикей» закончит разговаривать по телефону. В отличие от телефонных будок в Питтсбурге, у этой оказались чистые стекла, что было типично для пригородов, поэтому Харви мог разглядеть в них свое отражение. Поскольку все равно приходилось ждать, репортер пригнулся поближе к стеклу, чтобы проверить, все ли в порядке с его прической. Он не шибко доверял Фрэнку, своему растяпе-оператору, не надеясь, что тот предупредит его, если бриолин не справится со своей задачей. Отражение в стекле было раздражающе размытым, но затем он вспомнил, что не надел очки. Как только пластиковая оправа заняла свое место на его носу и ушах, репортер из Питтсбурга повесил трубку и вышел.

– Все для тебя, парень.

– Спасибо.

Харви бросил монетку в щель и затем набрал свою станцию, «ВИК-ТВ».

– Привет, Мария, это Харви. Джек на месте?

– Ой, повиси на проводе, Харви, я посмотрю.

В ожидании, когда Мария найдет их босса, Джека Олдена, Харви смотрел на свое отражение в металлическом отсеке для мелочи, проверяя, все ли в порядке у него с зубами.

– Черт, – проворчал он, разглядев зерна кунжута, застрявшие между коренными зубами. Когда он только начинал карьеру в новостном бизнесе, черно-белая камера не заметила бы эти светлые зернышки, но как поведет себя цветная? «Фрэнк явно огребет хорошую затрещину за то, что не сказал мне о них», – подумал он, выковыривая зерна своими тщательно ухоженными ногтями.

– На что в этот раз хочешь пожаловаться, Харви? – раздался голос руководителя канала.

– Привет, Джек. Да ни на что, эмм… просто хотел узнать – прямое включение прошло нормально?

– Все хорошо, только ты не упомянул о том, что это прямое включение.

– Я подумал, что ты, возможно, используешь эту запись для других программ.

– Ты действительно много о себе думаешь, да?

– Я много думаю об этой истории, Джек. Черт возьми, я имею в виду, что это первое массовое убийство в округе Батлер со времен Подушечного убийцы в двадцатых! Если хочешь, я могу покопаться в архивах и сделать к выходным небольшой репортаж о Подушечном убийце…

– У тебя не будет на это времени.

– Эй, это несправедливо. Я могу…

– А с каких пор жизнь вообще справедлива? На самом деле я рад, что ты позвонил, потому что, веришь или нет, но произошло еще одно, второе массовое убийство в округе Батлер со времен Подушечного убийцы.

Харви проглотил очередную жалобу.

– Что?

– Отправляйся к пересечению Вест-Пенн и Норт-Вестнат. Там прямо на углу дом с кучей трупов внутри.

– Уж будь уверен, я мигом.

Повесив трубку, Харви дернул дверь телефонной будки и прокричал:

– Фрэнк!

Как обычно, Фрэнк уставился на него своим взглядом пойманного в свете фар испуганного оленя.

– Что опять не так? – спросил он, будто защищаясь.

Харви решил отложить на потом дискуссию о зернах кунжута в своих зубах.

– Ничего такого, о чем стоило бы сейчас беспокоиться. У нас есть еще одно преступление, и нам надо срочно там оказаться.

– Господь всемогущий, еще одно?!

Забираясь в пассажирское сиденье фургона «ВИК-ТВ», Харви произнес:

– Ты бы лучше не поминал имя Господа всуе.

– Я стою возле четвертого по счету места массового убийства за последние три дня, и все это в пределах одних лишь округов Батлер и Армстронг. Подобные происшествия также произошли в округах Каунти, Элледжени и Вестморленд. Офисы окружных коронеров, полиция города, округа и штата настаивают на версии, что нападения совершены диким животным. Однако свидетели рассказывают о другом.

– Я услышал ужасный шум по соседству, поэтому побежал посмотреть, что происходит, и клянусь Богом, что там был человек, он грыз Эдну!

– Что вы подразумеваете под словом «грыз», мистер Поузи?

– То, что я сказал! Он ел руку Эдны!

Свидетели с других мест происшествий дали похожие показания. Шеф городской полиции Батлера, Брэндон Пэйнтер, сказал следующее:

– Я категорически отметаю все эти дикие истории о людях, пожирающих других людей. Подобные разговоры сеют панику и никак не помогут достойным людям из подчиненных мне сил полиции раскрыть эти ужасающие преступления. За тридцать лет моей работы мы ни разу не сталкивались ни с чем подобным. Поэтому раскрытие этих преступлений будет трудным делом и без участия всяких распространяющих слухи паникеров.

– Несмотря на уверенность шефа Пэйнтера, эти показания далеки от того, чтобы быть чушью. Я поговорил с сотрудником офиса окружного коронера, который согласился встретиться со мной только на условиях анонимности, и он уверил меня, что нападения на этих несчастных людей не могло совершить ни одно из известных нам животных – ни один из тех зверей, которых когда-либо видели на территории этого штата. Местные зоопарки также не сообщали о сбежавших питомцах. Харви Линкольн, специально для «ВИК-ТВ Ньюс».

Когда Харви направлялся в конференц-зал «ВИК-ТВ» на утреннюю планерку новостной группы, то столкнулся с Линдой Кэмин, чьи высокие каблуки клацнули по линолеуму, когда она преградила ему дорогу.

– Ты гнида, ты знаешь об этом?

Харви улыбнулся.

– Я репортер, Линда, мы все – те еще гниды. Тебя, как и меня, тоже можно укокошить только с помощью баллончика «Рейда»[69].

– Это был мой источник в офисе коронера! Я рассказала тебе о нем по секрету – я сама хотела его использовать!

– О, неужели? И когда же это должно было случиться, до или после интервью с главой школьного совета? Или репортажа о швейном кружке? Или после того, как ты одарила бы нас очередным куском дерьма о родительском комитете?

Линда поджала губы.

– Я такой же репортер, как и ты. И вполне могла получить такое же репортерское задание – видит бог, оно могло достаться любому. Это нечестно – красть мой источник информации!

– А когда жизнь была справедлива? И разве нам не нужно спешить на планерку?

– Я скажу вам кое-что, мистер, абсолютно безвозмездно – впредь любую нашу беседу я буду записывать на диктофон. И если ты снова выкинешь что-то подобное, то я всем расскажу, какая у тебя настоящая фамилия.

Харви нервно сглотнул.

– Увидим, – и с этими словами она прошла в конференц-зал.

Лицо Харви неожиданно вспотело, а очки стали соскальзывать с носа. Вернув их на место, он сделал глубокий вдох и шагнул в комнату.

Метнув колючий взгляд в сторону Линды, он нашел себе место между новостным и техническим директорами. Он ненавидел сидеть рядом с другими репортерами, особенно теперь.

Настоящая фамилия Линды была Камински, но у нее не было никаких проблем с людьми, осведомленных о ее польском происхождении. Она просто предпочитала «Кэмин» для работы на камеру, поскольку иногда люди с трудом выговаривали ее настоящую фамилию. А вот Харви Липшиц тщательно хранил свою в тайне.

В комнату вошел Джек и произнес:

– Отлично, мальчишки и девчонки! У нас тут нарисовалась абсолютно новая тема.

Босс сел, и шум в комнате тут же стих.

– Мы только что получили заслуживающие доверия отчеты с Северного кладбища, кладбища Гринлаун, Королевского кладбища, а также с кладбищ Киттанинг и Вест-Вайв о мертвецах, восстающих из могил.

Тишина взорвалась смехом.

– Ну, да, конечно.

– Вы морочите нам голову, правда?

– Да ладно, Джек, первое апреля еще не наступило, не…

– Я серьезно!

Харви вздрогнул. Он работал на «ВИК-ТВ» почти десять лет, и ни разу до этого не слышал, чтобы Джек повышал голос.

– Слушайте меня, мальчишки и девчонки, потому что мы часто будем говорить об этом следующие несколько дней. Это не стая вырвавшихся на свободу животных и не серийный маньяк. Это ожившие мертвецы.

– Ты серьезно, Джек? – спросил один из репортеров.

– А что, похоже, что я шучу?

– Нет, похоже на то, что тебя прямо сейчас может стошнить, поэтому я беспокоюсь.

– Так и должно быть, – Джек повернулся к Харви: – Твой источник в офисе коронера – есть ли шанс получить его официальное заявление теперь, когда все выходит наружу?

– Может быть, – ответил Харви, нервно поглядывая на Линду. – Я посмотрю, что можно сделать.

– Хорошо. Мы получили инструкции от губернатора о том, что любой умерший должен быть немедленно кремирован.

Харви был поражен.

– Правда?

– Да, правда. Этого требует здравый смысл.

– Ну, да, но… я имею в виду, как насчет евреев?

Джек посмотрел на него с отсутствующим выражением.

– А что с ними?

– Ну, кремация идет вразрез с требованиями их религии.

– Как скажешь, – сказал Джек, пожав плечами. – В их религии сам черт ногу сломит.

Харви поморщился. Вот почему он порицал людей за «богохульство». Поддержание христианской «маскировки» позволило ему устроиться на работу.

– Окей, – начал Джек. – Теперь перейдем к заданиям…

Когда планерка закончилась, Харви пулей вылетел наружу и направился к своему столу, надеясь избежать встречи с Линдой.

Мария помахала ему рукой, когда он шел к своему месту:

– Харви, у тебя звонок на четвертой линии.

– Спасибо, куколка.

Он сел за стол, откинувшись на спинку деревянного стула так, что тот заскрипел, взял телефонную трубку и нажал мигающую кнопку с номером «4»:

– Харви Линкольн.

– Прошу прощения, я думал, что звоню Харви Липшицу. Это его отец.

Он мгновенно выпрямился, поскольку уже сам голос отца заставлял его принять правильную осанку.

– Это я, пап. Как дела?

– Все еще готов умереть всякий раз, когда слышу, как ты называешь себя этим именем.

Понизив голос так, чтобы его не услышали в офисе, Харви ответил:

– Пап, я же говорил тебе, что евреев не берут в репортеры. Они никогда не нанимают евреев, чьи имена звучат как ругательство.

– Не неси чепухи. Я знаю, это из-за того, что ты стыдишься своей национальности. Зачем признавать, что твоим родителям удалось бежать из Польши до прихода нацистов? Зачем кому-то знать, что я сражался за нашу страну и помогал освобождать Бухенвальд? Зачем…

– Пап, я действительно занят. Я…

– Я звоню из-за твоей матери.

Харви тут же оборвал свою давно отработанную речь о том, что занят (в данном случае это даже было правдой), как только отец упомянул маму.

– Что не так с мамой?

– Она умирает.

– Она действительно умирает или ты так считаешь потому, что она один раз кашлянула?

– Не груби мне! У нее проблемы с дыханием! Кислородный баллон больше не помогает! Я не переставая звоню в офис доктора Шиффа и оставляю сообщения его секретарю, но он не перезванивает.

Вздохнув, Харви произнес:

– Доктор, наверное, очень занят, пап. Я…

– Я знаю, поэтому и волнуюсь!

– Продолжай звонить, пап, хорошо? Слушай, пап, у меня действительно очень много работы, нас заставляют пахать над этим сюжетом…

– Обо всех этих мертвых людях?

– Нуу…

– Значит, это правда? Вот почему доктор Шифф не может уделить мне времени. Послушай, будь осторожен, Харви Липшиц, я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое из-за всех этих мертвецов.

– Они мертвые, пап, что они могут мне сделать?

– Мы находимся здесь с Элвином Джефферсоном, смотрителем Королевского кладбища. Мистер Джефферсон, не могли бы вы рассказать мне, что вы сегодня видели?

– Клянусь вам, мистер Линкольн, сегодня будто сам дьявол поднялся из преисподней и явил свою ярость миру. Это было прямо как в Книге Откровения, совсем как в Библии.

– Хм, хорошо, спасибо, мистер Джефферсон, но не могли бы вы быть немного конкретнее?

– Какая разница? Смерть больше не смерть! Люди вылезают из своих могил и пожирают живых!

– Спасибо, мистер Джефферсон. Харви Линкольн, специально для «ВИК-ТВ Ньюс».

Казалось, прошла целая вечность, пока Харви искал исправный уличный телефон в Гленшоу. Наконец он его нашел и велел Фрэнку заглушить мотор.

– Почему бы нам просто не поехать на станцию? – голос оператора звучал почти плаксиво. – Это займет всего двадцать минут, чувак.

– Я просто хочу позвонить и узнать, нет ли сообщений от моего отца.

Фрэнк громко вздохнул и заглушил мотор.

Харви выскочил наружу и бросил монетку в щель телефонного аппарата, прежде чем набирать номер станции. Лучше было позвонить туда и проверить, не звонил ли отец, чем сразу звонить ему и общаться напрямую.

– «ВИК-ТВ».

– Мария, это Харви. Нет сообщений?

– Линда вышла на тропу войны и разыскивает тебя.

Харви поморщился. Он все еще пытался придумать, как попросить Линду связаться с ее другом-коронером, и не получить при этом в глаз каблуком одной из ее туфелек.

– Кроме того, – добавила Мария, – звонил твой отец. Кажется, он очень напуган.

– Черт. Спасибо, куколка.

С тяжелым сердцем он нажал на металлический рычаг, а затем отпустил, слушая гудки, пока его монетка дребезжала на дне телефонного аппарата. Он опустил в щель еще одну монету и набрал номер дома, в котором вырос.

– Алло?

Харви замешкался. Голос его отца звучал ужасно плохо.

– Папа, это Харви.

– О, Харви, слава богу! Твоя мать умирает, Харви, я все звоню в «девять-один-один», но никто не отвечает!

Закрыв глаза, Харви произнес:

– Продолжай звонить, папа. Я буду у тебя так скоро, как только смогу.

Он повесил трубку и прыгнул обратно в фургон.

– Мы едем в Киттанинг.

– Что?! – Фрэнк снова выглядел, как оказавшийся в свете фар испуганный олень. К тому же его челюсть отвалилась, сделав его похожим на рыбу.

Указав вперед на дорогу, Харви повторил:

– Едем в Киттанинг, прямо сейчас.

– Но это в часе езды!

– Тогда тебе лучше двигаться побыстрее.

– Ни за что, мужик, я не могу…

– Езжай, Фрэнк, или я расскажу Джеку о том, как ты курил на прошлой неделе травку, думая, что я тебя не вижу.

– Слушай, чувак, это нечестно!

– А когда жизнь была честной? Поехали.

Фрэнк завел фургон и проворчал:

– Это плохая идея, мужик.

К тому времени, когда они прибыли в Киттанинг, город на берегу реки Элледжени, было уже темно.

– Мужик, это не круто.

– Будь так добр, заткнись, а? – Харви был готов придушить Фрэнка. Лучше было вернуться на станцию, а затем приехать сюда на собственном автомобиле, но отцовский голос звучал так тревожно. Харви никогда не слышал у него таких интонаций, за исключением того дня, когда умерла бабушка.

– Вот дерьмо!

Испугавшись возгласа Фрэнка, Харви поднял взгляд и увидел человека, стоящего прямо посреди Маркет-стрит.

Фрэнк рванул руль в сторону, пытаясь объехать человека (который продолжал стоять на месте), и врезался прямо в фасад банка.

Харви резко бросило вперед, его голова врезалась в лобовое стекло, а грудь ударились о приборную панель.

Несколько секунд он просто сидел на полу перед пассажирским сиденьем, в ушах у него звенело.

Потянувшись, он дернул ручку, и пассажирская дверь со скрипом открылась, издав резкий металлический скрежет.

Первой его мыслью было, что теперь придется заполнять кучу бумаг о поврежденном фургоне.

Посмотрев на сиденье водителя, он увидел, что Фрэнк продолжает сидеть в кресле, удерживаемый ремнем безопасности. Казалось, что он без сознания.

Запоздало осознав, что ему следовало самому пристегнуться ремнем, Харви попытался выбраться из фургона и вместо этого упал на тротуар.

Что-то попало ему в глаза. Он протер их и увидел на пальцах кровь. Потрогав лоб, он почувствовал, что тот скользкий от крови.

Поднявшись на ноги, Харви оглянулся и увидел, что тот же самый человек по-прежнему стоит посреди Маркет-стрит.

– Эй! – крикнул он, ковыляя к застывшей фигуре. – Черт тебя подери, ты что, спятил?!

И тут он наконец-то смог хорошо рассмотреть мужчину. Его глаза были молочно-белыми, зубы сгнившими, а прямо посреди его фланелевой рубашки красовалась огромная дыра – и в самой груди тоже. На самом деле, Харви смотрел прямо сквозь него, сквозь хлопья запекшейся крови, осколки костей и клочья мышечной ткани, виднеющихся внутри разверстой дыры.

Вот уже тридцать часов, как он слушал рассказы обо всяких странных людях, блуждающих вокруг, об оживающих мертвецах и прочем бреде.

Но теперь он впервые повстречался с ними лицом к лицу.

И тогда он побежал.

Объятый паникой, Харви бежал куда глаза глядят, но, видимо, его подсознание работало как надо, поскольку спустя минуту он обнаружил, что бежит по Сэмпсон-стрит прямиком к дому своих родителей.

Если не считать ожившего мертвеца, на улицах он больше никого не увидел.

И он не знал, что из этого кажется ему более странным.

Несколько секунд он безуспешно возился с защелкой входных ворот – его руки по-прежнему были скользкими от собственной крови, смешанной с потом, – но наконец-то ее одолел. Ворота как обычно скрипнули, и он пробежал по растрескавшейся дорожке к входной двери.

– Пап? – позвал он, дернув на себя внешнюю сетчатую дверь. Она была не заперта, да и внутренняя деревянная дверь в такой теплый вечер оставалась открытой.

– Ты дома?

– Харви? Харви, это ты?

– Я здесь, пап.

Его отец вышел в фойе из гостиной, одетый в своем обычном домашнем стиле: белая майка, боксерские шорты и кожаные тапочки. Слезы текли по его щекам и густым усам.

– Харви, я не знаю, долго ли еще твоя мама будет с нами.

Он провел Харви в гостиную, где на диване лежала мама с пластиковой трубкой в носу, соединенной с кислородным баллоном, ее морщинистая кожа была белой словно простыня. Ее грудь еле заметно двигалась вверх-вниз, это было единственным признаком того, что она еще жива.

Одну стену занимал гигантский деревянный буфет с телевизором внутри, на экране в этот момент читал новости какой-то диктор. Харви не смог вспомнить, как его зовут – тот не снимал очки во время эфиров, и Харви считал, что это выглядит глупо. Диктор непрерывно бубнил о том, как важно кремировать тело, если кто-то умер.

– Харви, что с тобой случилось?

Только теперь Харви вспомнил, что оставил Фрэнка в машине.

– Я в порядке, пап. Я имею в виду, что не совсем в порядке, но…

– Присядь, я позабочусь о тебе. В армии меня научили оказывать первую медицинскую помощь.

В считаные минуты он достал бинты, спирт, марлю, пластыри и бумажные полотенца. Харви почувствовал жжение, когда отец протер ему спиртом лоб, предварительно промыв рану.

Накладывая на лоб повязку, отец произнес:

– Я еще раз позвоню в «девять-один-один».

– Да, это хорошая идея. Сообщи им о Фрэнке, – он рассказал отцу, что произошло на Маркет-стрит, пока тот забинтовывал рану.

Отец подошел к телефону, и Харви услышал гудок после того, как тот набрал цифру «1» второй раз.

Все, что он слышал, – это гудки.

После двадцатого гудка отец с яростью бросил трубку.

Сразу после этого по телевизору началось интервью Харви со смотрителем Королевского кладбища.

– Почему ты не надеваешь в эфире свои очки, как тот ведущий? – спросил отец.

– Потому что в очках я глупо выгляжу, пап, – вздохнул Харви. – Все в них глупо выглядят… Слушай, может, я пробегусь в больницу, посмотрю, что…

Неожиданно тело мамы сотряслось в приступе жуткого кашля.

– Рифка! – воскликнул папа, подбежал к дивану и, встав на колени, держал ее за руки, пока продолжался приступ отрывистого влажного кашля.

Харви беспомощно стоял рядом. Он и рад был бы помочь маме – и Фрэнку, – но все, что требовалось делать в подобной ситуации, это звонить в «911». Специально для этого номер «911» адаптировали для всех чрезвычайных ситуаций, и уже не требовалось знать номер местного участка полиции или больницы.

Но что делать, если он не работает?

Вытащив из кармана свой блокнот, он пробежался по страницам, пока не нашел номер «скорой помощи» округа Армстронг, расположенной на Двадцать восьмом шоссе.

Однако, набрав номер, он обнаружил, что линия занята.

Он попробовал дозвониться в офис шерифа округа Армстронг, но там тоже шли сплошные гудки, как и по номеру «911».

Бросив трубку с еще большей злостью, чем его отец, он начал:

– Пап, я пойду…

– Рифка!

Повернувшись к дивану, Харви увидел, что его мама перестала кашлять. И дышать.

Вскочив на ноги, отец схватил его за руку:

– Харви, ты должен ее спасти!

– Что? Но как?!

– Разве тебя не учили в прошлом году делать искусственное дыхание?

– Я только читал, как это делать, пап, но никогда сам не делал.

– Почему ты не хочешь помочь своей маме?!

– Пап, я ничего не могу для нее сделать! Номер больницы занят, полиция не отвечает, я не…

Но отец теперь колотил его в грудь со всей силой, которая еще у него оставалась.

– Ты всегда ненавидел нас, ты всегда нас стыдился!

– Пап, ты несправедлив…

– Вот почему ты сменил фамилию, потому что ненавидишь меня и свою фамилию, и поэтому ты радуешься тому, что она умерла!

– Папа! – он схватил его за запястья. – Послушай меня, мы должны сжечь ее тело.

– Что?

– Мы должны…

Отец вырвался из хватки Харви.

– Да как ты смеешь?! Как ты смеешь снова отказываться от своего происхождения из-за своей дурацкой работы!

– Папа, ради бога, ты неправ! Это никак не связано с моей работой! Ты же смотришь новости – мертвецы оживают!

– Только Господь в силах это сделать, и Господь запрещает нам сжигать тело, словно это мусор! Уходи из моего дома, ты, мразь! Убирайся!

– Папа, я… – Харви оборвал себя и, пройдя мимо него, вышел через кухню, а затем через заднюю дверь во двор.

Как он и ожидал, там лежала поленница дров. Отец раньше рубил их сам, но когда состарился, обычно нанимал для этого соседских ребятишек.

Харви может и не знал, как делать дыхание «рот в рот», но зато когда-то он был бойскаутом, и умел разжечь огонь.

За считаные минуты он разложил поленья так, чтобы посреди них можно было уложить тело мамы, и поджег их.

– Что ты делаешь? Ты что, хочешь спалить дом?

Повернувшись, он увидел стоящего в дверях кухни отца.

– Нет, папа, я же сказал тебе – мы должны сжечь тело.

– Нет никакого «тела», ты, наглец! Она все еще жива!

Харви обернулся к отцу, на лице которого светилась самодовольная улыбка.

– Что?

– Она жива! – он отступил в сторону, и Харви увидел свою мать, ковыляющую к дверному проему.

Его сердце забилось в груди словно молот, он закричал:

– Папа, уходи оттуда! Папа!

– Ты никогда о нас не беспокоился, да, Харви? Поэтому ты сменил…

В этот момент мамина рука опустилась на отцовское плечо.

– Рифка, что ты…

И тут мама широко раскрыла рот и вгрызлась ему в шею.

Харви не смог бы сказать, когда на смену сдавленным крикам отца пришли его крики ужаса. Он подбежал к двери, отталкивая отца от продолжавшей грызть его шею матери. Тот упал на пол, кровь толчками била у него из шеи. Мать попробовала схватить Харви, но ему удалось отбиться от нее с той же легкостью, как ранее от отца. Затем он точно так же схватил маму за руки, вытащил ее на задний двор и толкнул в костер.

Почему-то мама не издала ни звука и не сопротивлялась, она просто стояла там, объятая пламенем. Едкий запах паленой плоти ударил Харви в ноздри, когда он забежал обратно в дом, схватил сильно потяжелевшее тело отца и вытащил его во двор. Харви сделал немало репортажей об убийствах и понимал, что после того, как столько его крови вытекло на кухонный линолеум, отцу уже не выжить.

Мама все еще стояла там, догорая. Это была самая странная вещь, которую когда-либо видел Харви. И сегодня среди подобных странностей шла жесткая конкуренция.

Он бросил тело отца в огонь прямо к ногам матери, надеясь, что Господь поймет, почему он нарушает запрет на кремацию.

Его отец, конечно же, никогда бы не понял.

Когда их тела сгорели, Харви произнес:

– Я всего лишь хотел быть хорошим репортером, папа. Никто не сможет с серьезным видом сказать: «Давайте отправим на выезд Харви Липшица!». Линкольн был великим президентом, а Липшиц – это просто курам на смех. Я не понимаю, почему ты этого так и не осознал.

Спустя несколько минут он понял, что больше не в состоянии наблюдать за тем, как они догорают. Обойдя дом по кругу, он вышел на Сэмпсон-стрит, где увидел множество с трудом ковыляющих людей, которые двигались с черепашьей скоростью.

Одним из них был Фрэнк.

Не раздумывая, Харви бросился к этому прощелыге. Никогда он еще не был так рад видеть своего идиота-оператора, как сейчас.

– Фрэнк, слава Богу! Бери свою камеру, нам надо…

Но Фрэнк не замедлил своего шага. И как только подошел достаточно близко, то укусил Харви за руку.

Харви закричал от боли, когда в него впились зубы Фрэнка. Он попытался оттолкнуть оператора прочь, но Фрэнк не сдавался, вцепившись в него, словно собака в кость.

Харви попробовал отпрыгнуть в сторону, но все, чего он этим добился – споткнулся и упал на спину. Теперь Фрэнк был сверху, оседлав его и сверля своими молочно-белыми глазами.

– Я не могу вот так умереть! Не могу! Это несправедливо!

Когда Фрэнк потянулся к его шее, последней мыслью Харви Липшица было: «А когда жизнь была справедливой?».

– Этим утром Киттанинг представляет собой жуткое зрелище. Помощникам шерифа округа Армстронг удалось поймать и сжечь несколько мертвецов до того, как на место прибыла Национальная гвардия, взяв ситуацию под контроль. Мне удалось получить короткое интервью у шерифа Эммета Нельсона, и он еще раз повторил предостережения, которые мы уже не раз слышали за последнее время.

– Я знаю, что правительство озвучивает разные версии происходящего, но откровенно говоря, не важно, откуда они взялись и как все это началось. Важно, чтобы сейчас все оставались в своих домах, и если кто-то столкнется с одним из этих созданий, кем бы они ни были – прежде всего бейте их в голову или по позвоночнику. Кажется, это их успокаивает. И ради бога, кремируйте любое мертвое тело, которое увидите! Если от вас требуется всего лишь зажечь одну проклятую спичку – сделайте это!

– Нам также удалось выяснить, что двое из кремированных в Киттанинге тел принадлежали сотрудникам «ВИК-ТВ» Харви Линкольну и Фрэнку Де Мартино. Мы все скорбим об этой потере, а также обо всех тех гражданах, которым, по сути, пришлось умереть дважды. Линда Кэмин, специально для «ВИК-ТВ Ньюс».

Мертвая звезда

Нил и Брендан Шустерман

Нил Шустерман – обладатель Национальной книжной премии, автор бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс», написавший более тридцати романов для подростков, включая циклы «Беглецы», «Страна затерянных душ», а также романы «Коса» и «Бездна Челленджера». Многие работы Нила написаны в соавторстве с его сыном Бренданом Шустерманом – в том числе рассказы, публиковавшиеся в сборнике Шона Хатченсона «Жестокие финалы» и сборнике Джонатана Мэйберри «Там, где страшно», а также повесть в сборнике «Несвязанные», куда вошли истории мира Беглецов. Брендан также стал автором иллюстраций к «Бездне Челленджера», и сейчас трудится над своим дебютным романом. Веб-сайт: www.storyman.com. Твиттер: @NealShusterman. Фейсбук: facebook.com/nealshusterman.

Кое-кто называл Оуэна «охотником за наживой», хотя на самом деле для него имелось куда более подходящее определение – выживальщик. И дестабилизация в обществе, вызванная внезапным нашествием бродячих мертвецов, которые пожирали своих друзей и соседей, для такого прожженного типа, способного умело разыгрывать выпавшие ему карты, стала настоящей находкой.

До нашествия Оуэн несколько лет проработал на карнавале. В обществе для него не нашлось иного места, кроме должности продавца дурацких игрушек всякого рода простофилям. Больше он попросту ни на что не пригодился. Затем стоило бы ожидать, что он не станет задерживаться и уедет вслед за карнавалом, ведь простофили нравились ему не больше, чем он нравился им. Но когда на улицы вывалились мертвецы, Оуэн понял, что получил шанс выиграть свой большой приз. Лето 1967 года называли летом любви.

1968 же принес лето смерти.

Когда это случилось впервые, Оуэн только-только закончил устанавливать цирковой шатер в Саванне, штат Джорджия. Тогда-то они и заявились. Он увидел, как ребята, проработавшие с ним пять лет, оказались заживо съедены нападавшими – и как другие продавцы, получив смертельные раны, с рвением присоединились к орде мертвецов. В тот день он спас пятерых человек и его имя начало обрастать легендами.

В следующие несколько недель Оуэн перебил на улицах и в окрестностях Саванны сотни мертвецов и превратился из простого оборванца в городского героя, Сына умиротворения. Да, так они это называли – «умиротворение». Спустя полгода живые мертвецы были взяты под контроль – по крайней мере, так говорилось в официальных сообщениях. Людям рекомендовалось передвигаться группами, всегда иметь при себе оружие и избегать темных безлюдных мест. Это несло вполне здравый практический смысл, когда в любой момент могла выскочить твоя полусгнившая мамаша и укусить тебя. Мы оказались близки к тому, чтобы вернуться к страху перед коммунистами, которые, как теперь соглашались многие, представляли угрозу куда бóльшую, чем зомби.

Но несмотря на все это, купол цирка стоял как ни в чем не бывало, в тихом ожидании. Оуэн знал, что тот ожидал его. И что теперь там будет новое шоу. И Оуэн станет его ведущим.

– Осторожнее с грузовиком! И не трогайте окна! – Оуэна поражало, что ему приходилось напоминать своим рабочим, чтобы они бережно обращались с грузом. Он-то полагал, что всех, кто был лишен здравого рассудка, эта новая форма естественного отбора уже выкосила. Но идиоты оказались живучими, как тараканы.

– Есть семнадцать, – сообщил ему Кристоф, главный охотник. – Пятеро подходят под ваши требования. А кое-кто – вообще не поверите!

Но посмотрев, кого ему привели, Оуэн был готов поверить во что угодно. Тогда охотник рассказал ему, кого они добыли. Оуэн сумел поверить и в это, но – лишь с трудом.

– Штука за обычных, пятерка за особых, двадцатка за вашу звезду.

Затем охотник напомнил, что в команде у них, в момент выхода на задание, было десять человек. Сейчас осталось семь.

– Остальных покусали, и их пришлось убить. Так что давай мне еще по десять штук за каждого, передадим их семьям.

Оуэн сомневался, что деньги дойдут до семей погибших, но это его не касалось. Он и его инвесторы были готовы платить за эту поставку гораздо больше, чем просил Кристоф, так что он лишь слегка сбил цену, прежде чем они пожали друг другу руки.

– Но вы со своими ребятами остаетесь в деле, – настоял Оуэн, будто это было частью сделки. – Нам понадобятся хорошие стрелки для охраны. Платить буду хорошо.

Рабочие Оуэна переместили грузовик к задней части циркового двора, и остальные расступились. Оуэн обвел своих подчиненных взглядом – их лица выглядели не такими воодушевленными, как он ожидал.

– Не волнуйтесь, ребята, – провозгласил он. – Черт, да даже львы были опаснее, чем то, что у нас здесь!

– Ты настоящий варвар, Оуэн.

Повернув голову, он увидел Клару, канатоходку, которая следила за всем происходящим с таким отвращением, что в прежние времена это заставило бы Оуэна поморщиться. Но главное, что Клара была лучшей в своем деле.

Как и все, кто работал у него. «Саванский Постапокалипсис» был воистину самым грандиозным шоу на Земле, – таким грандиозным, что ему не нужно было ездить по миру. Мир сам приезжал к нему – и не только ради представления, но и чтобы увидеть самого Оуэна. Настолько он был легендарен. Он был Буффало Биллом[70] – истребителем зомби. Барнумом[71] нового мира. Люди буквально жаждали пообщаться с человеком, спасшим Саванну. Сам же он не слишком стремился к общению, но был рад заработать на этом интересе.

– Клара, это просто бизнес, – напомнил он.

– Все равно – варварство есть варварство. Я в жизни не видела ничего настолько бесчеловечного.

– А как же тот раз, когда они стучали в твою дверь и угрожали жизни? – спросил Гарри, один из клоунов. Он уже наложил к вечернему шоу грим, который теперь уже начинал сползать. Оуэну стоило бы отругать его за это, но сейчас он просто был рад, что старый клоун его поддержал. Этот парень был родом из Техаса, и Оуэн знал, что он потерял там дядю и сестру из-за этих тварей.

– Неужели ты правда хочешь с ними цацкаться? – продолжил Гарри, усмехнувшись. – Дамочка, они не такие, как мы.

– Когда-то они были такими же, – пробормотала Клара. – Это цирк, а не… не…

– Цирк? – продолжил за нее один из зазывал, и все рассмеялись.

– Послушайте, если люди платят, чтобы на это смотреть, значит, все честно, – вмешался жонглер, молодой парень из Филадельфии по имени Ронни. Между прочим, тот самый, что помог Оуэну завалить более десятка мертвецов при первом нападении. Он подошел, жонглируя полудюжиной шаров во все ускоряющемся темпе. Затем наградил Клару соблазнительной ухмылкой. – Нравятся мои шары? Всем нравятся мои шары. Мне говорили, что у меня отличные шары. Но потом я перешел на кегли, – и, позволив шарам упасть, он достал из-за пояса сзади набор кеглей. Все это было частью его представления. – С кеглями у меня стало больше зрителей. А с горящими кеглями – еще и больше заработка. Но потом восстали мертвые, и я перешел на бензопилы. Это естественная прогрессия, и не пытайтесь ей противостоять, – правда, жонглировать бензопилами он уже не стал. Приберег для выступления.

Оуэн видел, что Клара все поняла, но по-прежнему не была готова это принять.

– В таком случае это заработок от дьявола, – сказала она.

– Это цирк, – отозвался Гарри. – Здесь любой заработок – от дьявола!

Это вызвало смех нескольких артистов, и Оуэн воспользовался моментом, чтобы сменить тему:

– До представления меньше часа. Сегодня все пройдет как обычно, но с завтрашнего дня мы закрываемся на месяц. Будем делать новую программу – такую, какой еще никто не видел.

Услышав о грядущем закрытии, артисты начали было жаловаться, но лишь до тех пор, пока не узнали, что им все равно продолжат платить. Вскоре труппа начала расходиться по своим местам – все, кроме Клары, которая стояла и по-прежнему смотрела на грузовик. Хотя он был закрыт, изнутри доносились ужасные стоны. Канатаходка повернулась к Оуэну и, вместо того, чтобы сделать обвинительный выпад в его адрес, проговорила тихо:

– Сомневаюсь, что у тебя получится ими управлять.

Ее замечание прозвучало с такой прямолинейностью и искренностью, что это заставило Оуэна задуматься.

– Милая, я знаю их лучше, чем самого себя, – отозвался он через несколько мгновений. – Разберусь как-нибудь.

Затем, повернувшись, они увидели Кристофа и его людей: все с пистолетами на поясах и с ружьями в руках, настоящие стрелки. Они уже обсуждали посменное дежурство у грузовика с живыми мертвецами.

Клара сделала глубокий вдох.

– С уверенностью могу сказать только одно: ты не уберешь сетку, прежде чем убедишься, что не упадешь.

И с этим ушла прочь – идеально ровной поступью канатоходки.

Оуэн привез из Голливуда профессиональных гримеров и костюмеров.

– Вблизи они кажутся страшными, – сказал им Оуэн. – Ваша задача – сделать, чтобы они выглядели такими же и издали.

Гримерам он платил по самой высокой ставке. Пусть даже мертвецы были закованы в цепи и кандалы, когда руки во время работы находятся в такой близости от смертоносных пастей, это стоит оплаты как за участие в бою. Оуэн на этот счет не скупился.

Одна из гримерш – молодая девушка, чье идеально ухоженное лицо служило наглядным свидетельством ее мастерства, – разразилась слезами, когда увидела главную звезду программы.

– Я не могу этим заниматься, – сказала она Оуэну. – Не могу и всё.

– Она тебя не обидит, – напомнил девушке Оуэн. – Мы зафиксировали ее так надежно, что она даже не может пошевелить головой.

Но девушка все равно ушла.

Оуэн пригласил лучших декораторов и осветителей. Нанял даже координаторов спецэффектов.

– Я хочу, чтобы зрители были на грани того, чтобы намочить штаны, – заявил он им. – Нужно, чтобы они забыли, что между ними и мертвецами есть ограждение.

Уже через несколько недель у них было готово потрясающее шоу. Об этом пошла молва, и успех «Постапокалипсиса», и без того немалый, приобрел просто небывалые масштабы. Продажи билетов зашкаливали даже несмотря на то, что цены были задраны выше всяких пределов разумного.

Инвесторы Оуэна – мужчины в темных костюмах, ни толстые, ни худые, сами слегка похожие на живых мертвецов и при этом одновременно оптимистичные и нервные, – заметили ему:

– Хорошо бы, чтобы это ваше шоу оправдало наши ожидания.

Он ненавидел необходимость отчитываться перед ними, но ничто не могло пошатнуть его уверенность.

– Это больше, чем золотая жила, – сказал он им. – Это целый монетный двор! Как только пройдет открытие, считайте, что мы запустили денежный станок.

Кристоф, хоть и был человеком необщительным и замкнутым, оказался неплохим погонщиком мертвецов. Да, он не только отыскивал их, но и заботился о них. Он привозил с рынка протухшее мясо – потому что это было единственное, что они ели кроме людской плоти. Он проследил, чтобы цепи висели свободно, пока покойники находились в кузове грузовика, а однажды сломал нос одному продавцу, который находил удовольствие в том, чтобы мучить мертвецов. До нашествия Кристоф работал смотрителем в зоопарке и специализировался на ядовитых змеях, но был хорошо знаком и с типичными рисками, вызванными работой с цирковыми животными. А кем еще были живые мертвецы, как не смертельно опасными животными, которых следовало контролировать?

– Я очень хотел бы, чтобы ты принял участие в представлении, – заявил Оуэн Кристофу.

– Я? И что я там буду делать? Я не такой, как вы. Я не шоумен.

– Ты управляешься с мертвецами лучше, чем кто-либо другой. А любому животному нужен укротитель. Кто справится лучше тебя?

Хотя Кристоф согласился со скрипом, уже через несколько дней он загорелся идеей так, словно она принадлежала ему самому. Когда день сменился сумерками, а затем наступил вечер премьеры, он фактически выдавил из себя улыбку.

– Может, у тебя и правда все получится, – сказал он Оуэну.

И хотя Кристоф сам того не знал, его поддержка изменила все: она придала Оуэну мужество, необходимое ему, чтобы вывести шоу на новый уровень.

Через час, перед тем, как начали впускать зрителей, Оуэн собрал всех в задней комнате и сообщил своим артистам, что решил убрать ограждение между трибунами и ареной.

– Ты уверен? – спросил Гарри. Его лицо скрывала яркая клоунская улыбка, из-за которой невозможно было определить истинную степень озабоченности. – Я видел этих тварей… как они… себя ведут… когда близко…

– Опасность должна выглядеть реальной, – ответил Оуэн. – Вы же видели, как Кристоф с ними поработал. Ему по силам с ними совладать – но даже если что-то пойдет не так, то рядом будет находиться еще шесть профессиональных стрелков.

Посмотрев в дальний конец комнаты, Оуэн встретился глазами с Кларой. Она глядела так грозно, что он был вынужден скорее отвернуться.

– Это же дикость! – вскричала канатоходка. – Неужели никто не видит, насколько это неправильно? Неужели никто из вас никого не потерял из-за них? Или кто-то близкий не превращался в это у вас на глазах?

– У меня покусали сестру и мать, когда я был рядом, – отозвался Хорас, старый клоун, которого Оуэн взял из цирка в Огайо. – И потом они обе вернулись. Их убил мой сосед.

– Я убил восемнадцать, – признался молодой клоун по имени Ральфи. – Переехал отцовским грузовиком. Они были медленные и тупые. Но все же… один укус… Моему отцу совсем чуть-чуть прикусили палец, но этого оказалось достаточно. Он превратился в одного из них, и в итоге мне пришлось переехать и его.

Этот поток признаний произвел отрезвляющее действие, заставив всех замолчать и перенестись мыслями к своим первым соприкосновениям с эпидемией.

– Да и я кое-кого потеряла, – проговорила Глория, пожилая танцовщица, ставшая теперь своего рода наставницей новеньких девушек. – Никогда этого не забуду. Но я не позволю из-за этого лишить себя хороших денег. Эти твари и так чуть не сжили нас со свету. А теперь, скажу я вам, наше дело – вывести их на сцену и показать всему миру, что шоу должно продолжаться.

В ответ на это прозвучало несколько ободряющих слов, раздались аплодисменты, и Оуэн вздохнул с облегчением. Клару, казалось, не поддерживал никто, и она лишь вскинула руки, настолько пораженная реакцией своих товарищей, что была не в силах что-либо ответить.

– В цирке обязательно должно присутствовать что-нибудь страшное, – заметил жонглер Ронни, взяв в руку несколько шаров. – Так всегда было. Цирк должен приводить в шок и трепет. А что может шокировать сильнее, чем шоу, в котором те, кого мы больше всего боимся, вынуждены выступать ради нашей потехи?

На трибунах яблоку было негде упасть.

Когда двери открылись, публика еще не успела занять места. Люди практически ползали друг по другу, чтобы пробраться на свое место, – прямо как мертвецы.

«Они жить не могут без цирка, – подумал Оуэн. – Шоу нужны им как воздух».

Каждый артист изо всех сил старался сделать свое выступление таким, чтобы оно стало лучшим из всех, что пришедшие зрители видели в своей жизни. Клоуны под руководством Гарри заставили их громко смеяться – Оуэн никогда не слышал такого дружного хохота. Акробаты на трапеции были в превосходной форме, и зрители следили за их выступлением, затаив дыхание. Единственный прокол случился с номером канатоходки – он просто не состоялся. Клара ушла, никого не предупредив. Но ей же хуже – она лишилась карьеры, которая могла принести ей миллионы долларов, вот и все.

Все шло чудесно, постепенно приближаясь к главному сюрпризу, что заготовил Оуэн. Он будто бы слышал в толпе какое-то гудение, предвкушение того, что грядет. И, как настоящий ведущий, лишь подогревал интерес.

Как только завершилось выступление жонглера Ронни, Оуэн буквально выбежал в центр арены.

– А сейчас, леди и джентльмены, настал момент, которого вы все так ждали! Мы покажем вам кое-что настолько пугающее, что может повергнуть самых юных из вас в шок. Слышите их? Как они скребутся в вашу дверь? Ощущаете их запах? Слышите, как с их губ капает что-то невообразимое? Узрите! Самое ужасающее зрелище из всех, что когда-либо показывались на сцене! Живые мертвецы!

В задней части шатра распахнулись две огромные створки – и толпа пораженно ахнула. Из темноты показались мертвецы, а Ларри и Карл, двое крепких ребят из труппы, сдерживали их цепями. Затем свет прожектора упал на Кристофа, в одной руке которого был кнут, а в другой – пистолет.

– Не бойтесь, леди и джентльмены, – воскликнул Оуэн изумленной публике. – Эти цепи изготовлены из закаленной стали. И как видите, эти существа рады с вами познакомиться!

Ужас быстро сменился смехом, когда зрители увидели, что живые мертвецы были наряжены как клоуны – с раскрашенными лицами и в ярких костюмах. Это выглядело столь же смешно, сколь и жутко. Затем выпустили вторую партию – их тоже удерживали двое парней. Эти мертвецы уже не изображали клоунов – их одежда была потрепана, но копировала ту, которую они носили при жизни.

– Более того, – продолжил Оуэн, – некоторые из них уже могут быть вам знакомы.

Теперь прожектор начал высвечивать пятерку «особых» экземпляров, которых удалось отловить команде Кристофа. Когда свет попал на первого, публика зароптала – одновременно с ужасом и радостным изумлением – еще за несколько мгновений до того, как Оуэн объявил имя бывшего сенатора от Южной Каролины.

Мертвый сенатор поднял свои ослабшие руки, чтобы прикрыть подернутые пеленой глаза от яркого света. Затем уставился на маленькую девочку на трибуне и поплелся в ее сторону, явно намеренный утолить ею свой голод. Парни, державшие его, сделали вид, будто отпустили цепи. Публика завопила. Кристоф ударил кнутом, и мертвый сенатор смиренно отступил назад. Все это было частью шоу.

– А слева – тот, кто известен вам как король ночных ток-шоу. Правда, сейчас он уже не слишком разговорчив!

Мертвый ведущий ток-шоу, ковыляя по арене, издал стон, и его голос оказался до жути похожим на тот, что так хорошо знала вся Америка.

Затем вышла домохозяйка с телевидения, которая некогда делилась со всеми своими любимыми рецептами, но теперь, как видно, стала менее разборчива в еде.

Следующим настал черед комедийного актера, известного своими дурацкими ролями, ни одна из которых, впрочем, не была такой дурацкой, как нынешняя. Кристоф, усмиряя их, вынуждал мертвецов выполнять разные трюки, вызывая восхищение публики, которая уже не верила своим глазам. Живые мертвецы, которые, казалось, были безмозглыми, как выяснилось, поддавались обучению!

Затем арена потускнела, и вокруг покатился шепот.

– А сейчас, – произнес, наконец, Оуэн, – вы увидите главную звезду нашего шоу. Хедлайнера из хедлайнеров. Женщину, которая не нуждается в представлении…

В следующее мгновение загорелся прожектор, и в его свете возникла знаменитая актриса, облаченная в потрепанную копию золотого платья, которое надевала на прошлогоднюю церемонию вручения «Оскара». Та самая, чье прекрасное лицо когда-то сияло на бесчисленных билбордах. Та, чьи фиалковые глаза очаровывали миллионы. Та, что была Еленой Троянской и Клеопатрой в одном лице. Но теперь у нее отвисла челюсть и впали щеки, а некогда красивое лицо стало мертвенно-бледным. Публика ахнула, застонала и завыла. Как там говорил жонглер? Шок и трепет? О, сейчас толпа явно получила то, за что заплатила!

Для Оуэна это было истинным мгновением славы. В молодости он часто мечтал встретиться с ней. Думал, что ей скажет. Как попытается завоевать ее сердце. А сейчас она принадлежала ему. Пусть не так, как он предполагал, но она теперь была его собственностью. Вот уж действительно – кто ждет, тот дождется.

Все прочие экземпляры делали простые трюки, но звезда из звезд была лучше этого. Она заслуживала чего-то особенного. Парни, державшие ее, слегка ослабили цепи. Кристоф отступил, и Оуэн сделал шаг вперед.

– Потанцуйте для нас, мисс Тейлор, – приказал Оуэн. – Потанцуйте для нас!

Мертвая актриса начала двигаться. Ступила влево. Затем вправо. Повела плечами. Руки при этом оставались вяло висеть. Она исполняла танец мертвых. Публика начала аплодировать. Сначала медленно, затем все громче и громче, пока, наконец, не впала в исступление.

– Вы слышите это, мисс Тейлор? Слышите? Вы, как и прежде, звезда!

После этих слов она, хрипло зарычав, резко наклонилась вперед – но ребята тут же оттянули ее цепи обратно.

Толпа одобрительно закричала, и Оуэн в триумфе вскинул руки.

В эту минуту его слух уловил стон, внезапно раздавшийся где-то у него за спиной. Сперва он подумал, что это один из мертвецов, но, повернувшись, увидел: что-то случилось с Кристофом. Выронив из рук и хлыст, и пистолет, он опустился на одно колено и схватился за грудь. Лицо его было бледным. Очень бледным.

Оуэн подскочил к нему.

– Что ты делаешь? Вставай! Ты должен встать, шоу еще идет!

– П-п-приступ. Сердце, – выдохнул Кристоф.

– Нет! Не может быть! Не сейчас!

– Все… все… от возбуждения. Все от… все от…

Силы совершенно покинули Кристофа, и он растянулся на опилках, присыпавших арену. Сначала он задыхался и кривил лицо, но вскоре затих.

И мертвецы поняли, что случилось.

Они увидели, как их погонщик – единственный, кто мог по-настоящему их сдерживать, – свалился без сил.

Оуэн осознал, что сейчас должно произойти, за секунду до того, как оно случилось, и уже никак не мог этому противостоять. Будто движимые одной мыслью, одним разумом, мертвецы потянули свои цепи, казалось, с нечеловеческой силой. Ни в одной из репетиций за все предыдущие недели они ни разу не вытворяли подобного. Они притянули парней, державших концы цепей, к себе. Те попытались увернуться, но мертвецов оказалось слишком много. Нет, они не были умны. Да, они передвигались медленно. Но когда их было много, мертвые могли совершить что угодно.

У парней не было никаких шансов.

Когда зрители увидели кровь – и как живая плоть рвется на куски, – то поняли, что это не было частью шоу, и поддались панике. Люди бросились к выходам – но те были слишком малы, а людей – слишком много.

И мертвецы, больше никем не сдерживаемые, направились к толпе.

– Прошу вас! Прошу, сохраняйте спокойствие!

Но Оуэна никто уже не слушал.

Грянул выстрел. Один из мертвецов, сенатор, упал, но оставалось еще шестнадцать, которые теперь перелезали через первый ряд сидений, чтобы пробираться к устроившей давку толпе. Вторая пуля пролетела мимо цели и убила мужчину в толпе, который оказался не в том месте не в то время.

Тогда-то стрелки Кристофа оставили свои посты и побежали, решив, что теперь каждый сам за себя.

Оуэн, не будь он так уверен в себе, мог бы и сам вооружиться пистолетом до представления, но теперь думать об этом не было времени. Его охватил шок и трепет при виде того, как вся его жизнь идет под откос.

Мертвые добрались до зрителей и устроили пиршество. Они кусали направо и налево.

Оуэн опустился на колени. Он следил, как все больше и больше людей падали на пол, и знал, что это еще не все. Этому шатру было суждено стать очагом новой эпидемии. Нового нашествия живых мертвецов.

Затем он услышал стон – тот раздался пугающе близко. Обернувшись, Оуэн увидел кинозвезду, стоявшую в десяти футах от него. Она все еще переминалась с ноги на ногу, и ее потрепанное платье колыхалось от легкого ветерка, проникающего через открывшиеся выходы. Живых больше не осталось. Мертвые валялись на трибунах – десятки, сотни… слишком много, чтобы можно было сосчитать… и они уже начинали подниматься.

Актриса пристально смотрела на него. Ее глаза закрывала пелена, но они еще сохранили тот фиалковый оттенок, благодаря которому казались такими пленительными. Она двинулась вперед, склонив голову набок и щелкая зубами в предвкушении – уже совсем не красивая, но ведь всякой красоте рано или поздно суждено померкнуть. Разве мог Оуэн судить о таких вещах? Ведь была еще красота жизни и спокойствие смерти, а он сейчас находился на той жуткой нейтральной полосе, что пролегла между ними.

Оуэн поднялся, отряхнул пыль с пиджака и протянул вперед руку.

– Потанцуем, мисс Тейлор?

И позволил ей заключить себя в холодные объятия.

Примечания

1

Паркчестер (первоначально Parkchester – East 177th Street) – станция Нью-Йоркского метро, находится в Бронксе, в округе Хантс-Пойнт.

2

Ла-Корунья, или А-Корунья (галис. и исп. A Coruña, неофициально исп. La Coruña) – крупный город на северо-западе Испании, также являющийся курортом и портом.

3

Цезарь Роберт Ромеро (1907–1994) – популярный американский актер кубинского происхождения.

4

Фильм ужасов режиссера Жака Турнера 1943 года.

5

Американский фильм ужасов 1932 года режиссера Виктора Гальперина.

6

Американский комедийный дуэт.

7

РКО (англ. RKO Pictures, сокращенно от Radio-Keith-Orpheum) – последняя по времени основания и наименьшая по оборотам из пяти студий-мейджоров классического Голливуда.

8

Хаммер Хоррор (англ. Hammer Film Productions Limited) – легендарная киностудия, основанная в 1934 году в Великобритании. Обанкротилась в 1975 году.

9

Джин Барри (1919–2009) – американский актер и певец. В кино с 1951 года.

10

Эдмунд Гвенн (1877–1959) – британский актер, снялся в более чем 80 кинокартинах.

11

Кеннет Тоби (1917–2002) – американский актер театра, кино и телевидения. Прославился в 1951 году ролью в фильме «Нечто из иного мира».

12

Питер Кушинг (1913–1994) – английский актер, офицер ордена Британской империи. Известен своими ролями в классических фильмах ужасов студии «Хаммер», где часто являлся партнером знаменитого Кристофера Ли.

13

Кинотеатр под открытым небом, рассчитанный на показ фильмов для зрителей, находящихся в автомобиле.

14

Название игры Left 4 Dead представляет собой игру слов и предполагает несколько вариантов перевода: «Брошенная четверка обреченных», «Брошенные умирать», «Оставленные мертвецам» и т. д.

15

Джон Скипп (р. 1957) – американский писатель, сценарист, редактор и продюсер. Преимущественно работает в жанрах хоррор, сплаттерпанк и фэнтези.

16

Крэйг Спектор (р. 1958) – американский писатель, музыкант, сценарист, редактор и продюсер. Автор множества романов и рассказов в жанре хоррор.

17

«Странная литература» (англ. weird-fiction) – один из подвидов жанра хоррор. Яркие современные представители: Томас Лиготти, Кэйтлин Кирнан, Реджи Оливер, Стив Резник Тем, Вилум Пагмайр, Марк Валентайн и т. д. Отличается большим креном в сторону литературного мейнстрима и выходом за рамки хоррор-жанра.

18

Энчилада – традиционное блюдо мексиканской кухни, тонкая лепешка из кукурузной муки с начинкой, как правило, мясной.

19

Маринáра (итал. Marinara, букв. моряцкий соус) – итальянский соус, который готовят из томатов, чеснока, пряных трав и лука.

20

Пикап Chevrolet S10 третьего поколения выпускается с 2012 года в Бразилии и продается на местном рынке, а также в Аргентине. В других странах эта модель известна, как «Шевроле Колорадо».

21

Дериликт (англ. derılıkt – покинутый, брошенный; бесхозный; беспризорный) – имущество, владелец которого неизвестен, или покинутое экипажем под угрозой гибели судно.

22

Пистолет Heizer Defense Double Tap – карманный пистолет для самообороны, имеет два вертикально расположенных ствола, откидывающихся для перезарядки вперед и вниз.

23

Сантери, также Сантерия (исп. santería) или Ла-Регла-де-Оча-Ифа (исп. La Regla de Ocha-Ifá) – религия, распространенная на Кубе, а также в среде афрокубинских эмигрантов в США и других странах. Представляет собой верования народа йоруба, смешанные с элементами католицизма, имеет множество сходных элементов с вуду.

24

Автоматический карабин, модификация популярной в США винтовки М16А2 с укороченным стволом и складным прикладом.

25

Воинское звание сержантского состава в армии США, по иерархии выше сержанта первого класса и ниже сержант-майора.

26

Компьютерный шрифт, относится к семейству Marquee Moon.

27

Космологическая сингулярность – состояние Вселенной в начальный момент Большого взрыва, характеризующееся бесконечной плотностью и температурой вещества.

28

Beretta M9 – самозарядный пистолет под патрон 9×19 мм Парабеллум, состоящий на вооружении всех видов вооруженных сил, родов войск и служб войск США.

29

Каджун – представитель своеобразной по культуре и происхождению субэтнической группы, житель южных районов штата Луизиана.

30

В российском прокате – «Новая эра Z».

31

Грубое мексиканское ругательство. Один из вариантов перевода – ушлепок.

32

От исп. cabrón – козел – сволочь, мерзавец.

33

Американская леворадикальная организация чернокожих, изначально – «партия вооруженной обороны от полицейских».

34

Имя, используемое в англоязычных странах для обозначения неопознанного тела мужчины.

35

Элитная текила премиум-класса.

36

Нарицательное имя для мужчины-мексиканца в США.

37

Жаргонное название контрабандистов, занимающихся переправкой нелегальных иммигрантов через границу.

38

Мексиканская марка светлого пива, популярная во всем мире.

39

Район в юго-восточном Бронксе, Нью-Йорк.

40

Джуди Холлидей (1921–1965) – американская актриса. Известная ролями недалеких блондинок, на самом деле имела на редкость высокий коэффициент интеллекта – 172 балла.

41

84 килограмма.

42

Фред Астер (1899–1987) – американский актер, звезда музыкальных фильмов.

43

Главная улица в Бронксе, Нью-Йорк.

44

Матерь Божья (исп.).

45

Сорт кофе, разновидность арабики, обычно имеющий светло-коричневый или шоколадный оттенок.

46

«Линэрд Скинэрд» (англ. Lynyrd Skynyrd) – американская рок-группа, одна из виднейших представителей южного рока (southern rock).

47

Город на побережье Южно-Китайского моря, пятый по численности населения во Вьетнаме.

48

Гуки (англ. gook) – сленговое обозначение противостоящих американским войскам повстанцев во время конфликта во Вьетнаме. Также общее прозвище для азиатов, укоренившееся в среде американских военных в середине двадцатого века. Основные значения: грязь, дорожное месиво, вязкая жидкость или еда; месиво, размазня; (презрительно) болван; деревенщина; подонок.

49

«Шевроле Корвэйр» – американский компактный автомобиль, выпускавшийся подразделением корпорации GM Chevrolet с 1960 по 1969 год.

50

Savage Model 99 – винтовка рычажного действия.

51

«Питтсбургские Сталевары» (англ. Pittsburgh Steelers) – профессиональный клуб американского футбола из города Питтсбург, штат Пенсильвания, США.

52

М-80 – петарда. Используется вооруженными силами США для имитации артиллерийского огня.

53

«Бэд бит» – ситуация, когда вы проигрываете с комбинацией карт, которая выглядела беспроигрышной.

54

Нож «боуи», иногда просто «боуи» – крупный нож (тесак) с характерной формой клинка, на обухе которого у острия выполнен скос, имеющий форму вогнутой дуги.

55

Колоратка, или римский воротник – элемент облачения священнослужителей, представляющий собой жесткий белый воротничок с подшитой к нему манишкой, застегивающийся сзади и надевающийся под сутану, или же белую вставку в воротничок-стойку обычной рубашки.

56

Специальный предмет, который некоторые католики носят по обету. Представляет собой два скрепленных шнурами прямоугольных куска материи или иного материала с религиозными изображениями или текстами.

57

«Стар Леджер» (англ. The Star-Ledger) – крупнейшая ежедневная газета штата Нью-Джерси, США.

58

Линотип – разновидность полиграфического оборудования, наборный печатный аппарат.

59

«Спутник-7» – советский венерианский зонд на ракетоносителе «Молния», 1964 года. Из-за неисправностей разгонного блока не смог отстыковаться и сгорел в атмосфере.

60

Каллиопа – паровой орган, использующий локомотивные или пароходные гудки.

61

Классический (балластный) грузовик американской компании Peterbilt Motors Company.

62

«Качественные мясные продукты Хэтфилда» (англ. Hatfield Quality Meats) – производственно-пищевая компания, специализирующаяся на производстве продуктов из мяса (преимущественно – из свинины). Базируется в городе Хэтфилд, Пенсильвания.

63

В соответствии со Сводом федеральных постановлений США, на Арлингтонском национальном кладбище в пригороде Вашингтона могут быть похоронены только участники войн и члены их семей, военные, проходившие службу в ВС США, военные в отставке, президенты, председатели Верховного суда, а также лица, имеющие высокие государственные награды.

64

«Дженга» (англ. Jenga) – настольная игра, в которой участники по очереди достают блоки из основания башни и кладут их наверх, делая башню все более высокой и все менее устойчивой.

65

ЧМТ – черепно-мозговая травма.

66

SIG Sauer P220 – пистолет, популярный среди охранных структур и полицейских ведомств США, а также среди бойцов специальных подразделений многих стран мира.

67

Glock 26 – самозарядный пистолет семейства «Глок», относящийся к классу компактных моделей, предназначенных для скрытого ношения в качестве как основного, так и запасного оружия.

68

Брэд Дуглас Пейсли (род. 1972) – американский кантри-исполнитель и автор песен, пик популярности которого пришелся на 2006–2010 годы.

69

Аэрозоль против насекомых.

70

Буффало Билл – прозвище Уильяма Фредерика Коди (1846–1917) – американского военного, охотника на бизонов и шоумена.

71

Финеас Тейлор Барнум (1810–1891) – американский шоумен, основатель цирка своего имени.

Content

Ночи живых мертвецов (сборник)

Благодарности

«Ночи живых мертвецов»: предисловие

Размышления странного ребенка в обветшалом кинотеатре: предисловие

Поворот мертвеца

Мертвая девушка по имени Сью

Явиться незамедлительно

В этой тихой земле

Последний и лучший день Джимми Джея Бакстера

Джон Доу

Убийство из милосердия

Орбитальный распад

Кривой зуб

Пылающие дни

На следующий день

Девочка на столе

Безумный денек в Уильямсоне

Оставайся на весь день

Страницы из блокнота, найденного в лесном домике

Холостой пробег

Одинокий стрелок

В прямом эфире с места происшествия

Мертвая звезда

Примечания