Александр Кердан

Суд офицерской чести (сборник)

© Кердан А.Б., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

* * *

Караул

Роман

Глава первая

1

– Печень трески… Горбуша в собственном соку… Слышь, Сань? – толкнул стоящего в первой шеренге Кравца его друг Юрка Захаров. – Ребята из семьдесят четвертого рассказывали: в выездном нажрались всего от пуза… Ты пробовал печень трески?

– Тише, Гейман услышит, – сквозь зубы осадил Кравец. На ужин был похожий на клейстер комок каши, который он есть не стал, а чай и кусок хлеба с маслом только разожгли тоску о человеческой еде.

– Так пробовал печень? – не унимался Юрка.

– Да пошёл ты со своей печенью!

– Отставить разговорчики в строю! – рявкнул старшина. – Ротя-а! Смирр-на! Равнение налево!

Из канцелярии вышел ротный Епифанцев, за низенький рост и визгливый голос прозванный Бабой Катей. Гейман, браво повернувшись на каблуках, отпечатал ему навстречу пять шагов:

– Товарищ капитан! Рота на вечернюю поверку построена! Разрешите начинать?

– Начинайте, – тоненько распорядился Баба Катя.

Раскрыв книгу вечерней поверки, старшина принялся выкрикивать фамилии курсантов.

Услышав свою, Кравец внутренне подобрался и выдохнул:

– Я!

– Головка от буя! – раздался сзади комментарий. «Мэсел выёживается!» – подумал Кравец о своем постоянном недруге Масленникове, показал ему за спиной кулак. И тут же снова принял строевую стойку. К шеренге отделения подошёл Баба Катя.

Известно: с Бабой Катей лучше не связываться. Не то он наморщит лоб, переходящий в яйцеобразную лысину, прищурит желтоватые глаза, плотно сожмёт и без того узкие губы и дискантом выпалит традиционное:

– Я вас, таварищ курсант, на гауптвахте згнаю! Там вы у меня узнаете, что такое настаящий афицер-палитработник!

Ну, сгноить – не сгноит, а кровушку попортит изрядно!

Второкурсник – существо беззащитное. Его начальник училища запросто отчислит. Это старшие курсанты ходят с гордо поднятыми головами. Они на третьем году – «под крылом» Главкома ВВС, а он народные деньги, затраченные на их обучение, на ветер выбрасывать не станет. Разве что действительно произойдёт громкое чепэ…

Младшим, чтобы навсегда распрощаться с училищем, и одной самоволки хватит, а то и просто нелюбви Бабы Кати. Напишет рапорт на имя комбата, и – поминай как звали…

Если же до отчисления дело не дойдёт, у Епифанцева много других рычагов воздействия на неугодного. Например, лишение увольнения. В город – не сержанты и не комсомольские активисты – ходят по очереди, раз или два в месяц. Именно на второй курс приходятся различные наряды: караулы, кухня, дежурство по автопарку… Из-за этого оказаться в городе, когда назначил свидание девушке или в кинотеатре идёт новый фильм, и так-то непросто. А уж если сержанты и старшина Гейман получат приказ ротного, то просидишь на Увале, в семи километрах от столицы Зауралья, до самого отпуска.

Но и в день начала отпуска ротный может устроить авральную уборку казармы. Тысячу шестьсот квадратных метров пола, впитавшего в себя несколько слоёв мастики и черноты от каблуков, надо до первозданной белизны выскоблить стёклышком. Кроме того, отмыть до блеска окна, стены, выдраить туалет… И при этом умудриться не опоздать на поезд, идущий в сторону дома…

Что и говорить! Ротный для курсанта – царь, бог и воинский начальник в одном лице. От него зависит всё (или почти всё) на ближайшие годы учебы, а то и на служебную перспективу. Именно командир роты пишет характеристику выпускнику. Она многое решает в распределении, особенно если ты – не генеральский сынок…

Впрочем, на втором году обучения мало кто задумывается о выпуске. «Приказано выжить!» – так в училище зовётся этот курс. Вот и выживают второкурсники по принципу: день прошёл – и хорошо! Протянуть бы все последующие так, чтобы не заработать наряд вне очереди, не лишиться положенных тебе благ и, отгуляв отпуск, перейти на третий курс, который именуется куда отрадней – «весёлые ребята».

Епифанцев, словно почувствовав мысли подчиненных, окинул правофланговых пронзительным взглядом снизу вверх, задержал его на Кравце:

– Таварищ Кравец, пачему у вас вид атсутствующий? Апять стишки в страю сачиняете? Сколька раз вам павтарять: строй места священнае! Тут вам не царскасельский лицей, а ваеннае училище!

Сзади сдержанно хохотнул Мэсел и тут же осёкся под взглядом ротного. А он, довольный своим остроумием, неторопливо зашагал к левому флангу, куда по мере чтения перемещался Гейман.

Когда ротный и старшина удалились на безопасное расстояние, Кравец снова услышал шёпот Захарова:

– Сань, а Сань! А ведь выездной караул – почище, чем фотокарточка у развёрнутого знамени… Почему его в перечень поощрений не включили?

– Тебя спросить забыли! – отмахнулся Кравец и тут же нарвался на «грубость»: теперь уже от непосредственного командира – сержанта Шалова:

– Курсант Кравец, ещё одно слово и…

– Товарищ сержант, чуть что, сразу Кравец! Я молчу…

– Поогрызайся мне!

Кравец надулся и стал мысленно повторять: «Я совершенно спокоен, я совершенно спокоен». Так их недавно учили на военной психологии управлять эмоциями.

Тем временем старшина закончил поверку и объявил:

– Слушай наряд на завтра!

«Если известие о выездном – не плод чьей-нибудь фантазии, то сейчас узнаем, кому повезло, – подумал Кравец. В отделении в состав выездных караулов приказом по училищу было отдано несколько человек. В том числе и он. – Попаду или нет?»

Сопровождение воинских грузов – целое событие. С позиции Бабы Кати, это, конечно, наряд. Нелёгкий и ответственный. А с точки зрения курсантов – тут прав Юрка Захаров – что-то похожее на поощрение: увольнение или небольшой отпуск, сулящий радостные приключения. Пускай и с автоматом за плечами, но на неделю, а то и на две ты ускользаешь из-под опеки Бабы Кати. Питаешься не баландой, а вполне сносным сухпайком, в котором и тушёнка, и сгущёнка, и рыбные консервы, каких ни в одном курганском магазине не купишь…

Вообще-то зачитывание нарядов всегда напоминало Кравцу сцену из фильма «Операция Ы», когда начальник вытрезвителя отправлял своих подопечных на разные работы: «На стройку – два человека. На мясокомбинат – заявок не поступило…» – с той только разницей, что в кино распределялись по объектам алкоголики и тунеядцы, а здесь – будущие политработники.

Вполуха Кравец прослушал, кто пойдёт в наряд по учебному корпусу, кому предстоит дежурство по штабу училища, кто заступит дневальным по роте. Наконец прозвучало долгожданное:

– Выездной караул… – старшина, как нарочно, сделал долгую паузу, – будет снаряжён от семьдесят первого классного отделения.

«Ура!» – чуть не вырвалось у Кравца, но, боясь сглазить возможное счастье, он замер.

– Начальник караула – сержант Шалов.

– Я!

– Караульные: курсанты Захаров…

– Я!

– Масленников…

– Я!

– Кравец…

2

Космонавтов для полёта, так же как экипажи подводных лодок, отбирают по принципу психологической совместимости. Об этом Кравец однажды делал доклад на семинаре по партийно-политической работе. Сокращенно – ППР.

По какому принципу формировался их выездной караул, он объяснить не мог. Может быть, согласно аббревиатуре главного училищного предмета, которую местные остряки расшифровывали как Полная Потеря Рассудка… Иначе с какой стати выполнять «боевую задачу в мирное время» (так в Уставе гарнизонной и караульной службы определён караул) поручили людям, на дух не переносящим друг друга?

Взять сержанта Шалова. Его не любил даже подхалим Мэсел. Да и за что любить въедливого младшего командира, бесконечно делающего замечания, сующего нос в каждую прикроватную тумбочку и, что самое обидное, постоянно доносящего на своих подчинённых Бабе Кате?

– Ну и гад этот Шалов, – перешёптывались курсанты. – Так ж… рвёт, как будто по выпуску лишнюю звёздочку на погоны получит!

И то верно. Было бы дело в войсках, где сержант, как правило, старшего призыва: «дед» или «дембель». Ему, как говорится, с молодыми солдатами детей не крестить. Он отыгрывается на них за собственные унижения, перенесённые в начале службы. Но в военном училище младший командир – это тоже курсант. И выпустится он таким же лейтенантом, как и те, кем помыкал, нося сержантские лычки. Потому-то, если ведёт он себя не по-товарищески, сам собой напрашивается вывод, что повинно в этом не служебное рвение, а натура.

Сергей Нуратдинович Шалов (сказалась ли кровь «гордого кабардинского народа» или родство с генералом, занимающим пост в Министерстве обороны) смотрел на всех свысока. В отличие от других сержантов требовал к себе обращения только на «вы» и по воинскому званию. Сам же с курсантами в выраженьях не стеснялся.

Бывают люди, у которых даже положительные качества превращаются в недостатки. То же было и с Шаловым. Он отлично владел английским. На занятиях по иностранному языку получал одни пятерки, но консультировать сослуживцев отказывался. Шалов никогда не расставался со словарём и то и дело вставлял в свою речь английские словечки, подчёркивая, что готовится к карьере военного дипломата. Впрочем, свои дипломатические способности он проявлял только в присутствии ротного или преподавателей. Перед ними изображал из себя блюстителя уставных норм, надевал маску заботливого и доброго командира.

Двуличие Шалова больше всего и раздражало Кравца. Однажды он сочинил что-то вроде эпиграммы. Текст был незамысловатым:

Шалов, наш сержант, с пелёнок

Был по всем статьям подонок.

Он в строю на нас рычит,

Ну а за спиной стучит…

К эпиграмме прилагался шарж, на котором Шалов изображён был в чём мама родила. Причём его мужское достоинство представлялось в виде молота, которым он колотил в дверь с табличкой «Канцелярия роты». Из-за двери с испуганным лицом выглядывал некто, очень похожий на капитана Епифанцева.

Кравец прочитал эпиграмму и показал рисунок Юрке Захарову. Тот сначала покатился со смеху, а потом предостерёг:

– Порви! Попадёт в руки к комоду[1] – загремишь под фанфары…

И накаркал!

Кто хотя бы раз познал муки творчества, поймёт, как трудно автору уничтожить своё детище. Хочется поделиться содеянным с окружающими, услышать одобрительные отзывы, погреться в лучах славы… Кравец, не послушал Юрку, показал шарж ещё нескольким курсантам из своего отделения. Окрылённый их восторгами, решил сохранить рисунок на память. Спрятал его в святая святых – конспектах произведений Владимира Ильича Ленина. Надеялся: здесь шарж никто не обнаружит. Потом забыл о нём. Конспекты дал переписать кому-то из однокурсников. Тот ещё кому-то…

Кравца вызвали в канцелярию неожиданно, перед самым отбоем. Пока он шёл мимо товарищей, расправляющих кровати, судорожно перебирал в уме поводы, по которым мог понадобиться ротному. Никаких провинностей за собой не припомнил.

В кабинете находились Епифанцев и Шалов. Сержант стоял у стены, а ротный нервно прохаживался от стола к двери.

– Товарищ капитан, курсант Кравец по вашему приказанию…

– Чта эта? – Епифанцев, как фокусник, извлёк откуда-то тетрадный листок и сунул под нос Кравцу. Тот с ужасом узнал свой шарж.

– Чта эта? – повторил командир роты. – Я вас спрашиваю, таварищ курсант?

– Шутка… – выдавил Кравец. – Просто шутка, товарищ капитан…

Баба Катя стал пунцовым: нос, лысина, белки глаз. Казалось, даже просвет на погонах ротного из голубого, как положено в авиации, сделался бордовым, точно у вэвэшника.

– Шутка! Да ты… Как пасмел издеваться над сваим камандирам? – переходя на «ты», взвизгнул он.

– Это подрыв единоначалия… – поддакнул Шалов.

– Я ничего не подрывал… – попытался оправдаться Кравец.

– Ма-алчать! – голос ротного стал ещё пронзительней. – Я тебя…

Капитан минут десять орал, всё больше заводясь от собственного крика. Он то подскакивал к Кравцу, потрясая кулачками, то отпрыгивал в сторону и топотал хромовыми сапожками, сшитыми на заказ и вызывающими зависть у всей роты отглаженными, блестящими голенищами. Но сейчас Кравцу было не до любования капитанскими хромочами.

Под шквалом упрёков и угроз он стоял – руки по швам, тупо уставясь в одну точку: «Точно, “губы” не миновать… А то и отчислят…»

Взрыв командирского гнева закончился непредсказуемо.

– Таварищ Шалов, я решил назначить курсанта Кравца редактарам ротнай сатирическай стенгазеты. – Баба Катя ещё раз, словно любуясь, взглянул на злополучный рисунок и спрятал его в сейф. Повернул ключ в замке и подвёл резюме: – Картинку я сахраню для истории, а этат Кукрыникса пускай сваи таланты упатребит на переваспитание нарушителей воинскай дисциплины…

Шалов попытался возразить:

– Товарищ капитан, но…

Ротный никаких «но» не терпел:

– А вы, чта, таварищ сержант, сразу хатели атличника учебы на гауптвахту атправить? За наличие чувства юмара? Вы знаете, чта классики марксизма-ленинизма гаварят: главнае – не наказание, а убеждение…

– Так точно, – нехотя согласился Шалов.

– Ладна, идите, – отпустил подчиненных капитан, напоследок произнеся фразу, которая в отношении Кравца стала крылатой. – Запомните, курсант, здесь вам не лицей!

Когда вышли из канцелярии, Шалов процедил сквозь зубы:

– Зря радуешься, бэби… Не надейся, легко не отделаешься…

С той поры и стал Кравец у командира отделения чем-то вроде мальчика для битья. Как только подвернётся наряд или грязная работа, не ходи к гадалке, отправит Кравца. Или за якобы несвежий подворотничок и плохо надраенные сапоги лишит увольнения. Но что хуже всего – перед строем отделения начнёт отчитывать: мол, отличник, а дисциплину нарушает – на самоподготовке художественную литературу читает, на построения опаздывает… А как тут не опаздывать, если из-за бесконечных нарядов всегда спать хочется? Ну, вздремнул Кравец пару раз за партой, не услышал команды… А вот книжки – совсем другое дело. Он читает их только потому, что все задания уже выполнил. Не играть же в карты, как остальные, не считать ворон за окном, мечтая о грядущем отпуске? Но разве всё это объяснишь тому, у кого ты, как бельмо в глазу? Шалов даже собрание комсомольской группы организовал с повесткой: «О поведении комсомольца Кравца». Оно было разыграно как по нотам. Шалов сделал доклад. С критикой в адрес Кравца выступили трое курсантов, явно подготовленные командиром отделения. Особенно старался Мэсел.

О его роли в истории с шаржем Кравец узнал случайно. Мэсел сам проговорился, когда они раскапывали аварийную теплотрассу.

Кравец давно заметил, что у коммунальных трубопроводов существует свой закон: аварии случаются всегда в непогоду. Вот и этот прорыв теплотрассы пришёлся на промозглый октябрьский день. Отделение подняли по тревоге прямо с самоподготовки, а завтра ожидалась контрольная по высшей математике!

В разрытой накануне траншее грязь чавкала под ногами. Дождило. Все перемазались, как черти, и промокли, словно водяные. Но самое противное: в напарники Кравцу достался Мэсел!.. Вместо того чтобы поскорей сделать то, что им поручили, он постоянно устраивал перекуры или просто стоял, опершись на лопату. На замечание отпарировал:

– Хочу и курю. Это тебе, Кравец, надо стараться… Ты же на крючке у Бабы Кати висишь со своими рисуночками…

– А ты откуда знаешь про шарж? – вскинулся Кравец.

– А? На комсомольском собрании говорили…

– Врёшь! Про это не говорили… А если ты о рисунке знаешь, то… ты и заложил меня Шалову!

– Нужно мне тебя закладывать… Это он мне рассказал, как тебя Баба Катя выдрал!

– Опять врёшь! Не станет Шалов рассказывать, как опарафинился!

– Ну, хотя бы и так! Только называется это, Кравец, по-другому. Не «заложил», а «доложил»! Имею право… Что, по-твоему, настоящий комсомолец должен терпеть, когда рядом с ним порнографию распространяют? А воинская честь? Я, как и положено по уставу, до-ло-жил своему непосредственному командиру… Скажи лучше спасибо, что прямо в парткомиссию твои картинки не попали!

Упоминание об училищной парткомиссии, секретарём которой был родной дядя Мэсела, окончательно вывело Кравца из себя:

– Ну и сволочь ты, Мэсел! – Он отбросил лопату и шагнул к недругу.

Обычно трусливый, Мэсел тут не сдрейфил. Обложил Кравца матом и вкатил ему такую оплеуху – аж искры из глаз посыпались. Кравец устоял на ногах и ответил прямым ударом. Мэсел опрокинулся на спину, но тут же вскочил и, оскалившись, как самурай, бросился на Кравца с лопатой в руке. Ударить не успел или побоялся – их оттащили друг от друга.

– Кравец, за драку будешь отвечать по полной программе… – сразу нашёл виновного Шалов. – Я тебе устрою экскурсию на кичу!

Однако обещание своё он не выполнил – всех троих назначили в выездной караул. Одна радость – туда же попал и Захаров.

– Слушай, Юрка, – спросил Кравец после поверки, – ты что-нибудь понимаешь? Почему Шалов взял нас в выездной? Он же нас терпеть не может… Меня, по крайней мере…

– Шут его знает, Сань, чё ему на ум взбрело?.. Может, и не он составлял караул…

– А кто тогда?

3

Инструктаж Епифанцев начал высокопарно:

– Таварищи курсанты! Вам даверена высокая честь – паехать в выездной караул. Этай чести вы удастоены как пабедители сациалистическава саревнавания в честь истарическава двадцать пятава съезда КаПаэСэС. Вы учитесь без троек и патаму, надеюсь, справитесь с паставленнай задачей…

Кравец чуть было не заорал: «Слава КПСС!», да вовремя сдержался – руководящую и направляющую силу советского общества в стенах училища всуе поминать было не принято. Да и как иначе? Коммунистическая партия Советского Союза – альма-матер всех политических училищ. В январе 1967 года ЦК партии принял постановление «О мерах по улучшению партийно-политической работы в Советской Армии и Военно-Морском Флоте», по которому и был создан институт ротных политработников, открыто несколько военных училищ, в том числе и Курганское высшее военно-политическое авиационное. Оно же – КВАПУ.

Правда, ещё одно обстоятельство удержало Кравца от готовой сорваться с языка здравицы. В седьмой роте, вопреки расхожему анекдоту, что «Слава КПСС» – вообще не человек, был курсант с таким именем и фамилией. Ненец по национальности.

В училище ежегодно принимали представителей разных народов СССР. В роте были украинцы, белорусы, азербайджанец, грузин, узбек, гагауз… Словом, весь интернационал – налицо. Кроме немцев и евреев. Последних, по какому-то негласному распоряжению, в училище не брали.

Слава Капээсэс (именно так в военном билете и было записано) отличался от остальных не только фамилией, но и каким-то необыкновенным трудолюбием. Большую часть времени он, кривоногий и невзрачный, проводил в подвале казармы, где была устроена слесарно-столярная мастерская. Слава всегда что-то строгал, пилил, сверлил. Ни на какие построения он не являлся. Даже в столовую приходил самостоятельно, а не с ротой. В казарму поднимался только перед отбоем. Книг никогда не читал, конспекты не переписывал. Как он сдавал экзамены и зачёты, для однокурсников так и осталось тайной. Наверное, ему просто ставили тройки за происхождение и «золотые руки». Но забавнее всего, как Слава ездил в отпуск. Его отец-оленевод постоянно кочевал где-то за полярным кругом.

– Кагда вернетесь, Капээсэс? – строго спрашивал Славу ротный.

– Когада пурга кончица, однако, – невозмутимо ронял тот.

Точно. Все остальные курсанты, прибыв в положенный срок, успевали проучиться уже добрую половину следующего семестра, а Слава только появлялся в училище, всё такой же невозмутимый.

– Самалета не летал… – докладывал он Бабе Кате. И Славе всё прощалось.

– Слава, а почему у тебя фамилия такая необычная? – как-то поинтересовался Кравец.

– Зачем необычная? – удивился Капээсэс. – Кароший фамилия. Отец давал. Он у меня – б-а-альшой коммунист, однако. Главный в совхозе… – Слава надолго замолчал, потом сказал совсем неожиданное: – Сам отец другой фамилия имел.

– Какой? – Кравец невольно перешёл на ломаный язык.

– Олесов.

– Как же так: отец – Олесов, а ты – Капээсэс?

– Разве неможно? – снова удивился Слава.

– У русских так не принято…

– Плохо…

– Отчего же плохо?

Слава внимательно посмотрел на Кравца: не подшучивает ли тот, и сказал с глубоким убеждением:

– Отец – главная в семье. Как захочет, так и правильно. Он в сельсовет меня записать приехал. Над сельсовет плакат висит: «Слава КПСС!» Отец обрадовался. Значит, Торум его сыну имя подарил…

– Торум это кто, председатель сельсовета?

Лицо Славы окаменело:

– Торум – это бог!

– Слава, ты же сказал, что твой отец – большой коммунист… Как же он может верить в Бога? – усомнился Кравец.

– Разве неможно? – изумление Капээсэс было таким неподдельным, что Кравец только рукой махнул: о чём разговаривать с дитём природы?..

Капээсэс вспомнился Кравцу неспроста. В этот самый момент Епифанцев, успевший уже рассказать, что можно и чего нельзя делать в выездном карауле, заговорил, как раз про Славу:

– Не забудьте атремантиравать ящик для баеприпасов. Курсанты из семьдесят четвертава раскалатили его в прошлом карауле… Как умудрились? Железный ведь… Капаэсэс я задание дал… Всё нада сделать сегодня. Выезд завтра в семь тридцать от штаба училища. Ясна?

– Так точно, – за всех ответил Шалов.

– Харашо. А теперь распишитесь в журнале инструктажа… Каждый – напротив сваей фамилии.

– Для чего расписываться-то? – шёпотом спросил Захаров у Кравца, пока Шалов ставил свою подпись в амбарной книге на столе у Бабы Кати.

– Ротный страхуется… Вдруг с нами что случится…

– Типун тебе на язык!

– Разгаворчики! – призвал к порядку Епифанцев.

После инструктажа Шалов отправился в штаб за караульной ведомостью и проездными документами. Захарова и Мэсела он послал с накладной за сухпайком. Кравцу, как тот и предполагал, поручил починку ящика.

– Потом, май дарлинг, пройдёшь на вещевой склад к прапорщику Нечитайло. Захаров и Масленников подойдут туда же. Получите полушубки и телогрейки. Ю андестенд? – Шалов был в приподнятом настроении.

– Понятно, – буркнул Кравец. Но, отойдя, улыбнулся: никакой Шалов не может отравить радость от предстоящего караула.

Так, улыбаясь, и зашёл в мастерскую.

– Зачем смиёсся? – поинтересовался Слава, отрываясь от работы. На верстаке лежал ящик, над замком которого он колдовал.

– Разве неможно?

– Можно. Только потом, однако. Когда снова в училисче приедешь…

– Я в приметы не верю.

– Ты стрелять умеешь? – неожиданно спросил Капээсэс.

– Умею. На стрельбах пятерку получил…

– А белка в глаз попадёшь? – хитро прищурился Слава.

– Не знаю.

– Плохо. В караула надо стрелять метка…

– А ты сам-то белке в глаз попадал?

– Попадал, однако…

– А в караул тебя не взяли! – отыгрался Кравец. – В общем, ты мне зубы не заговаривай, ящик чини, а то у меня дел по горло…

4

Полушубки были ослепительной белизны, не надёванные ни разу. Начальник склада прапорщик Нечитайло, выдавая их, запричитал:

– Загубитэ таку красу, бисовы дэти! Який командир зрозумив у караул таку нову вещ видаваты? Там жэ гряз, копот… Глядыте, хлопчики, вы ж мэни за них головой отвечайетэ!

– Ответим, товарищ прапорщик. Не беспокойтесь! – примеряя полушубок с серебристым мехом на отворотах, отозвался Захаров и крутанулся перед Кравцом. – Ну, как, Сань, идёт мне такой прикид?

– Хоть в кино снимай! В фильме «Морозко»…

– В роли Бабы-Яги… – тут же ввернул Мэсел.

– На эту роль ты уже кинопробы прошёл… – вступился за друга Кравец, но дальше тему развивать не стал. Ссориться не хотелось. Даже с Мэселом.

Полушубки действительно были загляденье.

– Почему нельзя прямо в них из училища поехать? – вслух стал размышлять Кравец, прикидывая, что в таком наряде было бы неплохо прошвырнуться по улицам Кургана: вдруг кто-то из знакомых встретится…

– Это караульная форма одежды, а не повседневная, – загубил мечты невесть откуда взявшийся Шалов. – Рашн коллорит… Он в деревне хорош да на посту. А в городе тебя первый же патруль сцапает…

– Так ведь тащить сколько… – тут же застонал Захаров. – Сухпай, боеприпасы, полушубки, телогрейки, автомат, подсумок… Так и пупок развяжется, товарищ сержант…

– Своя ноша рук не тянет! Ты, Захаров ещё не успел за ворота училища выйти, а уже ноешь. Вспомни, как в уставе сказано: военнослужащий обязан стойко переносить тяготы и невзгоды военной службы…

– Так то – тяготы. Они не в килограммах измеряются, а тут на каждого по два пуда придётся…

Утром, когда Шалов построил их, чтобы ещё раз проверить готовность снаряжения, оказалось, что ноши и впрямь больше, чем рук у караула. Четыре вещмешка, набитых до отказа. Сверху приторочены скрученные в скатку полушубки. Ящик с боеприпасами и документацией. Автоматы в чехлах да ещё две тяжеленные коробки с сухпайком. Телогрейки, не поместившиеся в вещмешки, курсанты вынуждены были надеть под шинели, отчего сразу приобрели мешковатый вид. Только сержант ухитрился впихнуть свою телогрейку в ящик для боеприпасов и теперь выгодно отличался от караульных. Его отутюженная шинель была перетянута офицерским ремнём, на котором красовалась кобура с пистолетом.

Это пижонство аукнулось Шалову, как только вышли из казармы и в сопровождении двух дневальных потащились к штабу. Ноябрьское утро выдалось морозным, и ветер пробирал насквозь. «Довыпендривался!» – злорадно подумал Кравец, заметив, как скукожился ещё минуту назад такой бравый комод. Даже в шинели с телогрейкой было совсем не жарко. Но холод не мог остудить азарт и предвкушение приключений. От Кравца не ускользнуло, с какой завистью смотрели на них, волокущих свои мешки и коробки, курсанты, чистившие заснеженный плац. «Скребите, ребята! Помните, что только труд превратит курсанта в человека!»

У штаба уже урчал дежурный Газ-66. За рулем – сержант из роты обеспечения. С ним рядом – помощник дежурного по училищу, лейтенант. Он дал знак: загружайтесь скорее. «Шалову опять не повезло: рассчитывал прокатиться в кабине… Так оно и было бы, если б дежурной машиной оказался ЗИЛок!» – ухмыльнулся Кравец и тут же получил нагоняй:

– Тебе что, особое приглашение надо? Чего сопли жуёшь!

Быстро закидали экипировку в кузов и устроились на откидных сиденьях.

– Кравец, старший по левому борту. Я по правому, – определил Шалов диспозицию и постучал по кабине. – Поехали!

В считаные минуты промелькнула главная аллея училища, домик КПП с заспанным дежурным. Справа потянулся зелёный забор. Потом его заслонила берёзовая роща. Замаячили четырехскатные крыши увальских домиков, засыпанные снегом. Вот и поворот на Звериноголовский тракт. Постамент с устремлённым в небо МиГом, на котором выведено красной краской: «Слава советским авиаторам!» И опять берёзы, сосны с двух сторон. Знакомый, много раз виденный из окна рейсового автобуса – «шестерки» – пейзаж. Сейчас, в сумеречном утреннем свете, он показался Кравцу иным. Более суровым и, как ни странно, более красивым. «Наверно, так виделись родные места уходящим на войну», – пришла мысль. Но развить её он не успел. «Газик» пошёл под гору и выкатился в степь. Она раскинулась до самого города, являя собой тот самый «оперативный простор», который, по словам Бабы Кати, не в силах преодолеть ни один самовольщик. Что и говорить, пять километров по снежному полю – расстояние немалое! Но смельчаки в роте всё-таки находились. Правда, Кравец не из их числа. Не из боязни, что не дойдёт до Кургана и замёрзнет в степи, как ямщик из народной песни, а скорее по идейным соображениям. Самоволка не вписывалась в его жизненные принципы, в понятие воинской чести. Хотя было бы ради кого, может, и рискнул бы… Особенно в белом нагольном полушубке, что нынче приторочен к вещмешку! «Этот бы полушубок да сейчас на плечи, а то во все щели свистит!»

Наконец добрались до дамбы. Переехали через замёрзший Тобол и очутились в Кургане. Областной центр уже проснулся. На остановках толпился рабочий люд. Было совсем светло, но уличные фонари ещё горели. «Обычное раздолбайство по формуле: всё вокруг советское, всё вокруг моё!» Притормозили на перекрестке у ЦУМа и, двигаясь дальше, собрали по пути все красные светофоры. Такие уютные летом, улицы Кургана сейчас были стылыми и навевали тоску: Ленина, Советская, Горького… Проехали городской парк. Напротив центрального входа, словно в насмешку, располагалось здание комендатуры – старинный двухэтажный особнячок из красного кирпича. Захаров и Кравец переглянулись. Резиденция коменданта им была памятна по-своему…

Ещё на первом курсе, в начале марта, они были назначены в патруль по городу. «Не считайте, что вам повезло! – предупредил Гейман. – Смотрите, оттуда прямая дорога на “кичман”»… Напоминание было излишним. Известно всем, что в лапы к Шурику попасть легко, вырваться из них трудно. Шурик, он же Мясо, он же майор Мисячкин, слыл в курсантской среде человеконенавистником и хамом. Был он таким по долгу службы или из-за трудного детства в послевоенном детдоме, неизвестно. Но лютовал страшно. Очутиться на «губе», независимо от числа нашивок на рукаве, было проще простого, тем паче когда целые сутки у него на глазах. Один вид Мисячкина вызывал отвращение. Красное, пористое лицо, нос, иссечённый сиреневыми прожилками, бесцветные глаза и скрипучий голос. Таким только детей пугать!

Прибыли Кравец и Захаров в комендатуру с легким мандражом. Не успели расположиться в комнате для патруля, как влетел комендант. Они вытянулись, не зная, чего ожидать.

– Так, значит, вы – новые патрульные, – глаза-буравчики просверлили их насквозь. – Первокурсники, значит… Хорошо… Так вот, товарищи курсанты, нам предстоит ответственная задача, – Мисячкин сделал ударение на слове «ответственная», – задержание неизвестного. Поступила информация: на железнодорожном вокзале находится подозрительный человек в полувоенной форме. Слушай боевой приказ! Сейчас отправляемся на вокзал. Будем действовать так: я подойду к субъекту с фронта и спрошу документы, а вы, значит, зайдёте с флангов и будете внимательно следить за его руками. В случае неадекватного поведения, хватайте и держите, пока не прикажу отпустить! Уразумели? – совсем не по-военному спросил он.

– Так точно, товарищ майор!

Неизвестный субъект оказался крупным мужчиной лет сорока пяти. Он сидел за столиком в привокзальном кафе, не снимая парадной шинели с погонами подполковника. Из-под полы выглядывали цивильные брюки. На голове незнакомца была шапка из какого-то дорогого меха. На столике стояли бутылка армянского коньяка и тарелка с тонко нарезанным лимоном. При взгляде на лимон у Кравца свело скулы.

– Предъявите ваши документы! – строго потребовал Мисячкин, выставив левую руку с повязкой «Офицерский патруль».

– Па-жал-ста, – незнакомец окинул майора внимательным взглядом и полез во внутренний карман. Курсанты напряглись. Но ничего страшного не случилось. Незнакомец предъявил Мисячкину удостоверение в красном переплёте.

Комендант долго вертел его в руках.

– Вам придётся проехать в комендатуру для уточнения некоторых деталей.

Незнакомец медленно встал. Только тут Кравец увидел, какой он громадный – выше его на две головы, не говоря уже о коренастом Захарове. Между тем задержанный не оказал им никакого сопротивления и спокойно прошёл к «уазику» коменданта. Они следовали по пятам и являли, наверное, довольно забавную картину – этакие лилипуты, конвоирующие Гулливера. В эти минуты Кравец страха вроде бы не испытывал. Страх возник позднее, когда в комендатуре Мисячкин, наставив на незнакомца пистолет, предложил предъявить содержимое карманов. Среди вещей незнакомца оказались ТТ с полной обоймой и пачка двадцатипятирублевок. Держа неизвестного на мушке, комендант позвонил дежурному по КГБ области. Вскоре к комендатуре подкатила чёрная «Волга». Из неё вышли четверо в штатском. Они увезли задержанного. Кто он такой, так и осталось загадкой.

– Наверное, Юрка, мы поймали шпиона… – предположил Кравец, когда они вернулись в роту.

– Станет тебе шпион с «тэтэшкой» расхаживать! У шпионов небось «пушки» поновей будут…

– Ну, тогда это – матёрый бандит. Видел, какая рожа?

– Ну, рожа… Хотя, был бы он бандит, мы бы с тобой сейчас здесь не сидели… У него кулачищи, как у меня голова… – Захаров сделал страшное лицо и неожиданно предположил: – Я так скажу, Сань, если этот, в форме подполковника, – важная птица, нас к награде представят. К государственной!

– Ты загнул, к «государственной»… Считай, мы и так с тобой награждены: сутки возле Шурика пробыли и не на «губе»!

Мисячкин, и верно, за время дежурства к ним не придирался, а в конце наряда даже пообещал походатайствовать о поощрении. Слова своего, правда, не сдержал. Но происшествие в патруле запомнилось надолго. Оно ещё больше сблизило Кравца и Захарова. Не зря говорят, что испытания укрепляют дружбу.

5

Приключения, о которых мечталось в КВАПУ, начались сразу же – на курганском вокзале.

Поклажу выгрузили и по частям перетащили в зал ожидания. Шалов отправился за билетами. Поскольку воинской кассы на вокзале не было, процесс покупки обещал затянуться.

Кравец осмотрелся.

Зал был забит до отказа и поражал разнообразием пассажиров. Почтенные семейства: муж, жена, дети. Путешественники-одиночки, в основном мужчины средних лет или старушки с сетками, вязаными кошёлками и дерматиновыми сумками. Сновали туда-сюда какие-то тёмные личности. Милиционеры прохаживались с безразличным видом. Военных людей, кроме их караула, не было. Да и откуда им взяться, если во всём Кургане воинских организаций – только училище да военкомат…

У Кравца сами собой сложились строчки:

На вокзале суета людская,

Люди честные и люди разные,

Пробираются в толпе, толкаясь…

Дальше ничего не приходило на ум. Кравец хотел записать родившееся, но для этого надо было лезть в вещмешок за заветным блокнотом и авторучкой. На глазах Мэсела делать этого не хотелось – опять начнёт ехидничать.

Кравец снова оглядел людское скопище. Его внимание привлекла одна бродяжка. Таких зовут «синявками». Она уселась на цементный пол прямо напротив курсантов. Достала из сетки чекушку, заткнутую обрывком газеты, и алюминиевую миску, такую же, как в училищной столовой. Зубами вытащила затычку. Перелила содержимое «мерзавчика» в чашку и накрошила туда серого хлеба. Потом размешала спиртовую тюрю ложкой и неторопливо принялась хлебать, поводя вокруг мутными глазами, причмокивая и громко икая.

Кравца передёрнуло: «Откуда берутся такие? Неужели и эта старуха – тоже советский народ?..» Он испугался собственной крамолы и постарался найти какое-то внятное объяснение увиденному: «Может, она и есть один из тех буржуазных пережитков, о которых нам говорили на научном коммунизме?.. Пережитки эти не изжиты, с ними надо бороться!» Его осенило: «Наверное, у неё родители были пьяницы… И не нашлось рядом настоящего человека, который помог бы отыскать правильную дорогу в жизни… Для того и нужны коммунисты, чтобы помогать таким, как она… Но как помогать? Дать ей денег? Так она потратит их на новую бутылку… Да и не видно что-то желающих помочь… Хотя, наверное, среди тех, кто в зале, есть и коммунисты, и комсомольцы… Мы, например… Да, как-то трудно представить себя в роли спасителя этой грязной, вонючей… Язык не поворачивается сказать – женщины…»

Кравец почувствовал, что его замутило.

– Я ненадолго… – сказал он Захарову, передал ему автомат и вышел из зала.

Туалет размещался в подвале. Туда вели плохо освещенные ступени. «Как будто в наш подвал…»

Кравец рос у матери-инвалида один, без отца. С семи лет на нём была заготовка дров. У них в квартире стоял титан, который топился два раза в неделю. Для него и требовались дрова.

Подвал в доме пользовался дурной славой. Там постоянно околачивались пьяные мужики и хулиганы-подростки. Каждый поход требовал от Кравца изрядного мужества. Однажды его сильно напугал бродяга, внезапно вышедший из неосвещённого угла. Он широко расставил руки, словно хотел его схватить. Кравец увернулся и убежал. После этого случая он ходил в подвал с топором на изготовку.

Вот и сейчас Кравец невольно нащупал на боку штык-нож в пластмассовых ножнах.

Едва он открыл дверь туалета, как услышал крик:

– За-ре-за-ли! Ка-ра-ул!

Мимо него по лестнице наверх метнулся мрачный тип.

Кравец растерялся: бежать следом или посмотреть, что случилось в туалете?

Очередной крик заставил его шагнуть в туалет.

Там он увидел плюгавенького мужика, присевшего у стены с писсуарами. Мужик был без пальто. Двумя руками в синих наколках он зажимал бок. По его замызганной рубахе расползалось багряное пятно.

– Кюрсантик, родимай! – просипел он. – Подь сюда…

Кравец опасливо приблизился. Мужичок разжал руки и обнажил резаную рану, из которой толчками выхлёстывала кровь. Кравец невольно попятился.

Мужик взмолился:

– Кюрсантик, постой! Уважь, посци на рану…

– Зач-чем?

– Чтоб за-ра-же-ния не бы-ло!

– Нет-нет, я не могу… Вы подождите, я сейчас… Я доктора… – Кравец бросился к выходу.

– Не надо док-то-ра! – взвыл раненый.

Но Кравец уже бежал наверх, перескакивая через ступени.

Когда он с фельдшером из медпункта и дежурным милиционером вернулся в туалет, там уже никого не было. Только тёмная лужа в углу говорила, что резаный мужик ему не привиделся.

– Шпана вокзальная разборки устраивает, – констатировал старшина. – Ну, что, будем составлять протокол или ты ничего не видел?

– Мне некогда составлять протокол, я в карауле…

– Ну, веди к своему начальнику!

Шалов уже рвал и метал:

– Где тебя носит, Кравец? Мы же на поезд опоздаем… Что он натворил, товарищ старшина?

– Не натворил, но является свидетелем преступления…

– Свидетелем… У нас поезд отправляется через десять минут да ещё куча вещей!

– Да я и не настаиваю, – старшине самому, как видно, не хотелось «вешать» на своё дежурство «палку» – трудно раскрываемое преступление. – Как твой подчинённый скажет…

– Ну, что, Кравец, говори… – Шалов всем видом показывал, что альтернативы нет.

– Можно мы не станем составлять протокол? – Кравец был противен самому себе.

– Ладно, валяйте! Счастливого караула! – козырнул старшина.

– Тебя, Кравец, ни на минуту нельзя оставить! Вечно ты во что-то влипаешь! – сказал Шалов. – Бери вещмешок и живо на платформу!

– А куда мы едем, товарищ сержант? – До последнего момента адресом их командировки был некий «почтовый ящик» с четырехзначным номером. Но что это за «ящик» и где он располагается, Шалов важно называл «военной тайной». Он и сейчас продолжил гнуть своё:

– Много будешь знать – скоро состаришься.

Но шила-то в мешке не утаишь.

– Груз будем получать в Копейске, – шепнул Кравцу Захаров. – Я видел в билете у Шалова… Это же рядом с твоим домом!

– Чего же он нам не говорит?

– Боится, чтобы ты в самоволку не рванул!

От Копейска до Колгино и в самом деле было всего пятнадцать километров! На душе у Кравца посветлело. Забрезжила надежда – вдруг удастся оказаться дома хотя бы на минуту!

В поезде Шалов неожиданно сделался благодушным:

– Мы все – теперь одна команда. Надо держаться друг друга: вы за меня, а я за вас!

«За такого подержишься…» – переглянулись Кравец и Захаров. Только Мэсел поддакнул комоду:

– Так точно, товарищ сержант. Можете на нас рассчитывать!

«Кого же он мне напоминает? – подумал Кравец. – Ах да! Шакала из мультфильма о Маугли… Что ж, хотя мы и одна команда, но, вопреки тому же мультику, кровь у нас разная…»

До номерного завода добрались, когда уже надвинулись сумерки. Разместив курсантов и багаж в комнате для охраны, Шалов пошёл в заводоуправление.

– В военную приёмку, – с видом знатока пояснил Мэсел. Кравец его не слушал. Он вернулся к мыслям о близком доме, о маме.

В комнате было жарко. Разморённый, Кравец незаметно задремал. Следом за ним все остальные.

– Рот-тя, подъём! – разбудил их Шалов, передразнивая старшину роты Геймана. Они заученно вскочили с мест.

– Я же предупреждал: сразу всем спать нельзя! – нравоучительно заметил сержант. – Кто-то один должен бодрствовать, следить за оружием! Ю андестенд?

– Понятно…

– Ол райт! Значит, так. Груз нам подадут в теплушках к заводскому тупику через три часа. Не раньше! Сейчас пойдём в заводскую столовую. Я договорился, нас покормят. Потом будем ждать погрузки… Ну, что ты на меня так смотришь, Кравец? Домой хочешь? Да тебя же одного отпустить никуда нельзя… Ты же – настоящее ходячее происшествие…

– Товарищ сержант, а вы отпустите меня не одного, а с Захаровым… – с разгоревшейся надеждой попросил Кравец. – Тут же рядом. Мы тачку возьмём и одним махом туда и обратно… У нас, в Колгино, никаких патрулей… А, товарищ сержант?

Шалов в этот вечер не походил на себя.

– Может, и правда отпустить… А водки привезёшь?

Кравец не сразу нашёлся с ответом.

– Постараюсь…

– Ну, смотри! И ты смотри, Захаров. Не только за собой, но и за ё фрэнд… Опоздаете, я с вас три шкуры спущу, – с добренькой улыбкой напутствовал Шалов. – Да, сдайте штык-ножи и про водку не забудьте! Здесь быть в двадцать ноль-ноль и ни минутой позже!

– Будем, товарищ сержант!

Ещё не веря в происходящее, они выбежали из проходной мимо вохровца, над головой которого висел старый, полуистёршийся лозунг: «Товарищи рабочие, инженеры и техники! Строго храните государственную тайну!» Кравец успел заметить, что стрелки на часах над дверью показывали половину шестого: «Успеем!» По протоптанной тропинке припустили вдоль забора, сверху опутанного колючей проволокой. Им повезло. В последний момент заскочили в отходивший автобус, который довёз их до автовокзала. Там удачно поймали такси. Молодой чернявый водитель за пятёрку – месячная «стипендия» второкурсника – согласился «пулей» домчать их до Колгино и подождать полчаса, если оставят денежный залог, равный стоимости обратной дороги. «Какой разговор! Получишь, только дождись!»

Старенькая, постанывающая на ухабах «Волга», невзирая на возраст, резво взяла старт. Вскоре слева замаячили отвалы угольного разреза, как пояснил Кравец Захарову, самого глубокого на континенте. Даже во тьме были различимы берёзки, выросшие на старой насыпи. Новая – голой громадой высилась за ней, как настоящая, а не рукотворная гора…

Вот и бронзовый шахтёр с отбойным молотком на плече у въезда в пригород. Извилистые улочки поселка Тимофеевки. Бассейн. Двухэтажный вокзал и, разделённая яблоневой аллеей улица Ленина. Парикмахерская. Книжный магазин. Ресторан «Урал». А вот и родной дом.

Как на крыльях, взлетели на третий этаж. Кравец позвонил и прислушался. Сердце стучало гулко. «Да нет же, это мамина палочка стучит о пол…»

– Кто там? – спросил из-за двери родной голос.

– Это я, мама, открой!

Глава вторая

1

Телеграмму подполковнику Кравцу вручили ранним утром. Дежурный по мотострелковому полку, где Кравец служил заместителем командира по воспитательной работе, вместо обычного доклада о положении дел торопливо сунул ему телеграфный бланк.

«Срочно приезжай воскл знак мама тяжёлом состоянии тчк Анна Якимовна», – прочитал Кравец сообщение, которое уже несколько лет боялся получить. Поначалу он не обратил внимания, что телеграмма пришла на адрес войсковой части, а не домой, что на бланке нет необходимой в таких случаях подписи врача, заверенной на почтамте.

На это сразу же указал ему командир полка полковник Смолин, к которому обратился Кравец.

– Всё понимаю, комиссар, – так, по старинке, Смолин обращался к своему заму, – понимаю, но официально, в отпуск по семейным обстоятельствам, отпустить не могу. Тут буча какая-то закручивается. Сегодня в четырнадцать ноль-ноль комдив собирает весь офицерский состав. Что будет на совещании, пока даже мне неизвестно. А ты знаешь, какие у меня в дивизии «уши»…

Кравец кивнул, мол, помнит, что супруга командира работает в секретной части. Благодаря ей в полку раньше соседей узнают обо всём, что планирует командование.

– Как мне поступить, Сергей Владимирович?

– Ну, что ты вопросы задаёшь, ёкарный бабай, как будто первый год в армии… Иди к начмеду. Я позвоню, чтобы сварганил тебе освобождение денька на три. У тебя же мать где-то под Челябинском – успеешь обернуться. Ну а если, не дай бог, что-то серьёзное с ней, дашь телеграмму на моё имя по всей форме…

– Спасибо, командир, – поблагодарил Кравец, а про себя подумал, что, наверное, серьёзней не бывает, иначе Анна Якимовна, мамина соседка и его бывшая учительница, вызывать бы не стала.

Смолин приобнял заместителя за плечи:

– Ну что ты, Саня: мать – это святое! Возьми мой уазик. Заедешь домой, соберёшь чемодан – и на автовокзал…

Домой Кравец заезжать не стал. С Тамарой он уже давно находился в состоянии «холодной войны», да и новость о болезни свекрови вряд ли произвела бы на жену впечатление. С его матерью она отношений не поддерживала. А отсутствие дома самого Кравца из-за частых командировок и ставших традиционными задержек на службе жена просто не заметит.

Всё необходимое для поездки было под рукой. Бритвенные принадлежности, полотенце, мыло и зубную щётку он извлёк из тревожного чемодана, хранившегося в кабинете. Денег перехватил у начфина. Уже год как денежное содержание выплачивалось нерегулярно и с задержкой на несколько месяцев, но у полкового финансиста денежки водились.

– С первой получки отдам, – пообещал Кравец.

– Ого, когда она ещё будет… – хмыкнул начфин и тут же спохватился: – Да вы не беспокойтесь, Александр Викторович: когда сможете, тогда и отдадите…

Всю дорогу от Екатеринбурга до Челябинска, поёживаясь в стылом «Икарусе» и потом, в колгинском ЛиАЗе, Кравец думал о матери, вспоминал последний приезд к ней.

Уже несколько лет мать, которую он, любя, называл по имени и отчеству – Ниной Ивановной, едва передвигалась по своей хрущёвке, во двор выходила только с помощью соседей, и то всё реже и реже. В больницу, невзирая на уговоры, ложиться наотрез отказывалась. Говорила, что её «болячки» – дело возрастное и никакие врачи тут не помогут.

Кравец всё же привёз к ней доктора из гарнизонной поликлиники. Он после осмотра сказал:

– Ваша матушка, подполковник, нуждается в постоянном уходе… С её хворями одной жить нельзя…

– Не знаю, что делать. Ко мне она ехать не хочет, мол, старое дерево на другое место не пересаживают. А для перевода к ней поближе нужно заключение ВВК[2]…

– Будет вам заключение, – пообещал врач и не обманул.

Через пару месяцев в отдел кадров управления по воспитательной работе округа такое заключение поступило. В нём значилось, что по состоянию здоровья матери подполковник Кравец А.В. должен быть переведён для дальнейшего прохождения службы в город Челябинск. Знакомый кадровик заверял Кравца, что перевод состоится в ближайшие месяцы. Однако прошёл год, а никаких перемен в службе не произошло. Кравец снова написал рапорт. Потом ещё и ещё… Ответа ни на один из них так и не получил.

– Дай взятку… – посоветовали ему. – Сейчас без этого ничего не добьёшься…

– Никогда на лапу не давал и тут не стану!

– Тогда перевода не жди…

– Почему? Мне же по закону положено…

– Какие теперь законы? Лучше обратись прямо к начальнику управления. Он ведь твой давний знакомый!

Кравец покачал головой: «Просить не буду!»

Конечно, он использовал любую возможность, чтобы заглянуть к матери. Едет ли в командировку, возвращается ли с учений… Благо от места службы до родного дома – всего двести пятьдесят километров. А от окружного полигона – и того ближе.

Последний раз он видел мать месяц назад. Ничего не предвещало резкого ухудшения её здоровья. Нина Ивановна, как всегда, улыбалась, шутила. У неё такая манера: не сосредоточиваться на своих болезнях, будто бы их и нет вовсе. Только взгляд был не такой, как обычно, а тревожный, пристальный. Или, может быть, это сейчас так припомнилось ему…

Говорят, что люди должны чувствовать, когда близким плохо. Может, это и так. А вот Кравец ничего не почувствовал. Наверное, слишком был занят разборками с Тамарой, служебными делами… Теперь корил себя за это и мрачнел всё больше.

В дверях маминой квартиры торчала записка: «Ключ у меня» – и подпись соседки.

Когда на его звонок Анна Якимовна открыла дверь, сердце у Кравца сжалось: неужели опоздал?..

– Нину Ивановну вчера на скорой увезли. Она в реанимации, я узнавала: у неё инсульт, – скороговоркой сообщила соседка и, заметив порывистое движение Кравца, удержала: – Куда ты, Сашенька? Сейчас не пустят. Утром вместе пойдём…

2

Два эскадрона несутся навстречу друг другу. Мёрзлые комья со звоном летят из-под копыт. Хрипят кони. Пена с боков летит клоками. Перекошены криком и ненавистью лица всадников. Над одной лавой трещит и мечется красный флаг, над другой – бело-зелёный, колчаковский.

Сшиблись. Зазвенела сталь. Обагрился снег. Ржут кони, вертятся. Кричат раненые. Матерятся пока что уцелевшие. Вдруг двое, сойдясь в сече, встали на стременах, застыли на миг, почти одновременно выдохнули:

– А-а!

– О-о!

– Ванька!

– Антон!

– Яд-рить тя в корень!

– Братка!

Соскочили со стремян. Обнялись. Тяжело отстранились.

– Ты с голопузыми? Какого рожна?

– А ты с мироедами?

– Ты ж офицер! Присягу давал!

– Кому? Царю? Так нет больше царя! Расстреляли…

– При чём тут царь? Ты России присягал… Присяга дважды не даётся!

– А я России и не изменял! Как служил ей, так и служу…

– Ты-то, может, и служишь, а вот внук твой…

– Какой внук, Антон? У меня дочке всего три года!

– Как это «какой»? Сашка… Он-то своей присяге точно изменил! – сказал Антон, и… Кравец проснулся.

Он долго лежал, уставясь в потолок маминой комнаты, чувствуя себя усталым, как столетний старик. «А ведь деду Ивану было бы сто лет, доживи он до сего дня!»

…В больницу отправились, как было условлено, вместе с Анной Якимовной. В справочной узнали, что пациентка Кравец Н.И. ещё в реанимации и посещение её нежелательно. Лечащим врачом оказался соученик Кравца из параллельного класса – Андрей Живетьев.

Он обнадёжил:

– Мать твою на ноги поставим. Считай, Александр, что ей повезло. Правосторонний инсульт.

– Что я могу сделать?

– Если при деньгах, купи лекарства импортные. Я выпишу. Да ещё можешь заплатить медсестре. Так сказать, за персональное внимание… Ты же знаешь, на блокадном пайке нас государство держит…

– Какой разговор. Заплачу, лишь бы на пользу пошло. Сколько мама пробудет у тебя?

Живетьев пожал плечами:

– Трудно сказать, как реабилитационный период пойдёт. Обычно недели две-три. Да не волнуйся. Обещаю, что к матушке твоей будет отношение самое доброе…

– А мне когда можно её навестить?

– Приходи завтра. Но, само собой разумеется, ненадолго и без всяких треволнений для больной. Уразумел?

– Спасибо, Андрей.

Когда вернулись из больницы, Анна Якимовна предложила пообедать. Кравец отказался: хотелось побыть одному. Перекусил дома всухомятку. Потом достал альбом и стал разглядывать фотографии. Остановился на одной, где мама была сорокалетней, улыбчивой, и едва не расплакался. Ощутил себя таким же беззащитным и беспомощным, как в то утро, когда впервые пошёл в детский сад. Мама оставила его одного среди незнакомых детей. Он плакал, колотил по стеклу ладошками, умолял её вернуться, взять с собой, а она, прихрамывая, не оборачиваясь, уходила всё дальше и дальше. «И ощутить сиротство, как блаженство», – неожиданно пришли на ум ахмадулинские строки. «Что за бред? Какое может быть блаженство? Нет, это не о настоящем сиротстве…» Ему стало страшно, а что если мама, вопреки увереньям Живетьева, вдруг умрёт? Как он будет без неё?

Ему было семь лет, когда у мамы случился сердечный приступ. Он тогда жутко испугался и понял, что мама для него – всё. Когда повзрослел, её влияние вроде бы уменьшилось. Военное училище. Служба. Женитьба на Тамаре. Рождение сына… Отдельная, самостоятельная жизнь. Мать как будто отошла в тень. Но её присутствие в своей судьбе он ощущал всегда. Был уверен, что с ним ничего не случится, пока мама жива.

В последние годы в доме у матери появились иконы и Библия. Нина Ивановна и Кравцу вручила маленькое Евангелие и иконку с изображением князя Александра Невского.

– Ты же не крещёная… – удивился он.

– Мы все крещёные, кто в мои годы родился…

– Ты об этом никогда не говорила…

– Нельзя было, вот и не говорила.

– А теперь что, можно? – усмехнулся Кравец. – Новая мода: церковь, иконы… Вон даже бывший секретарь Свердловского обкома партии Ельцин в храм со свечкой ходит… А ведь совсем недавно приказ отдавал о сносе дома, где царя грохнули. И ты, Нина Ивановна, туда же… Где ж вы все были, когда церкви разрушали и священников расстреливали?

Мать обиженно поджала губы. Но перед самым отъездом снова попросила:

– Сынок, возьми иконку… И послушай мать: покрестись… Я тебе защита теперь ненадёжная, а Он защитит…

– Что-то не больно он твою семью защитил… – сказал Кравец, но иконку взял.

3

Историю маминой родни Кравец узнал поздно. Уже во время перестройки, той самой, о которой мрачно шутили, что она когда-то перерастёт в перестрелку. До перестрелки пока ещё не дошло. А вот иллюзий в головах у тех, кого называли «человеческим фактором», возникло немало. О демократии. О свободе слова. Об исторической памяти. Не устоял и Кравец, поверил в «социализм с человеческим лицом». Задумал написать книгу об армии. О той, какой она была до революции. А ещё – о современной. О том, что мешает ей быть по-настоящему сильной и боеспособной. Название придумал – «Сказание об офицерской чести». Поделился планами с матерью.

Она сказала, приглушив голос, хотя они были одни:

– Не делай этого, сынок! Посадят…

– Сейчас не сталинские времена! За книги не сажают.

– Времена для простых людей всегда одни и те же. От сумы да от тюрьмы не зарекайся…

– Да ты, Нина Ивановна, настоящая диссидентка… Вот уж никогда не подумал бы…

– Ты, сынок, о многом судишь торопливо, потому что страха настоящего не знал. А со мной он – всю жизнь, с самого детства…

…Семья прадеда Кравца, выходца из Полтавской губернии, оказалась на Урале во время столыпинской реформы, давшей крестьянам наделы и разрешившей строить хутора на окраинных землях Российской империи. Семья была большая, и, что важнее прочего, все пятеро детей – мужеского полу. На каждого по закону был положен отрезок пахотной земли. Так что общий надел вышел приличным. Поселенцы работы не гнушались. После первого урожая отстроили хутор. Назвали Николаевкой. То ли в честь государя императора, то ли по имени бывшего владельца этих земель – помещика Николаева.

Подросли сыновья. Завели семьи. Рядом с отцовским куренем свои дома поставили. Паровую мельницу приобрели. Одну на всех. Конечно, у каждого в хозяйстве и лошади, и коровы, и даже верблюды были. А овец и птицу просто не считали…

Жили своим трудом и по труду. Нелегко, но сытно. Надеялись, что заживут лучше.

Когда случилась война с немцами, многие мужики, в том числе и дед Кравца – Иван, ушли на фронт. Он и его братья оказались в кавалерии, но в разных частях. Иван и старший брат, Антон, отличились во время Брусиловского прорыва, выслужили офицерские чины и Георгия – за храбрость. Три других брата погибли в Курляндии.

После февраля семнадцатого Иван и Антон вернулись домой. Хозяйство в их отсутствие пришло в упадок. Только стали его поднимать, началась другая война. Белые, красные, зелёные, чехи, колчаковцы, чапаевцы. Все они вытаптывали пашни и сенокосы, опустошали дома, уводили с собой лошадей и не успевших спрятаться мужчин. Братья оказались под разными флагами. Так продолжалось, пока однажды не сошлись – лоб в лоб. Как в кино… Обнялись, расцеловались. Ивану удалось уговорить Антона, и тот вместе со своим эскадроном перешёл на сторону Советов…

– Эту быль, мама, я от бабушки слышал…

– А вот двадцать третьего февраля тридцатого года…

– Был день Рабоче-крестьянской Красной Армии и Военно-Морского Флота…

– Так оно, конечно. Но это ещё и день, когда нас раскулачили…

– Да вы разве были кулаки?

– Конечно, нет. После Гражданской жили бедно. Но со временем и лошадь снова появились, и корова, и овечки. Куда меньше, чем до войны, но всё-таки какое-никакое хозяйство. Встали бы на ноги покрепче, но в двадцать девятом дошли до Николаевки слухи о коллективизации. Дядя Антон всё своё имущество продал и уехал на Кубань. А дед твой остался. Надеялся, что не тронут как бывшего красноармейца. Правда, перед самым тридцатым годом уехал и он. В Ташкент. Якобы для покупки посевного зерна. На самом деле с расчётом: мол, семью без кормильца с места срывать не станут. Стали. Ещё как! За неделю до высылки приехали на хутор уполномоченные из Кислянки – села, что верстах в семи от нас. Отняли все тёплые вещи. Бабушку твою и нас, детей, из родного дома выселили во времянку с земляным полом. Всю скотину со двора увели. Продукты, сельхозинструмент – всё забрали. Даже балалайку и мешок с семечками. А в ночь на двадцать третье приехали снова. На этот раз с ними был председатель сельсовета. Он когда-то в молодости за нашей мамой сильно приударял, но она деда твоего выбрала. Наверное, председатель с того времени злобу и затаил. «Собирайся, – говорит, – Фрося, к белым медведям. Там тебе и Ванькиным выродкам жарко будет!» Погрузили нас на сани. В деревянный короб с сеном. И повезли. Холод был страшный. Двое суток добирались до станции Шумиха. Потом пересадили в теплушки. Везли ещё несколько дней до Тобольска. Затем снова на санях до поселения Малый Нарыс. Привезли в тайгу – снег по пояс. Выгрузили: «Здесь будете жить!» А где, как? Никого не волнует. Там я и простыла. Заработала туберкулез кости. Были сильные нарывы. А в районе лечить отказывались. Дескать, дочь врагов народа – не положено. Могла и вовсе сгинуть, да учительница, тоже из ссыльных, надоумила написать письмо в Москву, Косареву. Был такой секретарь комсомола…

– Слышал… Его в тридцать седьмом расстреляли.

– А в тридцать первом он мне помог. Пришёл ответ в комендатуру для ссыльных переселенцев, что дети за родителей не отвечают и девочку надо отправить на лечение… К этому времени и дед твой нас разыскал. Добровольно в ссылку приехал, вслед за семьей.

– Надо же, не струсил…

– Они же с твоей бабушкой венчаны были. Перед лицом Господа клялись. Это не шутки.

– Ты, Нина Ивановна, опять проповеди читаешь… Лучше расскажи, что дальше было…

– А дальше повезли меня в больницу. На лодке. А у меня уже жар и боли сильные. Плачу тихонько. А папа строгий был, говорит: «Терпи! Не хнычь, а то накажу!» Когда в Тобольске поднимались в гору по Прямскому взвозу, родители несли меня на носилках и остановились передохнуть, к нам подошёл какой-то мужчина и попросил у отца прикурить. После отец сказал, что это бывший троцкист. Находится на поселении. «Что он говорил?» – спросила мама. «Всё сетовал, мол, жил бы Ленин, с нами такой беды не случилось бы…»

– Мам, ну, Ленин, Сталин, это я понимаю, это было давно. А мне-то почему нельзя книгу писать?

– Разве давно? Полвека не прошло. Вот у нас в Малом Нарысе был старичок, Кузьмичом его все звали. Он, как только война с фашистами началась, на завалинке с соседом поделился своими соображениями. Мол, зачем столько народу губить? Лучше бы, как в старину, Гитлер со Сталиным на кулачках сошлись и силой померялись. Кто победит, тому и править… Что ты думаешь? На следующее утро забрали Кузьмича, и больше его никто не видел…

– Не беспокойся. Теперь за слова не расстреливают. Ладно, если ты так боишься, я не буду писать эту книгу…

– Вот и хорошо, – посветлела лицом мать. – Помнишь, как бабушка говорила: «Не высовывайся – целей будешь!»

…Книгу Кравец всё-таки написал. Понёс рукопись в местное издательство. Сунулся в кабинет главного редактора. Секретарша, дама бальзаковского возраста, вся в буклях и рюшах, к главному его не пустила. После долгих переговоров, сопровождавшихся ослепительной улыбкой посетителя, она из уважения к офицерским эполетам, а может, по причине неутолённой любви ко всем представителям противоположного пола, направила Кравца в общественно-политическую редакцию. Редактор – невзрачный мужичок неопределённого возраста – повертел в руках папку с рукописью и присоединил её к кипе, громоздящейся на столе.

– Зайдите через месяц-полтора…

«Оставь надежды, всяк сюда входящий», – подумал Кравец, но через пять недель зашёл в издательство.

На этот раз редактор встретил его по-другому. Он долго тряс Кравцу руку и бормотал, что никак не ожидал от человека военного подобной смелости суждений и откровений об армейской жизни.

– И под грубой солдатской шинелью может биться пламенное сердце, – перефразируя Лермонтова, ответил польщённый Кравец.

– Я буду предлагать вашу рукопись в план издательства… – важно сказал редактор.

– На следующий год?

– Ну что вы, голубчик, – перешёл собеседник на отеческий тон. – Планы издательства свёрстаны на пятилетку вперёд. У нас даже члены Союза писателей в очереди стоят…

Кравец нахмурился.

– Не огорчайтесь и не теряйте надежды. Главное, вы написали хорошую книгу… Будем надеяться на лучшее, – утешил редактор.

Книга так и не увидела свет, хотя и попала в план издательства на тысяча девятьсот девяносто первый год. А когда он наступил, стало не до книг об армии. Да и вообще не до книг…

В условиях рынка местное издательство не выдержало конкуренции с крупными московскими фирмами и распалось. Рукопись Кравца бесследно исчезла. Да в это время он и не вспоминал о ней. Реформаторы перевернули всю жизнь страны вверх ногами и не оставили людям никакого права, кроме одного – бороться за существование. Не в переносном, а в прямом смысле слова. Курсантская присказка «Приказано выжить!» по сравнению с реальностями новой жизни выглядела детским лепетом. В конце августа того же года пришёл указ Ельцина о приостановке деятельности коммунистической партии. Кравец, вместе с остальными политработниками, оказался за штатом. Несколько месяцев находился в подвешенном состоянии, не зная, как сложится дальнейшая служба, чем будет кормить семью. Тут уж точно – не до писательской карьеры!

Но удивительное дело, именно когда разладились и личная жизнь, и жизнь государства, которому он присягал, к нему вернулась способность писать стихи, почти забытая с курсантской поры. «Самозащита души» – так для себя определил Кравец назначение поэзии.

«Поэты ходят пятками по лезвию ножа и режут в кровь свои босые души», – повторял он строчки Высоцкого. Именно так: босые души и – в кровь! Откуда приходит вдохновение или нечто другое, что движет рукой и сердцем, это оставалось загадкой. Но он вывел для себя формулу: чем труднее, невыносимее жизнь, тем больше вероятности, что стихи родятся.

Вот и сейчас, глядя на фотографию матери, он почувствовал их приближение. Не к месту, невпопад. Или, напротив, – в самую точку…

Если под уклон ведёт дорога

И мелькают без просвета дни,

К маме обращаюсь, словно к Богу,

Мысленно: спаси и сохрани!

4

Анна Якимовна вошла неслышно. Присела на краешек дивана рядом с Кравцом, спросила:

– Ты чего дверь не закрываешь? Сейчас время сам знаешь какое…

Он пожал плечами. Анна Якимовна какое-то время посидела молча, потом, совсем как в школе, повернула его к себе и заглянула в глаза:

– Не знаю, стоит ли показывать тебе это, – она вынула из кармана байкового халата конверт.

– Что такое?

– Сам увидишь… Думаю, всё-таки ты должен прочитать… Именно после этого письма с Ниной и случился удар… Извини меня… – Она отдала конверт и ушла.

Кравец посмотрел на адрес и сразу узнал почерк жены. Достал сложенный вдвое листок из тетради в клетку. На листке – ни здравствуйте, ни до свидания – всего две фразы: «Я ненавижу вашего сына! И сделаю всё, чтобы мой сын не был похож на него!»

…С Тамарой он познакомился на четвёртом курсе, так, как обычно знакомятся курсанты, – в увольнении. Один из товарищей пригласил его на свадьбу. В числе подружек невесты оказалась рыжеволосая разбитная девчонка с огромными голубыми глазами.

– Тамара, – смело представилась она, оказавшись за столом по правую руку от Кравца.

– Царица Тамара… – пошутил он.

Девушка ответила вполне серьёзно:

– Почему бы и нет, – и тут же лукаво рассмеялась, окинув его благосклонным взглядом.

Потом были танцы. Одна подвыпившая девица пригласила его, повисла на шее и неожиданно поцеловала в губы. Вот тут и случилось нечто из ряда вон выходящее. Тамара оттолкнула соперницу и, закатив Кравцу пощечину, метнулась к выходу. Кравец за ней. Догнал на троллейбусной остановке и, чего сам от себя не ожидал, врезал ответную оплеуху. Тамара зашипела, как взбешённая кошка, и попыталась полоснуть ногтями по щеке. Он перехватил её руки, крепко сжал запястья. Тамара обмякла и припала к нему…

Любил ли он её? Кравец не знал. Возможно, просто пришло время. Один из преподавателей училища назвал этот период в жизни курсантов «брачно-гнездовым». Все старшекурсники искали себе подруг, чтобы по выпуску не ехать в дальние гарнизоны в одиночку. Да и действительно, время пришло. Невзирая на физическую и интеллектуальную нагрузку, гормоны в организме играли. Сны, в которых преобладали обнажённые красавицы, замучили… Было и ещё одно обстоятельство. «Женатики» получали еженедельно два суточных увольнения в город, а это на четвёртом году жизни в казарме аргумент весомый.

Пару месяцев спустя, после их знакомства, когда от поцелуев дело естественным порядком дошло до того, к чему яростно взывали гормоны, Тамара упёрлась:

– Милый, а это после свадьбы…

– Так давай поженимся!

– Ишь какой торопыга… А меня ты спросил?

– А чего спрашивать, если ты со мной сейчас в чём мама родила?..

– Лежать в одной постели – это ещё не повод для женитьбы…

– А что повод?

– Любовь, глупенький, любовь…

– Ты что, меня не любишь?

– А ты?

– Что за манера отвечать вопросом на вопрос? Пойдём лучше в ЗАГС!

Решили подать заявление через неделю. А накануне этого похода приснилось Кравцу, будто лежит он на полянке с изумрудной травой. Над ним небо высокое, голубое, как Тамаркины глаза. Хорошо на душе у Кравца. Безоблачно. Разнежился он. Блаженствует. Но боковым зрением замечает, что трава справа от него заколыхалась. Что-то живое в ней. Страшное. И точно, выползает рядом с ним змея необычной окраски – рыжие и чёрные полосы. Кравец понимает, что змея ядовитая. Она заползает к нему на грудь. Свивается в кольцо там, где сердце, и тянется своей мордой с удивительно голубыми глазами и чёрным раздвоенным язычком к лицу. Всё внутри у него холодеет, а змея целует его…

Он проснулся со странным ощущением, что совершает горькую ошибку, но в ЗАГС всё-таки пошёл. Характер отступить не позволил… Потом была свадьба. Нина Ивановна, узнавшая о ней в последнюю очередь и приехавшая в Курган перед самым бракосочетанием, сдерживала слезы, старалась не показать, что не одобряет выбор сына. Она и Тамара были друг с другом любезны и обходительны. Но Кравец, будь он внимательней и не так занят собой, сумел бы разглядеть, что новоиспечённые свекровь и сноха с первого взгляда не понравились друг другу.

Впрочем, времени и возможности для проявления взаимной антипатии у них не оказалось. Вскоре молодые супруги уехали, как и предполагалось, в дальний гарнизон. Потом родился сын, названный Иваном в честь деда. Были переводы и переезды. Тамара то сидела с малышом, то пропадала в школе, где преподавала математику. Кравец большее время суток был на службе. Обычная жизнь офицерской семьи.

Только отношения у молодых супругов были не совсем обычные. То ластятся, как два голубка, то ссорятся – дым коромыслом. Всё не могли определить: кто в доме хозяин… Правда, до оплеух, как в день знакомства, не доходило, но покоя не было – ни ему, ни ей. Задним умом Кравец понимал, что сам виноват во многом. Где надо бы настоять, уступал, а где следовало бы сдержать эмоции, был нетерпимым. Слабым оправданием служило то, что не знал он, как должен вести себя мужчина в семье. Мать и отец разошлись, когда ему не исполнилось и трёх лет. Из такой же несостоявшейся семьи оказалась и Тамара. Вот и строили свои отношения методом проб и ошибок. И может, притёрлись бы когда-то, притерпелись, но однажды…

Кравец вернулся с учений на день раньше, чем обещал. Приехал поздно вечером, открыл дверь своим ключом. В прихожей споткнулся о чьи-то незнакомые ботинки. Боясь поверить очевидному, шагнул в спальню и первое, что увидел, – смятый Тамарин халат, обвивающий рукавами чужую рубашку…

– А-а-а-а! – не то застонал, не то взревел он и сорвал со спящих одеяло. Но драться не стал. – Одевайся, уходи! – бросил проснувшемуся и перепуганному парню.

– Что ты в нём нашла, в сморчке этом? – допытывался он у жены, когда остались одни. Его переполняла обида, смешанная с жалостью: к себе – обманутому, и к ней, бестолковой. «Даже сблудить так, чтобы никто об этом не знал, ума не хватило!»

Тамара, поначалу побледневшая и задрожавшая, пришла в себя и ответила вызывающе:

– Ты на себя посмотри, поэт-самоучка!

– Ну ты и тварь! – Кравец хлопнул дверью и ушёл в офицерское общежитие.

– Ты даже за себя постоять не можешь! – упрекала Тамара, когда они помирились и сошлись вновь. – У тебя жену из-под носа уводят, а ты…

– Сучка не захочет, кобель не вскочит…

– Я тебе не сучка!

– А я не дурак из-за тебя кулаками махать!

– Ничего, ещё помашешь…

И точно. Пришлось Кравцу не раз махать кулаками. После тридцати Тамара как с цепи сорвалась. Приходила домой за полночь. «Дыша духами и туманами» – так, кажется, у Блока. От неё пахло кабаком и чужими мужиками. Со вторым и третьим её любовником Кравец бился насмерть. Не помогло. Подал заявление на развод. Не развели. Сын был ещё маленьким. Потом смирился, не смирился, но заявлений больше не писал. Надо было поступать в академию, а кто же разведённого в ВПА[3] примет? А дальше – повышение по службе. Значит, снова разводиться нельзя… Какой же ты замполит полка, когда с собственной женой справиться не можешь? Да и Тамара со временем стала умнее. Любовников в дом приводить перестала. Если и встречалась с ними, то где-то на стороне. Так и жили: под одной крышей, а будто бы и не в браке…

Нина Ивановна, конечно, догадывалась, что в семейной жизни сына что-то не так. Но с вопросами не лезла и советами не досаждала. Кравец ей ничего не рассказывал. Не хотел волновать. А Тамара вот не побоялась…

Чем могла мать так насолить Тамаре? Как вообще может женщина, которая сама мать, написать другой матери такое?

Он силился припомнить, когда мать и Тамара повздорили. И не вспомнил. Тамара после свадьбы почти не встречалась с Ниной Ивановной. Даже во время отпусков, когда Кравец собирался в Колгино, находила любые предлоги, чтобы не поехать к свекрови. Внешне, конечно, соблюдались приличия: открытки к Новому году и к дням рождения, приветы в письмах, редкие посылочки. В одну сторону – с отрезами на платье или косынками, в другую – с вязаными носками, свитерами для сына, снохи и внука, с картонными коробочками-шкатулками, которые, выйдя на пенсию, научилась красиво мастерить Нина Ивановна.

«Неужели это из-за того случая?» – встрепенулся он.

Да, был один случай, когда Кравец влюбился. Может быть, впервые. По-настоящему. С Валентиной он повстречался в Москве, когда учился в академии. Познакомились у Большого театра, куда Кравец ходил для «повышения эстетического уровня». Его сокурсник на спектакль не пришёл. Из толпы жаждущих попасть на премьеру Кравец выбрал хрупкую девушку и предложил ей лишний билет. В антракте, как и положено кавалеру, пригласил Валентину в буфет. Разговорились. Она, оказалось, тоже учится заочно. В экономическом институте имени Плеханова. А живёт в Челябинске. То есть ко всему прочему – землячка. За время сессии встретились с ней ещё несколько раз. Бродили по Страстному бульвару, держась за руки, как дети. Даже не целовались. Но искра между ними проскочила. Договорились встретиться в Челябинске через месяц.

В один из выходных он сказал жене, что поедет к матери, а сам отправился к Валентине. Тамаре обычно дела не было до того, где находится её благоверный, а тут словно почуяла что-то. Позвонила в Колгино соседке Нины Ивановны и поинтересовалась, приезжал ли Кравец. По возвращении устроила ему допрос с пристрастием: где был, что делал?

– У матери, – соврал Кравец.

– Врёшь! Не был ты у неё!

– Да поезжай к ней сама и проверь: был или не был…

– Ты со своей мамочкой всегда заодно! – рубанула Тамара и в этот вечер дома не ночевала.

Теперь ясно, что жена посчитала Нину Ивановну причастной к его измене. А измены, в привычном понимании, никакой не было. Они с Валентиной просто просидели рядом до утра. Пили кофе. И говорили. Обо всём. Тамаре, наверное, трудно даже представить, что такое бывает.

– Ты женатый человек, – говорила Валентина. – Я не могу разрушать твою семью. Пусть даже и неудачную. Может быть, когда всё переменится, мы встретимся и…

Они больше не встретились. Валентину сбил грузовик с пьяным водителем за рулём. Об этом Кравец узнал из заметки в челябинской газете.

«Я ненавижу вашего сына! И сделаю всё, чтобы мой не был похож на него!» – он снова перечёл письмо. Что ж, Тамара давно начала выполнять своё обещание. Сын всё больше сторонится его. Наотрез отказался пойти в Суворовское училище: «Ну, ты даёшь, ещё я в армии только не служил… Что мне, делать больше нечего?» Иван живёт своей жизнью, в которой только телевизор да телефонные звонки знакомым девчонкам. А может, и что-то другое, неведомое Кравцу… Горько сознавать, что твоё чадо будто бы и не твоё. Словно и не стирал ты его пелёнки, не рассказывал сказки, когда он был малышом, не носился по больницам, когда он болел… «А что, если я сам виноват в отчуждении сына? Ведь у меня всегда впереди семьи служба была. Служба и литература. А сын-то – живой человек! Ему не рукописи, не звёздочки на погонах, а я сам нужен…»

Кравец скомкал Тамарино письмо. Потом разгладил и засунул в конверт. «Зачем? Чтобы когда-нибудь ткнуть ей в лицо, обвинить?.. Глупо. Она давно чужая… Ей ни к чему мои обвинения, моя боль. Вывод один: винить надо себя одного. За всё. В том числе за это послание. А значит, и за мамину болезнь…»

5

Ночь была бессонной. Он лежал на стареньком диване, пружины которого больно впивались под ребра, и глядел в окно. Там, под порывами ветра, метались из стороны в сторону ветки старого тополя. На тёмном небе стыла одинокая звезда, создавая иллюзию далёкого маячка, дарующего надежду. Теснились в голове мысли, одна мрачнее другой. И ни одного просвета между ними, словно жизнь уже закончилась и потеряла всякий смысл…

Вспомнилось вдруг, как после второй измены жены пытался повеситься. В ванной приладил к трубе бельевую веревку. Завязал петлю. Просунул голову… И тут в дверь забарабанил сын – Ване тогда было пять:

– Папа, папа! Открой! – и заплакал навзрыд, как будто понял, что происходит.

Кравец мог бы подогнуть колени и повиснуть в удавке, но вдруг увидел ситуацию со стороны: плачущий ребёнок колотит в дверь, а за ней – здоровый мужик пытается свести счёты с жизнью из-за того, что запутался и не может найти выхода… «Что будет с мальчишкой, когда он увидит меня с выпавшим языком и вытаращенными зенками?» Картина показалась настолько дикой, что он тут же развязал узел, спрятал веревку в стиральную машину и распахнул дверь.

…Утром он побывал в больнице. Нина Ивановна была ещё очень слаба. Пока он был у неё в палате, дважды заглядывала сестра, которой он вчера вручил деньги. «Отрабатывает аванс», – подумал Кравец.

Из больницы он отправился на почту. Выстояв длинную очередь, отослал в часть телеграмму, заверенную Живетьевым.

Не успел вернуться домой, как по батарее застучали. Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук-тук. Условный сигнал – вас к телефону.

Это соседка сверху – Зоя Петровна. Та самая, что когда-то «сдала» его Тамаре. У неё – единственный на весь подъезд телефон, установленный ещё в советские времена. Мать Кравца безрезультатно простояла в льготной очереди семнадцать лет. А вот Зоя Петровна поставила телефон через полгода работы в буфете горкома партии. Правда, надо отдать ей должное, она никогда никому не отказывала: ночь-заполночь – приходи, звони, если нужно. Вот даже условный сигнал придумала, как к телефону соседей звать…

Он поднялся к ней, спросил:

– Кто там, Петровна?

– Из части тебя, Саша… – доложила соседка. – Полковник какой-то, фамилию не расслышала…

– И чего хотят? Я ведь только что телеграмму о болезни матери отправил…

Звонил Смолин:

– Привет, комиссар… Как дела?

Кравец коротко объяснил ситуацию, спросил:

– Телеграмму получил?

– Нет ещё. Но если бы и получил, всё равно позвонил бы…

– Что случилось?

– Да, на войну готовимся…

– Ты чего, Сергей Владимирович, открытым текстом шпаришь? Враг подслушивает! – по привычке понизил голос Кравец.

– Да какие теперь секреты? Бакатин, ёкарный бабай, все наши секреты вместе с шифровальными кодами американцам выдал… По телевизору да из газет нынче можно больше узнать, чем из документов с грифом… Не волнуйся, Саня: тот, кто не должен знать о наших приготовлениях, узнал о них в первую очередь… Как говорится, враг среди нас!

– А кто враг-то?

– Не поверишь, сам не знаю… Эшелоны оформляем на юг… До той узловой, куда третий мотострелковый отправили. Помнишь?

– Ага, – отозвался Кравец. Речь шла о Северной Осетии, где уже пару месяцев находился батальон их полка.

Кравцу не к месту вспомнилось, как в декабре семьдесят девятого на их аэродроме для дозаправки приземлились десять Ан-12, до отказа набитых десантниками, без знаков различия, но с полным снаряжением и боекомплектом. Прилёт этот был окутан какой-то тайной. В автозаправщики были посажены офицеры батальона обеспечения, на стоянках дежурили инженеры и политотдельцы. Пока специалисты осматривали и заправляли самолеты, Кравец вместе с другими политработниками разносил газеты и термосы с горячим чаем.

Первый вопрос, который задавали в каждом самолете, – выходить из них десантникам было категорически запрещено:

– Ребята, что в мире происходит?

Стало понятно: они не знают, куда летят. Потом выяснилось – в Афган. «Всякая большая война начинается с тайны и неразберихи», – подвёл итог невесёлым воспоминаниям Кравец, но в трубку сказал ободряюще:

– Может, не так страшен чёрт, как его малюют? Может, это и не война?..

– Не думаю… Слишком много помощников из штаба округа понаехало… Подготовку к командировке контролируют. Но и окружники, ёкарный бабай, не знают, в какой бочке мы будем затычкой… Наше дело – телячье… Куда прикажут, туда и поедем… – продолжил Смолин излагать диспозицию. – Я вот что тебе звоню, Саня. Нужен ты здесь позарез! Знаю, что причина у тебя уважительная… Но если сможешь, приезжай поскорей!

– Приеду, командир, – пообещал Кравец.

Попрощавшись со Смолиным и поблагодарив Зою Петровну, он спустился к себе. Наскоро собрался. Задумался: идти к матери проститься или лучше написать ей письмо? Решил написать.

Закрыл квартиру. Зашёл к Анне Якимовне. Она встревожилась:

– К чему такая спешка?

– Так надо, Анна Якимовна. Вы же сами нас учили: прежде думай о Родине, а потом о себе…

– А что я Нине скажу?

– Ничего пока говорить не надо. Потом объясните, что срочно вызвали в часть.

– Куда же ты, на ночь глядя?

– До Челябинска как-нибудь доберусь, а там ночной поезд до Екатеринбурга… Вы уж присмотрите, пожалуйста, за мамой… Вот деньги на расходы… – Он протянул несколько купюр и ключи от квартиры.

Анна Якимовна взяла ключи и деньги. Поцеловала Кравца в лоб, как мальчишку, и перекрестила:

– Храни тебя Бог!

У вокзала он поймал частника. Сговорились по сходной цене. И тут Кравцу неожиданно приспичило. Он попросил водителя:

– Подожди, земляк, я сейчас… – и зашёл в вокзал.

Когда вернулся, машины на месте не оказалось. Частник уехал, как тогда, в семьдесят пятом…

Глава третья

1

– Ну и сука этот водила! Мне сразу его рожа не понравилась! – Флегматика Захарова было не узнать. – Он же деньги взял… И свалил! Чё делать будем, Саня? Опоздаем ведь…

– Чё делать, чё делать… – передразнил Кравец. – Снимать штаны да бегать!

– Ага, штаны… Шалов их и так сдерёт, если к отправке не успеем…

– Как же он сдерёт, если не успеем?

– Да ну тебя, хохмач хренов!

– Не дрейфь, Юрка, сейчас тачку поймаем…

– А деньги? Чё, нас за твои красивые глаза повезут?

– Плохо ты мою маму знаешь. Она перед уходом мне червонец сунула. А за «чирик» нас с тобой не то что до Копейска, а до самого Челябинска доставят!

– Так чего мы стоим?

– Команды ждём… По направлению к вокзалу… бе-гом арш!

Они припустили во всю мочь. Вдох – два шага – выдох… Вдох – два шага – выдох… Маршрут знакомый. По нему Кравец ежедневно бегал, когда занимался в ДЮСШ – детско-юношеской спортивной школе. Мечтал стать знаменитым прыгуном в высоту. Таким же, как кумир, Валерий Брумель. Тренировки давались нелегко. Мальчишкой он был хилым и неуклюжим. Тренер и не выгнал-то его сразу, как потом признавался, из жалости. Да ещё из надежды на длинный голеностоп нового воспитанника – мечту всякого прыгуна. Но тренерские надежды сбылись нескоро. В первый год у Кравца ничего не получалось: ни отработка элементов «перекидного», ни силовые упражнения. Но трудней всего давались кроссы – тренировка выносливости и «дыхалки». Он всегда плёлся в хвосте, страдая от насмешек. Вот и определил для него тренер индивидуальную дистанцию: ДЮСШ – дом – вокзал и обратно.

– Ты, Кравец, постарайся, и у тебя всё получится! В спорте побеждает не самый способный, а самый упёртый.

Упорства Кравцу было не занимать, да и преодолевать себя ему оказалось легче, когда – один. На соревновании полгода спустя он неожиданно для себя самого выполнил нормативы третьего разряда. И пошло-поехало… Через два года стал второразрядником сразу по нескольким видам лёгкой атлетики, приблизился вплотную к заветным метру восьмидесяти сантиметрам – норме первого разряда по прыжкам в высоту…

Спортивные достижения пригодились при поступлении в военное училище и во время учёбы. Особенно в месячник «дикого мустанга». Так курсанты прозвали прошлый декабрь, когда утренняя пробежка по территории училища была заменена десятикилометровым лыжным кроссом. Лыжи даже не сдавали в каптерку, а привязывали под кроватями. Рявкнет Гейман своё: «Рот-тя, подъём!», даст три минуты для утреннего туалета, и – выходи строиться! Лыжи на плечо! Бег трусцой до ворот училища. А там – увальские пригорочки, сосенки да ёлочки… Если не хочешь замёрзнуть и опоздать к завтраку, вставай на лыжи и беги! Жгучий воздух перешибает дыхание. Лыжи армейские похожи на неструганые доски – тяжёлые, негнущиеся, с неудобными креплениями для сапог. Но ритм всё тот же, кроссовый: вдох – скольжение – отталкивание палками – выдох, вдох – скольжение – отталкивание – выдох… Через сорок пять минут надо оказаться на финише. Скорым маршем вернуться в казарму. Умыться холодной водой. И в том же сопревшем исподнем и пэша[4] выйти на плац для движения к столовой. До неё метров триста. Гейман, как нарочно, тянет с командой. Над строем клубится пар от сотни молодых разгорячённых тел. На гражданке после такого слёг бы с температурой, а в училище – хоть бы что…

Однако месячник «дикого мустанга» всё же закончился плачевно. Во время заключительного марш-броска на пятьдесят километров с полной выкладкой при температуре ниже тридцати градусов многие курсанты сильно поморозились. А устроитель этой гонки – заместитель начальника училища по строевой подготовке полковник Терновой – отделался лёгким выговором.

О Терновом в КВАПУ ходили разные слухи. Дескать, у него «лапа» в ЦК, которая и делает ему карьеру. Самого полковника боялись. Из-за непредсказуемости характера. Бывает, остановит какого-то встречного курсанта на плацу и тренирует его в искусстве отдания чести старшему начальнику. До опупения. На виду у всего училища. Или заставит роту маршировать с песней. Всем известно его пристрастие к маршу «Прощание славянки». Только называет он его по-своему. Завидят идущие в строю Тернового и переглянутся: сейчас начнётся. И точно.

– Старшина! Разверните роту на исходный рубеж. И – ко мне с песней: «Прощайте, славяне!»

И тут уж не до смеха. Будет рота песню горланить, пока сам полковник не устанет. Но случается, вдруг Терновой проявит милость, как однажды с двумя старшекурсниками. Они пьяными возвращались из увольнения и упали в сугроб у самого КПП. Терновой в это время выезжал из ворот училища. Посмотрел на лежащих и резюмировал:

– Отнесите их в казарму, пусть проспятся!

– Почему, товарищ полковник? Они же нарушители! – удивился ехавший с ним офицер.

– Нарушители. Но упали головой к училищу. Значит, стремились вернуться на службу, невзирая на своё состояние. Из таких вырастут настоящие офицеры…

Эта история потом передавалась из уст в уста, со временем превратилась в легенду. Но уважения к Терновому почему-то не добавила. Напротив, даже появилась поговорка, опровергающая геометрическую аксиому: «Всякая кривая короче прямой, на которой стоит полковник Терновой!»

Впрочем, если бы сейчас на пути Кравца и Захарова стоял грозный зам по строю, они, наверное, не свернули бы в сторону – так боялись опоздать к назначенному сроку.

У вокзала ни одного такси не оказалось. Зато тарахтел рейсовый автобус до Тимофеевки. Они вбежали в салон, и автобус тронулся.

За окном потянулись городские улицы. Кирпичные пятиэтажки. Потом деревянные домики. Заснеженный городской пруд. Снова улочки и бетонные заборы продовольственных баз. На одной из них Кравец работал после девятого класса грузчиком. Зарабатывал себе на выпускной костюм. Работа была тяжёлой, но вкусной. Он разгружал ящики с яблоками. Наелся от пуза да ещё и заработал. Денег хватило не только на костюм, но и на подарок маме. Она и сейчас носит платок, который Александр купил ей с первой получки. И ещё воспоминание, связанное с Тимофеевкой. После одного из затянувшихся допоздна заседаний школьного комитета комсомола, куда Кравца выбрали в старших классах, ему поручили проводить девочку-восьмиклассницу, живущую на окраине.

– Ты, Кравец, у нас спортсмен, – сказал комсомольский секретарь, – тебе и провожать.

Девочка была так себе – серенькая мышка. Никаких эмоций, в смысле влюбленности, она у Кравца не вызывала. Но поручение есть поручение. Он довёл девочку до дома на краю Тимофеевки – «Шанхая», имеющего дурную славу, как и все окраины с подобным названием. Пожал спутнице руку, как положено комсомольскому товарищу, и, подождав, пока за ней захлопнется калитка, двинулся в обратном направлении, стараясь проскользнуть незамеченным и боясь, что это не удастся…

Давно замечено, что дурные предчувствия сбываются гораздо чаще, чем добрые. Дорогу ему преградили несколько человек. Подростки из местного ПТУ. О жестокости «шанхайских» по городу ходили страшные слухи. В свете фонаря Кравец различил у встречных колья и цепи. «Убьют!» – эта шальная мысль придала ему решимости. Не дожидаясь атаки, он бросился в сторону. Одним рывком перемахнул высокий забор. Сзади раздался запоздалый свист и топот. «Ну, теперь догоните спортсмена-разрядника!» Раздирая одежду о кусты, он продрался через чей-то огород. Перепрыгнул через другой заборчик, пониже, и дунул по чёрной степи в сторону города, мерцающего огнями…

Тогда, с перепугу, расстояние от Тимофеевки до дома показалось ему незначительным. Нынче автобус полз, как черепаха. Кравец то и дело поглядывал на часы. «Командирские». Он месяц назад купил их на сэкономленные от походов в буфет рубли. Такие – почти у всех офицеров училища. Стрелки часов покрыты фосфором и светятся в темноте. Кажется, что сейчас они бегут быстрее обычного. «Опоздаем… Как пить дать опоздаем… И никакой «командирской» карьеры нам с Юркой не видать – Шалов тут же заложит…»

Захаров тоже менжевался.

– Скоро уже? – то и дело спрашивал он.

– Да не зуди ты! И так тошно…

На конечной остановке было пустынно. Ни людей, ни машин. Как назло, пошёл снег. Крупный и влажный. В двух шагах ничего не видать.

– Айда на тракт!

Они выбежали на шоссе. И тут им подфартило. На обочине стоял жигулёнок – «копейка». Передними колесами машина увязла в сугробе. Около неё топтался пожилой дядька в драповом пальто и ушанке.

– Ребята, выручите, застрял…

– Это мы мигом! А вы нас подбросите? Не за так, за деньги…

– Отчего же не подбросить… Ну, взяли!

Вытолкали автомобиль на дорогу. Забрались в салон. Поехали.

– Куда вам, служивые?

– В Копейск… Если можно, побыстрее…

– Побыстрее – опять в кювете окажемся. Я быстро ездить пока побаиваюсь. Только-только на права сдал… И машину недавно купил. Пятнадцать лет стоял в очереди на шахте… Жалко бить-то, своя…

– Ну, пожалуйста, мы опаздываем…

– В гости к Богу не бывает опозданий…

– Так то ж к Богу… А нам – к сержанту! – кисло улыбнулся Кравец. – Он у нас стро-огий…

– Не рассказывай. Сам служил. На Камчатке, в ПВО. А вы, я вижу, «летуны»… Из штурманского училища, что ли?

– Да нет. Не из штурманского, а… – начал Захаров, но под взглядом друга умолк: с посторонними о службе их учили не заговаривать.

– Мы в командировке, – за него закончил Кравец.

– Понимаю…

В Копейске, неподалеку от железнодорожного тупика, водитель затормозил:

– Тут сами доберётесь.

– Спасибо вам… Вот деньги…

– Рваные ваши я не возьму… Что я – гад какой со служивых тянуть?.. Вам они в командировке ещё сгодятся… Ну, бывайте, ребята! – Он нажал на газ.

– Вот это настоящий мужик, понимающий…

– Ага. Не то что подлый таксист… – на бегу обменялись они мнениями.

Теплушки отыскали без труда. Девять новеньких «телячьих» вагонов стояли на стрелке. К ним медленно пятился маневровый паровоз. В центре состава взад-вперёд нервно прохаживался Шалов.

Заметив подчинённых, он глянул на часы. Кравец посмотрел на свои. Двадцать ноль-ноль.

– Товарищ сержант… – стал рапортовать он, но комод оборвал:

– Водки привёз?

2

«Питие определяет сознание», – так творчески переработал классиков марксизма народ. Именно питие, а не бытие. В справедливость этого утверждения Кравец поверил, когда они забрались в теплушку, предназначенную для караула.

Половина вагона была перегорожена листами фанеры с косо висящей на ременных петлях дверцей. Вторая половина была заставлена продолговатыми ящиками.

– Это часть груза. Особо важная, – осветив фонариком сургучные печати на ящиках, пояснил Шалов. – Ну, что встали, как идолы? Заходите в караулку, май дарлинг, и помогите Масленникову растопить печь. У него ничего не получается… Да поторапливайтесь, сейчас тронемся!

– Есть поторапливаться! – в голос отозвались Кравец и Захаров. От радости, что прибыли вовремя, и Шалов показался не таким противным, как всегда.

В караулке царил полумрак. Керосиновый фонарь, висевший справа от входа, освещал только часть пространства: печку-буржуйку в центре, большой фанерный ящик у стены, заменяющий стол, и два ящика поменьше вместо табуретов. За ними едва просматривались деревянные нары. Дальняя стена скрывалась во мраке.

У буржуйки на корточках сидел Мэсел в телогрейке. Приставив штык-нож к большому сучковатому полену, он изо всех сил колотил по нему другим поленом, поменьше. Штык-нож соскальзывал. Мэсел матерился.

– Привет, Железный дровосек! Ты так штык-нож угробишь!

– Ты бы, Кравец, не подкалывал, а помог, – оскалился Мэсел. – Печку растапливать – это тебе не к мамочке ездить!

– Договорились же, в карауле называть друг друга по именам… Чего ты сразу в бутылку лезешь? – выступил в роли миротворца Захаров.

– Ты попробуй эту железяку раскочегарить, тогда посмотрим, полезешь в бутылку или нет… Кстати, о бутылке… Привезли?

– А то как же!

– Вот это здорово! А вот это… – Мэсел ткнул пальцем в потолок, – не очень…

Потолок вагона был покрыт толстым слоем льда. У стен лёд образовывал могучие наросты, похожие на сталактиты. Кравец видел такие во время школьной поездки в Кунгурскую пещеру. Там его поразил грот под названием «Бриллиантовый». Подсвеченные прожекторами стены пещеры переливались разноцветными красками, создавали ощущение, что находишься в сказке. Сосульки в теплушке восхищения не вызвали – напротив, озноб прошёл по телу.

– Печка, видать, только что с завода – ни разу не топленная, – пожаловался Мэсел. – Я и бумагу совал, и бересту пробовал поджечь… Не горит, паскуда!

– Не ругайся, дай я попробую… Дома титан всегда растапливал… А ты, Лень, надевай полушубок, погрейся! – Кравец скинул шинель на нары и присел к печке. Мэсел впервые за время их знакомства, не стал спорить, протянул ему штык-нож и тут же натянул полушубок прямо поверх телогрейки.

Кравец выгреб из буржуйки поленья. Штык-ножом ловко отщепил несколько лучин. В топке сложил их шалашиком. Сунул обрывок газеты и чиркнул спичкой. Огонёк едва занялся и тут же погас.

– Что я говорил? Не горит! – злорадно заметил Мэсел.

– Может быть, тяги нет… – предположил Захаров.

Он постучал по трубе. Сначала внизу, потом повыше. Звук был глухой.

– Да там же лёд! Нам никогда не растопить это уё…

В караулку вошёл Шалов:

– Хау найс то миит ю хиэ?

– Чего-чего? – переспросил Захаров.

– Как вы себя чувствуете здесь, бестолочи? Знать надо язык потенциального противника…

– Куда нам до вас… – пробурчал Кравец.

Мэсел скорчил слезливую мину:

– Замерзаем, товарищ сержант…

Шалов оглядел потолок и стены, зябко передёрнул плечами, сдвинул ушанку на лоб, поскрёб затылок мизинцем с длинным ухоженным ногтем:

– Откупоривай водку, Кравец!

Кравец раскрыл «тормозок». Кроме бутылки с зелёной наклейкой «Московская» в нём оказались пирожки, заботливо упакованные мамой. Они были еще тёплыми.

Сержант первым сделал два больших глотка и передал бутылку Мэселу. Тот – Захарову. Дошла очередь и до Кравца. Ледяная водка обожгла горло, но вниз по пищеводу прокатилась горячей волной. Водку Кравец пил второй раз в жизни. Впервые это случилось три года назад. Сосед – Ильдар Гиндуллин, только что отслуживший в погранвойсках, – пригласил его и ещё двоих пацанов помочь копать картошку. Когда закончили работу, Ильдар, как и положено хозяину, предложил перекусить. Здесь же, у кромки картофельного поля, расстелили клеёнку. На неё разложили лепёшки, кильку в томатном соусе, помидоры и зелёный лук. Последней Гиндуллин извлёк из сумки бутылку.

– С устатку положено. – Он налил в гранёные стаканы. – Давайте дёрнем, мужики!

От этого «давайте дёрнем» и взрослого обращения «мужики» Кравец мигом забыл мамины наставления «не пить спиртного» и опрокинул содержимое стакана в себя. Что было потом, он помнил плохо. Вроде бы они с ребятами, как сумасшедшие, носились по полю, пинали и подбрасывали вверх картофельную ботву. Потом полезли на террикон угольной шахты, находившийся неподалёку. В памяти осталось ощущение какой-то неиспытанной доселе свободы и равного ей чувства стыда за себя и своих друзей. Когда хмель немного выветрился, они вернулись домой. Кравец поскорее, чтобы мама не заметила его состояния, улёгся в кровать и сразу же заснул. Наутро у него болела голова, и было сухо во рту.

– Ты что-то неважно выглядишь, сынок? – забеспокоилась мама.

– Устал с непривычки… – отговорился он.

Теперь, проглотив порцию «Московской», Кравец запоздало удивился, как это мама не задала вопрос: «Зачем тебе водка, сынок?» Так же запоздало пришло чувство стыда: ворвался в родительский дом, как ветер. Поел. Взял деньги, водку, всегда хранимую мамой для гостей, и… поминай, как звали. Забыл даже спросить маму, как она себя чувствует…

Голос Шалова вернул его в теплушку:

– А теперь проведём «мозговой штурм», как учили нас на психологии. Исходный момент: без печки, как только начнём движение, сами превратимся в сосульки. Вывод: буржуйку надо растопить! Ну, комридс[5], как будем раскочегаривать это наследие Гражданской войны?

– Думаю, надо сбить лед на трубе… – выдвинул идею Захаров. – Тогда и тяга появится.

– Каким образом?

– Залезем на крышу и чем-нибудь постучим… – за друга пояснил Кравец и тут же пожалел об этом.

– Ты принцип помнишь: инициатива должна быть наказуема? Другими словами, тебе, Кравец, и лезть… Что ещё?

Захаров и Мэсел, наученные примером Кравца, молчали.

– Эх вы, мыслители… – недовольно сказал сержант. – Надо найти какой-нибудь горючий материал, чтобы прокалить эту чёртову печь! Масленников, за мной, а ты, Захаров, остаёшься в теплушке. Отвечаешь за вооружение и груз. Бди!

Шалов и Мэсел ушли на поиски, а Кравец, проклиная сержанта и свою несдержанность, полез на крышу. Железные скобы, служившие ступенями, обледенели так же, как сам вагон. Рискуя сорваться, он добрался-таки до трубы. Рукояткой штык-ножа сбил с её макушки ледяной нарост. Крикнул вниз:

– Юрка, как там?

– Полную топку льда нападало… – глухо отозвался Захаров.

– Ладно, тогда я спускаюсь…

Вернулся в караулку. Следом пришли сержант и Мэсел. Принесли какие-то грязные тряпки. В теплушке запахло мазутом.

– Что это?

– Буксы… – пояснил Шалов. – Мы увидели, как обходчик заглядывал в железные ящики, приделанные к колёсам. Там и нашли их.

– А почему буксы?

– Читать надо больше! – глубокомысленно изрёк Мэсел. – В книге про Заслонова, который у немцев эшелоны подрывал, партизаны вместо буксов песок в эти ящики засыпали, и поезда шли под откос…

– А если нельзя эти…ну, буксы из ящиков вынимать? Для чего-то они нужны?

– Если бы да кабы, в лесу выросли б грибы! Цель оправдывает средства… Зажигай!

Пламя ярко полыхнуло, озарив лица склонившихся к топке. В трубе загудело, затрещало, и в считанные секунды она стала менять свой цвет – из чёрного в сиреневый, потом в тёмно-красный. Вскоре печка раскалилась добела, распространяя кругом запах горелого масла и тепло. С потолка началась настоящая капель. В разгоревшуюся печь подбросили уголь.

– Теперь не погаснет!

– А я что говорил! Раскочегарили! А то – буксы не надо брать! – восторгался собственной находчивостью Шалов.

– Ох ты, голубушка наша, – пьяно осклабился Мэсел и обхватил буржуйку, как любимую подругу.

– Стой, сгоришь! – закричали ему, но было уже поздно. Полушубок Мэсела задымил. К прежним запахам, царившим в теплушке, добавился запах горелой кожи.

Мэсела оттащили в сторону. Последствия его выходки были печальными – на новом полушубке образовались длинные чёрные подпалины.

– Привет прапорщику Нечитайло… – мрачно пошутил Кравец.

В это время состав дёрнулся и медленно пошёл вперед.

3

Тадам-дадам, тадам-дадам, тадам-дадам… Гремят на стыках колеса. Взвихривается снег. Свистит ветер. В распахнутой двери теплушки меняются, как на экране, пейзажи, сливаясь в один, ночной, где только белизна заснеженных полей, берёзы, зябкие огни полустанков да бессонные зеленоглазые семафоры.

– Кравец, закрой ворота! – голосом дистрофика из больничного анекдота оборвал идиллию Мэсел, высунувшись из караулки.

– Что? С горшка сдувает? – в тон ему спросил Кравец.

– Это у тебя один горшок на уме…

Насчет «горшка» Мэсел прав. С этой насущной проблемой караул столкнулся уже через несколько часов пути. Приспособления, именуемого «ночной вазой», «нужником» и т. д., в теплушке никто не предусмотрел. Даже ржавого ведра не оказалось. Прикинули – ну, малую нужду можно и в открытую дверь справить. А как быть с нуждой большой?

Начали экспериментировать.

– Штаны сни-май! – приказал Шалов.

– Ага, снимай! На дворе-то не месяц май! – блеснул остроумием Кравец и сразу попался.

– Курсант Кравец! По разделениям: делай раз, делай два!

– Да что это такое, товарищ сержант? Опять я – крайний…

– Ты же сам говорил, что тебе надо…

– Ну говорил…

– Тогда скидывай бриджи!

Кравец медленно расстегнул поясной ремень, пуговицы брюк, спустил их вместе с фланелевыми кальсонами. Крепко ухватился за руки Захарова и Мэсела, упёршихся ногами в дверной косяк, и выставил заднюю часть наружу.

Ветер хлестнул по ягодицам снежной крупкой, будто наждаком прошёлся. Кравец поднатужился. Безрезультатно. От непривычной и неловкой ситуации, под насмешливыми взглядами однокурсников всю охоту как рукой сняло.

– Что, Данила-мастер, не выходит у тебя Каменный цветок? – изображая Хозяйку Медной горы, поинтересовался Мэсел.

– Не вы-хо-дит…

– Втягивай его обратно, а то он себе всё хозяйство отморозит! – распорядился Шалов. – Нэкст!

У следующего тоже ничего не вышло. Но выход был найден. Вчетвером (тут и Шалов подключился) отодвинули в сторону несколько ящиков с грузом и освободили узкий проход в дальний конец нежилой части теплушки. Пол застелили обрывками газет, и – импровизированный сортир готов. Но чтобы теплушка не превратилась в настоящий телятник, договорились, что каждый за собой будет убирать. Сделать это проще, когда «добро» застынет. Завернуть в те же газеты и сбросить «удобрения» на полосу отчуждения. Так, кажется, железнодорожники называют зону у откоса.

«Наверное, Мэсел вообразил, что я уединился для этого… – промелькнуло у Кравца. – Как объяснить этому олуху, что можно просто в одиночестве любоваться природой?»

– «Выхожу один я на дорогу, под луной кремнистый путь блестит…» – с выражением продекламировал он.

Мэсел скорчил постную рожу:

– Будешь умничать – без ужина останешься!

«Нет уж! Война войной, красоты красотами, а ужин по распорядку». – Кравец потянул на себя дверь теплушки. Тяжёлая и неподатливая на вид, она легко скользнула по обледеневшим пазам и захлопнулась.

Следом за Мэселом Кравец нырнул в караулку.

Она за время пути преобразилась, приобрела жилой вид – люди военные быстро обживаются на новом месте! Слева от входа, на гвоздях, погон к погону, шеврон к шеврону, как в казарме, висят шинели. Рядом – полушубки. Они теперь нужны только на остановках, и то не все сразу, а только два – для очередного часового и начальника караула.

В самой теплушке – рай земной, тепло и сухо – и всё благодаря буржуйке, поначалу заслужившей столько нареканий. Прокалившись, она трещит ровно и весело, дымком, бликами создавая то самое ощущение жилья, которое дорого любому человеку со времени, когда далекий пращур придумал первый очаг.

На ровной поверхности буржуйки теснятся открытые консервные банки. В них – каша с тушёнкой. Шкворчит растопленный жир. Рядом в котелке закипает вода для чая. На фанерном ящике-столе – буханка хлеба. Ещё недавно она была такой застывшей, что штык-нож не брал. Побывав на плите, оттаяла и даже чуть-чуть подгорела, теперь источает ржаной сладковатый дух, от которого у Кравца заурчало в животе.

Кашеварить и топить печь они условились по очереди. В ней, само собой разумеется, не нашлось места только Шалову, хотя в уставе об этом ничего не сказано. По словам сержанта, выходило, что не положено начальнику караула заниматься «чёрной работой», это, мол, обязанность караульных свободной смены, то есть тех, кто сейчас не на посту.

Постовую ведомость Шалов составил по алфавиту. Первый – Захаров, за ним – Кравец и, наконец, Мэсел. Времени на смену каждому отвёл по четыре часа, а не по два, как в обычном карауле. Юркина смена пришлась на обустройство. В следующие четыре часа на всех остановках Кравец напяливал полушубок, срывал со стены автомат и выпрыгивал на насыпь. Задача часового патрулировать вдоль вагонов, вверенных под охрану, наблюдать, чтобы к ним не приближались посторонние, и самое главное: не прозевать отправление и успеть забраться обратно в теплушку. Тепловоз трогался с места рывком и быстро набирал ход. По звёздам Кравец определил, что состав шёл на север. Почему именно на север – было неизвестно.

Странным образом курсируют воинские эшелоны. Если конечная точка пути, как записано в караульной ведомости, станция Капустин Яр (а это где-то за Волгоградом), то самая короткая дорога туда от Челябинска пролегает через Уфу и Куйбышев. Состав же почему-то идёт в другую сторону. Совсем как в дурацком анекдоте про лошадиную голову. Сидит на берегу рыбак, смотрит на поплавок. Вдруг выныривает лошадиная голова, спрашивает: «Далеко ли до города Парижу?» – «По течению – пять вёрст, против течения – пятнадцать». – «А мне всё равно. Я не доплыву!»

Короче, передвижение воинских грузов – тайна великая есть. Правда, по поводу крюка, который они сейчас совершают, у Кравца возникли некоторые предположения, которыми он за ужином поделился с товарищами. Мол, всё это для того, чтобы американцы со спутников не зафиксировали, куда движется секретный груз.

– Да, какие спутники? В ЦРУ все наши тайны и так знают! Это нас самих с панталыку сбивают! – со знанием дела заметил Мэсел и пододвинул Кравцу банку с кашей. – Ешь лучше, спутник американский!

4

Часовому на посту запрещено многое: пить, есть, курить, спать, читать, разговаривать с кем бы то ни было, кроме прямых начальников, оправлять естественные надобности…

Но никто не может запретить часовому думать.

Сколько всего передумал Кравец на посту номер один, у Боевого Знамени училища. Весь пост – три квадратных метра на площадке между первым и вторым этажами в штабе. Бархатные витые шнуры, подвешенные на бронзовых столбиках – это граница поста. А в самом его центре – училищная святыня, на постаменте, под стеклянным колпаком и сургучной печатью. Круглые сутки пост освещается лампами дневного света. Поэтому часовой у Знамени, скосив глаза, может видеть своё отражение в стекле, на алом фоне. Особенно нравилось Кравцу, чуть подвигав рукавом, наблюдать, как одна курсовка на нём превращается в две, а если колебания усилить, то и в три полоски. Для непосвящённых, курсовка – всего лишь нашивка на мундире, а для курсанта – свидетельство его статуса. Представишь, что ты уже на третьем курсе – и сердце замирает от восторга. Ведь старшекурсник – это не только человек, обладающий большей свободой, но и любимец студенток местных институтов. Для них каждый курсант с тремя курсовками – потенциальный жених. С первокурсником дружить – занятие неблагодарное: сколько ещё воды утечёт до его выпуска, тут и любовь пройти может. Да и с выпускником знакомиться – перспектива ненадёжная: он уже, как правило, имеет подругу или успел приобрести горький опыт дружбы с местными девчатами.

Но если говорить откровенно, на первом посту Кравцу чаще думалось не о девушках, а о подвигах. Всё к этому располагало. И Знамя, доверенное ему под охрану. И инструктаж, где приводились примеры спасения Знамён часовыми и отрабатывались приёмы практических действий в случае экстремальных ситуаций. Часовой обязан сделать всё для спасения святыни, даже если его жизни угрожает смертельная опасность. Ведь в случае утраты Знамени училище будет расформировано. Сколько раз Кравец представлял себя в подобной, требующей самопожертвования, ситуации…

Вот открывается дверь штаба, и на пороге возникают преступники, стреляющие через стекло в дежурного по училищу, сидящего справа от входа. Потом они целятся в него, в Кравца, но он успевает залечь и открыть ответный огонь. Один из бандитов падает. Второй продолжает стрелять. Стреляет и Кравец, успев нажать тревожную кнопку, извещающую товарищей в караульном помещении. Потом, и у него, и у бандита кончаются патроны. Преступник выхватывает нож, бросается на него, и завязывается рукопашная схватка… Здоровенный бандит умудряется повалить Кравца, заносит над ним острый клинок. Кравец из последних сил сопротивляется, и тут появляется тревожная группа. Преступник связан. Раненый или убитый дежурный по училищу отправляется, соответственно, в госпиталь или в морг, а Кравца все называют героем…

Никаких подвигов на посту номер один ему совершить так и не удалось. Преступники так и не ворвались в штаб, и не случилось ни наводнения, ни пожара, ни других стихийных бедствий, во время которых часовой имеет право вскрыть шкаф со Знаменем, прижать алое полотнище к груди и вынести его в безопасное место. Но желание совершить подвиг осталось. И в выездном карауле заявило о себе с новой силой.

Ищите и обрящете. Проще сказать: хочешь подвигов – получай! Только в жизни они вовсе не такие, как в мечтах. И первый случай убедиться в этом судьба подбросила Кравцу уже через сутки.

После продолжительного перегона эшелон остановился на узловой станции. Стояли долго, на дальнем пути, между двумя составами: один с лесом, другой с нефтью. Уже стемнело, когда Шалов пошёл, как он выразился, «ин интелидзенс сервис», то есть на разведку. Через полчаса он вернулся к теплушке в необычно приподнятом настроении. Дружески похлопал по плечу Захарова, стоящего на часах, и бросил остальным, высунувшимся из вагона:

– Кравец и Масленников, фолоу ми! За мной!

– Куда, товарищ сержант?

– Шагайте, сейчас узнаете… Итс гуд фо ю!

– А по-русски это как?

– Вам это полезно… – перевёл Шалов. Он на самом деле был в хорошем настроении. Даже нотацию не прочитал, что необходимо учить язык потенциального противника. И более того, по дороге к голове состава проговорился:

– Мы идём в гости…

– К кому?

– Мы на станции Юдино, под Казанью. Тут к нам прицепили ещё один выездной караул. Курсачи из Пермского ВАТУ[6]. Я уже познакомился. Ребята классные…

В теплушке у «классных ребят» было накурено, хоть топор вешай. Трое пермяков сидели за таким же, как у них, фанерным столом. На нём громоздились бутылки с наклейкой «Агдам» и открытые банки с тушёнкой. Нары, расположенные так же, как в их теплушке, были отгорожены пёстрой тряпкой, этаким подобием занавески. За ней слышалась какая-то возня.

– Присаживайтесь, гости дорогие, – по-волжски «окая», пригласил один из пермяков.

Все они были в телогрейках, не различишь, в каком говорящий звании, но по интонации Кравец догадался: это – старший. Очевидно, начкар. Шалов обратился к нему по имени:

– Спасибо, Витёк! Мы ненадолго. А то дадут зелёный свет, не успеем до своего телятника добежать…

– Успеете, машинист всегда гудит перед отправлением, – успокоил Витёк, освобождая Шалову ящик, на котором сидел. – Давайте по маленькой, за знакомство!

Подчинённый Витька разлил в кружки тёмную, похожую на чернила, жидкость. Пододвинул гостям. Мэсел и Кравец взяли кружки, выжидательно глядя на Шалова. Сержант выпил первым и разрешил:

– Дриньк ап! До дна!

Они выпили. Выпили и пермяки. Витёк, с минуту помолчав, сказал:

– Может, кто бабу хочет?

Тут растерялся даже бывалый Шалов:

– Какую бабу?

– Обыкновенную. Бл…!

– Откуда она?

– Да сама напросилась. Говорит, возьмите меня, курсантики, с собой, кормите и поите, а я вас ублажать буду…

– Ну, вы даёте! А где она?

– За шторкой, Вадька с ней щас занимается… Вадька, ты живой?

В ответ ему раздались женское хихиканье и недовольный голос Вадьки:

– Да заманала меня, сучка пьяная!

– Ну, курганцы, будете? Баба ненасытная! – криво ухмыльнувшись, предложил Витёк.

В этот момент Вадька отдёрнул занавеску и слез с нар, застегивая штаны. Из-под солдатского одеяла на Кравца глянуло существо с всклокоченными волосами, с заплывшим, давно немытым лицом. Приглядеться, так – копия той бродяжки с курганского вокзала. «Как такую страхолюдину обнять, не говоря, чтобы… Да и как без любви можно делать это?» – передёрнул плечами Кравец. А она, словно назло, сказала сиплым голосом, тыча грязным пальцем в него:

– Мне во-он тот понравился, со смазливой мо-ордашкой, – и вдруг запела, жутко перевирая мелодию. – Высо-акий да стру-ункий, высо-акий да стру-ункий, щей на бара-а-де ямка! Ха-ха-ха!

– Давай, Кравец, дерзай! Красотка тебя выбрала… – поддразнил Шалов.

– Нет, я не буду, – потупился Кравец, чувствуя, что кровь приливает к щекам. В свои восемнадцать он ещё ни разу не был близок с женщиной. Целовался-то всего однажды, и то не по-настоящему. С двоюродной сестрой Людкой, которую попросил показать, как вообще целуются парни с девушками. А это на пальцах не объяснишь. Вот Людка и поцеловала его в губы. Но ведь она – сестра, и всё происходило, как бы понарошку. Конечно, уже пора бы Кравцу узнать, что такое – женщина. Но не при таких же обстоятельствах и не с такой…

– Слабак! – откомментировал его отказ Мэсел. – Смотри, как надо!

Он скинул телогрейку, приспустил штаны и полез на нары. Взгромоздившись на бабу, начал телодвижения. Даже занавеску не задёрнул. От такого зрелища Кравцу стало дурно.

– Можно, я пойду? – попросил он Шалова.

– Можно козу на возу… – гоготнул тот, но смилостивился: – Ладно, иди, благородный ты наш, мы тебя догоним…

– Куда ты, красавчик? – раздалось ему вослед. – Ишь, прикикерился, го-ордый какой…

Кравец бегом вернулся в родную теплушку и, отдышавшись, рассказал Захарову о происшедшем.

– Может, зря ты, Саня, таким случаем потерять невинность не воспользовался? Когда ещё представится…

– Скажешь тоже! Я что, такая скотина, как Мэсел? – возмутился Кравец. – Ты бы её видел…

– Да я чё, я так. Только теперь Мэсел с Шаловым тебя всю дорогу подкалывать будут…

– Пусть попробуют…

Мэсел вернулся в теплушку через полчаса. Принёс с собой две бутылки «Агдама».

– Пермяки угостили, гуляем, братва! – шевеля усами, как мартовский кот, сказал он.

– Где комода потерял? – спросил Захаров, разглядывая подношение.

– Где-где? В борозде! – осклабился Мэсел. – Сейчас сержант сделает своё дело и заявится собственной персоной.

– Это то самое, что ты только что делал? – презрительно поинтересовался Кравец.

– На твоём месте, чистоплюй, я бы помалкивал…

– Лучше сам помолчи да молись, чтобы не закапало! – Кравец выразительно показал взглядом, где именно.

– Да пошёл ты!

Драки было бы не избежать, но тут прогудел тепловоз, почти одновременно с гудком трогаясь с места.

– Ребята, там же Шалов! – Захаров рванулся к выходу. За ним остальные. Они высунулись из теплушки, глядя в ту сторону, где должен был находиться начкар.

– Смотри, вот он! – первым разглядел сержанта Кравец.

– Товарищ сержант, мы тут, тут! – заорали они.

Шалов тоже заметил их и побежал по насыпи, параллельно обгоняющему его составу. Когда теплушка поравнялась с ним, он протянул Захарову, стоящему ближе всех к выходу, два «огнетушителя» – полуторалитровые бутылки с вином. Захаров схватил их и попятился назад, уступая место у дверей Кравцу. Всё это заняло доли секунды. Но их хватило, чтобы сержант отстал.

– Товарищ сержант, руку давайте, руку! – крикнул Кравец, не слыша собственного голоса. Не оборачиваясь, бросил Мэселу: – Лёнька, подстрахуй!

Мэсел ухватил Кравца за ремень. Кравец, высунувшись из дверей по пояс, потянулся к Шалову. Он сделал рывок и вцепился в руку Кравца.

Кравец начал подтягивать сержанта в теплушку, и в этот миг у того подогнулись колени, ноги поволоклись по насыпи. А состав уже набрал полный ход.

– Отпусти его! Впереди стрелка! – истошно закричал Мэсел. – Убьётесь оба!

– Товарищ сер… – выдохнул Кравец и разжал ладонь.

5

Первые несколько минут после случившегося в теплушке царило молчание. Кравец, которого Захаров и Мэсел оттащили от дверей, тряс рукой – свело мышцы от напряжения. Потом он выглянул наружу. Где-то уже далеко позади мигали огоньки злополучного Юдино, а вокруг была непроглядная тьма. Кравец представил себе, как Шалов, матерясь по-английски, выбирается сейчас из сугроба и грозит вслед ушедшему составу кулаком, и неожиданно расхохотался.

Смеялся он так заразительно, что захохотали и остальные: Юрка басовито, Мэсел – высоко, повизгивая. Приступ коллективной истерики длился довольно долго, пока Кравец, опомнившийся, не задал вопрос, который буквально висел в воздухе:

– Что будем делать, пацаны?

– Может, бабахнем из автомата… Подадим сигнал машинисту… – запоздало вспомнил инструкцию Захаров.

– Ну и что? Остановится он посреди поля, а как сержант нас догонит? – резонно заметил Мэсел. – Представляете, наш начкар сейчас бежит по шпалам на дальнюю дистанцию. Или на дрезине, на ручной, катит. Уан-ту-фри, уан-ту-фри!

Картинка была такой живописной, что Кравец и Захаров прыснули снова.

– Ну, ладно, посмеялись, и хватит! Что дальше-то? – повторил вопрос Кравец.

– Груз охранять бум… – заявил Захаров.

– Это точно, – согласился Мэсел. – Бум!

– А как же сержант?

– Шалов не пропадёт… Пистолет же при нём…

– Вот именно, куда он на станции, в одной телогрейке да ещё с пистолетом?

– К начальнику. Попросит задержать эшелон где-нибудь поблизости и догонит… на дрезине.

Теперь шутка Мэсела улыбки не вызвала.

– Станет тебе железнодорожное начальство из-за одного опоздавшего сержанта график движения сбивать, – проворчал Захаров. – А Шалова жалко. Шалов, он ведь тоже человек, хоть и сволочь изрядная…

– Да что ты заладил: Шалов, Шалов… Никуда он не денется! Давайте выполнять всё, что положено, и без него не пропадём! Сержант, вот увидите, скоро нас догонит. А при его способностях втираться к начальству в доверие ещё и перегонит! Скажите лучше, куда это девать? – Кравец кивнул на бутылки с вином.

– Как это куда? По назначению! – Мэсел щёлкнул пальцами по горлу. – Надо же обмыть то, что случилось! Не каждый день начкары теряются!

– И то верно!

Они расположились в караулке и открыли две бутылки.

– За нашу свободу! – провозгласил Кравец. Это походило на тост артиста Кадочникова из кинофильма «Подвиг разведчика» и звучало так же двусмысленно.

Но никто оспаривать тост не стал.

Когда выпили и налили снова, слово неожиданно взял Мэсел:

– Я хочу выпить за вас, Саня и Юрка! Вы ребята что надо! – сказал он и в три больших глотка осушил свою кружку.

Кравец и Захаров недоверчиво переглянулись: чего это Мэсел подлизывается? Но выпили. Отчего ж за себя не выпить?

После того как подошла к концу вторая бутылка, Мэсел затянул популярную среди курсантов песенку:

Как-то раз на поле брани случай был такой:

На посту в дивизионе пёрнул часовой.

И от выстрела такого прилетел стрелой

Командир дивизиона с кухни полевой.

– Ах ты, мерзкая скотина, жалкий идиот!

Как ты смел пускать из зада сероводород?

Откуда появилась эта дурацкая песенка в училище, никто не знал. Судя по тексту, она была написана ещё до Октябрьской революции, да и по смыслу никак не подходила для будущих политработников. Но в том-то и состоял особый шик, чтобы, сидя в Ленинской комнате, исполнять под гитару эту и подобные ей песни, скажем, про господ юнкеров, переделанные на свой лад Кравцом. Или «белогвардейскую»: «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам…»

И если в училище такие песни – не что иное, как попытка проявить внутреннюю свободу, то теперь, когда последний «символ командирской власти» остался в Юдино, не поддержать Мэсела было просто нельзя. Кравец и Захаров тут же присоединили к песне свои нетрезвые голоса:

Посудили, порядили – его расстрелять,

Но тут прапорщик гвардейский стал протестовать:

– Разве писано в уставе, что нельзя вонять?

Финальный куплет они спели втроём, приплясывая вокруг буржуйки, как дикари вокруг жертвенного костра:

И теперь в дивизионе слышно за версту,

Как воняют часовые, стоя на посту!

– О-хо-хо! Ха-ха-ха! Очень актуальная песня! Шалов-то наш, наверно, обосрался со страху! – они снова покатились со смеху.

– Открывай следующую!

– Наливай!

Выпили. Закусили.

– Ребята, а не переберём? – неожиданно встревожился Захаров.

– С чего бы это?

– Много уже выпили. Помните, наш комбат говорил, что пить водку на жаре полными стаканáми – позор!

– Так тож на жаре. При чём тут комбат?

– История одна на ум пришла. Мне брат рассказывал.

Брат Юрки, Александр Захаров, год назад выпустился из КВАПУ и служил сейчас в Кушке. Кравец был с ним знаком, поэтому сразу откликнулся:

– Расскажи.

– История занятная, – начал Захаров. – Может, помните, был у брата однокурсник Сергей Скворцов…

– Как не помнить! Гордость училища! Ленинский стипендиат, секретарь курсового комитета комсомола.

– Ага, он самый. Так вот, с этим Скворцовым был один случай. На почве злоупотребления… Брату всё известно доподлинно, так как он со Скворцовым дружил. Ну, как мы с тобой. – Захаров положил руку на плечо Кравцу.

– Предлагаю тост за дружбу! – встрепенулся осоловевший Мэсел.

– Погоди, Лёнь, послушай! Однажды к Скворцову, уже за две недели до госов, приехала на Увал подружка. Стюардесса. Красивая – сам однажды видел. Улыбка, как у Бриджит Бардо. Глазищи на пол-лица. Ну и ноги от ушей растут. Брат говорил, что у Скворцова с ней серьёзно было. Только вот свадьбы почему-то не получилось. Но это потом… Значит, приехала она к Скворцову и привезла с собой бутылку спирту авиационного. «Гидрашка» называется, как вы знаете. Он же – «ликёр-шасси». Зачем был нужен спирт? Мне неизвестно. Может, сам Скворцов попросил, чтобы с мужиками вспрыснуть окончание учёбы. Может, ещё что. Главное, гуляет эта парочка в рощице, ну, возле южного КПП. Воркуют. То да сё. Про любовь, про весну…

– Давайте з-за любовь!.. – опять встрял Мэсел.

– Да не перебивай ты! Ну и что дальше, Юрка?

– Дальше – больше. Уже не знаю, какая моча им в голову ударила. Заспорили. Скворцов говорит, что выпьет всю бутылку из горла. Подруга не верит.

– Да ни в жизнь бутылку «гидрашки» из горла не выпить! – согласился Кравец.

– Это самое и стюардесса ему заявила. А он – ни в какую: выпью, и всё! Ударили, как говорится, по рукам. Скворцов открыл бутылку и стал пить. Как потом его подружка рассказывала, половину пузыря выдул разом и замертво грохнулся на землю. Она перепугалась. Давай его по щекам хлестать. А он лежит, то дышит, то не дышит.

– Надо был-ло искусственное дыханье делать: рот в рот… Ик-ик-о! – не то хохотнул, не то икнул Мэсел.

– Делала, наверно. Только время прошло, и Скворцов сам очухался. Но как будто не в себе. Короче, буйство на него напало. Стал он от неё по лесу бегать. То на дерево взберётся, то в кустах спрячется. Так они из рощи короткими перебежками через тракт оказались в бору. Как раз на той поляне, откуда мы лыжные кроссы бегаем. А там костерок горит. Люди какие-то. Два жигулёнка. Скворцов к костру прямым ходом. Она за ним. Он подбегает к одному мужику, который шашлыки жарит, и говорит: «Давай с тобой бороться!» Стюардесса его оттаскивает, а он своё: «Силу мою ты ещё не знаешь. Хочу с этим мужиком бороться». А тот: «Здесь бороться не будем. Давайте сядем в машину, отъедем в сторонку. Там и поборемся…» Стюардесса просит: «Не садись!» Скворцов сел. И поехали… – Захаров сделал паузу, нагнетая обстановку: – А конец этой истории брат уже сам видел. Он в тот день был дежурным по роте. Скворцова принесли на руках из штаба училища три первокурсника. Он был в отключке. А когда проспался, стал Сашке плакаться, что, наверное, его из училища исключат. Дескать, он с каким-то большим начальником подрался.

– И кто эт-то был? – осклабившись, спросил Мэсел.

– Кто-кто? Дядя твой! Неужто он тебе не рассказывал?

– Нет, ик… Слушайте, парни, я, ка-атся, перебрал… – Мэсел помотал головой и снова икнул. – Я, п-жалуй, лягу…

– Ага, а я лягу-прилягу… – в тон ему пропел Кравец и спросил у Захарова: – Так что сталось со Скворцовым?

– А ничего. Выпустился из училища и золотую медаль получил. Только нервы ему, конечно, изрядно попортили. На парткомиссию вызывали, чихвостили. Особенно дядя мэселовский старался. Он ведь Скворцова в штаб училища и доставил, а тот, как знакомый забор увидел, стал руль у Мэсела-старшего из рук вырывать, хотел его из машины выпихнуть…

– Во даёт! И как это ему такие подвиги простили?

– Мусор из избы выносить, наверно, не захотели.

– Во-первых, не мусор, а сор, – поправил Кравец. – Во-вторых, не выносить, а выметать…

– Ладно, грамотей выискался. Выпей с моё, тогда посмотрим. – Язык у Захарова заплетался.

Третья бутылка явно была лишней. Это почувствовал и Кравец. Мэсел тем временем уже спал на нарах, посвистывая и похрюкивая. Кравец и Захаров тоже закемарили, сидя на ящиках, прислонясь к стене.

Первым проснулся Кравец. Его разбудили какие-то неприятные утробные звуки. Очухавшись, он увидел, что Мэсела выворачивает прямо на полушубок, которым он укрыт. Лицо у него бледное, будто неживое, глаза закатились.

– Юрка, проснись! Мэселу плохо! – растолкал Кравец друга.

– А кому сейчас хорошо? – пробурчал Захаров, но глаза открыл. Посмотрел на Мэсела, выругался и предложил: – Слышь, Сань, надо его на бок перевернуть, а то захлебнётся своей парашей! Такое бывает, мне рассказывали.

– Какое там, на бок! Посмотри на эту скотину! Он и так нам все нары изгадил… Как спать будем? Чуешь, вонища? Давай его в нежилую половину оттащим, может, быстрее придёт в себя на сквозняке…

Они поволокли вяло сопротивляющегося Мэсела к двери. Тут состав начал притормаживать и остановился. Захаров распахнул дверь теплушки.

– Сань, на семафоре стоим, вокруг поле, – проинформировал он.

– Всё-таки это Шалов задержал эшелон по радио и едет к нам на дрезине!

– Скажешь тоже, на дрезине… Нас теперь и на вертолете не догонишь! Мы уже часа четыре прём без остановок!

– Ладно, Юрка, хрен с ним, с Шаловым. Надо, чтобы Мэсел в себя пришёл…

– Ага! Давай его в снег окунём, сразу очухается!

Процесс транспортировки Мэсела на заснеженный откос занял минут десять. Справившись с этим непростым делом, они старательно растёрли снегом его лицо, почистили пэша. Не сговариваясь, поволокли обмякшего Мэсела обратно. Сил хватило только, чтобы приподнять его и забросить в вагон до половины: голова и корпус внутри, а ноги свешиваются снаружи.

– Передохнём… – попросил Кравец и стал делать упражнения: взмах руками, наклон, глубокий вдох, выдох… Захаров повторил несколько взмахов и наклонов вслед за ним, потом слепил снежок и метнул в Кравца.

– Ах, так! – Кравец тоже подхватил снежный комок и бросил в Захарова.

Завязалась перестрелка. Под натиском друга Захаров стал пятиться к хвосту состава. Кравец – за ним. Дурачась, они отошли довольно далеко от своей теплушки.

Какое-то шестое чувство заставило Кравца оглянуться. В этот миг красный сигнал семафора замигал и сменился зелёным.

– Юрка! Стой! Скорей обратно! – крикнул он другу и побежал к теплушке.

Догнал её, когда состав уже тронулся. На ходу Кравец попытался забраться в вагон. Не тут-то было! Ему мешали ноги Мэсела. Раздумывать было некогда. Он сделал рывок вперёд и ухватился за дверную скобу. Пытаясь перебраться через Мэсела, стал подтягиваться наверх.

К ужасу Кравца, дверь сдвинулась с места и покатилась по обледеневшему жёлобу, загораживая вход…

Глава четвертая

1

Служба и дружба, как две параллельные линии, не сходятся никогда. Это высказывание Суворова всегда казалось Кравцу несколько сомнительным. Он имел немало примеров, чтобы его опровергнуть. Взять хотя бы Смолина.

Командира полка Кравец с полной ответственностью мог назвать своим другом. Ибо друг – не только тот, с кем в праздник распевают песни, и не тот, с кем делят чашу на пиру. А тот, с кем в трудную минуту ты встречаешь вместе беды и потери, холод и жару. Так пелось в песне советских времён. С командиром, конечно, и за одним столом они сиживали не единожды, но дружбу проверили всё-таки не застольем, а совместной службой, где торжества нечасты, а разных неприятностей – хоть отбавляй. Жизнь полка, вопреки представлениям об армии как об организации упорядоченной и строго регламентированной, на деле трудно предсказуема. В коллективе, где выполняют разные боевые и хозяйственные задачи полторы тысячи человек, каждый божий день что-нибудь случается. И хотя ответственность за всё происходящее, по уставу внутренней службы, в первую очередь лежит на командире-единоначальнике, но и заместителю по воспитательной работе тоже достаётся. Если, конечно, не прячешься за спину комполка, как делают некоторые коллеги. Кравец прятаться не привык. Это качество и ценил в нём Смолин.

Отношения со своим заместителем по воспитательной работе он строил на равных, любил посоветоваться, поговорить по душам.

На этот раз Смолин с порога ошарашил новостью:

– У нас чепэ, комиссар! И не одно, а сразу два!

– Неужто собачка Жучка сдохла? – попытался пошутить Кравец.

– Не до шуток, Саня! Погибли два бойца из ремроты и зампотех…

– Ротный?

– Да нет. Наш! Грызлов! Застрелился в кабинете, ёкарный бабай!

Заместитель командира полка по технической части майор Грызлов был «тёмной лошадкой». Замкнутый и неприветливый, он ни с кем из сослуживцев дружбу не водил. Как говорят на Кавказе, хлеб не ломал, или, по-русски, водку не пил. Впрочем, это дело каждого: с кем праздники отмечать. По службе к Грызлову особых претензий не было. Не то чтобы техника в полку находилась в хорошем состоянии (в годы всеобщего развала этого добиться просто невозможно!), но приезжающие комиссии оценивали её боеготовность как удовлетворительную. Какие старания для этого предпринимал Грызлов, никого не интересовало. Важен результат! До Кравца, конечно, доходили слухи, что майор на руку не чист, проворачивает махинации с запчастями, с талонами на бензин. Но ревизия недостачи не обнаружила. Не пойман за руку – значит, не вор.

– Вчера начали нас шерстить окружники. Проверяют готовность к убытию. Или, как они заявили, помогают выполнять поставленную задачу. Помощнички, ёкарный бабай! Ходят по пятам, суют нос в каждую щель, сто советов в одну минуту, а толку никакого, – хмуро излагал Смолин. – А тут, как назло, пожар на частной автомойке. Той, что за парком боевых машин. Ну, пожар как пожар. Мы же его тушить помогали. Потушили и два трупа обнаружили. Сильно обгорели, но документы сохранились. Оказалось, наши бойцы: Сиразетдинов и Марласов. Ты их знаешь.

– Как не знать! Самовольщики. Сам сведения в дивизию подавал. Если память не изменяет, с сентября в бегах числятся.

– Так точно. Но это на бумаге. Когда прокурорские стали ротного трясти, тот раскололся, что, дескать, по приказу Грызлова этих бойцов отправил на заработки. А в самовольщики записал, чтобы не искали. Они почти полгода на заправке жили, как рабы… Понимаешь, ёкарный бабай! Вкалывали за пайку. Деньги у хозяина автомойки ротный забирал. Основную часть – зампотеху, ну и что-то себе на карман…

– Ты думаешь, это правда? Может, ротный с перепугу наклепал на Грызлова, чтобы себя выгородить?

– Эх, Саня! Какой ты, ёкарный бабай, инженер человеческих душ, если современную молодёжь не знаешь! Она сейчас ушлая. Ротный понимал, что закон нарушает. Потому заручился письменным распоряжением Грызлова. Его и предъявил «следаку». Тот по горячим следам назначил прокурорскую проверку всей техслужбы. На складах эНЗэ выявили недостачу на несколько «лимонов», а следы опять к Грызлову тянутся… Ты у него дома бывал?

– Не доводилось.

– Так сходи на экскурсию. Посмотри, как господа майоры живут! Мы с ним – соседи, а в гостях я у него оказался впервые. Понятым пригласили. Будто в музее очутился… Картины, гобелены всякие. Мебель кожаная… Золото и доллары нашли под ванной. Потом отправились к нему в кабинет, сейф вскрывать. Идём, я Грызлову говорю: «Я бы на твоём месте, ёкарный бабай, пулю в лоб пустил!» Он скривился и отвечает: «А вы, командир, сначала на моём месте окажитесь, а потом советуйте!» Наглец! Зашли в кабинет. Следователь попросил открыть сейф. Грызлов спокойно достал ключи, открыл дверцу. Не успели мы опомниться, выхватил из сейфа пистолет и бахнул себе в висок. Пуля полбашки снесла. У всех, ясное дело, сначала – шок! Потом стали разбираться, откуда ПМ взялся, откуда патроны? Грызловский-то, табельный, как положено, у дежурного по полку, под замком. А у «макарова», из которого он застрелился, номера сточены, будто у киллерского. И патроны из серии, какой на складах в дивизии нет. Короче, тёмная история. Так что готовься, комиссар, на ковёр…

– Ну, это нам не впервой!

– Да нет, тут мозги вынесут, не ходи к гадалке!

– Да, пришла беда – открывай ворота, – согласился Кравец.

– Сань, прости дурака, – спохватился Смолин. – Я ведь и не спросил, как у твоей матери дела?

– Не будем сейчас об этом, Серёжа. После расскажу…

2

Линия судьбы на руке у Кравца – прямая и чётко очерченная. Без разветвлений и разрывов. В жизни же, как у всякого военного, без зигзагов не обошлось. А иначе как выпускник военно-политического авиационного училища смог стать политработником в мотострелковом полку?

…Кравец окончил училище с золотой медалью. Из-за желания служить поближе к больной матери отказался от престижного распределения в заграничную группу войск. Но в Челябинск служить не попал. Был назначен замполитом роты в авиационный арсенал в Кировской области. Часть располагалась в лесу, в ста километрах от областного центра, и считалась местом неперспективным, а попросту – ссылкой.

– Тебя-то сюда за что? – вопросом в лоб встретил Кравца командир роты – седой капитан с испитым лицом.

– Ни за что… – ответил Кравец. – Служить прибыл.

Служить он и вправду хотел. Потому и не испугался этого назначения. Помнил советы бывалых офицеров, что службу в «медвежьем углу» лучше начинать, чем заканчивать. Впрочем, в том, что он очутился в таком месте, было ещё одно преимущество: на фоне спивающихся старших сослуживцев легче было проявить себя. Командир роты по причине этого самого пьянства вскоре был уволен. Кравец, оставшийся за двоих, дневал и ночевал в казарме. Через год сделал роту лучшей среди таких же подразделений ВВС. Его заметили.

После итоговой проверки офицер из политического отдела предложил перейти на комсомольскую работу.

– Комсомол – это школа жизни, – убеждал он. – Вы, Кравец, офицер молодой, толковый. Вас на этом поприще ждёт блестящее будущее…

– Не советую, Александр Викторович, делать такой опрометчивый шаг, – стал отговаривать Кравца замполит арсенала, которому лейтенант рассказал о поступившем предложении. Может быть, он просто не хотел отпускать от себя добросовестного офицера, может, действительно не видел открывающейся для подчинённого перспективы.

– Это движение в сторону, – говорил он. – Ну, кто ты такой? Офицер-политработник. Перед тобой прямая дорога. Ещё годик-другой побудешь на роте, а там двинем тебя на замполита батальона. Поступишь в академию. А что ждёт тебя на комсомольской работе? Максимум – капитанская должность. Просидишь на ней, пока не станешь старпёром. Знаешь поговорку: «Волосы выпали, зубы торчком, старый дурак с комсомольским значком»?

Кравец не послушал замполита. Вспомнил другую поговорку: «На службу не напрашивайся, от службы не отказывайся». На следующий день разыскал проверяющего и сказал, что согласен.

Армейский комсомол оказался хорошей школой. И главное – необычной. Ведь секретарь комитета обязанностей имел много, а власти никакой. Попробуй в таких условиях завоюй авторитет, организуй работу, убеди начальников в необходимости того, что придумал, мобилизуй комсомольцев. Сумеешь – честь тебе и хвала. Не найдёшь своего места в полку (будешь бить баклуши или бегать на побегушках у замполита) – считай, пропал. Застрянешь на комитете, как и обещал бывший начальник, до седых волос. А потом путь один – в начальники солдатского клуба и в запас, с тремя маленькими звёздочками на погонах…

В авиации у политработников, кто не из лётного состава (а таких – большинство), карьерный рост невелик. На должности замполитов полков, начальников политотделов назначаются только лётчики или штурманы. Не пройдя ступеньки замполита эскадрильи, нечего и мечтать о дальнейшем продвижении. Если станешь к пенсии майором, пропагандистом авиаполка или замполитом батальона обслуживания – уже удача.

Но Кравцу повезло. Он попал помощником начальника политотдела по комсомольской работе в авиационный полк, который занимался поиском и эвакуацией космонавтов и космических объектов в казахстанской степи. Полк был московского подчинения. Все в нём – на виду. Только служи, не ленись! Через два года Кравец ушёл на повышение в политотдел ВВС. Потом был приглашён в комсомольский отдел политического управления округа.

Там и произошло переодевание его в общевойсковой мундир. Начальник политуправления на дух не переносил авиаторов. Голубые петлицы и просветы на погонах напрямую ассоциировал с расхлябанностью и недисциплинированностью, якобы присущими всем «летунам».

– Чтобы я вас, капитан, в этой форме больше не видел! – приказал он Кравцу, представлявшемуся по случаю прибытия к новому месту службы.

– Есть! – только и осталось ответить бывшему авиатору.

В политуправлении Кравец стал майором, отсюда поступил в военно-политическую академию, после окончания которой и был назначен заместителем командира мотострелкового полка по политической части.

Быть бы Кравцу если не генералом, то уж точно полковником – начальником какого-нибудь политотдела, если бы не пресловутая «перестройка». Она, как и пророчили злые языки, переросла-таки в «перестрелку». Путч в Москве, показавший полную неспособность высшего руководства не только к управлению страной, но даже к организации самого переворота, закончился фарсом возвращения Горбачёва из Фороса и непомерным возвеличиванием роли трёх «героев-демократов», задавленных во время бестолковых передвижений войск по столице. Офицеры полка, где служил Кравец, тогда отказались выводить танки на улицы далёкого от политики уральского города, остались в расположении части, не выполнив приказа командующего округом генерала Макашова, тут же снятого с должности, когда путч был подавлен. А потом пришло указание о роспуске политорганов.

Тогда-то, оказавшись за штатом, Кравец впервые и узнал, что такое настоящая «безнадёга». К ощущению собственной никчёмности добавилось чувство горечи от раскола великой страны. То, что это – следствие пьяного сговора трёх удельных князей в Беловежской пуще, только усиливало безысходность. Для офицера нет ничего страшнее ситуации, когда он не в состоянии защитить государство, которому присягал. Ведь если тебя заставляют давать новую присягу и ты делаешь это – значит, предаешь прежнюю…

Кравец присягу новой власти не давал. Впрочем, его к этому и не призывали, в отличие от сослуживцев, оказавшихся в бывших союзных республиках. Полгода он находился не у дел, пока наверху не уразумели, что любая армия, даже самого «демократического» толка, не может обойтись без воспитателей, как их ни назови: политработники, капелланы, психологи…

Сначала Кравца назначили помощником командира полка по воспитательной работе, потом эту должность переименовали в «заместителя». К чести Смолина, он всегда относился к Кравцу, как к своей правой руке, видел в нём профессионала и единомышленника. И ещё – человека со связями, способного найти выход в трудных ситуациях. Кравец лично знал многих офицеров штаба округа, со многими находился в приятельских отношениях. А это, как ни крути, один из важнейших двигателей любого дела. Скажем, во время разного рода проверок или когда случается что-то непредвиденное.

Именно на старые связи своего зама и уповал Смолин, предупреждая о грядущем вызове на «ковёр» после самоубийства Грызлова.

Такой вызов не заставил себя долго ждать. В дивизию прикатил начальник управления воспитательной работы округа генерал-майор Павел Николаевич Плаксин.

– Твой лучший друг, ёкарный бабай, на свидание зовёт, – заметил Смолин, получив приказ прибыть вместе с Кравцом в кабинет комдива.

Плаксина в округе побаивались даже генералы, не говоря уже о простых смертных. В советское время он возглавлял группу народного контроля, проверявшую наличие «нетрудовых» доходов, дач, автомобилей и т. д. Плаксин был из сибирских крестьян. В гору он пошёл, женившись на дочери секретаря Хабаровского крайкома партии. Слыл Плаксин человеком недалёким, но честным и принципиальным. Не терпел всего, что не соответствовало моральному облику строителя коммунизма и его собственным представлениям о службе. Сам был закоренелым службистом и в требовательности к подчинённым порой доходил до педантизма и даже жестокости.

На памяти у Кравца был случай с одним полковником, провинившимся только в том, что на старости лет влюбился в молодую женщину и во имя брака с ней развёлся с первой женой. Инициатором партийного судилища и последующего увольнения этого офицера из Советской Армии, как дискредитировавшего своё звание, был Плаксин.

Однако в словах Смолина о «лучшем друге» была не только ирония, но и большая доля правды. Плаксин благоволил к Кравцу и даже покровительствовал ему как «литературному дарованию».

Всё началось со дня рождения командующего округом. Как принято, во всех управлениях и отделах штаба готовили поздравления имениннику. Но Плаксин решил всех перещеголять. Узнав, что Кравец «балуется стишками», вызвал его и велел за пару часов сочинить оду и отпечатать приветственный адрес в окружной типографии.

– Я не успею, товарищ генерал-майор, – промямлил Кравец.

– Никаких «не успею»! Возьмёшь мою «Волгу», а начальнику типографии я позвоню!

О том, что существует такое понятие, как вдохновение, с генералом вести разговор было бесполезно. Кравец заперся в кабинете, призвал на помощь всех существующих муз и… успел.

Как просил Плаксин, «в цветах и в красках», и главное – в рифму, расписал трудное военное детство генерал-полковника, его успешную службу в Монголии и ГСВГ, учёбу в разных академиях, славную семейную жизнь, вплоть до сведений о детях, внуках и упоминании о нежных чувствах к красавице жене. Не забыл и о генеральском хобби: рыбалке и игре в волейбол. Текст, набранный петитом, был золотом отпечатан на лощёной бумаге. К тому же Кравец проявил инициативу и на развороте поздравления оттиснул портрет именинника при всех орденах и медалях. Ещё сырой, пахнущий типографской краской, поздравительный адрес был доставлен Плаксину ровно в назначенное время.

Начальник политуправления, даже не поблагодарив, отпустил Кравца.

Не прошло и часа, как дежурный по политуправлению собрал всех офицеров в зале заседаний. Генерал вывел вперёд Кравца и объявил благодарность за образцовое выполнение задания командования. Затем с придыханием рассказал, какое впечатление произвёл на командующего текст поздравления.

– Командующий обнял меня и прослезился, когда прочёл сочинение этого капитана, – указал он согнутым пальцем на покрасневшего Кравца. – Так проникновенно, сказал товарищ командующий, о моей судьбе ещё никто не писал. Вы слышали? Никто! А посему объявляю, что капитан Кравец – есть наш доморощенный талант. И с этой минуты он находится под моим покровительством. Как говорится, талантам надо помогать…

«Бездарности и так генералами станут», – про себя завершил генеральскую тираду Кравец, не зная, радоваться или нет внезапно обрушившейся на него благосклонности.

Расположение Плаксина оказалось долговременным. Он был приветлив с Кравцом все годы службы в округе, немало поспособствовал поступлению в академию и после назначения на должность заместителя командира полка поддерживал его. Правда, чепэ, подобного нынешнему, прежде не случалось, и Кравец не знал, как поведёт себя его благодетель в этой ситуации.

– Как вы довели полк до такого безобразия, отцы-командиры? – устало спросил генерал, когда Смолин и Кравец предстали перед ним. – Дожили, а! Уже солдаты у вас в наёмных рабочих превратились, майоры стреляются…

Они стояли потупясь, ожидая долгого разноса. Но получилось иначе.

– Сейчас не время для объяснений, – неожиданно произнёс генерал. – От лица командующего округа объявляю вам обоим о неполном служебном соответствии. А теперь идите и готовьтесь к выполнению боевой задачи.

У самой двери он задержал Кравца:

– Смотри, Александр, больше меня не подводи! А то ты меня знаешь…

– Постараюсь, товарищ генерал-майор!

– Уж постарайся.

Смолин ждал на крыльце. Повернувшись спиной к ветру, он нервно курил, зябко поводя плечами.

– Ты же бросил? – удивился Кравец.

– Бросишь тут, ёкарный бабай… Что задержался?

– Да так. Плаксин попросил не подводить больше.

– Понятно. – Смолин ещё пару раз затянулся и бросил окурок в урну. – А всё-таки мы с тобой, комиссар, везунчики: легко отделались. Я думал, снимут…

3

– Товарищи офицеры, ещё раз довожу, что включает в себя экипировка военнослужащего для боевых действий. Попрошу принять это, ёкарный бабай, как моё неукоснительное требование, – Смолин сделал паузу и обвёл строгим взглядом офицеров полка, прибывших на совещание. – Итак. Куртка ватная двубортная – один комплект. Куртка и брюки хэбэ («афганка») – один комплект. Шапка-ушанка – одна штука. Сапоги кирзовые – одна пара. Портянки зимние – две пары. Ремень поясной – одна штука. Фляга для воды – две штуки. Оружие по штату. Боеприпасы – два боекомплекта…

«Хорошо, что походные Ленкомнаты теперь не нужны… – Кравец, вполуха слушая комполка, подумал о своём, о «комиссарском». – Вот мороки-то с ними было бы…»

Вспомнилась «целина». За годы замполитства он дважды выезжал с автомобильным батальоном на уборку урожая. Тогда, по воле всемогущего ЦК, помощь колхозам в перевозке зерна приравнивалась к выполнению боевой задачи под лозунгом: «Бой за хлеб!» В «бой» бросались и солдаты-срочники, и «партизаны» – мужики, призванные из запаса. И у первых, и у вторых – только водка да бабы на уме. Если же учесть, что целинный батальон – это тысяча человек и пятьсот машин, разбросанных на огромной территории, то управлять этой «ордой» было делом нелегким, если не сказать – невозможным. Какая уж тут партийно-политическая работа! Удержать бы «целинную вольницу» в повиновении, избежать бы аварий, драк с местными да междоусобной поножовщины…

На целине сборно-щитовые Ленинские комнаты – чистая профанация воспитательной работы. Даже там, где они были, их использовали не для проведения политинформаций, а для свиданий с девками, перекуров и игры в карты. Все начальники это знали, но никто ничего поделать не мог. Была линия партии. Её надо было выполнять. Готовить планшеты, отражать на них состав политбюро, следя за изменениями в рядах его членов, которые мрут один за другим, вывешивать на стенах разные лозунги, далёкого от жизни содержания. Делать это приходилось, хотя бы ради самосохранения. «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолёте» – холёный проверяющий из московской опергруппы – и за недостатки в оформлении Ленкомнаты может снять с должности. За пьянство не снимет, за плохие показатели по перевозкам зерна – тоже, а вот за пропущенную очередную звезду на груди Генсека – запросто! За это получишь по «самое не хочу», как любит выражаться Смолин.

– В вещевом мешке у каждого бойца должны быть в наличии… – нудно продолжал Смолин, – плащ-накидка – одна штука, котелок, кружка, ложка, комплект сменного белья (летнего и зимнего), полотенце – одна штука, туалетные принадлежности – один комплект, письменные принадлежности: конверты, ручка, блокнот… Затем, сухпаёк на трое суток, хозяйственный пакет…

– Разрешите, товарищ полковник? – подал голос командир первой мотострелковой роты старший лейтенант Морозов. Красавец-атлет, энергичный и деятельный офицер, он пользовался авторитетом у Смолина и знал об этом.

– Говори, – разрешил Смолин.

– Докладываю, товарищ полковник, – поднялся со стула старлей. – Туалетных принадлежностей нет, ни у нас на полковом складе, ни на дивизионном. Я вчера лично проверил…

– Зам по тылу, что такое? – перебил ротного Смолин.

Заместитель командира по тылу подполковник Анисимов через месяц готовился увольняться в запас. Лысый и тучный, он только руками развёл:

– Так точно, командир, и у нас, и в дивизии пусто. Я и на окружные склады ездил – там мой приятель начальником. Пять лет никаких поступлений не было. Как только эта катавасия в стране началась…

– Давай без обобщений, Иван Романович, – остановил его Смолин. Анисимов был человеком «левых» взглядов, что крайне удивительно для тылового служаки, и его реплика могла вполне перерасти в политическую дискуссию. – Что ты предлагаешь?

– Собрать с бойцов деньги и закупить всё необходимое.

– Собрали бы давно, товарищ подполковник, – опять не удержался Морозов, – но денежное довольствие… Вы же сами знаете. Уже полгода…

– Ладно, Морозов, не грузи меня больше. Пораскинь мозгами, ёкарный бабай, – ты же командир. Прояви наконец инициативу… – прекратил возникающий «базар» Смолин.

Однако после совещания, когда в зале остались только он и заместители, попросил Кравца:

– Будь добр, Александр Викторович, порешай эту проблему. Конечно, она не совсем твоя, а скорее Ивана Романовича. Но у него сейчас забот и так невпроворот: полк будет разворачиваться до штата военного времени. А это и укомплектование имуществом всех прибывших, и ГСМ, и продукты… Короче, заму по тылу сейчас не до вещмешков. Ну а мыло, зубная паста, мочалки, письменные принадлежности – это, ёкарный бабай, как ни крути, проявление заботы о личном составе и в конечном счёте о его моральном духе. Боец должен ведь иметь возможность написать письмо матери или девушке… Согласен?

– Что-нибудь придумаем, командир, – кивнул Кравец.

– Вот и хорошо. Да, ещё, товарищи офицеры, – обратился уже ко всем заместителям Смолин. – Сроки у нас самые сжатые. По моим данным, отправка через десять суток. Попрошу всех быть предельно собранными…

Вернувшись в свой кабинет, Кравец стал перебирать визитки, которых у него за последние годы собралось немало. Все эти разноцветные карточки до поры до времени бесполезной грудой лежали в ящике рабочего стола и извлекались на свет божий лишь при необходимости. Интуиция подсказывала Кравцу, что среди карточек обязательно попадется та, с помощью которой задача укомплектования солдатских вещмешков будет непременно решена. Круг общения у него был довольно широким. Да и как прожить в большом городе, без знакомств? В основном это были бывшие сослуживцы, после увольнения из армии осевшие в различных чиновных кабинетах, работающие в страховых фирмах или коммерческих структурах. Встречались визитки деятелей культуры и искусства: писателей, артистов, музыкантов. Был даже один знакомый фокусник-иллюзионист. «Вот кто мог бы одним мановением волшебной палочки достать полторы тысячи комплектов для умывания и три тысячи конвертов… – криво усмехнулся Кравец. – Только такое даже народному артисту не под силу! Тут нужен серьёзный “спонсор”, для которого цифра с пятью нулями ничего не значит».

Перевернув половину визиток, он наткнулся на ту, где на чёрном лаковом фоне золотыми буквами была оттиснута фамилия Масленников.

Хоть и говорят, что армия – это большая деревня и в ней трудно потеряться, с Лёней Масленниковым, Мэселом, они не встречались лет семнадцать. После выпуска до Кравца доходили слухи, что Мэсел был оставлен в родном КВАПУ командиром курсантского взвода, потом женился на девушке-мотористке с местной швейной фабрики. Выбор будущей супруги был сделан с дальним прицелом. Помимо «пролетарского происхождения», очень ценимого кадровиками, девушка была ещё и депутатом Верховного Совета СССР. Благодаря связям жены Масленникова вскоре перевели в Москву, вроде бы в штаб дальней авиации, где его следы на время затерялись.

Кравец столкнулся с ним нос к носу в канун прошлого Дня защитника Отечества, или, по-старому, Дня Советской Армии и Военно-Морского Флота. Мэсел в смокинге и бабочке шествовал на фуршет, устраиваемый мэром города для ветеранов войны и Вооружённых Сил. Кравец же спешил в управление культуры, чтобы договориться о приезде в полк артистов из музкомедии. Военно-шефская работа давно уже не велась, но в его полк местные артисты всё же наведывались. В управлении культуры работала давняя (ещё по обкому комсомола) знакомая Кравца. Она-то и направляла к нему творческие «десанты».

Мэсел узнал бывшего однокурсника. На ходу сунул визитку и благосклонно похлопал по плечу:

– Забегай, старичок, если что. Не стесняйся.

На визитке красовалось название холдинга – «Лидер». Об этом холдинге Кравец был наслышан, но и предположить не мог, что его генеральный директор Масленников и его товарищ по училищу Мэсел – одно и то же лицо.

Получив визитку, Кравец навёл дополнительные справки о «Лидере» через знакомого из УВД.

Холдинг основал дядя Мэсела. Масленников-старший после увольнения из армии работал инструктором промышленного отдела обкома партии. В конце восьмидесятых, будто бы по партийному заданию, он открыл один из первых в области кооперативов. В период, когда в ходу была поговорка: «Куй железо, пока Горбачёв!», он проявил себя ловким предпринимателем. Запустил кожевенный цех, наладил производство дефицитных кожаных курток и плащей и быстро пошёл в гору. Во время «дикой» приватизации за бесценок скупил у нескольких тысяч доверчивых «совков» ваучеры и сумел выгодно вложить их в акции топливно-нефтяного комплекса и алюминиевого завода в Горно-Уральске. Потом стал обладателем пакета акций двух медеплавильных заводов и коммерческого банка. При этом активно занимался благотворительностью, а на выборах в Верховный Совет вместе с Мэселом, к этому времени тоже уволившимся в запас, поддерживал коммунистов.

Когда пошла волна передела собственности и предпринимателей прямо средь бела дня стали, точно уток в разгар охотничьего сезона, отстреливать в самом центре Екатеринбурга, Масленников-старший внезапно исчез. Наверное, укатил на какие-нибудь коралловые острова – спокойно доживать свой век на проценты от вложений в заграничные банки.

Его место занял Мэсел, к тому времени распростившийся с первой женой – экс-депутатом. Новый руководитель «Лидера» сумел заручиться поддержкой известного в регионе преступного авторитета. Благодаря этой «крыше» холдинг серьёзно упрочил свои позиции и в городе, и в области. В него влилось ещё несколько фирм и предприятий игрового бизнеса, где опять же, если верить слухам, по сей день отмываются деньги того самого авторитета.

Штаб-квартира холдинга занимала старинный особняк в центре города, неподалёку от Исторического сквера. Кравец, ещё в ту пору, когда не знал, кто здесь хозяин, несколько раз проходил мимо. Тогда и отметил помпезные мраморные колонны и пару львов у парадного подъезда. Теперь вдруг вспомнил, что Мэсел – Лев по гороскопу. «Наверно, в свою честь и поместил хищников возле офиса…»

В курсантские времена Мэсел и Кравец симпатии друг к другу не питали. «Но ведь это было давно, – подумал Кравец. – Столько воды утекло. Может быть, Мэсел переменился в лучшую сторону. Да и деньги найти надо… У кого их ещё возьмешь? В конечном счёте хозяин Лидера – бывший офицер и не может в одночасье забыть об этом! Ну а коли позабыл, тогда и сожалеть будет не о чем…»

Словом, прикинув, что в случае отказа ничего не теряет, Кравец набрал телефонный номер, указанный на визитке. Трубка отозвалась молодым женским голосом, звучавшим так соблазнительно, словно это была не коммерческая структура, а агентство «Секс по телефону».

Невольно переняв интонацию абонентки, Кравец представился по полной форме и поинтересовался, сможет ли господин Масленников принять его в любое удобное время. Он специально сделал акцент на словах «господин» и «удобное время», зная по опыту, как греют они слух тем, кто считает себя «новыми русскими».

– Прошу вас подождать, – проворковала трубка. И в ухо Кравцу полилась приятная музыка.

Через какое-то время в трубке что-то щёлкнуло, музыка прекратилась, и тот же милый голосок сообщил:

– Леонид Борисович ждёт вас завтра в пятнадцать ноль-ноль. Просьба не опаздывать: у генерального директора очень напряжённый день.

– Не опоздаю, – непонятно на что разозлился Кравец и положил трубку.

Наутро его вдруг одолели сомнения: идти или не идти? Будь на месте Мэсела любой другой бывший сослуживец, может быть, роль просителя и не вызвала бы в душе такого горького осадка.

Чувство долга в конце концов взяло верх.

На входе в особняк «Лидера» охранник с бычьей шеей и оттопыривающей подмышку кобурой долго и придирчиво разглядывал удостоверение Кравца: «Надо же, охрана дотошней, чем при входе в штаб округа!» Потом металлоискателем были проверены карманы посетителя на предмет наличия оружия и другой охранник – точная копия первого, от причёски до кобуры, – молча проводил Кравца на второй этаж. Приставив магнитную карту к замку стальной двери, пропустил в холл, за которым находилась приёмная.

4

– А помнишь, на экзамене по философии я «поплыл» и ни на один вопрос в билете не мог ответить? Что же мне тогда досталось? Кажется, диалектика Гегеля… Потом что-то о свободе выбора и что-то ещё… А препод стал выговаривать мол, стыдно, товарищ курсант, не знать Гегеля, у него сам Карл Маркс учился…

– Конечно, помню. Твой ответ потом анекдотом по всему училищу ходил. «Нельзя объять необъятное, товарищ подполковник»! Ха-ха!

– Ха-ха ни ха-ха, а свою государственную оценочку я тогда заработал…

Они сидели в просторном, отделанном красным деревом кабинете. Хозяин за рабочим столом, на котором, кроме плоского компьютера и массивного письменного прибора из малахита, ничего не было. Кравец – чуть поодаль, за другим столом, приставленным к первому в торец.

Как и положено людям, давно не встречавшимся, начали с воспоминаний. Впрочем, они длились недолго. Масленников, на правах хозяина, первым оборвал ностальгическую прелюдию:

– Ладно, все эти гегели и трояки – в прошлом. Подумать только, чем нам головы забивали: научный коммунизм, политическая экономия… Лохотрон какой-то. Я тебе вот что скажу, Александр. Мне гегели-могели, бахи-фейербахи и даже марксы с энгельсами – теперь не указ. Свою судьбу я сам делаю. Видишь: холдинг и всё такое… – Он побарабанил по столу короткими пальцами с ухоженными ногтями и массивной золотой печаткой, усыпанной бриллиантами и изумрудами.

– Красивый дом, красивая жена… Что ещё надо бизнесмену, чтобы счастливо встретить старость? – перефразируя басмача Абдуллу из «Белого солнца пустыни», не удержался Кравец от улыбки.

Но Масленников юмора не понял:

– Зря смеёшься, Кравец. Вот посмотри: ты у нас – отличник, медалист. Такой весь умный из себя, но, как сказал бы наш командир отделения: иф ю a соу клеве, шоу ми ё мани![7]

В карманах у Кравца было пусто. Вступать в спор тоже не хотелось. Он уже пожалел, что пришёл сюда: «Впрочем, чего я ждал? Мэсел есть Мэсел!»

Расценив молчание гостя по-своему, Масленников продолжал куражливо:

– Удивляешься? Как это троечник Лёнька Масленников вдруг выучил язык «потенциального противника»? Правильно удивляешься. Я с репетиторшой уже как год, по три раза в неделю, себе мозги парю. Профессорша из универа. По сто баксов за урок плачу. Но ничего не поделаешь. Прав был Шалов, язык – требование времени. Да и для бизнеса надо. Партнеры, понимаешь, зарубежные. То да сё. А с партнерами лучше с глазу на глаз дела перетирать, говорить вот как мы с тобой. Без переводчика. Ну, так выкладывай, за чем пришёл, однокурсник?

Кравец сухо, в нескольких предложениях, изложил суть проблемы. К его удивлению, Масленников неожиданно быстро согласился помочь:

– Что ж, дело нужное. Родной армии надо содействовать, а то придётся кормить чужую…

«Надо же, и Наполеона цитирует… Это что, ещё от одного репетитора? Или Мэсел и впрямь за ум взялся? – снова удивился Кравец и тут же резюмировал про себя. – Что ж, дураки директорами холдингов не становятся. Дураки сегодня в армии служат».

Масленников тем временем не спеша открыл сейф, достал толстую пачку денег, перетянутую резинкой. Не пересчитывая, протянул Кравцу:

– Бери, на укрепление обороноспособности. Всё, что создано народом, – он обвёл взглядом кабинет, – должно быть надёжно защищено.

В пачке оказались доллары. Кравец не удержался от вопроса:

– Сколько тут?

– «Тонна». Или чуть больше, – закрывая сейф, ответил Масленников. – Не боись, должно хватить…

– «Тонна» – это сколько?

– Ну, ты даёшь! Неужели не знаешь? Или прикидываешься? – и, поймав недоумённый взгляд Кравца, хмыкнул: – Ладно. Рассказываю на пальцах. «Тонна» – это «штука», а «штука» – это тысяча баксов.

– Спасибо за ликбез… и за «тонну», – со смешанным чувством благодарности и унижения выдавил из себя Кравец.

Масленников от своего очевидного превосходства над бывшим сослуживцем пришёл в самое благодушное настроение. Желая ещё больше подчеркнуть свою значимость, нажал на кнопку звонка и, подождав, пока в кабинет впорхнёт длинноногая, похожая на Синди Кроуфорд секретарша, распорядился:

– Юлечка, сообрази-ка нам с товарищем подполковником что-нибудь… Ну, в общем, как обычно…

Юлечка понимающе кивнула, одарила шефа и гостя ослепительной улыбкой и скрылась за дверью. Масленников проводил её хозяйским взглядом и подмигнул Кравцу, мол, видал: говна не держим.

Через несколько минут на столике в углу кабинета появились «Хенесси» и «Смирнофф», тарелочки с лимоном, балыком и икрой и два столовых прибора.

– Хорошо живёшь, – невольно сглотнул слюну Кравец.

– Живём, как умеем. По принципу, бэст оф зе бэст – лучшее из лучшего, – самодовольно осклабился Масленников и пригласил: – Милости прошу к нашему шалашу, товарищ подполковник.

Всё ещё чувствуя себя не в своей тарелке, Кравец не нашёл сил отказаться.

Они устроились в глубоких креслах, напоминающих сиденья астронавтов.

– Водка? Коньяк? – спросил Масленников и, не дожидаясь ответа, сам определил диспозицию: – Давай-ка коньячку. Ты небось и не пробовал такой?

– Не имел удовольствия.

– Ну, тогда вздрогнули. За удовольствие, которое мы имеем!

Чокнулись. Выпили.

Тяжёлая, как ртуть, отдающая морёным дубом жидкость, заставила желудок Кравца судорожно сжаться. «Точно, печень отвалится», – запоздало спохватился он.

…Когда-то, в самом начале войны в Афганистане, Кравец, находясь в Союзе, умудрился переболеть самым настоящим афганским гепатитом. Полковые Ан-12 в первые месяцы после ввода войск «за речку», когда у сороковой армии еще не было своей авиации, работали «чёрными тюльпанами» и «летающими госпиталями». Они и привезли болезнь в Кустанай, где базировался полк. Гепатитом заболели несколько десятков офицеров, прапорщиков и солдат. В городской больнице для всех инфицированных не хватило мест. Исполком выделил заброшенный детский сад на окраине, где они два месяца лежали на раскладушках, разглядывая разрисованные айболитами, красными шапочками и цветочками стены.

Все, по кругу, переболели целым набором разных хворей: желтуха, тиф, дизентерия… Двое соседей Кравца по палате умерли. Ещё пятерых офицеров врачебная комиссия списала с лётной работы. Кого-то совсем уволили по болезни в запас. Кравец остался служить, хотя в Афган, куда просился тогда, так и не попал. Очередная, третья по счёту, попытка прорваться на войну закончилась двумя памятными беседами: с начпо и начмедом. Начальник политотдела, только что похоронивший сына, погибшего под Кундузом, обложил Кравца матом и порвал его рапорт: «Мальчишка! Тебе жить надоело? Занимайся комсомолом! Войн на твой век хватит!» «Товарищ подполковник, – попытался объясниться Кравец, – а как же интернациональный долг?» – «Вон из кабинета! И чтоб я больше твоих рапортов не видел!» Начальник медицинской службы был ещё категоричней: «С таким анамнезом, как у вас, Александр Викторович, в Афганистане делать нечего. Это равносильно тому, чтобы сразу цинковый ящик для вас заказать. Нет-нет, даже не уговаривайте. У меня инструкция медицинского управления в загранкомандировки на юг переболевших гепатитом не направлять!» – «Какая это командировка? Это война!» – «Вы только не горячитесь, Александр Викторович. Вам сейчас горячиться противопоказано…» – «Может, мне и жить противопоказано?» – «Зачем вы так? Жить вам пока можно. Спортом заниматься. Женщин любить. И даже рюмочку-другую по праздникам… Всё можно. Только теперь с оглядкой, с оглядкой, мой дорогой…» Потом доктор прочитал целую лекцию о том, что печень – это жизненно важный орган, что после тяжёлой формы гепатита она (печень) как бы деформирована, говоря военным языком, контужена, а посему к ней надо относиться, как к ветерану с почтением и вниманием. «Ладно, хоть рюмочку можно», – обречённо сказал Кравец. «Рюмочку – да. Но только водочки! Запомните: коньяк и пиво для вашей больной печени убийственны…»

Очевидно, эти воспоминания отразились на лице Кравца. Масленников поинтересовался:

– Как коньячок? Не понравился, что ли? Зря… Вещь стоящая. И в прямом, и в переносном смысле. Я даже тебе не скажу, сколько стоящая, а то рюмка поперёк горла встанет. Ты столько и за полгода в «Красной Армии» не получаешь…

«Уже встала». – Кравец сделал над собой усилие, чтобы не сказать в ответ какую-нибудь гадость – всё-таки Мэсел помог… Печени своей он приказал не дёргаться.

Выпили ещё. За разговором, который больше походил на монолог Масленникова, бутылка коньяка приказала долго жить.

Масленников потянулся к водке и вдруг заявил:

– Щас поедем в баню!

– У тебя же, секретарша говорила, сегодня плотный график…

– Со своим графиком я как-нибудь разберусь…

– Да некогда мне, Леонид… – попытался отнекаться Кравец, поглядев на часы.

Но Масленников был непреклонен:

– Поедем! Классная сауна! Ты в таких ещё не был! Ну, чего ты заладил – некогда, некогда? У тебя же в городке три месяца горячей воды нет. Вашу котельную за долги отключили. Мне теплосети этот должок по взаимозачёту передали. И пока его министерство финансов не примет, будешь ты в тазике мыться! Так что не упрямься, поехали…

«Вот паразит, – подумал Кравец. – А почему бы и не поехать? Дело-то сделано. Да и помыться по-людски перед командировкой не мешало бы…»

– Поехали, – сдался он.

5

Парился Кравец долго. С остервенением хлестал себя веником, словно хотел избавиться от тошнотворного осадка, возникшего во время общения с Масленниковым.

Окунулся в бассейне с привезённой морской водой, вытерся махровым полотенцем и, завернувшись в накрахмаленную простыню, прошёл в комнату отдыха. Здесь обнаружил, что их компания пополнилась особами противоположного пола.

Масленников, подобно римскому патрицию, восседающий на скамье в обнимку с двумя пышногрудыми блондинками, увидев его, пьяно воскликнул:

– Вот и он! Вот и он, ле-нин-град-ский поч-таль-он! Девочки, прошу любить и жаловать защитника нашей Родины… Под-пол-ков-ника, между прочим, на-сто-я-ще-го… Между прочим, моего старинного друга… Между прочим, зовут его Саша, или Шура, или как захотите…

– Ах, какой был мужчина, настаящий палковник! – довольно артистично пропела одна из девиц, поглаживая волосатый живот Леонида Борисовича пухлой ручкой с ярко-красными ногтями.

– Мы будем звать его Алексом, – жеманно произнесла её подруга, изучающе-профессиональным взглядом окидывая Кравца с головы до ног. – Это Алла, – представил первую блондинку Масленников, потом кивнул на другую, – а это Люся…

– Называй меня Люси! – капризно отозвалась она.

– Ну а вот это, – Масленников перевёл взгляд в дальний конец комнаты, – наша красавица Марина!

Только сейчас Кравец обнаружил, что в комнате находится кто-то ещё. Марина полулежала на угловом диване. Лицо её заслонял журнал, который она разглядывала с таким видом, будто ей нет никакого дела до всего происходящего. В позе этой третьей девицы что-то показалось Кравцу знакомым, но он не понял, что именно.

– Маринка, красавица наша, да брось ты этот журнал! Иди к нам! – недовольно сказала та, которая попросила называть её Люси. «Ох, уж эта женская психология! Если одну назвали «красавица», значит, остальные обиделись!» – Кравец улыбнулся своему наблюдению, но улыбка тотчас слетела с губ, едва Марина опустила журнал. Он остолбенел от неожиданности – на диване нагой возлежала его жена. Правда, на Тамаре был чёрный парик (это и помешало ему сразу узнать её) да ещё имечко «Марина» (не в память ли о том моряке-подводнике, с которым Кравец застукал её однажды?), но это была она, вне всякого сомнения!

После возвращения от матери Кравец видел жену только раз, когда заходил домой за вещами. Сын был в школе. Тамара сидела, уставясь в телевизор. Она ни о чём не спросила. Он ничего не сказал. Кравцу неприятно было даже смотреть на неё после того злого письма… Что-то выяснять, призывать к совести? Это возможно, когда хоть какие-то чувства ещё живы. Пусть не любовь, пусть – ненависть. Он ощутил тогда, что, кроме брезгливости, не испытывает к этой женщине ничего.

И вот неожиданная встреча. Вроде бы всё в сердце Кравца по отношению к Тамаре уже умерло – ан нет, задело за живое: «Женщина, которую много лет считал своей, и вдруг – проститутка?!» Для уважающего себя мужчины в одном только упоминании древней профессии вместе с его именем есть что-то постыдное, с чем никак не может смириться душа, что иначе как матерным словом и не выразишь…

Первым порывом Кравца было броситься к жене и врезать ей по фэйсу, как тогда, в день их знакомства, только теперь врезать уже во всю силу, на какую способен. Он даже сделал шаг к ней, но остановился, испугавшись себя самого. Понял – убьёт!

И Тамара поняла, что с ним происходит, но виду не подала. Помахала ему кончиками пальцев, как обычному клиенту, вальяжно покачивая бедрами, прошла и уселась за стол. Мэсел пододвинул к ней бокал с мартини. Она сделала маленький глоток, оставив на краю бокала яркий след помады.

Кравца перекосило, как патрон в патроннике. Круто повернувшись, он вышел в предбанник, громыхнув дверью. Масленников, заглянувший к нему через минуту, застал Кравца одевающимся:

– Ты куда, приятель? – удивился он.

«Знает или не знает, кто она? Хочет совсем растоптать?»

Но Масленников, похоже, ничего не понял или умело изобразил непонятливость:

– Ты чего это меня одного под три «танка» кидаешь? А кто девочек будет… – он сделал выразительный жест, напоминающий усилие летчика, выводящего самолет из пике. – Если ты о деньгах, так не бери в голову. За всё уплачено!

Кравцу пришлось в очередной раз собирать волю в кулак. Теперь, чтобы не врезать ему. «Хорошо бы приложиться по холёной физиономии Мэсела, швырнуть ему в рожу эти доллары! Но нельзя: деньги нужно принести в полк. И если не получилось сразу уйти по-английски, то надо сделать это сейчас, как можно скорее…»

– Не люблю шалав… – выдавил из себя Кравец.

Масленникова это объяснение неожиданно разозлило.

– Да пошёл ты! – презрительно скривился он. – Всегда был чистоплюем. Я помню, как ты в эшелоне от бабы отказался! Конечно, она была не фонтан. А эти чем не подошли? Тёлки проверенные, всё могут…

Кравец схватил шинель, нахлобучил шапку и опрометью вылетел из бани.

Всю обратную дорогу в часть, трясясь в промёрзшем трамвае, на окне которого кто-то нацарапал банальный призыв: «Мужайтесь, люди, скоро лето!», жалел, что не оказалось под рукой гранаты. Противотанковой. Хотя и «эфка» сошла бы, чтобы разобраться с этой «весёлой и проверенной» компанией. Так, чтобы мозги по стенам размазались.

На остановке, с тёплым названием «Ферганская», он вышел. Поёжился. Запрокинул голову, спрашивая небо, где он, Бог? Вверху – чернота, звёздочки, колкие, как Тамаркин взгляд, да месяц, искривившийся в ухмылке, словно Мэсел. Хрустя настом, Кравец побрёл к городку, поймав себя неожиданно на мысли: хоть бы шпана какая-нибудь привязалась, что ли… Как тогда в Тимофеевке, когда провожал комсомольскую активистку. Теперь бы он не побежал. Заставил бы побежать их. Или, затоптанный, остался лежать на снегу. Он почувствовал в себе такую злую силу, что поверил: сейчас убил бы любого, вставшего на пути. Убил бы или сам умер. Умер бы или убил.

Он даже определение нашел этому чувству – желание не жить. Желание, неотступное, как зубная боль. Такое же испытал в Колгино, когда прочитал письмо жены. Кравец вдруг признался себе, что так стремительно уехал из дома, оставив больную мать, только потому, что звонок Смолина давал возможность ему, Кравцу, реализовать это навязчивое желание. Сдохнуть, но не в петле. Рассчитаться с миром, но так, чтобы никто не смог упрекнуть его в малодушии…

Однако, уличив себя в собственной слабости, он разозлился ещё больше. Теперь уже не на Тамару и Мэсела, а на себя: «Какой я, к лешему, офицер?! Распустил слюни! Нет уж! Не выйдет! Так просто я не сдамся! – погрозил он кулаком в пустоту. – Даже зубная боль – и та отступает перед волей человека…» Вспомнил, как бабушка Фрося заговаривала зубы. Надо выйти на такой, как сегодня, молодой месяц. Набрать полную грудь студёного воздуха и на одном дыхании сказать: «Месяц, месяц, был на том свете? Был. Видал моего деда? Видал. Болят у него зубы? Не болят. Пусть же и у меня не болят!»

Кравец остановился посреди улицы, заглотил воздуха и заорал в небо:

– Месяц, месяц! Был на том свете? … Видал моего деда? Болят у него зубы?

От холода перехватило дыханье, но месяц перестал ухмыляться, звёзды показались уже не такими колкими, а ночь не такой стылой. Он тряхнул головой и зашагал в гору по заснеженной улочке мимо притихших частных домов.

Перед самым КПП пришла мысль, простая и обнадёживающая: «Всё, что ни делается, – к лучшему». Вот и с Тамарой всё встало на свои места. Сразу нашлось объяснение её поздним отлучкам, появляющимся в доме французским духам и разным дорогим вещам. Понятны стали теперь её холодность, и цинизм, и даже письмо, адресованное его матери. Ведь Тамара, наверное, считает виновным во всём, что с ней произошло, Кравца. Хотя, наверное, так оно и есть. Мужчина всегда несёт ответственность за женщину, которая рядом. Кравец сам, конечно, виноват, что не смог понять жену, не сумел сделать счастливой.

Но теперь он отстранился от неё. Теперь ему нет никакого дела до Тамары, до прежних обид и разочарований. Ведь его собственная жизнь ещё не кончилась. Он вдруг захотел возвратиться с войны живым, чтобы попытаться что-то исправить в своей судьбе и, может быть, даже начать всё с самого начала.

В этой новой жизни не будет больше места лжи: разным тамарам и мэселам, с их миром, в котором всё можно купить и продать – офис, женскую ласку, положение в обществе. «Кто сказал, что деньги не пахнут? Ещё как пахнут. Предательством, кровью, в общем – дерьмом!»

Кравец прикоснулся к карману, где лежали доллары Мэсела, и невольно усмехнулся собственным революционным мыслям: «Обратно отнести, что ли, баксы Мэселу? Как бы не так! Чем бы ни пахли эти презренные иностранные дензнаки, а без них никуда. Так что придётся с идеальной жизнью подождать… Вот такая философия. Единство и борьба противоположностей. Вечный конфликт между сущим и должным. Нравится это или нет, но Мэсел сегодня снова выручил меня, как тогда, в выездном…»

Глава пятая

1

Кравца спас Мэсел. Точнее, его задняя часть, торчащая из теплушки. Она-то и не позволила двери захлопнуться. Отпустив дверную скобу и вцепившись в телогрейку Мэсела, Кравец по нему вполз в вагон и, обессиленный, упал. Тут его заколотило: ведь мог запросто погибнуть, сорвавшись под колёса.

Распластавшись, он долго приходил в себя. Потом поднялся, втащил Мэсела в теплушку, перекантовал подальше от двери. Выглянул наружу.

Ночь сделалась ещё беспросветней. Чёрный лес придвинулся к насыпи. Тучи заслонили луну и звёзды. Чёрным хлыстом, уходящим во мрак, извивался состав. Кравец смог отчётливо различить только три теплушки впереди да столько же позади. И на душе у него было черным-черно: где Юрка, что с ним? Может, всё-таки успел вскочить на подножку какого-нибудь вагона?

Ветер свистел в ушах, хлестал по лицу, выдувал остатки хмеля из головы. Вместо недавнего веселья в сердце вполз страх. Да что там страх – настоящий ужас! Такой же леденящий, как ночь вокруг. До Кравца только сейчас дошло, что случилось. Конечно, смутное ощущение творимого ими безрассудства жило в нём и раньше, когда потерялся сержант, а они веселились и пили вино, как мальчишки, играли в снежки. Но теперь это ощущение обрело чёткую форму: под срыв поставлено выполнение боевой задачи, стратегический военный груз остался без охраны. Караула, как такового, больше нет. Начкар и Юрка – неизвестно где. Мэсел в отрубе. Выходит, он, Кравец, единственный, кто отвечает сейчас за всё: за груз, за оружие, за пьяного Мэсела и, в конечном счёте, за судьбу всего караула. Кто даст гарантию, что не найдутся желающие похитить что-то из перевозимого секретного оборудования или завладеть оружием и патронами? Впереди Ульяновск и Сызрань. Там – военные коменданты, в обязанность которых входит проверка выездных караулов. Что будет тогда? Минимум остановка эшелона, снятие и замена караула, отправка с позором в КВАПУ, где неизбежна встреча с комендантом Мисячкиным и с «губой». И это в лучшем случае. А в худшем? Тюрьма или дисбат.

Воображение тотчас нарисовало жуткую картину. Казарма. На табуретках, ровными рядами расставленных в проходе между кроватями, сидят курсанты родной роты. За накрытым красным ситцем столом с гранёным графином посередине – Баба Катя, парторг и комсомольский секретарь. Сбоку, на отшибе, понурив головы, Шалов, Захаров, Масленников и он сам. Но судят почему-то только Кравца. Дескать, ты один остался из состава караула и подвёл всех.

– Таварищ курсант, – визжит ротный, – я же гаварил вам, чта здесь не лицей. Паэтам в армии не места! Вам места в дисбате! Там узнаете, где раки зимуют…

– В дисбат его, в дисбат! – вторит ротному парторг.

– Кто за?

Все курсанты, как один, поднимают руки. Кравец косится на своих «подельников». Шалов, Мэсел и даже Захаров, отводя взгляд, тоже голосуют за.

Тут пришла на память история с Витькой Пивнем, курсантом старшего курса. Он женился на курганской девушке-студентке. Очень любил её. Из-за своей любви и погорел. Однажды сбегал к жене в самоволку. В следующий раз кто-то сдал его взводному. Лейтенант вызнал адрес и заявился к молодожёнам среди ночи. Пивню повиниться бы, попросить прощения. А он в бутылку полез, чуть ли не в драку со взводным. Тогда и устроили общее собрание батальона. Драли Витьку и в хвост, и в гриву. А в конце предложили проголосовать за то, чтобы отдать самовольщика под трибунал. Все подняли руки. В том числе и Кравец. А как тут не поднимешь, когда офицеры «инакомыслящих» записывают в блокнотики? Вот и не нашлось смелых, чтобы выступить против. Конечно, можно оправдываться тем, что командование Витькину судьбу ещё до собрания решило. Но факт остаётся фактом – побоялся, не заступился, проголосовал как все.

«Так и со мной будет… – подумал Кравец. – А то и хуже… Пивню за самоволку дали полтора года дисбата, чтобы другим неповадно было. Но самовольная отлучка – это всё-таки не караул! За преступление в карауле дадут куда больше…»

Впрочем, и полутора лет в дисбате достаточно, чтобы судьбу человеку испортить. Пивню там отбили почки. Руки разрисовали наколками. Вышел Витька из дисциплинарного батальона полуинвалидом. Дослуживал в стройбате, где-то в Заполярье. Потерял от цинги почти все зубы. После дембеля заезжал в училище к знакомым ребятам. Его было просто не узнать. На щеке шрам: подарок от «дедов». Бывший отличник, симпатяга, он стал весь какой-то скукоженный, приблатнённый – вылитый зэк. Жена его бросила. На работу устроиться нигде не может. В общем, жизнь наперекосяк.

«Что будет с мамой?..» – Кравцу представилось, будто уже осуждённым сидит он в Челябинском СИЗО, а мать выстаивает длиннющую очередь к окошку, где принимают передачи. Стоять ей трудно. Она сутулится и опирается на палочку. На палочке же висит сетка с печеньем и пачками «Беломора», который знающие люди посоветовали купить для того, чтобы сына не обижали паханы. Вокруг матери толкутся чужие люди. Кто-то плачет, кто-то хорохорится и зубоскалит по поводу тюряги и вертухаев, кто-то ругает всех и вся, на чём свет стоит. Мать прячет глаза. Ей стыдно находиться здесь. Стыдно, что не смогла воспитать сына настоящим советским гражданином, достойным членом общества. «Это всё потому, что растила Сашу одна, без мужской руки, – укоряет она себя. – Вот и вырос безотцовщиной, уголовником!» Наконец подходит её очередь, и мать называет его фамилию и протягивает кошёлку в оконце. Охранник со злым лицом, заглянув в список, возвращает ей сетку: «Заключённому Кравцу, осуждённому за преступление в карауле, передачи не полагаются!» Мать рыдает и, прихрамывая, ковыляет на остановку…

Кравец усилием воли остановил разыгравшееся воображение: «Что это я разнылся, ведь пока еще ничего подобного не случилось! А если не случилось до сих пор, значит, и не случится вовсе!»

Вернувшееся здравомыслие потребовало немедленных действий. «Перво-наперво, – решил он, – надо привести в чувство Мэсела. Тогда я буду не один. Вдвоём мы сумеем как-нибудь продержаться, пока не отыщутся Шалов и Юрка. Но как заставить Мэсела прийти в себя? Устрою-ка ему вытрезвитель…»

Он распахнул до конца дверь теплушки и ушёл в караулку, оставив Мэсела на полу в «предбаннике». Мысль о том, что он может спьяну просто вывалиться из вагона, как-то не пришла в голову.

2

Иногда кажется, что время обретает плотность и вес – становится осязаемым, тяжёлым и густым. Иногда же его просто не ощущаешь, как воздух, которым дышишь. Вот так, когда бежишь кросс на три километра с полной выкладкой, вдохи-выдохи становятся судорожными, ноги ватными, глаза заливает едкий пот, в голове гулко отдаётся каждое движение, и только усилием воли приказываешь себе: бежать! Но мышцы не повинуются, заставляют перейти на шаг, а то и вовсе остановиться. Единственный выход в такой момент – победить собственную немощь и терпеть до второго дыхания.

Когда Кравец остался в караульном помещении наедине с собой, стрелки на его «Командирских» как будто зависли. Словно кто-то невидимый ухватился за них и не давал двигаться вперёд. Стрелки, казалось, отражают его настроение. Чем тяжелее на душе, тем свинцовее становятся они. Чтобы привести в порядок чувства, ему пришлось сделать волевое усилие и заставить себя заняться чем-нибудь позитивным.

Он раскрыл блокнот и попробовал написать стихи. Получилось выспренно и не адекватно ситуации:

Опять гудок по нервам бьёт –

Мы третий день в пути…

Лети, наш паровоз, вперёд,

Лети, лети, лети!

Колёсный стук, как метроном,

И не видать ни зги.

Давно пора забыться сном

И скинуть сапоги.

На грубых нарах крепко спят

Товарищи-друзья…

А я не сплю, несу наряд –

Нельзя мне спать, нельзя!

Слова про товарищей-друзей, крепко спящих рядом, у самого Кравца вызвали усмешку. Нет рядом никого. Мэсел – в «предбаннике», а не на нарах. Да и какой он друг? Впрочем, после всего пережитого Лёньку вполне можно считать товарищем, и даже боевым. А вот где настоящий друг – Юрка? Снова встрепенулась тревога: «Если Захаров не успел заскочить на подножку, то, в отличие от Шалова, он сейчас не возле станции, а где-то в заснеженном поле. Там уж точно негде спрятаться от ветра и не от кого ждать помощи!» Тут же кольнуло запоздалое раскаянье: ведь мог бы дождаться Юрку, вместе бы как-нибудь заскочили на какую-нибудь подножку или вместе бы отстали. А он, Кравец, бежал, даже не оглянулся, только о собственной шкуре и думал. С другой стороны, что случилось бы, если бы они отстали оба? Да ничего хорошего! Тогда и груз, и оружие оказались бы вовсе беззащитными. И Мэсел точно выпал бы по дороге…

От дальнейших размышлений Кравца отвлек шорох – будто мыши скребутся. Звук доносился из-за фанерной перегородки. Кравец распахнул дверь и увидел Мэсела, стоящего на карачках, безуспешно пытающегося подняться. Полоска света от керосиновой лампы высветила его белое лицо и посиневшие губы:

– Г-д-д-е я? П-па-че-му т-так х-хо-лод-но? – морзянкой выстучал он. – Г-д– д-е т-т-ут с-сор-тир?

Кравец обречённо вздохнул и поволок Мэсела за ящики. Когда тот облегчился, втащил его в караулку и уложил на нары. Накрыл полушубком и приказал:

– Спи! Скоро твоя смена… – потом вернулся в «предбанник» и затворил дверь теплушки – вагон уже основательно выстыл.

Кравец вернулся в караулку, снова устроился у буржуйки на ящике. Подбросил в топку угля и раскрыл блокнот. На этот раз Муза вовсе не появилась. Наверное, испугалась похрапывающего с присвистом Мэсела. Зато пришли думы о дружбе. Вот взять их с Юркой. Жили они когда-то вдалеке, ничего друг о друге не знали, а познакомились и стали не разлей вода. «Только в армии и возможна искренняя мужская дружба, – высокопарно размышлял Кравец. – На “гражданке” такую точно не сыщешь. Потому что только, когда вместе делаешь что-то значимое, испытываешь одни и те же лишения, терпишь муштру, глупость начальства, и возникает настоящее товарищество, понимание, которые связывают людей. Но ведь случается и наоборот: трудности заставляют людей возненавидеть друг друга».

Кравец посмотрел на Мэсела. Тот уже отогрелся. Лицо его приобрело обычный красноватый оттенок, ещё более усиливающийся из-за рыжего ёршика, буквой «м» спускавшегося на низкий лоб. Рот приоткрыт. Верхняя губа обнажает ряд неровных острых зубов. «Вылитая барракуда!» И ещё этот надрывный хрипяще-свистящий звук, вырывающийся из носоглотки!

«Нет, какие бы трудности нам ни пришлось пережить вместе, никогда мы не станем с Мэселом настоящими друзьями!» – окончательно решил Кравец.

Несколько часов поезд шёл без остановок. Ничего за это время не случилось. Мэсел, похоже, стал постепенно приходить в себя. Время от времени он просыпался и спрашивал, который час. Это вселило в Кравца надежду: смена всё-таки будет! «Но ещё нескоро, – рассчитал он. – Пусть лучше Лёнька отоспится! По крайней мере, потом не заснёт на посту!»

Когда состав наконец остановился, Мэсел дрых без задних ног. Кравец снял со стены автомат, присоединил магазин и распахнул дверь теплушки.

Эшелон стоял на небольшом полустанке. Кругом было тихо и безлюдно. «И всё же бережёного Бог бережёт!» Кравец собрался уже спрыгнуть на платформу, как откуда-то снизу, из-под вагона, вынырнул человек, засыпанный снегом с головы до ног, и, не говоря ни слова, полез в теплушку.

3

Всё произошло так неожиданно, что Кравец не успел ни подать команды: «Стой!», ни передёрнуть затвор.

– Не ждали? – простуженно спросил «снежный человек».

– Юрка! Ты откуда? – радостно завопил Кравец и кинулся обнимать друга.

Юрку била крупная дрожь. Он вырвался из рук Кравца и, не говоря ни слова, шагнул в караулку. Там припал к буржуйке, не боясь обжечься и спалить телогрейку.

– Осторожней, сгоришь, как Мэсел!

Вскоре от Захарова повалил пар, но прошло не менее десяти минут, прежде чем он заговорил.

– Выпить осталось? – его всё ещё трясло.

Кравец открыл бутылку «Агдама». Налил в кружку вино и поставил её на печь.

– Погоди, не пей! Пусть закипит. Это поможет согреться…

Захаров послушно дождался, когда в кружке забулькало и запахло приторно и сладко. Прихватив кружку варежкой, он стал маленькими глотками отхлебывать из неё. Горячее вино и впрямь помогло. Дрожь унялась.

– Ну, рассказывай. – Кравцу не терпелось узнать его одиссею.

– Чё рассказывать-то? Состав пошёл. Ты побежал. Я дёрнулся за тобой. Вижу: не догоню. Стал смотреть, куда забраться. А тут как раз полувагон мимо катился. Я в него и запрыгнул…

– Как же ты на открытой площадке выдержал?

– Лёг под наветренный борт. Свернулся калачиком и не высовывался, пока поезд не остановился…

– Ну, ты даёшь! Мы же часа четыре пёрли без остановки…

– Это для тебя четыре часа. А когда лежишь на морозе да ветер во все щели задувает, как будто несколько суток прошло.

– Не заболел бы после такого…

– Не заболею, если ещё «Агдамчика» плеснёшь! – облизнулся Захаров.

– Да пей сколько хочешь, лишь бы был здоров. Только не напейся, как Мэсел…

– Чё, всё ещё в себя не пришёл?

– Дрыхнет, как сурок… Ложись и ты. Я тебя укрою. Согревайся. Только не забудь: скоро Ульяновск. Там – комендант. Нам его прозевать нельзя, – вспомнил о собственных страхах Кравец. – Мэсела я через пару часов подниму, чтобы меня подменил. Тоже ведь спать охота. А он, когда нужно, поднимет тебя. Будь внимателен!

– Не переживай, Саня. Чё, уж мы, совсем без мозгов?

Захаров ещё выпил подогретого вина, улёгся рядом с Мэселом и через минуту захрапел.

Кравец подождал, когда состав тронется, закрыл дверь теплушки и снова заступил на «пост истопника».

Тут припомнился ему рассказ преподавателя по тактике, как во время учений один солдат обманул всех. В палатке офицерские кровати стояли по кругу. В центре – такая же буржуйка. Около неё и дежурил солдатик-истопник. Он время от времени засыпал. Офицеры от холода просыпались. Откроют глаза: огня в щелях печки не видно, и заорут на солдата. Разбудят, дождутся, когда тот дров подбросит, и снова спят. Проснулся упомянутый преподаватель, когда задубел, покосился на печку, а там, внутри, огонёк мерцает. Вроде бы топится печь. Поворочался он с боку на бок и опять задремал. Замёрзнув, снова проснулся: огонёк горит. Подумал, что дело не чисто. Встал, поглядел: истопник седьмой сон досматривает, а в печке лежит светящийся электрический фонарик. Находчивый оказался солдат: придумал такую хитрость, чтобы офицеры его не тревожили…

Кравец оглянулся на Захарова и Мэсела: «Эти, пожалуй, прекрати даже я кочегарить, всё равно не проснутся. Правда, говорят, что сон добра не помнит: спишь, спишь, а всё спать охота».

Чтобы самому не задремать, он стал перебирать в уме разные случаи из курсантской жизни. А поскольку ночь располагает к самым сокровенным воспоминаниям – все случаи были связаны с девушками.

Своей подруги у Кравца ещё не было. Но так как у курсанта-второкурсника по неписаному закону уже обязательно должна быть таковая, он в разговорах с товарищами для поддержки собственного статуса называл своей девушкой Ирину – одноклассницу, даже не догадывающуюся о его чувствах. Что их связывало? Обмен долгими взглядами в десятом классе, одно приглашение на танец на выпускном вечере. Ни поцелуев, ни объятий. Даже в кино ни разу вместе не сходили. Конечно, Ирина была просто несбыточной мечтой. И первые рифмованные строчки о любви хотя и адресовались ей, но до неё так и не дошли. Они пригодились потом Юрке Захарову. Вот у него девушка есть. Самая настоящая – Ольга. Они тайно дружат и целуются ещё со школы. Почему тайно? Потому что родители Ольги считают Юрку неподходящим кавалером для своей дочери. А вот она так не считает. И даже приезжала однажды к нему на свидание. Подумать только, с Кубани – в Зауралье. Вот это любовь! Правда, к Ольгиному приезду приложил свою руку и Кравец, чем нимало и гордится. Вышло так, что Ольгу что-то обидело в письме Захарова. Она написала ему в ответ гневное послание, а после писать перестала совсем. Юрка места себе не находил. Даже похудел. Потом сказал Кравцу: если через неделю письмо не придёт – покончит с собой. Такие случаи нередки, когда ребята в армии из-за девчонок стреляются, вешаются, объявляют голодовку. Допустить, чтобы такое случилось с другом, Кравец не мог. Он узнал адрес Ольги по конвертам, которые хранились в их общей с Юркой тумбочке. Написал ей письмо, в котором как мог поведал о сердечных муках друга. Вдобавок приложил несколько стихотворений о любви, якобы написанных по мотивам Юркиных рассказов. Неизвестно, что произвело на Ольгу большее впечатление: стихи или прозаическое изложение Юркиных чувств, но она простила Захарову все обиды и прилетела в Курган. Юрка был счастлив. И Кравец был счастлив за него.

А ещё памятна Кравцу свадьба друга детства Гоши Ецкало и одноклассницы Зои. На ней Кравец был шафером. К деревенскому дому невесты они подъехали на серой «Волге», украшенной золотыми кольцами и разноцветными лентами. Дом был обнесён двухметровым забором. Ворота заперты на засов. Любая свадьба без выкупа не обходится. На это из-за ворот весело намекали жениху Зоины родственники и друзья. Предполагалась долгая «осада». Но это было бы не по-курсантски! Оценив обстановку, Кравец вскарабкался на дровяной сарай и спрыгнул во двор. Там завязалась нешуточная потасовка с защитниками невесты, но он всё же сумел отодвинуть засов и впустить Гошу с товарищами. Потом они всё же отгадывали разные загадки, называли невесту ласкательными именами, откупались конфетами и шампанским. Но главный «бой» был выигран у ворот. Потому что, если ты во дворе у суженой, никто тебя оттуда уже не выгонит… «Где она, моя суженая?» – тоскливо подумал Кравец.

…За теплушечным оконцем тьма стала напитываться синевой. Скоро рассвет.

Кравец поглядел на часы и растолкал Мэсела. Тот, недовольно ворча, поднялся. Позёвывая, выслушал инструктаж и пообещал не спать на дежурстве, а при подъезде к Ульяновску всех разбудить.

Убедившись, что Мэсел на самом деле проснулся, Кравец улегся на нагретое место. Укрылся шинелью и тут же уснул.

4

В дороге тишина – гремящая. Когда долго едешь в эшелоне, ухо начинает улавливать её в промежутках между перестуком колес, скрипом нар, гудками встречных составов. Кравец проснулся от тишины непривычной – такой, от которой звон в ушах.

Он открыл глаза и удивился не столько этой тишине, сколько яркому свету, заполнившему теплушку. В окошке виднелись какие-то высокие здания.

Вскочив, он толкнул в спину Мэсела, мирно спящего у печки:

– Подъём! Тревога! Ульяновск! – быстро надел полушубок, схватил автомат и бросился к выходу.

Спрыгнув на перрон, Кравец огляделся по сторонам, прислушался. Какой-то шум доносился со стороны теплушки курсантов-пермяков. Не переставая следить за подходами к своему вагону, Кравец положил автомат и подсумок с магазинами на снег, застегнул полушубок, перепоясался ремнем и снова вооружился. Теперь вид у него был самый что ни на есть уставной, не считая небритой и неумытой физиономии. Он медленно двинулся в сторону соседей. Дошёл до последней охраняемой теплушки и остановился. Теперь от пермского караула его отделяла всего пара вагонов. Он наконец смог разобрать, что там происходит.

«Что вы тут устроили за бардак! – разорялся чей-то гневный бас. – Проститутка в помещении караула, пьянство… Я снимаю вас с эшелона! Я арестовываю вас! О вашем поведении немедленно будет доложено начальнику училища!»

«Комендант… – внутренне подобрался Кравец. – Сейчас с этими закончит и до нас доберётся! Тогда – полный амбец…»

Кравец попятился, негодуя на себя за этот страх и ничего не в состоянии с ним поделать. Он не был особенно смелым от природы, знал об этом и потому всегда больше боялся не самой опасности, а струсить перед ней. А ещё больше боялся, что его страх заметят окружающие. И коль встречи со страшным комендантом не миновать, Кравец, отступая, решил: во что бы то ни стало не поддаваться панике.

Комендант не заставил себя долго ждать. В тот самый момент, когда Кравец добрался до своей теплушки, он выпрыгнул из вагона пермяков, как чёрт из табакерки, и быстро пошёл в сторону Кравца. «Что делать?» – судорожно подумал Кравец и, подавляя новый приступ страха, заорал во всю мощь лёгких:

– Стой! Кто идёт?

– Комендант железнодорожной станции Ульяновск капитан Сидоров, – ответил коренастый комендант, продолжая движение.

– Стой! Стрелять буду! – ещё свирепее возопил Кравец. Холодея от страха, он так выпучил глаза, что это придало его лицу суровое выражение.

Капитан не послушался и не остановился. Тогда Кравец передёрнул затвор и повторил команду:

– Стой! Стрелять буду!

Лязг затвора подействовал на коменданта охлаждающе. Он остановился в пяти шагах от Кравца и несколько мгновений внимательно разглядывал его. Потом распорядился:

– Часовой, вызовите сюда начальника караула! Да поскорей! Некогда мне с вами антимонии разводить…

В душе у Кравца всё оборвалось: «Ну, начинается…», но он ответил как можно сдержаннее:

– Вызвать начальника караула не могу.

– Что значит «не могу»? – В голосе капитана зазвенела сталь. – Я с вами не в бирюльки играю, как вас там…

– Часовой второй смены курсант Кравец.

– Так вот, курсант Кравец, или вызывайте начальника караула, или я вас арестую…

– Товарищ капитан, вызвать начальника караула я не могу. Он отстал от эшелона на станции Юдино. Пошёл к начальнику станции за свечами. Они у нас кончились, а комендант в Казани не обеспечил… – вдохновенно соврал Кравец. Точнее, не соврал, а сказал полуправду. Шалов ведь действительно, отстал на станции Юдино, и свечи на самом деле подошли к концу, а керосина в лампе осталось на самом донышке.

– Тогда пропустите меня в теплушку, – потребовал комендант.

– Без разрешения начальника караула не имею права, товарищ капитан, – кое-как нашёл уставную опору в разговоре с комендантом Кравец. Входить в караульное помещение посторонним часовой и впрямь может позволить только с разрешения начкара.

Неподчинение Кравца окончательно разозлило коменданта. Он сделал шаг к нему. И тут Кравец бабахнул в воздух, чего сам от себя не ожидал, и рявкнул по-настоящему грозно:

– Стойте, товарищ капитан! Следующий раз – стреляю на поражение!

Сидоров, кажется, почувствовал, что переборщил:

– Ладно, курсант, хватит пулять. Как за израсходованный патрон отчитываться будешь? – голос его звучал уже миролюбивей.

– Рапортом, как положено, отчитаюсь! – снова рявкнул Кравец и вдруг вспомнил, что, обороняясь, лучше всего атаковать: – Вы помните, какой сегодня день, товарищ капитан? – выпалил он.

Комендант от неожиданности замялся:

– Какой?

– Седьмое ноября. День Великой Октябрьской социалистической революции. Красный день календаря, праздник, – торжественно напомнил Кравец и добавил: – Мы, конечно, от всего личного состава караула вас с этим днём поздравляем. Но вынуждены заявить, что на протяжении всего маршрута нам не поставляется питьевая вода как положено. Опять же нет свечей. И в баню уже пора. Мы неделю как из училища. – Тут он снова приврал. В дороге они были четвёртый день. Но чего ни скажешь ради складного рассказа? Да и проверить комендант его слова сейчас не сможет: постовая ведомость в металлическом ящике, а ключ – у Шалова.

– Откуда ты такой выискался? – искренне изумился Сидоров.

– Курганское высшее военно-политическое авиационное училище, – бодро доложил Кравец.

– Политработник, значит. Да вы, я посмотрю, молодцы, – перевёл взгляд комендант куда-то за спину Кравца.

Кравец, остерегаясь подвоха, осторожно оглянулся. То, что он увидел, заставило его внутренне расхохотаться. Из раскрытых настежь дверей теплушки Мэсел и Захаров берёзовыми вениками выметали пыль.

– Молодцы, политработники! – повторил комендант. – Начальника караула нет, а вы службу несёте по уставу, порядок в караульном помещении поддерживаете. Вот что значит политическое училище. Не чета вашим соседям из ВАТУ. Я их караул снял. А вам за хорошую службу объявляю благодарность!

– Служим Советскому Союзу! – заученно отозвался Кравец.

Комендант повернулся, чтобы уйти, но Кравец остановил его:

– Товарищ капитан, а как же вода, свечи, баня…

– Ах, да… Давай караульного свободной смены с пустым бачком. Он воды наберёт, ну и свечи получит. А вот бани пока не обещаю. Сдадите груз, тогда и помоетесь.

– А с начкаром как? Надо бы распорядиться, товарищ капитан! – Кравцу понравилась роль «атакующего». Это заметил и комендант.

– Не перегибай палку, курсант! А то ведь я не всегда такой добрый. Ну, где там твой караульный?

– Курсант Захаров, – приказал Кравец. – Сходите с товарищем капитаном.

– Ну, смотрите, курганцы! Службу в красный день календаря надо нести особенно бдительно, – сказал комендант, уходя. – До прибытия начальника караула вы, Кравец, исполняете его обязанности. С вас и спрос будет, если что. А о своём начкаре не беспокойтесь. Я позвоню в Юдино, чтобы ему помогли вас догнать.

«Не знаете вы Шалова, товарищ капитан, – подумал Кравец. – Будет он в Юдино вашего звонка дожидаться. Он небось уже без вашей помощи что-нибудь придумал».

Но коменданта поблагодарил:

– Спасибо, товарищ капитан, – и заверил: – Мы вас не подведём…

Захаров, пробегая мимо, шёпотом восхитился:

– Ну, ты даёшь, Санька! – И посоветовал: – Гильзу подбери. Сдать надо будет в училище…

Когда комендант и Юрка скрылись из вида, Кравец забрался в теплушку. Мэсел тоже не скрывал своего восхищения, захлебываясь говорил, что никак не ожидал от Кравца такой решительности. «Лебезит, гад. Знает, что это из-за него пришлось мне так выкаблучиваться, – почему-то беззлобно подумал Кравец. – А может, это он подлизывается, потому что я теперь за начкара остался?»

Встреча с комендантом вымотала Кравца. Он поставил автомат в пирамиду, снял полушубок и завалился на нары, успев отдать, теперь уже на правах начальника, распоряжение:

– Курсант Масленников, заступайте на пост. Ваша смена, – и закрыл глаза.

5

Поспать по-настоящему Кравцу не удалось. Сначала разбудил Захаров. Он принёс не только воду и свечи, но и ходатайство коменданта перед командованием училища о поощрении отличившихся в карауле курсантов Кравца, Масленникова и Захарова. По этому поводу Юрка и Мэсел открыли оставшуюся бутылку и шумно веселились, пока Кравец не призвал их к порядку. Потом его разбудили гудки тепловозов и команды громкоговорителя: «Обходчик Петров! Зайдите к дежурному!», «Состав на пятом будет осажен», «Эй, на горке, что вы там телитесь?».

– Сортировка, – пояснил Мэсел.

Потом они с Захаровым громко заспорили, кому заступать на пост. Юрка утверждал, что Мэсел свою смену проспал, тот говорил, что Захаров положенное для службы время проехал на тормозной площадке. Кравцу снова пришлось вмешиваться и принимать сторону Мэсела. «Дружба дружбой, а служба службой. Тем более что наступила Юркина очередь». Когда Захаров, недовольно ворча, вышел из караулки, Кравцу наконец-то удалось поспать подольше.

Во сне его мучили кошмары. Снился старшина Гейман, орущий: «Ротя-а, подъём!», а потом вдруг: «Ротя-а, песню!» Гейман вскоре превратился в Бабу Катю, выговаривающего Кравцу: «Тута вам, таварищ курсант, не лицей. Тута вам – ваеннае училище». Во время нотации ротный стал меняться в лице и принял облик коменданта Сидорова, который голосом Шалова начал читать лекцию о необходимости знать язык потенциального противника. «Уот из ё нэйм?» – то и дело спрашивал он. Вдруг заиграл военный оркестр. Комендант растворился в воздухе, и Кравец оказался в рядах какой-то процессии, идущей по улице его родного Колгино. Рядом с ним печатали строевой шаг Захаров, Мэсел, какие-то незнакомые люди. Он спросил у Юрки: «Куда мы идём?». «Тебя хоронить», – ответил Захаров. Тут Кравец и разглядел, что впереди курсанты старшего курса несут гроб и памятник, где в чёрной рамке его фотография со стенда «Отличники учебы». Оркестр неожиданно перестал выдувать марш «Прощание славянки» и заиграл польку-бабочку. Процессия, приплясывая, вышла на училищный плац. Направилась прямо к памятнику Ленину, показывающему на дыру в заборе и провожающему самовольщиков каменным напутствием: «Верной дорогой идёте, товарищи!» Около памятника пляска с гробом прекратилась, и начался траурный митинг. Выступал Мэсел и, утирая слёзы, говорил: «Кравец был моим лучшим другом!» Потом слово взяла одноклассница Ирина. Она тоже плакала, жалела Кравца и рвала на себе одежду: «Почему я вовремя не оценила его любовь?» В конце выступления Ирина оказалась совершенно голой, похожей на рубенсовскую пышнотелую матрону с многослойными складками на животе и могучими жировыми отложениями на бёдрах. Кравцу всегда нравились девушки хрупкие и утончённо-нежные, но растолстевшая Ирина показалась ему прекрасной. Вдруг на обнажённую Ирину-матрону набросился Мэсел, повалил её на асфальт и, непристойно хихикая, стал делать с ней то же, что с вагонной проституткой… Кравец хотел ударить Мэсела, но руки сделались как будто ватные, отказывались повиноваться. В это время крышка гроба открылась и оттуда поднялся покойник в курсантском парадном мундире с двумя курсовками на рукаве, о трёх головах, как Змей Горыныч. Только головы у этого чудища были не драконьи, а человечьи. Одна – Геймана, другая – Бабы Кати, а третья – Шалова. Все три головы вращались в разные стороны на длинных шеях и кричали, перебивая друг друга: «Ротя-а, песню! Эта вам не лицей! Надо изучать язык потенциального противника!» Трехголовый покойник направился к Кравцу, протянул к нему костлявые руки с длинными крючковатыми ногтями. Вот-вот – и схватит за горло… Кравец закричал, не слыша собственного крика, и… проснулся.

В теплушке кто-то разговаривал. Голос был незнакомый. Ещё под впечатлением страшного сна, Кравец прислушался. Незнакомец низким, с хрипотцой басом рассказывал:

– На каждой станции приходится от алкашей отбиваться… Оружие-то нам – не то что вам, не положено… А за сохранность груза несём ответственность. Материальную. А они, алкаши, чуют, что ли, что у нас за груз. Лезут во все щели, как тараканы. Доски у вагона отрывают, ну, и винцо, где бутылку, где пару, умудряются «скоммуниздить». Так я, в натуре, туристским топориком целую пол-литровую банку пальцев нарубил. Бл… буду! Хочешь покажу? Щас кореш мой за ними сгоняет…

– Да, что твои пальцы, я в Кунсткамере не такое видал! – отказался Мэсел и тут же спросил: – А после никто за своими обрубками не приходит?

Кравец приподнялся на локте и увидел картину, которая заставила его вздрогнуть. В караулке помимо Захарова и Мэсела находилось двое здоровенных мужиков бандитской наружности. Руки того, кто рассказывал об отрубленных пальцах, были сплошь испещрены синими наколками. Левую щёку рассекал багровый шрам, придававший ему ещё более устрашающий вид. На столе громоздились бутылки с уже знакомым «Агдамом» и новые: «Солнцедар» и портвейн «777». Тут же лежали жареная курица и куски белого хлеба. От вида этого изобилия Кравцу до тошноты захотелось есть.

Увидев, что Кравец проснулся, рассказчик умолк и тронул Мэсела за рукав.

– А это наш начальничек, – представил Мэсел Кравца. Он снова был навеселе. – Посмотри, какие у нас лю-уди в гостях… Скажи, Юрка!

Кравец сел на нарах и строго спросил у Захарова:

– Кто это?

Глаза Захарова тоже пьяно поблескивали.

– Наши новые соседи. Хор-рошие парни, Сань… Ну, чё ты надулся в самом деле… – заметив недовольство друга, сказал он. – Ну, вместо пермяков на сортировке подцепили к нам два вагона. А там – ребята. Валера, – показал он на мужика со шрамом, – и его напарник Анар. Они в Волгоград вино везут. Вот это…

– Мы их к себе при-игласили. Праздник ведь, помнишь? – поддержал Захарова Мэсел.

– Я-то помню. А то, что посторонним находиться в караулке нельзя, кто помнить должен?

– У, какие мы сурьёзные, – иронично покачал головой тот, кого назвали Валерой и, по-южному смягчая окончания слов, спросил: – Что ты на пацаноу накинулся, в натуре? Какие ж мы посторонние? Мы тоже караульные, тоже груз охраняем! Тоже стратегический…

– Не положено! – настаивал Кравец, косясь на пирамиду с оружием, оценивая, все ли автоматы на месте: если дело дойдёт до драки, без автомата с такими бугаями не справиться. В памяти тут же всплыли инструктаж Бабы Кати, его рассказ о расстрелянном недавно уголовниками выездном карауле и фотография убитых солдат, которую ротный показывал.

Валера, перехватив взгляд Кравца, понимающе усмехнулся, но сказал вполне серьёзно:

– Не боись, начальник. Нам эти волыны без надобности. Не за тем пришли. Пацаны твои нам глянулись. Да и праздник, в натуре. Душа компании просит. Садись, выпей!

И Кравец смирился. Отпил немного вина, съел кусок курицы. В это время тепловоз дал два гудка.

– Анар, вали к нашим вагонам, – распорядился Валера, – а я ещё с кентами посижу немного…

Анар молча поднялся и вышел. Когда состав тронулся, Валера взял гитару, которая оказалась у него за спиной, и стал перебирать струны:

– Хотите, песню про вас спою?

– Про нас? – обрадовался Захаров. – Валяй!

Валера откашлялся и начал с прибаутки:

– А я вам песенку спою, а не Высоцкого, свою. Сочинил её как раз с похмелья… Ну, слушайте, кенты.

Он запел о часовом, который стоял на посту и нему пришёл проверяющий. А он выстрелил в него и убил. Судят этого бедного часового, а он прокурору объясняет:

Это было год назад, а я обид не забываю скоро…

В шахте мы повздорили чуток.

Жаль, что там у нас не получилось разговора –

Нам мешал отбойный молоток.

На крик души: «Оставь её!» –

Он стал шутить.

На мой удар он закричал: «Кончай дурить!»

Я чуть опомнился и, не вступая в спор,

Чинарик выплюнул, нож бросил и ушёл…

Но прокурор продолжал пытать подсудимого, и тот объяснил, мол, он стоял на посту, на небе были тучи, но, по уставу, верно он стрелял.

На первый окрик: «Стой!» –

Он стал шутить.

На выстрел в воздух – закричал:

«Кончай дурить!»

Я чуть опомнился и, не вступая в спор,

Чинарик выплюнул и выстрелил в упор.

Вообще-то песенка была так себе. Блатная. Но чем-то давно знакомым от неё повеяло. Особенно Кравцу понравились последние строчки про чинарик, про выстрел в упор в того, кто увёл любимую девушку у часового. В родной пятиэтажке Кравца большинство соседских мужиков прошли через зону или «малолетку». Так что в дни народных гуляний окна в доме перекликались похожими песнями. Тут были и про Ванинский порт, и про тундру, по которой мчит курьерский Воркута – Ленинград. Кравцу в детстве нравилась одна песня, жалостливая: «Мы брели по сугробам, нам морозило ноги, а чекисты штыками подгоняли вперед… Мать-старушка седая, знай, воды нам давала, головою кивала, утирала слезу…» И хотя Кравец с младых ногтей хотел стать разведчиком, то есть тем же чекистом, но, слушая песню, жалел бедных зэка. В их дворовой мальчишеской компании считалось шиком уметь «ботать по фене», сплёвывать сквозь зубы и курить «Беломорканал». Кравец не курил и не плевался, но песен блатных и таких слов, от которых мама упала бы в обморок, знал много. Правда, всё это забылось в старших классах, когда он стал заниматься спортом и комсомольской работой. Но, видать, на дне души след от «блататы» остался. Да у кого такого следа нет, если в каждой семье кто-нибудь в лагерях срок мотал! Уже курсантом, когда изучали историю КПСС и культ личности, Кравец придумал для сталинской эпохи такое определение, как «приблатнённый марксизм-ленинизм». Правда, этим ни с кем не поделился. Даже с Юркой Захаровым. Такое определение – не шарж с голым Шаловым: за него мигом за воротами КВАПУ окажешься, а то и в психушке.

А Валера тем временем пел уже другую песню.

А за окном хорошая погода,

Окно откроешь – светит месяц молодой.

А мне сидеть ещё четыре года:

Душа болит, так хочется домой…

После окончания песни ещё выпили. Потом Валера снова пел. Окончательно окосев, Мэсел завалился спать, и Захаров закемарил, уронив на стол отяжелевшую голову. Кравец, который пил меньше других, и Валера, на которого вино как будто не действовало, доели курицу и вышли в «предбанник». Валера открыл настежь дверь теплушки и уселся на пороге по-зэковски, на корточках. Достал из кармана маленький транзисторный радиоприемник, выдвинул антенну и стал крутить ручку настройки. Поймал «Маяк». Передавали последние известия о том, как советские люди радостно встречают очередную годовщину Великого Октября. Диктор с придыханием говорил о состоявшемся вчера торжественном заседании в Кремлевском дворце съездов и о речи верного ленинца – Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Леонида Ильича Брежнева. Далее следовали купюры из этой речи, где престарелый вождь с трудом выговаривал «сиськи-матиськи», то есть «систематически», и так далее и тому подобное…

Валера жестом пригласил Кравца устроиться рядом.

Кравец, забыв всякую осторожность, свесил ноги вниз и взял транзистор в руки. В отличие от попутчика, подсмеивающегося над дряхлым генсеком, он стал вслушиваться в трудно различимые слова партийного лидера: по возвращении в училище придётся эту речь конспектировать, да и на следующем экзамене она обязательно окажется в билетах. Он так увлёкся прослушиванием, что не заметил, как Валера исчез. А когда спохватился и оглянулся, то увидел его с автоматом, к которому Валера пытался пристегнуть магазин…

Глава шестая

1

Смолин в сердцах сорвал с головы каракулевую ушанку и ударил оземь:

– Пока полный боекомплект снарядов не загрузите, эшелон не тронется. Это, товарищ генерал, я заявляю официально, как командир полка!

– Поднимите головной убор, полковник! Приведите себя в надлежащий вид! Вы забываете, с кем говорите! – заместитель командующего округом по вооружению генерал-лейтенант Лобов сорвался на крик.

Первый батальон заканчивал погрузку на станции Зелёное поле. Станция – одно название. Обыкновенная эстакада на краю картофельного поля, сразу за рядами гаражей, у забора военного городка. Лобов приехал проверить, как идёт погрузка, и всё время торопил Смолина: мол, у тебя, командир, ещё тринадцать эшелонов впереди, а ты с одним возишься. Смолин и сам знал, что на погрузку каждого эшелона положено не более трёх часов, но отправляться в горячую точку без боеприпасов решительно не желал. Дошло до скандала.

– Я хорошо знаю, с кем говорю! – жёстко сказал он. – Это вы, товарищ генерал, кажется, забыли, куда нас отправляют! Говорю вам с полной ответственностью: эшелон без снарядов не уйдёт!

– Я тебе приказываю, полковник! – окончательно выйдя из себя, по-медвежьи взревел Лобов. – Я тебя за неповиновение под суд отдам!

– В таком случае пошёл ты, ёкарный бабай, со своими приказами! Знаешь куда? – Смолин поднял шапку и зашагал прочь.

– Что, что? – у Лобова от такой наглости дыханье перехватило. – Да ты… Ты Родину предаёшь, полковник!

Смолин резко обернулся и отчеканил:

– Я-то её не предаю. А вот такие, как ты, генерал, её уже продали! Оптом и в розницу!

– Я тебя, Смолин, с дерьмом смешаю! – тон генерала не оставлял сомнений, что обещание он выполнит.

Смолин только плюнул в его сторону.

Кравец, на глазах которого всё происходило, поспешно козырнул Лобову и бросился вслед за командиром.

Взбешённого заместителя командующего принялся неуклюже успокаивать зампотех дивизии. Вскоре они уехали, так и не добившись отправки эшелона. Смолин приставил к машинисту двух автоматчиков и приказал стрелять в каждого, кто приблизится к паровозу без его разрешения.

День стоял морозный, безветренный. Из трубы гарнизонной кочегарки, возвышающейся над всей округой, как Вавилонская башня, дым густым столбом уходил в серое небо. Солдаты и офицеры, грузившие БМП на платформы, время от времени тёрли носы и щёки.

– Надень шапку, Серёга, простудишься, – попросил Кравец командира.

Смолин послушно натянул ушанку. Но внутри у него всё кипело и рвалось наружу:

– Что за цирк, комиссар? Мало того, что полк доукомплектовали солдатами из разных частей и даже из других округов, так теперь ещё на войну хотят без боеприпасов послать!

Это было правдой. Взамен первого мотострелкового батальона, в начале осени отправленного в Северную Осетию, полк пополнили бойцами из Чебаркуля, из Западной Сибири и Забайкалья. Но и этих новичков пришлось обменивать в соседних частях, после того как командующий округом распорядился в горячие точки молодых солдат не отправлять. Так что боевого слаживания, в его классическом понимании, у полка не было. Один раз постреляли на полигоне да провели ротные тактические учения.

– Я не знаю такой боевой единицы, как сводный полк! – тихо свирепел Смолин. – Я знаю только сводный оркестр, да и тому потребно время, чтобы сыграться!

Для других положенных при развертывании полка мероприятий времени и вовсе не осталось. А тут ещё служба вооружения сплоховала – не успела снаряды подвезти. А без них, Смолин, конечно же, прав, отправляться туда, где стреляют, нельзя. И так до сих пор доподлинно неизвестно, куда и зачем они едут. Одно ясно: не на прогулку. При этом Кравец понимал: Смолину крепко не поздоровится. Генералы обид не прощают. Тем более нанесённых публично. Это и высказал командиру.

– Да надоело мне на лампасы оглядываться и в Афгане, и здесь! Не простит – и не надо! Пошёл он в задницу со своим «лампасным синдромом»! Речь о жизни людей идёт, – отмахнулся Смолин.

Кравец подумал, как мало рассказывал Смолин о своём «афганском» прошлом. Известно, что служил он в провинции Кунар, командовал батальоном и что его батальон много раз участвовал в боевых операциях, зачищал «зелёнку» и кишлаки. И ещё что остались нереализованными два представления на орден Красной Звезды. В итоге привёз Смолин «из-за речки» только медаль от благодарного афганского народа да малярию, которая нет-нет да и начинает его потрясывать. «В любом случае, – подумал он, – опыт Смолина пригодится при выполнении боевой задачи. Но что за задача их ждёт?» Девятого декабря, говорят, вышло Постановление Правительства «Об обеспечении государственной безопасности и территориальной целостности Российской Федерации, законности, прав и свобод граждан, разоружении незаконных формирований на территории Чеченской Республики и прилегающих к ней регионов Северного Кавказа».

Именно через три дня после этого Постановления в дивизии и был получен приказ на отправку полка для действий в составе группировки прикрытия государственной границы России. Но так как самого Постановления в войсках никто не видел, то и из приказа оставалось неясным: куда направляется полк, как, прикрывая границу, он будет разоружать незаконные формирования?

Знакомые офицеры из Уральского округа внутренних войск рассказывали, что их части тоже отправляются на Кавказ, но позднее. В отличие от армейцев им поставлены более чёткие задания, которые сводились к мероприятиям по изъятию незаконно хранящегося оружия, выявлению лиц, подозреваемых в совершении тяжких преступлений, досмотру автомобилей, жилых помещений, проверке документов, охране общественного порядка и объектов, обеспечивающих жизнедеятельность населения и транспортных коммуникаций. Всё это «вэвэшники» должны были проводить совместно с армейскими подразделениями. Но об этом армейцы до сих пор не были уведомлены. И, более того, никто не мог сказать, что за вооруженные формирования будут противостоять им, какова их численность, каково вооружение, где они базируются?

Вопросов было больше, чем ответов. Однако, по бестолковости и поспешности, сопровождающей подготовку к командировке, Смолин сделал единственный логичный вывод: полк отправляют на войну. Война всегда начинается с неразберихи. Потому и требовал он от командования то, что считал самым необходимым в бою – боеприпасы.

– Вот увидишь, комиссар, – сказал Смолин, немного успокоившись. – К вечеру снаряды будут! Или я тебе, ёкарный бабай, эту каракулевую ушанку подарю…

– Смотри, как бы тебе без шапки не остаться! – уловив перемену в настроении командира, улыбнулся Кравец.

Интуиция не подвела Смолина. К исходу двадцать третьего декабря к эшелону, стоящему под парами, подвезли боеприпасы. Правда, не весь боекомплект, но всё же его значительную часть. Заверили, что ко времени погрузки остальных составов всё недостающее снаряжение будет доставлено. Смолин спорить больше не стал и отдал команду загружаться. Истомившиеся в ожидании и промёрзшие солдаты быстро закончили погрузку, и первый эшелон полка тронулся в путь по маршруту: Свердловск – Уфа – Самара – Волгоград – Кавказская – Прохладный – Моздок.

2

Только в поезде день бывает таким же нескончаемым, как в детстве. Долгое утро сменяется неторопливым полднем, а тот ещё более протяжённым вечером. А уж про ночь и говорить нечего. Она длится, как мексиканские сериалы, заполонившие пореформенный телеэкран: бесконечные донны марии и доны педро со своими высосанными из пальца переживаниями, из которых ясно только одно – богатые тоже плачут…

Кравец смотрел в окно штабного вагона, и комок подступал к горлу. Во что превратилась некогда могучая страна всего за несколько лет! Слепые окна деревень, полустанки с фонарями, отключёнными за долги перед энергетиками, переставшие дымить трубы заводов, а рядом со всем этим – каменные громады новорусских особняков с люминесцентным освещением, возле них – обтекаемые иномарки, похожие на корабли пришельцев, которым нет никакого дела до всего происходящего вокруг. Но главное, простые люди, глядящие вслед эшелону с откосов, у переездов, на платформах, мимо которых грохочет состав. Мрачные взгляды, поджатые губы, сгорбленные спины. Никто, как бывало, не помашет солдатикам вослед, не угостит варёной картошкой и пирожками во время остановок. Не до этого. Выжить бы самим!

Невольно напрашивался вывод: провинциальная, корневая, угрюмая, оставшаяся без света и тепла Россия ещё не знает о новой войне, в которую втягивается. Но ощущение, что она уже примеряет вдовий траурный платок, не покидало Кравца.

Вторые сутки он ехал в эшелоне вместе со штабом полка. Эшелон растянулся на добрый километр. Помимо штабного в составе находились вагоны с комендантским взводом, с двумя взводами инженерно-сапёрной роты, далее следовали полувагоны с техникой, теплушки с ротой связи и противотанковой батареей. Состав шёл почти без остановок, что было тоже удивительно. По опыту «целины» Кравец знал, что воинские перевозки – одни из самых неторопких: от Чебаркуля до Красноярского края в восемьдесят восьмом они добирались целую неделю. Но тут, очевидно, железнодорожники получили строгий приказ сверху, и составу везде давали «зелёную улицу».

«Раньше такие эшелоны называли “литерными”, – вспомнил Кравец, – а теперь, наверно, их надо называть “президентскими”. Кто, как не “всенародно избранный”, определяет сегодня, кому давать “улицу”, кому не давать? А может, кто-то другой, сидя за кулисами, дёргает “всенародно избранного” за верёвочки и, подобно кукловоду, руководит распадающейся страной?»

Об этом и зашёл спор в штабном вагоне где-то между Уфой и Самарой.

– Армия давно уже ведёт войну. Войну на два фронта, – убежденно вещал Смолин, прихлёбывая чай из солдатской кружки. – И в горячих точках, и против недругов здесь, внутри страны. Ещё со времён Горбачева у нас таких – до хрена и больше. Пятая колонна, ёкарный бабай! Вспомните, как все последние годы поливали нас разные журналисты, правозащитники и иже с ними. Если копнуть поглубже, так обнаружится, что все эти печатные издания и правозащитные организации созданы на деньги наших новых «партнёров» из-за океана, всяких там Соросов и ЦРУ. Не мне вам рассказывать, что это за «партнёры» и чего они хотят!

– Страну раскачивают, – это у них приём отработанный, ещё с Афгана, – поддержал Долгов.

– Точно. Если бы Горбачёв тогда войска «из-за речки» не вывел, может быть, у нас сегодня никакой бучи и не было бы. Смотрите, как только мы ушли, сразу началось: Узбекистан, Таджикистан, Нагорный Карабах, Абхазия, Сумгаит… Такое ощущение, что мы из Афгана войну в Союз в своих вещмешках принесли! Значит, кому-то это было выгодно, ёкарный бабай. И у нас, и за «бугром».

– Вас послушать, товарищи офицеры, так весь мир против России ополчился. У них что, своих проблем мало? Взять хотя бы «Бурю в пустыне»… – влез в разговор полковник Бурмасов – заместитель начальника управления воспитательной работы округа, сопровождающий эшелон до станции выгрузки. Смолин называл его «смотрящим». Бурмасов был весь какой-то напыщенный, самодовольный, считающий справедливой только собственную точку зрения.

Смолин ответил уклончиво:

– Проблем в каждой стране хватает. Только одна страна не знает, как с рухнувшей экономикой справиться, а другая – весь мир сферой своих интересов определила и всем свою волю диктует. А чтобы легче было диктовать, чиновников разных на корню скупает… Ежу понятно: легче одного предателя найти, чем с целым народом воевать!

– На что это вы намекаете, Сергей Владимирович? – скорчил недоумённую гримасу Бурмасов и обратился к Кравцу: – А вы что молчите, Александр Викторович? У вас тут что, работа с офицерским составом не проводится? Откуда такое непонимание международной ситуации?

Кравец знал, что с Бурмасовым спорить бесполезно, но поддержать Смолина счёл своим долгом:

– Не понимаю, товарищ полковник, что вам не нравится в суждениях командира? По-моему, он абсолютно прав. Всё, что происходит сейчас в мире, – обыкновенная геополитика. Когда такая супердержава, как СССР, погибает, на тризну немедля собираются хищники всех мастей. Сильнейшим достаются самые лакомые куски, тем, кто помельче, остатки. Никто не брезгует падалью. Да что тут о мировых проблемах говорить, когда в обычном подъезде стоит завестись какой-то шпане, и она весь дом на рога поставит, если нет ей противодействия!

– Прекратите демагогию, Александр Викторович! Иначе не понятно до чего договоритесь! – возмутился Бурмасов.

– Извините, товарищ полковник, не я затеял разговор. Вы меня спросили, я отвечаю. Вы же сами понимаете, что во времена передела сфер влияния все средства хороши. Тут и подкуп чиновников, и шантаж тех, кого подкупить не удалось. Всё идёт в ход: и грязные избирательные технологии, и просто убийство. И всё только для того, чтобы во власть попали или уже подкупленные, или сломленные. Очень уж высоки ставки. Потому-то кукловоды ничем и не брезгуют…

Бурмасов сердито замахал руками, но рта раскрыть не успел. Вмешался Смолин:

– Правильно, комиссар. У тех, кто хочет управлять Россией, одна цель – покончить с внутренним сопротивлением. А это, ёкарный бабай, в первую очередь силовые структуры. Они основа любого государства: армия, милиция, служба безопасности, прокуратура. Для того чтобы их добить, и не жалеют никаких средств.

– По-вашему, выходит, что в российском правительстве совсем не осталось патриотов? – никак не хотел признавать очевидное Бурмасов.

– Отчего же. Остались. Но власть – машина коллективная. Тут даже президент в одиночку ничего не решает. – Смолин обвёл глазами купе. – Слушает, что советники насоветуют…

– Короля делает свита, – поддакнул Долгов.

– Погляжу, вы тут спелись. – Бурмасов поднялся. – Пойду к связистам, посмотрю, как у них. Вы со мной, Александр Викторович?

Кравец отказался вежливо, но твёрдо:

– С вашего разрешения, товарищ полковник, останусь.

Бурмасов недовольно зыркнул на него бесцветными глазами и ушёл. Смолин чертыхнулся:

– Вот, ёкарный бабай, послал бес попутчика на нашу голову. Слышь, комиссар, мы ёще с ним горя хлебнём…

– Да ладно. Это ж только до Моздока, – утешил Кравец. – Я Бурмасова по политуправлению знаю. Дальше Моздока он ни ногой! О своей породистой шкуре слишком печётся. Генералом стать мечтает.

– Хорошая мечта.

– Ясный перец, хорошая. Только вот какой ценой? На наших костях!

– Россия-матушка вся на косточках стоит… Здесь если и победа, так одна на всех, мы за ценой не постоим… – задумчиво произнёс Смолин. – Эх, не видать нам с вами, мужики, генеральских лампасов…

– Это почему?

В глазах у Смолина промелькнула усмешка. На вопрос он так и не ответил. Заговорил, как будто бы о другом:

– Одна мечта у меня есть.

– Какая мечта? Колись, командир!

– Слушайте. Если меня там, куда мы… Ну, в общем, грохнут, пусть мне на гроб фуражку положат. Мою, шитую по спецзаказу.

Фуражку Смолину, с непомерно высокой тульей и вышитой, как у генералов, кокардой, два года назад привезли ему друзья из Москвы. Её сшил один армянин – известный среди военных франтов мастер-фуражечник. Фуражка служила поводом для вечной критики со стороны комдива на строевых смотрах и была предметом зависти у однополчан. Но сейчас упоминание о ней вызвало у Долгова и Кравца недоумение:

– Какая фуражка, командир, – зима на дворе! Или ты думаешь, что мы на границе до лета околачиваться будем? – спросил начштаба.

– Ты как будто ни разу на Кавказе не был. Там не зима, а слякоть одна, – сказал Смолин, но, подумав, согласился: – Хорошо. Не надо фуражки. Положите на гроб папаху.

– Так ведь отняли у полковников папахи, Серёжа… – напомнил Кравец, придав лицу серьёзное выраженье. Он уже догадался, что Смолин разыгрывает их, но решил ему подыграть: – Или ты свою ушанку по традиции папахой зовёшь? Так и она после беседы с генералом Лобовым потеряла товарный вид…

Смолин пропустил его слова мимо ушей и невозмутимо продолжал:

– Я настаиваю, товарищи офицеры, положите на гроб фуражку, папаху, ушанку – всё едино. Главное, чтобы головной убор о моей принадлежности к офицерскому корпусу свидетельствовал. А чтоб он не слетел, гвоздём к крышке приколотите. Ясно?

– Зачем тебе это? – изумился Долгов, всё ещё не улавливая в словах Смолина подвоха.

– Как это «зачем»? Покойницы из соседних могил знакомиться придут, сразу увидят: здесь полковник лежит, ёкарный бабай, а не замухрышка какой-нибудь! Ха-ха-ха! – наконец не выдержал и рассмеялся Смолин.

– Ну, ты придумал, командир. Тьфу, тьфу, тьфу! – суеверно сплюнул Долгов. – Едем воевать, а ты про гробы, про покойниц…

– А что, может быть, в загробном мире престиж офицера ещё не упал? Вот мой московский дядюшка, Василий Иваныч, тоже, кстати, полковник, на одном из кладбищ заранее откупил место под свою будущую могилу. Специально выбирал: с одной стороны балерина лежит, с другой – артистка драмтеатра. Они ему по фотографиям на памятниках приглянулись. Я сначала, грешным делом, над дядей посмеялся, а после задумался: совсем небезразлично, ёкарный бабай, с кем рядом лежать будешь. Потому о себе, убиенном, заранее и беспокоюсь. Не откладывай на потом то, что можно сделать сейчас!

Кравец покачал головой:

– Я бы сформулировал иначе, командир. Не откладывай на потом то, что можно не делать вообще!

3

Прибытия эшелона в Волгоград Кравец ждал с особым нетерпением. Ещё в Екатеринбурге он позвонил своему другу и однокашнику Юрию Ивановичу Захарову, который служил в Волгоградском гарнизонном Доме офицеров. Надеялся, что Захаров через местных восовцев – офицеров-железнодорожников – сможет разузнать, когда эшелон прибудет в Волгоград, и приедет повидаться. Сам Кравец в Волгограде не бывал со времени давнего выездного караула. То есть почти двадцать лет. Да и Захарова не видел уже лет пятнадцать. Правда, все эти годы они регулярно обменивались письмами и поздравительными открытками.

Под вечер состав остановился где-то на разъезде, не доезжая Волгограда. Дежурный по эшелону вызвал Кравца к выходу:

– Товарищ подполковник, вас лётчик какой-то спрашивает, старший лейтенант.

Кравец выпрыгнул из штабного вагона и нос к носу столкнулся с Захаровым. Юрий Иванович, в шинели старого образца с голубыми авиационными петлицами, крепко обнял его. Кравец успел заметить, что Захаров стал ещё шире в плечах, да и в талии тоже. Но лицом не изменился: такой же открытый взгляд, белозубая улыбка, как в юности.

Однако когда они зашли в купе, оказавшееся в этот миг пустым, Кравец понял, что первое впечатление было обманчивым. Виски у друга оказались совсем седыми, а лоб прорезали несколько глубоких морщин. Они уселись друг против друга и заговорили одновременно.

– Ну, вот и встретились.

– Как ты меня разыскал? Даже мы не знаем график движения…

– Это дело нехитрое… Ты не гляди, что я старлей. У меня в Волгограде всё схвачено. Ты же помнишь, что в армии есть «эй, офицер», есть «товарищ офицер» и есть «господин офицер».

– Слышал про такое…

– Так вот, напоминаю тебе, Санёк, «господин офицер» – это тот, у кого имеется служебная машина, собственный кабинет и собственный телефон, желательна ещё и секретарша. У меня как у заместителя начальника ГДО всё это в наличии. Ну, и уважение со стороны окружающих соответствующее. Мы, культпросветработники, всякому пригодиться можем. У того – свадьба, у этого – юбилей. А у нас в Доме офицеров ансамбль собственный имеется и кафе. И то, и другое, несмотря на всеобщий бардак, мы сохранили. Так вот, как только я твоим эшелоном заинтересовался, мне железнодорожный комендант полный расклад дал. В такое-то время будет остановка на разъезде Колоцком, а следующая – на разъезде Привольном… Вуаля! И вот я здесь. Надеюсь, не возражаешь? – Захаров потряс увесистым полиэтиленовым пакетом, в котором явно просматривались очертания бутылок.

Кравец покачал головой:

– Ты, Юрка, в своём репертуаре! Помнишь, как в выездном…

– Кто ж такое забудет! – Захаров начал выкладывать припасы на столик. С гордостью повертел бутылкой армянского коньяка. – Настоящий! Ещё с советских времён… Ну что, вздрогнем?

– А если отправку дадут? Не успеешь выскочить!

– Не волнуйся, Саня. Я же тебе говорил, всё схвачено, за всё уплачено! – И, видя недоверчивое лицо друга, пояснил: – Волгоград вы обойдёте стороной. Без остановок. А вот часа через три опять встанете – на Привольном. Там я тебя и покину. Уазик свой я уже туда направил. А у нас есть время поговорить, ну и…

Кравец сделал предостерегающий жест: кто-то подошёл к купе и дёрнул за дверную скобу. «Только бы не Бурмасов». Пришли Долгов и Смолин. Кравец представил Захарова и пригласил сослуживцев к столу.

– Где наш «смотрящий»? – спросил Кравец Смолина, многозначительно кивнув на бутылки.

– Всё ещё у связистов. Думаешь, возмутится, что пьём?

– Развоняется, не ходи к гадалке, мол, посторонний в эшелоне…

– Это факт, – подтвердил Смолин. – Впрочем, повоняет, повоняет да перестанет. Ты же знаешь поговорку: «Не поняет, не запахнет»! Что же тебе, ёкарный бабай, со старым другом встретиться нельзя? Кроме того, ещё никто наркомовских сто грамм не отменял в боевой обстановке.

– В боевой-то, оно, конечно. Но мы же ещё не в боевой!

– Если мы в эшелоне – это уже боевая обстановка!

– А в боевой обстановке даже православный пост – нам не помеха!

– Верно, комиссар! – подтвердил Смолин. – У меня есть батюшка знакомый, так он на мой вопрос: «Можно ли пить во время поста?» – ответил: «Можно, но только воинам, путникам и больным». Скажите мне, товарищи офицеры, кто из нас не воин? Кто не в пути? И кто, ёкарный бабай, после двадцати лет службы хоть чем-нибудь не болен?

– Ну, вы даёте, мужики! – восхитился Захаров и открыл коньяк. Разлил его по одноразовым стаканчикам, предложил: – Давайте за встречу!

Коньяк оказался выдержанным, соответствующим звёздочкам на этикетке.

– Сосуды хорошо расширяет, – прорекламировал Захаров. – Мне его из Еревана привезли, с какого-то элитного склада. А то пойло, что сейчас в «комках» продают, лучше не брать. Дерьмо собачье. Самогонка.

– Так точно, – подтвердил Долгов. – У меня батя взял на юбилей бутылку. Потом оглох на оба уха и чуть зрения не лишился.

– Это что! Кто-то вообще «коньки» откидывает, – брякнул Захаров и спохватился: – Извини, Василий…

– Проехали… – примирительно сказал Долгов.

Захаров налил в стаканчики новую порцию и поинтересовался:

– Знаете, куда вас?

– Пункт назначения – станция Моздок.

– Ага! Значит, в Чечню едете.

– Нам сказали, что на усиление госграницы.

– Что-то говорить надо… – Захаров поднял стаканчик. – За вас, мужики!

Когда выпили и закусили, Кравец спросил:

– А что слышно про Чечню?

– Да худо там, – помрачнел Захаров. – Русские семьи вырезают и выбрасывают из квартир. Девчонок насилуют. Мужиков кастрируют. Дикари, одним словом. У нас, в Волгоградской области, полно беженцев. Тех, кто сумел выехать. Рассказывают, что все чеченцы поголовно, даже женщины и дети, вооружены и готовятся к войне. А ведь это наши войска, уходя из Чечни, технику и вооружение им оставили. По приказу Грачёва… Если помните, Закавказский военный округ всегда лучше других экипировался. Теперь вся эта экипировка у чеченцев. Словом, не позавидуешь вам, славяне…

– Ну, Юрий Иванович, ты нас не хорони раньше времени. – Смолину последние слова Захарова пришлись явно не по душе. Чтобы разрядить обстановку, он сказал: – Кто курит, за мной!

Когда Смолин и Долгов вышли, Кравец спросил друга:

– Как ты живёшь, Юрка? Как Ольга, как дочка?

– Разошлись мы, Сань. Ольга с дочерью к родителям уехала. Год уже как один обретаюсь…

– Что случилось?

– Ничего особенного. Просто устала. Ты же знаешь нашу жизнь: переезды, переводы, бесквартирье. Теперь ещё и безденежье. В Волгограде вроде бы наконец обустроились – двухкомнатную получили. Тут мою благоверную начало другое корёжить, что я – всё ещё старший лейтенант, когда мои однокашники… – Он выразительно посмотрел на погоны Кравца.

Кравец попытался отшутиться:

– Зато у тебя секретарша, кабинет, да и звёздочек больше…

– Да я-то не комплексую, Саня, – успокоил Захаров. – А вот у Ольги как будто крыша съехала. Упреки, подозрения. Начали лаяться по всяким пустякам. А когда муж и жена как собаки, это уже не жизнь. В общем, решили расстаться. Квартиру, правда, пока не разменяли. Вот и холостякую. Первое время, конечно, подраскис. Потом понял, что и со своими погонами я для некоторых дамочек – завидный жених.

– Нашёл уже кого-то?

Захаров загадочно улыбнулся:

– Жаль, что не можешь у меня погостить. Я бы тебя с такими девочками познакомил…

– Один уже познакомил. – Кравец махом выложил всё про Мэсела и Тамару.

– Да… – Захаров озадаченно поскрёб затылок, став снова похожим на себя – курсанта. – Не повезло нам с бабами, Сань…

– Ничего, пробьёмся! – сказал Кравец, потянувшись к бутылке. В это время вернулись Смолин и Долгов. Следом пришёл Бурмасов. Он поздоровался с Захаровым и, к удивлению Кравца, ничего не спросил. Очевидно, Смолин уже подготовил его к встрече с гостем. Захаров, увидев незнакомого полковника, насторожился, но, успокоенный жестом Смолина, полез в пакет за чистым стаканчиком.

Бурмасову плеснули коньяку. Он не отказался. Выпил со всеми, закусил. Но разговор не клеился.

– Пойдём, Саня, в тамбур, просвежимся, – предложил Захаров.

4

Когда встречаются двое незнакомых между собой военных, им хватает нескольких минут, чтобы узнать друг о друге всё самое важное. Какое училище закончил, где служил, под чьим началом, знаешь ли того, встречал ли этого? А если бросишь взгляд на орденскую колодку, армейская судьба вообще как на ладони: воевал или нет, сколько лет выслуги, служил ли за границей… Конечно, бывают всякие нюансы, о которых колодка поведать не сможет, да и в короткой беседе о них не расскажешь. Но это именно нюансы. Они важны скорее не для новых знакомых, а для старых друзей, которым есть что рассказать друг другу.

– Так ты думаешь, нас в Чечню? – переспросил Кравец, когда они вышли в тамбур. Ему хотелось разузнать у Захарова поподробней о том, что происходит сейчас в этой бывшей советской республике. Из газет было известно только о махинациях с фальшивыми авизо, спекуляциях с нефтью да о неудачном штурме Грозного антидудаевскими формированиями в октябре этого года. По телевизору показывали интервью с несколькими захваченными в плен русскими офицерами, якобы добровольцами, оказавшимися в разбитой танковой колонне. И ещё одно интервью – с министром обороны Грачёвым, который тут же открестился от взятых в плен подчинённых: мол, ничего не знаю, ничего не ведаю. Все эти отрывочные сведения никак не складывались пока в голове Кравца в одну общую картину.

– А куда ещё? – искренне удивился Захаров. – У нас об этом все говорят. – И спросил неожиданно: – Ты читал Ермолова?

– Какого? Который в прошлом веке Кавказ усмирял?

– Совершенно верно. Недавно его записки «Воениздат» выпустил. Как будто специально для вас.

– Нет, не читал. А что?

– Советую ознакомиться. Очень поучительно. Знаешь, как назвал Ермолов местечко, куда вы направляетесь? Гнездом всех разбойников, самых злейших и самых подлейших, для которых грабёж равен доблести, а обмануть иноверца, то есть русского, считается благим делом. Запомни. Пригодится.

– Да сталкивался я с чеченцами, ещё когда служил в Кустанае. Один меня чуть не запорол…

– Да ну…

– Точно тебе говорю. Наш полк тогда только что из Упруна перебросили. Жили мы в общаге. Семьи ещё в старом гарнизоне оставались. Само собой разумеется, когда все кругом – холостяки, свободное время проводили весело. Денежки, как ты помнишь, тогда у нашего брата водились.

– Значит, шлындали по кабакам.

– Догадливый. В Кустанае в ту пору всего два ресторана было: «Турист» и «Кустанай» – метрах в ста друг от друга. Так вот, в одном из них, кажется, в «Туристе», познакомились мы с Вовкой Перегудовым, моим приятелем, с двумя девицами. Танцы-прижиманцы. Выясняется, что у одной из подружек квартира в наличии. Следовательно, можно на чай напроситься со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но тут выясняется одно обстоятельство. Оказывается, у наших новых знакомых есть третья подружка, которая тоже пойдёт «пить чай» со своим новым кавалером. А этот кавалер – чеченец. Алим, как сейчас помню. Оказались мы на окраине города, в районе камвольного комбината, в однокомнатной квартирке на пятом этаже. Выпили шампанского, ну и танцы продолжили. Каждый со своей пассией. Вроде всё чинно и благородно. Танцую я со Светкой. Вдруг прямо перед моим лицом какой-то предмет блестящий со свистом проносится. Гляжу – а в дверном косяке кинжал торчит и раскачивается, как в кино. Не успел я опомниться, как Перегудов (а он раньше в десанте служил) этого Алима в охапку схватил и к выходу поволок. А тот, маленький, вёрткий, из рук вырывается и верещит, что меня всё равно «зарэжит», потому что я на его «дэвушка глаз палажиль».

– И что потом?

– Да ничего. Вовка чеченца с пятого этажа спустил, а кинжал мне подарил. Красивый кинжал, ручка с серебряными насечками. Где-то до сих пор дома валяется. А вечер, как ты понимаешь, был испорчен. Подружка Алима устроила скандал, что без ухажера осталась. Наши «тёлки», из солидарности, тоже заартачились. В общем, пришлось нам с Перегудовым несолоно хлебавши пёхом (деньги-то все в кабаке оставили) переться до своей общаги.

– Да, – посочувствовал Захаров. – А меня чеченец от смерти спас. В Афгане.

– Ты разве там был?

– И был, и не был.

– Как так?

– А вот так. Ещё до официального ввода войск, двадцать пятого декабря семьдесят девятого, в одном из районов на севере ДРА, потерпел катастрофу Ан-12 с ротой десантуры на борту. По секретному распоряжению Генштаба срочно сформировали группу альпинистов, призванных из запаса. Командиром назначили мастера спорта международного класса по альпинизму из Ташкентского спортклуба армии. Для прикрытия выделили роту охраны, где я был замполитом. Загрузили нас в два «караван-сарая» – Ми-6. Тайно перебросили через границу в район катастрофы. Задачу поставили: найти тела погибших, не вступая в бой с местными племенами. Разбили мы палаточный лагерь на высоте четырёх тысяч метров. И стали окрестные отроги Гиндукуша прочёсывать. В начале января нашли останки самолета. Он врезался в гору и переломился. Хвост на одном склоне, фюзеляж и крылья – на другом. Причём оба склона голые – скалы и лёд. К обломкам ещё и подобраться надо. Днём наши альпинисты лазили наверх. Ночью отдыхали. А мы их стерегли круглые сутки. Держали круговую оборону. По счастью, «духов» поблизости не оказалось. Но проблем и без этого хватало. Так вот, однажды я поскользнулся и чуть не свалился в трещину. Был у меня солдатик Амирханов из Грозного. Он-то меня за рукав бушлата и схватил, а то не говорил бы сейчас с тобой.

– Что тут скажешь: в каждом народе есть и плохие, и хорошие люди.

– И я про то же. Нельзя всех под одну гребёнку. Мне беженцы рассказывали, что некоторых из них во время погромов прятали у себя соседи-чеченцы. Только таких «добрых чеченцев» дудаевцы тоже не щадили. У большинства же там, как я понимаю, сегодня просто антирусская истерия. Может, и Амирханов тот теперь меня спасать бы не стал…

– Кто знает, может, и стал. А история с самолетом чем закончилась?

– Странно, скажу тебе, закончилась. Ещё через неделю альпинисты обнаружили единственный уцелевший труп. Верней, то, что осталось: половинку тела с рукой. К руке на металлической цепочке чемоданчик фибергласовый прикован. Вышли на связь со штабом округа. Доложили о находке. Сразу же получили приказ сворачиваться. Свернулись быстро, но эвакуации ещё неделю ждали. А вот за чемоданчиком тут же «вертушка» пришла. Что было в нём? Не знаю. Может, какая-то секретная инструкция. Причём настолько секретная, что в Москве испугались, как бы не попала она в чужие руки. Короче, я догадался, что вся наша тайная экспедиция и была организована из-за этого саквояжа, а вовсе не для поиска погибших. Но самое интересное: по прибытии в Ташкент запасников отправили по месту жительства, а мою роту расформировали. Меня перевели в Приволжский военный округ. Тогда даже на ум не пришло посмотреть, есть ли в личном деле запись о командировке в Афган. После спохватился, но было поздно. Начал ходить по инстанциям, объяснять, что был «за речкой» почти месяц, а это значит, могу и удостоверение афганское получить, и льготы соответствующие. Ведь получают же «корочки» все, кому не лень: артисты, с концертами в сороковую армию приезжавшие, москвичи-инспекторы. А мне в ответ – ничего не знаем, ни о чём не ведаем. Доходился до того, что вызвали меня в особый отдел и приказали заткнуться. Я с дуру возбухнул, написал в Москву. Тогда-то служба моя и дала первую трещину. Спихнули меня с роты на солдатский клуб. Там одному хаму, пропагандисту полка, рожу начистил. Парткомиссия. «Строгач с занесением». Последствия – у меня на погонах. – Захаров покосился на свои звёздочки. – Так что помни, Саня, подвиги твои в Чечне никому не нужны. Поберегись насколько возможно. У меня друзей немного осталось.

– Ладно, уговорил, речистый… Поберегусь, – пообещал Кравец.

…Спустя пару часов состав, как и предсказывал Захаров, остановился на заметённом снегом степном разъезде.

На прощанье обнялись. Захаров грузно выпрыгнул из вагона и, не оглядываясь, вперевалку зашагал к стоящему у станционного домика заиндевевшему уазику. Кравец долго смотрел другу вслед, вдруг поймав себя на щемящей мысли, что увиделись они, возможно, в последний раз…

5

Двадцать девятого декабря эшелон прибыл в Моздок. Пока выгружалась боевая техника, Смолин, Долгов и Бурмасов отправились на поиски штаба группировки. Кравец остался на «хозяйстве». Он прошёлся вдоль состава, посмотрел, как идёт разгрузка. Поговорил с несколькими солдатами о том о сём: как настроение, в чём нуждаются. В общем, обычное «комиссарское» занятие.

В это время на соседний путь прибыл ещё один эшелон. Едва он остановился, из штабного вагона двое прапорщиков выволокли пьяного в стельку полковника, которого тут же вывернуло на платформу. «Вот скотина! – разозлился на незнакомца Кравец. – Надо же так нажраться! И главное: на глазах у солдат. Попробуй потом объясни им что-то про дисциплину и про честь мундира…» Отвернувшись, он зашагал в сторону вокзала.

В зале ожидания было полно солдат разных родов войск. Кравец определил это по шевронам на камуфляже. Впрочем, некоторые бойцы были одеты совсем не по-фронтовому – в шинели или бушлаты старого образца. Служивые дремали на лавках, курили, сидя на подоконниках, что-то обсуждали, балагурили, собравшись в кружок. Чувствовалось, что они предоставлены самим себе и никем не управляются. Между тем в зале находилось несколько высоких чинов, отличающихся от остальной военной массы каракулевыми ушанками и пятнистыми куртками нового образца. Один из таких начальников, видно, не знающий, чем заняться, прямо на виду у солдат принялся распекать майора с петличками железнодорожника. Очевидно, местного коменданта. Майор огрызался и что-то доказывал, размахивая руками.

Кравец не стал дожидаться, чем закончится офицерская перебранка, вышел на привокзальную площадь. Она была безлюдной. Заглянул в один из магазинов. Все полки оказались пустыми.

– Народ как взбесился, – пожаловалась пожилая продавщица в застиранном халате. – Сметают всё, как перед войной: соль, спички, крупу…

Кравец ничего не ответил. Побрёл к эшелону, подавленный увиденным. Не добавляла настроения и мерзопакостная погода: с неба сыпалась морось, под ногами чавкала грязь, моментально превращающая сапоги в тяжёлые гири. Словом, всё как у Бисмарка: «Война – это грязь, пот, кровь, железо». Правда, с кровью они ещё не столкнулись.

Комполка и начштаба вернулись одни, без Бурмасова.

– Прав ты оказался, комиссар. Наш «политический смотрящий» здесь решил остаться. – Смолин не скрывал презрения. – Я, говорит, буду вас в штабе группировки прикрывать от вышестоящего начальства, в случае чего… Защитничек, ёкарный бабай! Уже взялся писать донесение в штаб округа о выполнении поставленной задачи…

– Это Бурмасов умеет. Напишет… При помощи пяти «пэ»: пол, палец, потолок, прошлогодняя подшивка… За такие донесения, вовремя отправленные, и стал большим начальником! Погоди, Серёга, он ещё орден за участие в боевых себе выхлопочет!

– До орденов всем пока далеко, комиссар. А вот пять «пэ» уже начали действовать…

– В том-то и дело, что не пять, а всего три. Нет никакой прошлогодней подшивки, а только пол, палец и потолок, – пожаловался Долгов. – Посмотри, Александр, какие карты выдали. Шестьдесят первого года. Даже станция, где мы сейчас выгружаемся, на них не указана. Как воевать по таким будем?

– Не стони, Василий, без того тошно, – осадил начштаба Смолин. – Собери мне комбатов и командиров отдельных подразделений через двадцать пять минут.

– Есть, командир.

На «летучке» Смолин был краток:

– Товарищи офицеры! Получена задача: совершить передислокацию по маршруту Моздок – перевал Колодезный и к 4.30 тридцать первого декабря сосредоточиться в районе отметки 246.3. Начальник штаба, доведите порядок построения колонны и организации связи на марше.

После такого же лаконичного доклада Долгова Смолин спросил:

– Вопросы есть?

– Что с вещевым имуществом делать, товарищ командир? – подал голос Анисимов.

– Приказано всё – палатки, спальники, вещмешки – пока оставить здесь. С собой берём только оружие, боеприпасы, сухпай на двое суток. Остальное подвезут, когда обустроимся. Ясно?

– Так точно.

– Ещё вопросы?

– Нет, – за всех ответил Долгов.

– Хорошо. Начало движения через час. И доведите до личного состава, что возможны вооруженные провокации со стороны чеченцев. Нам приказано на провокации не поддаваться, ответный огонь без команды не открывать. Все свободны, товарищи офицеры.

Движение начали точно в назначенное время. БМП Кравца следовала за командирской машиной в центре колонны. Долго ехали по всхолмленной равнине в сторону синеющих впереди гор. Через три часа колонну обстреляли из лесополосы вдоль шоссейной дороги. По счастью, никого не зацепило. Следуя приказу, в ответ не произвели ни единого выстрела.

Когда въехали в первое чеченское селение, их встретили старики и старухи. Они стояли на обочинах и кричали проклятия на ломаном русском языке. В самом селении по колонне не стреляли, но на окраине Кравец увидел два сгоревших бронетранспортера с рваными ранами на бортах. На одном из них белой краской было выведено: «Добро пожаловать в ад!», на другом: «Ичкерия останется свободной! Аллах акбар!» А рядом, как будто в насмешку, – придорожный плакат советских времён: «Да здравствует братская дружба народов СССР!» – весь посечённый пулями.

«Да была ли дружба?» – Кравец вспомнил, как в шестьдесят восьмом они возвращались на Урал из Ферганы, где гостили у маминого брата. В Ташкенте до посадки на челябинский самолет оставалось несколько часов. Отправились на троллейбусе посмотреть город, только что восстановленный после землетрясения. Мать тогда ещё ходила без палочки, хотя и прихрамывала на больную ногу. Она только присела на освободившееся место, как в троллейбус вошёл похожий на басмача пожилой узбек в стёганом халате и чалме. Он стал кричать на мать: «Что ты тут расселась, русская! Убирайся в свою Россию!» Мать безропотно уступила ему место, но старик всё не унимался: долго ругался по-узбекски и по-русски. Кравца очень удивило, что никто в троллейбусе не вступился за маму. Милиционер-узбек, стоящий рядом, отвернулся. А узбечонок с пионерским галстуком, ровесник Кравца, во все глаза пялился на старика и улыбался, как казалось, с одобрением. Кравец не решился тогда ничего сказать в защиту матери, да и не знал, что сказать. Когда вышли, он спросил: «Почему этот старик так ненавидит русских, которые помогли отстроить Ташкент?» Мать ответила: «В каждом народе, сынок, есть плохие и хорошие люди». – «Почему же тогда все промолчали? Неужели во всём троллейбусе не оказалось ни одного хорошего человека?»

Впоследствии Кравцу ещё не раз приходилось убеждаться, что лозунги о дружбе между народами – одно, а жизнь – совсем другое. Он видел, как стенка на стенку сходятся на призывных пунктах армяне и азербайджанцы, как бьются в кровь спинками от солдатских кроватей военные строители: узбеки и казахи. Сам, в роли третейского судьи, не однажды разнимал такие драки, пытался примирить враждующие стороны.

Словом, межнациональные проблемы были всегда. Но в советские годы о них открыто не говорили. Союзные республики под крылом России удерживались где силой, где финансовой поддержкой. Но противоречия оставались и нарастали. Корень их таился в непонимании национальных особенностей того или иного народа, в нежелании признавать ошибки в национальной политике. «Вот и пожинаем теперь плоды собственной бестолковости…»

Чем ближе колонна продвигалась к Грозному, тем чаще на обочинах чернели остовы подбитых машин, тем сильнее сердце Кравца сжимало недоброе предчувствие, что простой демонстрацией силы здесь не обойдётся, что это, как предупреждал Захаров и прогнозировал Смолин, война. И война – надолго.

По радио Смолин передал: «Всем экипажам открыть люки десантного отделения! Пехоту на броню!» «Вот уже и афганский опыт в действии, – догадался Кравец. – Прав Серёга: если при закрытых люках в БМП шмальнут из гранатомета, всех, кто внутри, размажет по стенкам. А на броне, хотя и под прицелом снайперов, есть шанс во время подрыва уцелеть».

Вскоре дорогу тесно обступили горы, и весь остаток дня двигались по «серпантину». Колонна растянулась на несколько километров. Три БМП второго батальона совсем отстали. «Вот где аукаются грызловские дутые оценки за состояние техники!» С отставшими машинами оставили «Урал» технического замыкания, а сами продолжили путь. Впрочем, среди причин отказа техники были и объективные. Когда уезжали с Урала, на градуснике было минус тридцать. Система БМП замёрзла. Здесь – оттаяла. Да ещё высокогорный воздух. Двигатели на изношенных машинах с трудом справлялись с такой нагрузкой. «Не хватает только, чтобы моя БМП заглохла», – переживал Кравец.

Но его бээмпэшка, чихая и натужно ревя, всё-таки дотянула до вечернего привала. Там Смолин получил по радио очередной приказ: «К 4.00 тридцать первого декабря заменить подразделения 131-й отдельной мотострелковой бригады в районе севернее два километра поселка Садовое и к семи утра провести “демонстративные” действия силами первого мотострелкового батальона в направлении Пролетарское». Иными словами, первому батальону предстояло провести разведку боем, ведь никаких сведений о противнике, о его огневых средствах и опорных пунктах штаб группировки не предоставил.

Смолин выругался, вспомнив мам, пап и всех родственников до седьмого колена этих штабных идиотов, и скрепя сердце отдал приказ двигаться дальше.

Из-за плохой видимости на исходный рубеж вышли с опозданием на три часа, потеряв в пути ещё две боевые машины третьего батальона.

Командный пункт полка развернули в заброшенной кошаре. Когда рассвело, разведрота отправилась на разведку моста через Алханчуртовский канал.

В бинокль уже хорошо были видны чёрные силуэты высотных домов на северной окраине Грозного.

Глава седьмая

1

Валера не успел прищёлкнуть магазин. Кравец вскочил и шагнул к нему. Спросил, стараясь не показать, что испугался:

– Ты чего с автоматом балуешься? Это не туристский топорик, которым пальцы алкоголикам рубят, а боевое оружие…

Валера хмыкнул вполне миролюбиво:

– Я тебя на понт брал. Хотел посмотреть, что делать будешь, когда волыну у меня увидишь. А ты мужик нессыкливый оказался. На, бери свой пулемёт… – Он протянул Кравцу автомат и магазин.

Кравец взял оружие и зашёл в караулку. Валера следом. Кравец демонстративно поставил автомат в пирамиду, решив при первом же удобном случае оружие убрать подальше. Вертя магазин в руках, спросил:

– А это где взял?

Валера усмехнулся, на этот раз снисходительно:

– У твоего корешка. Вон у того, – он показал на спящего Захарова.

– Как ты достал? У него же подсумок под головой… – искренне удивился Кравец.

– Не такое доставали, – важно сказал Валера и выставил вперёд пальцы левой руки. – Видишь, перстенёк расписан. Это, в натуре, не простой перстенёк, а особенный. Всё равно что у вас, вояк, звёздочки на погонах. Такие «писки» есть у каждого, кто на зоне оттягивался. Это наши знаки отличия, с той разницей, что за «писку», тебе по рангу не положенную, точно рога поотшибают, а то и на вечное поселение отправят. К жмурикам.

Кравец посмотрел на синий перстень на среднем пальце у Валеры и ничего особенного не увидел. Так, четырёхугольник, одна половина которого заштрихована, на другой выколоты какие-то цифры и ключ, а сверху – корона с неровными зубцами.

– Перстень как перстень. А что он означает?

– Чудак человек. Всё. Всю мою, тэк сказать, биографию. Кто я по профессии воровской, где сидел, и ваще что из себя представляю, по понятиям…

– Ну и кто ты и что «ваще из себя представляешь»? – невольно передразнил Кравец.

Валера окинул его оценивающим взглядом:

– Много будешь знать – скоро состаришься.

Кравец обиделся и, хотя его распирало любопытство, буркнул:

– Не хочешь говорить, не надо.

– Да не пузырись, командир. Я же не сказал, что не доверяю. Просто насухую житуху мою не перескажешь. – Валера шагнул к столу. Налил вино в кружки. – Ты, в натуре, хочешь, чтобы я тебе ликбез устроил?

– В натуре.

– Лады. Слушай и запоминай, авось пригодится.

– Лучше бы не пригодилось, – покосился Кравец на Валерины наколки.

– Ну, не мы придумали: от тюрьмы и от сумы не зарекайся, – нравоучительно заметил Валера и предложил: – Давай корешка твоего на нары перенесём: и ему сподручней дрыхнуть, и место у стола освободим.

Они перенесли обмякшего Захарова и положили рядом с Мэселом. Кравец наконец-то вернул Юркин магазин в подсумок, забросил амуницию подальше на нары. С видом прилежного ученика уселся на ящик и выжидательно уставился на Валеру. Польщённый вниманием, тот поднял кружку, одним махом заглотил её содержимое и объяснил:

– Значитца, перстенёк вот этот говорит знающему человеку, что его хозяин, то бишь я – вор. Вор необычный. «Избач» или «домушник». Секёшь?

– Ага. Домушник – это тот, который квартиры грабит?

– Э-э, деревня. Не грабит – грабят гопстопники, а берёт. Домушник – профессия в воровском мире одна из самых уважаемых. Потому что мозги тут надо иметь, глаз зоркий, ну и ручки золотые, как у Сонечки Мармеладовой…

– Сонечка Мармеладова – это же у Достоевского. Ты, наверно, про Соньку-Золотая ручка?

– Грамотный. Ну, дело не в Соньке. Знаешь, что такое «взять на хоровод»?

– Откуда?

– Это когда за три дня все квартиры в подъезде берёшь. И всё чисто, без сучка, но с задоринкой.

– Как это, с задоринкой?

– Есть своя техника. Особый шик – скачок, который называется «С добрым утром». Часов в пять тихонечко открыть дверку в квартирке, вынести всё, что хозяева-ротозеи в прихожей оставили, и так же по-английски удалиться…

Кравца уже начали коробить Валерины откровения:

– А совесть не гложет: люди зарабатывали своим трудом, а ты вот так, за один заход уносишь?

– Всякий зверь в природе нужен. Если бы в лесу одни козлы водились, так и травы бы не осталось. Волки стадо козлов прореживают, значитца, и природу сохраняют. Секёшь?

– А кто тебя уполномочивал «волком» быть? Может, ты и есть этот самый «козёл»?

Валера побагровел и стиснул кулаки.

– Жисть уполномочила, – сказал он зло. – А она, служивый, не такая, как вам в военной школе рассказывают. Ты вот «бровастого» слушал, как он с трибуны лапшу работягам на уши вешает. Так, если разобраться, в натуре, где «волки» сидят, – в Кремле. Там воры настоящие, наши паханы им в подмётки не годятся. «Коммуняки» целую страну опускают, на базар разводят…

Тут взъерепенился Кравец:

– Ты партию не трогай! Это не твоего ума дело! Взялся про наколки рассказывать, про них и говори. А нет, так вали отсюда!

– Э, пацан, ничего ты не смыслишь… Ничего не видал ещё…

Валера налил полную кружку вина, выпил одним махом. Достал сигарету и закурил. Он как-то сгорбился, и суровое лицо его приобрело унылое выражение.

Кравцу вдруг стало жаль его, ничего не понимающего в политике партии, загубившего свои таланты и способности в тюрьме. Он подумал, что Валера, наверное, очень одинокий человек. Некому было его в своё время на путь истинный наставить, объяснить, что живёт он не так, не нашлось доброго человека рядом.

– Ты, Валера, не злись, – примирительно заговорил он. – Я тебя обидеть не хотел. Конечно, жизнь у всех разная. И правда тоже – у каждого своя.

– Правды нет вообще, – философски изрёк Валера. – Ты что думаешь, я всегда вором был? Был таким же, как все. Из-за шалавы одной погорел. Пацаном, шестнадцати ещё не было, втюрился в одну тёлку двадцати годов. А она беспутная была, парней меняла, как перчатки. Но красивая, падла. Фигурка точёная, соски в лифчике вот-вот дырки просверлят. А я её, в натуре, так хотел, аж язык во рту топорщился. Нонкой звали, курву эту.

– Чего ж ты о ней так отзываешься? Ведь любил же, говоришь!

– Ну любил, не любил, а тащился, как медведь от мёда. А она мной, как мячиком, играла. То приманит, то холодом обдаст. А ещё страшней – с собой на свиданье брала, вроде как я – её младший брательник. Сама с другими задом вертит, а мне глазки строит. Сука!

Валера снова закурил. Сделав несколько затяжек, погасил сигарету о стол:

– Я уже взбесился не на шутку, грохнуть её надумал: не моя, так пусть никому не достанется! Вдруг Нонка предложила: укради из церкви крест позолоченный, тогда я твоей стану.

– И что?

– Что, что? Хрен в пальто! – Валера снова налил себе и выпил. – Сделал я, что она говорила. Только потом узнал воровской закон: нельзя у Бога ничего брать…

Кравец назидательно заметил:

– Дело не в Боге. Его нет вообще. Просто воровать нехорошо!

– Есть Бог, – убеждённо сказал Валера. – Если бы Его не было, меня бы ни за что не повязали. А тут сразу на выходе из храма две богомолки заметили, что я распятие упёр, и вой подняли. Вцепились в меня, как клещи. Я одну ударил, вырвался – и дёру! Откуда ни возьмись, менты на мотоциклете. В общем, надели на меня браслеты. А там пошло-поехало. Зона – университет на всю жисть. Кто туда однажды поступил, вечным студентом будет. Во, видишь наколку, – он вытянул вперёд правую руку и пошевелил пальцами, на которых было наколото: «СЛОН». – Эту «писку» блатные мне в первую ходку сделали.

– А что такое «СЛОН»?

– Переводится красиво: Смерть Легавым От Ножа…

– А при чём здесь Бог? – удивился Кравец.

Валера показал шрам на щеке:

– Видишь?

– Ну.

– Лапти гну! Метка мне до деревянной телогрейки, что Он есть.

– Не пойму я тебя.

Валера расстегнул рубаху и показал Кравцу золотой крест на толстой золотой цепи. Кравец успел разглядеть на его волосатой груди ещё одну наколку – орла, парящего над церковными куполами. Валера перехватил его взгляд:

– Орёл – это ещё до шрама. Во второй ходке. Я тогда уже в авторитете был. А крест православный надел и с ворами завязал, когда после третьего срока откинулся. Попал в одну передрягу. Меня «беспредельщики» в оборот взяли. При «бровастом» они в силу вошли: ни понятия, ни «законников» ни во что ни ставили. На «стрелке» меня и ещё двух братков пиками встретили. Братков на месте кердыкнули, а меня затащили в подвал рядом с церковью и давай медленно на портянки рвать. Не знаю, сколько бы я промучился, пока со своими корешками свиделся на том свете. Батюшка местный меня отбил – отец Максим. Он бывшим десантником оказался. Трёх «беспредельщиков» вырубил. Меня из подвала забрал. Выходил. А потом и окрестил. Пока я у него отлёживался, разговаривали много, и будто глаза мои открылись: как живу, зачем? Понял, в натуре: сколько ни воруй, а туда ничего не возьмёшь. Голым пришёл, голым и уйдёшь. А ты говоришь, Бога нет!

– Какой же ты верующий, если у тебя что ни слово, то «феня»?

Валера пристально посмотрел на Кравца:

– Не путай Божий дар с яичницей, командир. Вера вот тут, – он выразительно постучал себя по груди, – а за «базар» перед Отцом небесным ответим как-нито…

Кравец недоверчиво покачал горловой:

– А эта… Нонка что?

– Нонка? Что ей сделается? Пока сидел, замуж вышла. За кого бы ты думал? За мента, за того самого, который меня упрятал… Шалава, она и есть шалава!

– А как же заповедь: «Не суди, да не судим будешь»?

Валера не успел ответить. Заворочался и проснулся Мэсел. Сел на нарах и, тупо уставясь на собеседников, спросил:

– Мы уже приехали?

– Ага. Сейчас разгружаться будем, – ответил Кравец и задал Валере ещё один вопрос: – Как же ты работаешь, ведь ворам вроде как работать не положено?

– Верно, западло. Но я же тебе сказал, что завязал. А на работку эту, прямо скажем, непыльную, меня отец Максим пристроил. Он ведь теперь духовник мой.

– Да. Работа у тебя – и впрямь позавидуешь. Опасная только.

– Бог милует пока.

– А выпить у нас есть? – снова подал голос Мэсел. – В горле пересохло…

– Хватит пить, Лёнька! Скоро Сызрань, – попытался приструнить его Кравец.

Но Мэсел настаивал:

– Выпить хочу! Валера, налей…

Валера потянулся к бутылке. Она оказалась пустой. И все остальные тоже.

– Извиняй, служивый. Кончились «патроны».

– Так принеси ещё, – скорчил капризную мину Мэсел. – У тебя же целый вагон…

Валера отрезал:

– Всё, халява закончилась. У меня на «бой» только два процента списывают, а за остальную недостачу мы с Анаром свои кровные выкладываем. Так что хочешь пить, приятель, плати.

– А я и заплачу, – захорохорился Мэсел. Он пошарил по карманам, наскрёб несколько смятых рублей и спросил: – Хватит?

– Смотря на что.

– Хочу купить ящик портвейна, – важно произнёс Мэсел, невзирая на протестующие жесты Кравца.

Валера расхохотался:

– Хэ-хэ! Ты совсем ориентиры потерял! Тут от силы на два пузыря. – Потом добавил уже без смеха: – Лады, служивые. Вижу, что с «бабками» у вас туго. Предлагаю натуральный обмен. Ящик вина на ящик тушенки. А то мы без жратвы остались с напарником. Ну, как?

– Нет. Мы на это не пойдём, – запротестовал Кравец.

– Чего это ты за всех выступаешь? – возмутился Мэсел. – Я, например, от своей доли тушёнки отказываюсь. Я портвейна хочу!

– Тут нет «твоей» и «моей» доли. Продукты выделены на весь караул. – Кравец уступать не собирался. – Помнишь, кто сейчас за начкара? Так вот, я запрещаю обмен. Приедет Шалов, пусть он и разрешает.

Масленников обиженно умолк. Валера развёл руками:

– Как знаешь, командир…

2

До Сызрани доехали к вечеру. Остановок, во время которых можно было бы пополнить запасы спиртного, не случилось, поэтому все протрезвели. В караулке навели порядок: пустые бутылки засунули под нары, убрали остатки пищи со стола, подровняли шинели на вешалке.

Под насмешливым взглядом Валеры побрились и подшили к «пэша» свежие подворотнички.

– Давайте, служивые, старайтесь! Авось в генералы выйдете, – благодушно похохатывал бывший зэк.

– Не до генералов нам, – отмахнулся Кравец, которому Валера, как это ни странно, нравился всё больше. – Нам бы мимо очередного коменданта проскочить…

Не проскочили. Комендант, высоченный старший лейтенант, появился, когда его не ждали. На сызранской сортировке. Да не один, а с Шаловым. Сержант был зол и мрачен. Комендант просто лют.

– Почему посторонний в теплушке? – с порога набросился он на караульных. – Остались без начальника караула, думаете, всё можно?

– Да не посторонний я, – запел свою «песню» Валера. – Из соседнего вагона, соли попросить зашёл…

– Немедленно покиньте караульное помещение! – приказал комендант. – А вы, сержант, – обратился он к Шалову, – давайте постовую ведомость.

Шалов беспрекословно открыл металлический ящик и достал документы. Комендант задал Масленникову и Захарову несколько вопросов по уставу гарнизонной и караульной службы. Они что-то невнятное промямлили в ответ. Старлей уселся за стол и при свете свечей сделал запись в ведомости.

– Доигрались, отличники! – произнёс Шалов вместо приветствия, когда старлей ушёл. Он поднёс ведомость поближе к керосиновой лампе и, с трудом разбирая почерк коменданта, прочитал: «Личный состав выездного караула службу несёт спустя рукава. В караульном помещении на момент проверки находился посторонний. Караульные первой и третьей смены курсанты Захаров и Масленников уставные обязанности знают слабо. Начальник караула сержант Шалов отстал от поезда и отсутствовал сутки. Оставшийся за начальника караула курсант Кравец службу должным образом не организовал». Время. Дата. Подпись.

Шалов обвёл всех тяжёлым взглядом и констатировал:

– Дисгрейс! Позор! Зэ гейм из ап – дело проиграно.

Кравец достал рапорт ульяновского коменданта и протянул Шалову. Тот прочитал и немного просветлел лицом.

– Фифти-фифти! Пятьдесят на пятьдесят! Может, это и зачтётся, а может, и нет. – Он спрятал рапорт и постовую ведомость в ящик и спросил уже миролюбивей: – У нас пожрать что-то имеется?

– Так точно, товарищ сержант, – тут же прогнулся Мэсел. Он достал банку колбасного фарша, которую совсем недавно предлагал обменять на вино, открыл и поставил на буржуйку. Полез за второй банкой, но Шалов остановил:

– Зэт уил ду.

– Чего, чего?

– Достаточно, говорю, пока хватит!

– Понял, товарищ сержант.

Потом они наблюдали, как Шалов жадно ел, как пил чай, давясь куском хлеба.

«Оголодал, начкар», – подумал Кравец. Всех троих распирало от любопытства, но спросить сержанта о его приключениях они не решались.

Наевшись и сыто икнув, Шалов поинтересовался:

– Закурить есть?

– Вы же не курите, товарищ сержант… – сделал круглые глаза Захаров.

– Теперь курю, – отрезал Шалов. – Ну, так найдёте сигарету?

Мэсел с торжествующим видом протянул сержанту пачку:

– Валера забыл. Курите, товарищ сержант.

– Кто этот Валера? – прикурив, лениво поинтересовался Шалов. – Какого рожна ты, Кравец, его в караулку пустил?

«Опять я – крайний!» – подумал Кравец, но сдавать Юрку и Мэсела не стал. Коротко, без ненужных подробностей, рассказал начкару о встрече с капитаном Сидоровым и о своей просьбе помочь в поисках Шалова.

– Никто мне ни хрена не помог, – отмахнулся Шалов. – Сам вас догнал.

– Расскажите, товарищ сержант, – подобострастно улыбаясь, попросил Мэсел.

– Что тут рассказывать. Когда вы меня бросили, – Шалов выразительно посмотрел на Кравца, – я пошёл на станцию. Никого из начальников там уже не было. Ну, а дело-то к ночи. Надо было искать, где перекантоваться. Стал стучаться в домики рядом. Безрезультатно! В щёлку выглянут, увидят человека с пистолетом на ремне – и тут же дверь захлопывают. В общем, обошёл я все дома – никто на порог не пускает. Уже замерзать начал. Вижу: стоит на отшибе строение двухэтажное. Пошёл туда. Это оказался жилой барак. Стал проситься на ночлег. Тоже не пустили. Пришлось проявить смекалку. Собрал коврики у дверей, постелил их в конце коридора возле батареи и лёг. Прохладно, конечно, но терпимо. Зэ риз насинь ту би ду. Для бестолковых перевожу: ничего не поделаешь…

– А не боялись вы, товарищ сержант, что пистолет своровать могут, пока спите? – нарочито серьёзно спросил Кравец, внутренне давясь от смеха, представив сержанта в виде пса, лежащего на подстилке возле батареи.

Шалов почувствовал насмешку.

– Лет слипинь догс лие – не будите спящую собаку, как говорят англичане. Во-первых, Кравец, сплю я очень чутко. Во-вторых, «макарова» я из кобуры вынул и засунул за пазуху. Так что попробовал бы кто-то ко мне сунуться, мигом – пиф-паф, ой-ой-ой! – Шалову импонировала роль героя. В таком же духе он и продолжал: – Ну а когда светать стало, я покинул «гостеприимный» барак и пошёл искать попутный тепловоз. Думаю: люди-то у нас всё-таки советские, помогут. При свете дня и правда помогли. Машинист тепловоза к себе в кабину пустил. До Ульяновска довёз. Там я купил билет на скорый поезд и очутился в Сызрани раньше вас. А здесь уже совсем просто: у военного коменданта узнал, на какой путь наш состав подадут. И всё бы ничего, только вот комендант следом увязался… – Шалов докурил сигарету и выбросил окурок в топку.

– Товарищ сержант, вы просто гений, – восхищенно сказал Мэсел. – Так быстро нас догнали, не растерялись в сложной ситуации. Теперь с вами мы не пропадём!

Такая откровенная лесть нисколько не покоробила Шалова. Наверное, он так о себе самом и думал. Он улёгся на нары, закрыл глаза, но уже через минуту подал голос:

– А где вино, что я вам отдал в Юдино?

Мэсел и Юрка отвели глаза. Ответил Кравец:

– Выпили…

– Вот, товарищи курсанты, вся ваша забота о командире. Выпили, и хоть трава не расти!

Мэсел с готовностью доложил:

– Найдём вина, товарищ сержант! Только прикажите!

– Где найдёте?

– Здесь. Рядом. Ну, Валера, что у нас сидел, он же целый вагон винища везёт. Ещё нам обмен предлагал.

– Какой?

– Тушёнку на вино.

– И что?

– Ничего! Кравец не разрешил, – не упустил случая ущипнуть недавнего начальника Мэсел. – Я, говорит, начкаром назначен и не разрешаю менять продовольствие на спиртное. А вино, я вам доложу, товарищ сержант, классное – портвейн и даже марочное есть, «Букет Молдавии».

– Да если бы я тебя не остановил… – возмутился Кравец.

– И что бы тогда?

– Донт би нойси! Не шумите! – приказал Шалов и спросил Кравца: – Сколько у нас сухпайков осталось?

– На трое суток.

Шалов наморщил лоб, что-то высчитывая:

– А хлеба?

– Пять буханок, – доложил Кравец.

– Вот что я решил, – сказал Шалов. – Зачем мы будем сидеть на ящике с сухпаем, как дог ин зе манже, то есть собака на сене. Хард дриньк – спиртное – это те же калории. Половину сухпая можем спокойно обменять. Масленников, бери продукты и дуй к этому Валере. Да верни ему балалайку, – кивнул он на гитару. – Хорошо, что её комендант не заметил!

– Товарищ сержант, а если задержка где-то будет? Как мы без жратвы? – сделал попытку вразумить начкара Кравец. Но в армии такие попытки заканчиваются всегда одинаково:

– Стоп ё гэб! Заткнись! – приказал сержант. – Ты, видать, всё ещё начальником караула себя чувствуешь. Ступай-ка на пост, просвежи голову!

3

– А вы знаете, что такое шашлык по-карски? Берётся мясо молодого барашка, обязательно на косточке. Сутки вымачивается в собственном соку. Никакого уксуса, только соль, перец, репчатый лук. Нанизывается каждый кусок на отдельный шампур. И жарится на тлеющих углях. Лучше, чтобы они были берёзовыми. Переворачивается шашлык только один раз. Тогда запекается корочка с двух сторон, а внутри мясо хранит сок и даже немного крови. Аджика, кинза, базилик, сладкие помидоры с кулак величиной, красное вино… – Шалов сглотнул слюну, а Кравец поймал себя на мысли, что начкар, рассказывая о шашлыке, умудрился не произнести ни слова по-английски.

– А у меня мама борщ с пампушками такой ди-и-вный готовит, – мечтательно протянул Захаров. – Густой, наваристый. Фасоль, сметана, чесночок. А к нему ещё горилочки чарку… Мама, как я хочу борща!

– Лучше у мамы сала попроси… – посоветовал Мэсел, включаясь в «съедобные» воспоминания. – Представляешь, картошка, жаренная с луком, а к ней сало – розовое, с тоненькими мясными прожилками. Или грузди в сметане.

– Тогда лучше рыжики. Я читал, что для Петра Первого специально собирали рыжики размером не больше пятикопеечной монеты и солили по особому рецепту… С тех пор и зовут рыжик царским грибом!

– А моя мама замечательно делает вареники с вишней или с творогом… – сказал Кравец.

– А моя – печёт блины обалденно вкусные. Особенно когда прямо со сковородки. В масло растопленное их макаешь… Одна сторона у блина гладкая, другая шершавая – «мать и мачеха» называются. Мама всегда говорила, что надо с «мачехиной» стороны блин маслом мазать, а мне нравилось, наоборот, с «материнской». Ешь такой блин, а он во рту тает…

– Ну-ну, и я там был, мёд-пиво пил! По усам текло, а в рот не попало. Ел, не ел, а за столом сидел. Хватит сказки рассказывать! И без того жрать охота… – прервал аппетитные воспоминания Шалов.

Эту игру «в еду» у них во взводе придумали на первом курсе, когда только поступили в училище и ещё не забыли вкус домашней пищи. Непросто было вчерашним школьникам привыкнуть к курсантскому пайку, с его прогорклым комбижиром, вечным недовесом, трижды прокипяченным чаем и так далее, и тому подобное. Ко всему прочему именно на первом курсе их много гоняли по физподготовке, нагружали нарядами. Тогда стихийно и родилось коллективное «бессознательное» – ностальгия о вкусной и здоровой пище. Как будто этим можно заглушить непреходящее чувство тоски по родительским разносолам. Кравцу, например, ещё сильнее хотелось есть после разговора о материнских пирожках.

– Я бы сейчас и в наряд по кухне согласился пойти, – сказал Захаров.

– Придумал тоже! Кухня! Забыл, как мы три раза подряд посуду перемывали? – напомнил Мэсел.

– Ну, перемывали… Что с того? Зато тушёнки нахавались от пуза и масла сливочного…

– А мне после вида той горы объедков, что со столов собрали, никакая тушенка в горло не лезла… – пробурчал Кравец.

– Ха-ха! То-то ты потом с «очка» не слезал трое суток! – злорадно хохотнул Мэсел.

– Ты лучше вспомни, как сгущёнки на спор выпил шесть банок и под капельницей лежал!

– Я же говорю, хватит о жратве! – прикрикнул на них Шалов.

– Так мы же – о кухне!

– Ты, Кравец, точно дождёшься! Сказано, больше повторять не буду: о кухне тоже разговоры прекратить!

«Может, Шалов и прав, – подумал Кравец. – О кухонном наряде вспоминать – себя не уважать!» «Кухня» была бичом Божьим для всех первокурсников, особенно брезгливых. При одном упоминании о ней перед мысленным взором Кравца сразу же рисовалась посудомойка – огромное помещение с тремя стоящими друг за другом ваннами, в которых, соответственно, горячая, тёплая и холодная вода. Первая ванна торцом примыкает к окну, за которым находится «параша» – бак с пищевыми отходами – пост самого стойкого и небрезгливого. Он черпаком, а чаще – руками должен выгребать остатки пищи из тарелок в помойный бак и бросать очищенную посуду в первую ванну. В ней – почти кипяток, в который насыпано полведра соды. Бачки, алюминиевые кастрюли и тарелки навалены в ванну грудой. Ещё один курсант деревянной лопатой переворачивает их. Это первый помыв. Следующий посудомойщик должен выхватить из кипятка тарелку или бачок и перекинуть в соседнюю ванну с тёплой водой. В ней таким же макаром, как в первой ванне, два курсанта с лопатами производят второй помыв. Невзирая на то что посуда побывала в содовом растворе, она всё ещё скользкая от жира. Жирные пятна снуют по поверхности воды, как солярка с подбитых субмарин – такой образ пришёл Кравцу после первого наряда. В третьей ванне уже вручную посуда ополаскивается и ставится в сушилку. Потом приходит дежурный по кухне, как правило, курсант старшего курса, и носовым платком проверяет чистоту. После проверки обычно процесс мытья посуды повторяется. Бывает, что перемывать посуду приходится несколько раз. Делать это, в общем-то, нетрудно. Но на это затрачивается время. А его у кухонного наряда в запасе нет. Ведь надо кроме мытья посуды протереть столы в двух залах, где питаются полторы тысячи курсантов, вымыть полы, очистить котлы для варки пищи и начистить две ванны картошки. По этим «картофельным» ваннам и идёт основной зачёт: справился наряд с задачей или нет. Необходимо до утра заполнить ванны очищенной картошкой доверху. По странному стечению обстоятельств ни одна из двух имеющихся в столовой картофелечисток во время нарядов не работала. Однажды, правда, удалось включить один из этих допотопных агрегатов. Так он вместо очистки кожуры стал рубить неочищенную картошку на четыре части. Старший по кухне тут же приказал не заниматься ерундой и чистить картошку вручную.

Дома Кравцу случалось это делать не однажды. Но какая это работа – с пяти-шести картофелин срезать кожуру острым ножом? Мама всегда просила срезать кожуру потоньше и Кравец старался… Когда же перед тобой четыре полных бака картофеля, а в руках тупой столовский нож, то ни о какой тонкой кожуре речи уже нет. Действуешь, как заведённый: взял картофелину левой рукой, поднёс к ней нож и, вращая корнеплод, срезаешь длинную ленту кожуры. Глазки выковыривать некогда. Почистил кое-как и – плюхнул в ванну. Следом новая картофелина, и ещё, и ещё… Через пару часов на указательном пальце правой руки появляется мозоль, ещё через пару – слипаются глаза, руки отказываются повиноваться…

Но у каждого неприятного явления всегда есть какая-нибудь приятная сторона. На кухне это – харч. В наряд шли, чтобы отъесться за месяцы недоедания. Здесь, прав Мэсел, можно было отведать и жареного мяса, и жареной картошки, перепадали и сгущенка, и рыбные консервы. Обычные курсанты ничего этого не видели. В больших варочных котлах трудно было выловить кусок мяса или рыбы. Мясную вырезку воровали поварихи, умело имитируя закладку этих деликатесов в котлы. Сколько ни ловили их у служебного входа наиболее ответственные из дежурных по училищу, а качество пищи не улучшалось. Может, потому, что принципиальных офицеров было немного. Основная масса преподавателей, оказавшись в наряде, не хотела ссориться с поварами, у которых им ещё не однажды обедать. Но курсантский котел скудел ещё и потому, что, глядя на старших, приворовывали сами курсанты. Сначала Кравца коробило, что ему предлагают украденную сгущёнку или сухофрукты, но потом он смирился, приняв условия «игры». Да и есть сильно хотелось…

Но училищные танталовы муки – ничто по сравнению со страданиями нынешними. Самонадеянность Шалова обернулась для караула настоящей катастрофой. Вино, которым в обмен на банки консервов снабдил их Валера, утоляло жажду, но не голод. А он наступил, когда эшелон загнали в какой-то тупик за Волгоградом и по непонятным причинам продержали двое суток. Тогда караул и перешёл на «блокадную норму» – двести граммов хлеба в день.

Когда и этот паёк закончился, разговоры о еде Шалов запретил.

Первым зароптал всегда лояльный к начкару Мэсел:

– Товарищ сержант, мы так не договаривались! Кушать хотца… Надо бы подкупить где-то жратвы…

– Масленников, ты забыл, что написано в уставе про тяготы и лишения воинской службы? – отозвался Шалов. – Потерпи, скоро приедем в Капустин Яр, там и затоваримся.

Но Мэсел не угомонился:

– Если бы ехали, потерпел бы, а то стоим, и неизвестно, когда нас отправят. Разрешите, я схожу на разведку, узнаю, где можно пожрать достать?

– Хватит, уже находились. Не отпускайте его, товарищ сержант, а то отстанет, как вы в Юдино. – Кравец даже не пытался скрыть недовольство.

Шалов отреагировал зло:

– Это кто такой самый умный? Ты, Кравец? Вот и сходи на разведку. Не сидеть же нам голодом, в самом деле.

– Никуда я не пойду! – возмутился Кравец очередной несправедливости.

– Что? Бунт на корабле?

– Я сказал, не пойду! Не собираюсь отставать от поезда!

– Ай донт гив э дэмн! – процедил Шалов. – Мне наплевать на твоё желание или нежелание. Я вам приказываю, товарищ курсант, – перешёл он на «вы», – при свидетелях приказываю пойти и добыть пропитание для личного состава караула! В случае неповиновения сами знаете, товарищ Кравец, что с вами будет…

– Сходи, Саня, – примирительно предложил Захаров. – Не нагнетай обстановку!

Кравец сердито зыркнул на него и повернулся к Шалову:

– Не надо из меня вечно крайнего делать, товарищ сержант. Я никуда не пойду. А если вы хотите меня запугать, ничего у вас не выйдет. На ваш рапорт я отвечу своим. Ещё поглядим, кому поверят… – отчеканил он, дивясь своей смелости. Может, голод виноват в пробуждении собственного достоинства? Или чувство правоты придало ему силы?

Шалов подскочил, словно ужаленный, и, совсем как ротный, завизжал:

– Да я тебя под суд отдам! За неповиновение!

Кравец сжал кулаки и ринулся на него. Шалов отпрянул. Захаров и Мэсел схватили Кравца за руки. Он стал вырываться. Неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы состав не начал движение.

4

У всякой дороги есть начало и есть конец. Но конец одной дороги – это, как правило, начало другой.

Двенадцатого ноября, через сутки дороги по бесснежной, но продуваемой стылыми ветрами степи они добрались до конечного пункта. Здесь теплушки отцепили от состава, идущего дальше, в сторону Астрахани, и загнали в тупик.

Шалов ушёл искать представителей грузополучателя – войсковой части с пятизначным номером, приказав голодным подчинённым упаковывать вещи. А что там упаковывать? Как говорят, голому собраться – только подпоясаться. Они мигом сложили в вещмешки свои пожитки, приторочили полушубки. Впервые после отъезда из училища надели шинели и стали ждать, озирая окрестности. Как-то не верилось, что всё закончилось. Закончилось очень уж обыденно. Без духового оркестра, без встречающих с цветами…

Кравец хотя уже и знал, что в армии почти всегда бывает так: выполнил служивый задачу – и о нём тут же забыли, хотя и не ждал, что на конечной станции кто-то выстроит военных музыкантов и грянет встречный марш, но где-то в глубине души чувствовал себя не то чтобы разочарованным, а опустошенным. Не так-то просто проститься с надеждой, что в карауле должно произойти нечто особенное, такое, что запомнится на всю жизнь.

Но и в дороге ничего такого не случилось, и станция Капустин Яр тоже не представляла собой ничего примечательного. Обычный «буранный полустанок», если выражаться словами писателя Чингиза Айтматова, прочитать книги которого им советовала преподавательница по литературе. Кравец прочитал, хотя на экзамене вопросов по Айтматову нет. Понравилось. Теперь он разглядывал местный пейзаж и мысленно сравнивал его с айтматовским. Такие же неказистые деревянные строения в глухой и ветряной степи. Сухой ковыль, перекати-поле, мечущееся туда-сюда в нескольких шагах от насыпи и группа искривлённых деревьев подле маленького вокзала, колеблемых ветром. Всё только усиливало ощущение какого-то вселенского сквозняка.

В настоящей степи Кравец оказался впервые. На Южном Урале есть лесостепи, но нет такого простора – берёзовые колки то там, то тут мелькают среди распаханных колхозных полей, делая пейзаж не таким унылым. А здесь – дикая, необозримая, голая равнина. Кравец, конечно, слышал, что Капустин Яр – это ракетный полигон и место, где ежегодно проводятся учения разных родов войск. Но где здесь можно спрятать ракеты, где казармы обслуживающего персонала, где военные городки? Ничего не видно.

Шалов вернулся через час с двумя офицерами: капитаном и лейтенантом. Они долго и придирчиво проверяли сопроводительные документы, сохранность сургучных печатей на теплушках и ящиках, сверяли номера вагонов. Потом лейтенант куда-то ушёл и вернулся с несколькими вооружёнными солдатами, на петлицах которых были перекрещённые пушки. Солдаты взяли груз под охрану.

– Следуйте за мной, – приказал курсантам капитан.

– Лэтс гоу! Пошли! – продублировал команду Шалов.

– Куда мы? – полюбопытствовал Захаров.

– Не задавайте лишних вопросов, товарищ курсант, – одёрнул его Шалов, но не удержался, похвастался: – Я договорился, мы заночуем в части. Там нас накормят. Ду ю андестенд?

– Ура! Жратва будет! – развеселился Юрка и толкнул локтем Кравца. – Слышал, Сань, сейчас похаваем!

У станционного домика их ждал запылённый армейский «Урал». Они забрались в кузов, капитан сел в кабину. Через полчаса езды по накатанной степной дороге въехали в широкую ложбину и остановились перед КПП войсковой части.

– Выгружайся! Становись!

Построились в одну шеренгу. Капитан сказал, что заночуют они в клубе, так как других свободных мест нет. Матрасы им сейчас принесут, а без постельного белья придётся обойтись.

Курсанты переглянулись.

– А как насчёт ужина, товарищ капитан?

– Ужин в восемнадцать часов. Столовая вон там. – Он показал на одноэтажное здание в конце аллеи пирамидальных тополей и обратился к Шалову: – Товарищ сержант, пойдёмте в штаб, оформим документы.

Пока ждали Шалова, успели оглядеть часть военного городка возле клуба. Бросились в глаза чистые тротуары, побелённые бордюры, плакаты: «Ракетчик! Помни: ты – надёжный щит нашей Родины!» Кравец представил ракетчика в роли «щита» и усмехнулся: как-то не по-русски написано. Этак и про авиатора можно сказать: «Ты – небо СССР!», а про подводника: «Ты – пучина нашей страны!» Он придумал ещё несколько подобных транспарантов, но настроение не улучшилось. Так сильно сосало под ложечкой, да и на душе после ссоры с Шаловым кошки скребли. Припомнит ему сержант эту стычку, отомстит… Вид степного гарнизона тоже не радовал: неужели в такой глуши придётся ему служить после училища! Куда пойти в свободное время? Разве что в клуб, на танцы. Но с кем здесь танцевать? Со стулом? Кравец так учился когда-то вальсировать. Из-за Ирины. Она ходила в танцевальный кружок и слыла самой лучшей танцовщицей на школьных вечерах. Он попробовал записаться в тот же кружок, но преподаватель, оценив его способности, отказала.

– Вам, молодой человек, надо учиться танцевать со стулом, – по балетному прямо держа спину, посоветовала она. – Запомните движения. Правая нога идёт всегда вперёд, левая – назад. И по кругу. Главное, не сбиться с ритма: раз-два-три, раз-два-три…

Он сначала обиделся, а потом внял совету. Через пару месяцев упорного кружения по комнате с деревянным «партнером» стало что-то получаться. Снова пришёл в кружок. На этот раз его приняли. Правда, в партнерши ему досталась не Ирина, а девочка на два года младше. А с Ириной, как ни обидно, осмелился он потанцевать только однажды. Но ничего этот танец в их отношениях не переменил. Точнее, в отношении Ирины к Кравцу. Да и кто сказал, что один танец может что-то изменить? Это только в романах так пишут, а в жизни всё иначе…

Кравец опять ощутил чувство неудовлетворенности оттого, что в карауле всё закончилось так буднично: пост сдал – пост принял! Ни восторга в душе, ни благодарности от командования…

Он поделился своими мыслями с Захаровым.

– А ты чего хотел? – удивился Юрка. – Чтобы на нас настоящие бандиты напали? Или чтобы крушение поезда произошло? Радуйся, что всё обошлось…

– Ага, обошлось! А рапорт сызранского коменданта?

– Вот-вот, а я чё говорю! Вспомни Бабу Катю: «Таварищи курсанты, караул закончен, кагда автаматы сданы в ружкомнату!» Нам ещё назад ехать. Знаешь, сколько чего может случиться…

При напоминании о ротном Кравец поморщился:

– Мне и так кошмары снятся, а ты о Бабе Кате…

– Это я к слову. Если честно, Сань, я уже по училищу соскучился.

– Скажи лучше, по нашей «тошниловке». Кстати, вон и Шалов шкандыбает. Щас хавать пойдём…

Необычайно вкусным показался ужин в солдатской столовой. Хотя солдатский паёк и поскромнее, чем у курсантов, но, наверное, здесь «нормы закладки в котел» не нарушают. Кравец мигом смёл перловую кашу (с добавкой), и обыкновенный жареный минтай показался ему деликатесом.

Спали на матрасах, расстеленных прямо на сцене клуба. Сытые – уснули быстро. Утром, позавтракав в гостеприимной части и выпросив у заведующего столовой, оказавшегося родом из Кургана, несколько буханок хлеба на обратную дорогу, на дежурной машине поехали на станцию. Шалов, подобревший после ночлега, изложил план дальнейших действий:

– Поезда здесь останавливаются редко. Поэтому до Волгограда поедем на электричке. Там, если будет время, проведём экскурсию по городу. Масленников обещал нам всё рассказать и показать.

– Он-то откуда Волгоград знает? – удивился Кравец. – Он же москвич…

– А вот знаю, – самодовольно оскалился Мэсел. – Жил я там до пятнадцати лет, пока отца в Москву, в министерство, не перевели…

– Летс гоу эт зэт! Пусть будет так! – резюмировал Шалов. – А дальше видно будет. Давайте посмотрим, что у нас с финансами.

Они вывернули карманы. На круг получилось семь рублей тридцать две копейки.

– Негусто, – почесал за ухом сержант. – Уэл! Хорошо! Билеты нам покупать не надо. Возьмём по проездным документам. А эти деньги будем экономить…

– Как сухпаёк? – съехидничал Кравец.

– Гоу изи! – предупредил Шалов. – Осторожней!

– Хватит вам ссориться, ребята! – попросил Захаров. – Домой же едем!

В электричке больше всех говорил Мэсел. В предвкушении встречи с городом детства, он был необычно красноречив.

– Волгоград самый протяжённый город в СССР! – хвастался он, как будто это была его личная заслуга.

– Неужели больше Москвы? – вытаращился Захаров.

– Не больше, а протяжённей. Город-то построен вдоль Волги. От ГРЭС до Заканалья – вы даже представить себе не можете – восемьдесят километров! Чтобы весь город проехать, надо трижды сделать пересадки с троллейбуса на троллейбус и ещё на один. Я только однажды так прокатился, от кольца и до кольца, и мне хватило. Больше никуда из центра не выезжал. Жили мы недалеко от вокзала, на улице Рабоче-крестьянской. Когда приедем – покажу. Там же поблизости и наши волгоградские достопримечательности: Мамаев курган, дом Павлова… Вы знаете, что Родину-мать скульптор Вучетич делал, а её лицо со своей жены копировал?

– Не копировал, а лепил, – поправил Кравец.

– Ну, конечно, ты у нас – отличник, – даже не обиделся Масленников. – А мужика с гранатой, ну, который на подступах к кургану, он вылепил со знаменитого маршала Чуйкова. Отец мне рассказывал, что Чуйков и Вучетич вроде бы были дружбаны, ну, как ты, Кравец, и как Захаров.

– Представляешь, Саня, – подхватил Юрка. – Я бы тебя вылепил. Здорового и мускулистого, как Аполлон Бельведерский…

– Стоит скульптура в лучах заката, а вместо х… торчит лопата! Хи-хи-с! – прыснул Мэсел.

– Поаккуратней с выраженьями, – предупредил Шалов. – Люди кругом! Ты, Масленников, рассказывай лучше про город…

– Я и рассказываю, товарищ сержант. Вообще, с этим курганом и со скульптурой много чего необычного произошло. Когда Родину-мать установили, вдруг над городом начал раздаваться какой-то страшный вой. Фронтовики говорили, что так немецкие пикирующие бомбардировщики выли. Представляете, днём всё тихо, а ночью воет. – Мэсел сделал многозначительную паузу. – Слухи поползли, что здешняя земля эту скульптуру отторгает. А потом разобрались, оказалось, что на мече у Родины-матери оторвалась стальная пластина и ветер, попадая внутрь меча, устраивал такой концерт. Аэродинамическая труба, одним словом… Тут же вызывали специальную монтажную бригаду, и на высоте почти сто метров этот лист приварили.

– И что?

– Да ничего. Стоит теперь, как миленькая, и больше ни звука. А ещё с Мамаева кургана открывается такая картина, что дух захватывает… Жаль, что вы её не увидите…

– Почему не увидим?

– Поздновато едем. Вот если бы в августе, то смогли бы увидеть кровавую степь.

– Как это, кровавую? – У Кравца после рассказа о воющей Родине-матери по спине поползли мурашки. – Кровь, что ли, выступает из земли?

Мэсел скептически посмотрел на него:

– Скажешь тоже, кровь! Тут никакой мистики. Просто на левобережье огромные плантации помидоров. Когда поспевают, становятся ярко-красными, тяжеленными. Кусты сгибают до самой земли. Поэтому, если смотришь на них издали, полное впечатление, что степь залита кровью…

– Что-что, а земля под Волгоградом кровью на самом деле вся пропитана, – согласился Шалов и неожиданно разоткровенничался: – Мой дед здесь воевал, как раз в армии Чуйкова. Был военным корреспондентом. Рассказывал, что его блиндаж был врыт в берег, как ласточкино гнездо, всего в двадцати шагах от немцев. Можно было слышать, как над головой фашисты переговариваются. Представляете, дед под носом у немцев всю Сталинградскую битву провёл. Ночью ползком выбирался в подразделения, беседовал с бойцами, возвращался назад и писал про их подвиги во фронтовую газету. Это он первый рассказал про знаменитого снайпера Зайцева, которому после дедовой статьи Героя дали.

«Надо же, у такого хорошего деда такой позорный внук, – подумал Кравец и сам себя одёрнул: – А может, зря я так про Шалова? Что нам делить? Мы оба – советские люди, оба станем политработниками, будем пропагандировать одни и те же идеи. Да и прошлое у нас одно и то же. И у меня дед – участник войны. Правда, был он в трудармии, так как поначалу раскулаченных на фронт не брали. А когда вышло разрешение, уже по годам не подошёл…» Кравцу захотелось сказать, что на самом деле фронтовики, их отцы и деды, это – самая главная гордость страны: они такого врага свалили… Но почему-то постеснялся.

Разговор в тему продолжил Захаров:

– А у меня дед по отцу был в разведке. Командовал ротой. На своём горбу больше тридцати фрицев из немецкого тыла приволок. У него к сорок четвертому разве что Звезды Героя не было, а весь остальной набор орденов – в наличии. Если расскажу одну историю про него, вы точно не поверите! Но дед мой, хоть и был коммунистом, всегда крестился, вспоминая её…

«Как у Славы Капээсэс, – вспомнил Кравец рассказ ротного мастера на все руки. – Отец – коммунист, а в Торума верит!»

– Ну не тяни, рассказывай, – попросил он.

– Так вот, в сентябре сорок четвертого, – начал Захаров, – дед вместе с группой разведчиков направился в тыл к немцам. Было это в Западной Белоруссии. Уже перелом в войне наступил. И наши почувствовали, что побеждают. Подрасслабились немного. В общем, пошли в поиск, не сдавая орденов и медалей, как положено. Просто напялили поверх гимнастерок маскхалаты, и – айда. Идут по лесу – грудь нараспашку, орденами поблескивают, автоматы на шее болтаются. Вышли на одну поляну и столкнулись лицом к лицу с такой же разведгруппой, только немецкой. У немцев шмайсеры сбоку – наизготовку. Дед шёл впереди, запоздало всполошился, потянулся к оружию, а немецкий командир вдруг поднимает руку и на чистом русском говорит: «Кавалеры в кавалеров не стреляют». Дед понял, что немец увидел его ордена, и тоже рассмотрел, что у фрица под воротом френча Железный крест с дубовыми листьями. Их, немецкая, высшая награда… Дед не знал, что делать: первыми выстрелить наши не успеют, да и стрельба всех в округе всполошит. Они-то уже за линией фронта где-то… Пока он размышлял, немец подал своим знак, и те быстро прошли мимо наших и скрылись в зарослях.

Шалов запротестовал:

– Чтобы фашист да проявил благородство… Придумаешь тоже: «Кавалеры в кавалеров не стреляют…» – передразнил он. – Итс импотенс! Это невозможно!

– Что же, по-вашему, товарищ сержант, мой дед врёт?

– Почему сразу – врёт? Может, просто чуток приукрашивает. У фронтовиков такое случается.

– Не будет мой дед приукрашивать. – Захаров обиженно умолк.

«История на самом деле необычная, – подумал Кравец. – Хотя вся жизнь и состоит из таких историй. Ведь расскажи я потом кому-нибудь про наш выездной караул, скажут: быть такого не может, придумываешь! Тем не менее всё это было».

5

В четырнадцатый вагон поезда Москва – Иркутск сели поздней ночью. Этому предшествовало два долгих дня.

Один день провели в Волгограде. Мэсел сдержал слово и устроил им экскурсию по городу. На Мамаевом кургане Кравец в списках погибших, к своему удивлению, нашёл пятерых однофамильцев…

Второй день был поделён на две неравных части. Сначала с двумя пересадками добирались до Сызрани. Потом толкались на вокзале, пытаясь купить билеты на проходящий поезд до Кургана. Купив, пристроили багаж в камере хранения и шатались по городу – в поисках каких-то давних знакомых Шалова.

Никаких знакомых так и не нашли, зато посмотрели Сызрань. Она показалась Кравцу похожей на бесконечно длинную деревню, на улицах которой им встретилось, однако, много красивых девушек. «Не город, а ярмарка невест». Впрочем, ни с одной из них познакомиться не удалось. Шалов всё время подгонял вперёд. Ко всему прочему у них закончились деньги, иссякли хлебные припасы, и снова наступил голод.

– А ты говорил, отожрёмся в карауле… Печень трески, деликатесы… – припомнил Захарову его слова Кравец. – Какая тут, на хрен, печень? Сейчас бы кашки училищной! Даже дробь шестнадцать за милую душу пошла бы…

– Кто же знал, что всё так получится, – не понятно за что оправдывался Захаров.

Когда вернулись на вокзал, он предложил:

– Давайте сядем в подземном переходе, положим шапки на пол и «на зубах» будем песни играть, как беспризорники в «Республике ШКИД»: «У кошки четыре ноги, а позади у неё длинный хвост…»

– Ага, чтобы нас тут же патруль заграбастал! – скривился Мэсел. – Уж лучше пусть Кравец изобразит инвалида, ногу под себя спрячет и станет просить: «Подайте раненому защитнику Отечества! Подайте ветерану всех войн!»

– Скажи ещё, участнику Куликовской битвы! – возмутился Кравец. – Вы что – сговорились? Нашли козла отпущения? Садись сам и попрошайничай!

– Итс ноу гоу! Это не пойдёт! – прекратил назревающую ссору Шалов. – Не хватает нам ещё на обратном пути влипнуть в какое-то дерьмо.

– Так ведь кушать охота, товарищ сержант, – привычно состроил слезливую мину Захаров.

– Всем охота. Терпи!

«Терпеть» до прибытия поезда оставалось ещё часа четыре. Но самое печальное, что и поезд не сулил спасения от голода. Чтобы время пошло быстрее, Кравец стал вспоминать все известные ему высказывания великих по поводу терпения. Первое, что на ум пришло, слова писателя Николая Островского: «Умей жить и тогда, когда жизнь становится невыносимой».

К Островскому в доме у Кравца было особое отношение. Дело в том, что Нина Ивановна в пору, когда была девочкой и лежала в тобольской больнице, переписывалась с матерью писателя. Как реликвию, хранила она несколько ответных писем Ольги Осиповны и первое издание книги «Рождённые бурей». Ещё подростком, по совету матери, Кравец прочитал всё, что смог найти о писателе-коммунисте, о его героической судьбе. Он заучил наизусть многие из высказываний Островского. Например, такое: «Надо жить так, чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, умирая, мог сказать, что все силы, всю жизнь свою отдал делу освобождения человечества».

Сам Кравец умирать пока не собирался, потому и вспомнил слова одного древнего философа, кажется, Сенеки: «Переноси с достоинством то, что изменить не можешь». Ещё пришлись ко двору слова английского ученого Леббока: «Большие несчастья не бывают продолжительными, а малые не стоят внимания». Это последнее высказывание так ему понравилось, что он долго смаковал каждое слово. «Действительно, что такое голод? Чистая физиология. Человек без пищи может сорок дней прожить. Значит, до училища как-нибудь дотянем! А там, там…»

Но не зря утверждал Суворов, что долгий привал служивых балует. Об училище сейчас Кравцу думать не хотелось. Напротив, гуляния по Сызрани и лицезрение местных красавиц настроили его сугубо на лирический лад. Он размечтался о любви. Почему-то в последнее время всё чаще думалось об этом. Как в том анекдоте про лейтенанта, которому лектор показывает кирпич и спрашивает: «Что это напоминает?», а лейтенант в ответ: «Девушку». «Как это?» – изумляется лектор. «А я, товарищ пропагандист, на что ни смотрю, всё об этом думаю!»

Так и Кравец, что бы он ни делал, где бы ни находился, а любовные грёзы всё не выходили у него из головы. Особенно в такие вот минуты, когда заняться нечем. «И правда, о чём ещё думать человеку в восемнадцать лет?»

Кравец представил, как окончит училище и приедет в родной город лейтенантом. Новая парадная форма синего цвета, золотые погоны, белая рубашка, фуражка с голубым околышем. Пройдёт он мимо окон Ирины. Она посмотрит на него с третьего этажа и поймёт, что любит. Любит его одного. Что будет потом, он даже в мечтах представлял смутно. Наверное, какое-то неземное блаженство. Почему оно должно быть именно с Ириной? Потому, что она так недоступна. Осуществление самой неисполнимой из надежд, наверное, и есть счастье. Кравец был убеждён в этом, как говорится, на все сто, ещё не зная, что через несколько часов будет думать совсем иначе.

Поезд прибыл без опозданий, но со своим багажом, как ни старались, к вагону они добрались, когда возле него уже собралась толпа пассажиров. Вагон был плацкартным, а так как в графе «место» у всех значилось: «Указывает проводник», началась давка. Каждый пассажир торопился поскорее забраться в вагон и занять полку поудобней. «Совсем как в Гражданскую, – оценил обстановку Кравец. – Не хватает только беспризорников, о которых вспоминал Юрка. Облепили бы они крыши вагонов, словно воробьи… Кондуктора гоняли бы их, а мешочники влезали бы прямо в окна…»

– Подождём, когда все рассядутся, – распорядился Шалов. – Без нас всё равно не уедут. Раз есть билеты, без места не останемся…

Им достались четыре верхних боковых полки в разных отсеках. Пришлось потревожить одного из пассажиров, чтобы спрятать в ящик под нижним сиденьем оружие и боеприпасы. Вещмешки растолкали на третьи полки. Постельное бельё не брали (по понятной причине), а матрасы без простыней не разрешила расстелить заспанная и недовольная проводница. Устроились на голых полках, свернув вместо подушек полушубки и укрывшись шинелями.

Кравцу достался отсек перед дверью в туалет. Он долго ворочался на узком и жёстком ложе. Вдруг взгляд его упал на нижнюю полку. Там, свернувшись калачиком, лежала девушка. В вагоне было полутемно, но блики от фонарей падали ей на лицо. Она пыталась заслониться от света, но рука то и дело соскальзывала вниз. Девушка показалась Кравцу очень красивой. Высокий лоб, чуточку курносый нос, толстая коса на подушке.

Неожиданно резко дернулся состав. Девушка приоткрыла глаза и снова закрыла их. Просыпаться ей явно не хотелось. Но Кравец так пристально глядел на неё, что она это почувствовала. Посмотрела на часы, провела ладошкой по волосам. Затем глянула наверх. Их глаза встретились.

Глава восьмая

1

Первую мотострелковую роту, усиленную танковым взводом, боевики зажали среди металлических гаражей на окраине Грозного.

Смолин, подгоняемый приказами командующего группировкой, спешащего отправить победную реляцию к новогоднему банкету в Кремле, двинул роту в мятежную столицу без артподготовки и надлежащего прикрытия. Всё это было вопреки его командирскому опыту и положениям боевых уставов. Но с возражениями Смолина не посчитались.

«Чехи», как сразу окрестили боевиков уральцы, действовали тактически грамотно и умело, по «афганской схеме». Пропустили колонну в глубь гаражного массива. Затем одновременно подожгли головной танк и замыкающий БТР, с двух сторон закупорив ловушку. Их гранатометчики и противотанковые орудия с заранее пристрелянных позиций стали методично жечь одну боевую машину за другой.

Факелы горящей техники, разрывы боекомплектов, беспорядочная ответная стрельба тех, кто ещё оставался в живых – всё это Смолин и Кравец видели в бинокли с наблюдательного пункта полка, не имея никакой возможности помочь своим подчинённым. Бессмысленно было лупить из пушек по такой мешанине: своих больше положишь. Столь же бесполезно вводить подкрепление: среди гаражей не развернуться в боевой порядок. Оставалось смотреть, беситься и ждать.

Радио, по которому Смолин пытался связаться со старшим разведотряда – Морозовым, молчало. Потом заговорило по-чеченски. Понятно было только: «Аллах акбар!»

Смолин матерился жутко и витиевато, поминая боевиков и тех, кто отдал ему приказ о наступлении, не позволив отработать вопросы взаимодействия с соседними частями, организовать огневую поддержку и связь. В сложившейся обстановке его бранные слова не казались неуместными и грязными.

Кравец, не отрывавшийся от бинокля, увидел, что один из танков, находившихся в конце колонны, протаранил горящий БТР, очищая дорогу для отступления, и тут же оказался подожжён гранатомётным выстрелом. Но благодаря самоотверженным танкистам нескольким БМП удалось вырваться из огненного кольца.

Когда они подкатили к КНП, лейтенант, заместитель командира роты, пропахший порохом и гарью, с лихорадочно блестящими глазами доложил Смолину о потерях:

– Девять БМП, три танка, товарищ полковник… Сам видел, как сожгли машины командиров первого, второго взводов, а командир танкового взвода подставился, чтобы дать нам отойти.

– Что с Морозовым? Где ротный?

– Ротный, скорей всего, погиб… Его бээмпэшка наскочила на фугас в самом начале. Башню подкинуло метров на пять…

– Вот что, лейтенант, и все остальные. – Смолин обвёл тяжёлым взглядом подчинённых. – Зарубите себе на носу: я не поверю в смерть ни одного из моих людей, пока тела не будут найдены и опознаны. Начштаба…

– Я, товарищ полковник, – глухо отозвался Долгов.

– Приказ по полку. Немедленно взять у каждого солдата и офицера данные и приметы! Каждому завести патрон с запиской, где ФИО, адрес и так далее… Раньше-то почему не догадались, ёкарный бабай?

«А сам-то что не подсказал?» – едва не вырвалось у Кравца.

Наверное, нечто похожее подумал и Долгов, но только козырнул:

– Будет сделано, товарищ полковник.

Смолин снова приложил к глазам бинокль. Перестрелка уже закончилась. Вокруг догорающей техники толпились какие-то люди.

Смолин, не прекращая наблюдения, приказал:

– Долгов, ну-ка, свяжись с артиллеристами. Пусть врежут по гаражам.

– А если кто-то из наших уцелел?.. – заикнулся Кравец.

Смолин опустил бинокль, зыркнул в него острым, как штык, взглядом:

– Тем, кто там, комиссар, только этим и поможем. По Афгану знаю, что «духи» с пленными делают…

После получасовой артиллерийской подготовки мотострелки Смолина вошли в гаражный массив. Поле недавнего боя, вспаханное снарядами, представляло жуткое зрелище: искорёженная техника, исковерканные гаражи. И среди этого «металлолома» – обгоревшие человеческие останки: свои и чужие.

Разведчики приволокли и положили перед командиром тела пятерых боевиков. Все – бородатые, в камуфляже российского производства.

– Смотри, комиссар, экспериментальная форма, – хмуро сказал Смолин. – До войск ещё не дошла, а у них – в наличии…

– Частные поставщики работают лучше, чем оборонный заказ…

– Что с трупами «чехов» делать, товарищ полковник? – спросил командир разведчиков. – Хоронить?

– Погоди. Ещё своих не всех нашли. Так что эти могут пригодиться.

…В течение следующих трёх дней подразделения Смолина прорывались к железнодорожному вокзалу, где вела бой в окружении Майкопская бригада.

Вообще-то прорывом в тактическом смысле, эти боевые действия назвать было нельзя. Новую боевую задачу полку в штабе группировки сформулировали как сопровождение колонн с боеприпасами.

– Что это за война? Разве это задача для мотострелкового полка? – всё больше свирепел Смолин. – Ни артиллерию, ни маневр тут не используешь. Наши танки и бээмпэ – здесь только мишени для «чехов».

Так оно и было. Вражеские гранатометчики появлялись самым неожиданным образом. Из канализационных колодцев и подвалов, из чердачных окон, они быстро наносили меткие удары и снова исчезали, оставаясь практически всегда безнаказанными.

Но задача полку была поставлена. Её надо было выполнять. И мотострелки Смолина делали это, на ходу осваивая тактику действий в городских кварталах, изобретая новые формы боевого построения, неся новые невозвратные потери.

Ежедневно, возвращаясь из рейдов в центр города и не досчитываясь людей и техники, Смолин старел прямо на глазах. Но своего приказа о поиске тех, кто погиб в первом бою, не отменял. Разведчики, рискуя попасть в засаду боевиков, продолжали прочесывать окрестности злополучных гаражей, верней, того, что от них осталось. Но восемь тел, в том числе и тело старшего лейтенанта Морозова, так и не нашли.

Кравец поймал себя на мысли, что поговорка: «Живой не без места, а мёртвый не без могилы» для Чечни не подходит. Здесь и живые неприкаянны, и мёртвые никак не найдут упокоения.

И всё-таки предположение Смолина, что тела боевиков могут пригодиться, оказалось верным. В ночь с третьего на четвертое января на связь со штабом полка вышел неизвестный полевой командир. Он предложил встретиться для переговоров об обмене погибшими. Этот «чех», назвавшийся Сайпи, был хорошо информирован: назвал номер полка, фамилию командира. Он высказал также пожелание, чтобы со стороны «федералов» переговоры вёл заместитель командира полка по воспитательной работе подполковник Кравец.

– Откуда такая осведомлённость? – удивился Кравец.

– Наверное, оттуда же, откуда новую форму получил и оружие. Чему ты удивляешься, комиссар? Сегодня в России, ёкарный бабай, всё можно купить и всё продать!

– Всё, но не всех, – поправил Кравец.

Смолин устало согласился:

– Таких, как мы, комиссар, никто и не покупает. Честь нынче не в цене… Хотя и среди нашего брата офицера наверняка есть сволочи продажные. Но не о них речь. Давай лучше о переговорах подумаем…

– А что тут думать, идти надо, – ответил Кравец, внутренне содрогнувшись и прилагая усилия, чтобы не показать этого. – Конечно, пойду, Серёга, а там – будь что будет.

– Не хочу тобой рисковать…

– Мной или кем-то другим… Рисковать всё равно придётся!

– Ладно, утро вечера мудренее. Завтра этот Сайпи снова выйдет на связь. Поговорю с ним, тогда и решение примем. А теперь спи, комиссар. Спокойной ночи тебе не желаю – всё равно не поверишь…

– Эх, нам бы только ночь простоять да день продержаться, а там Красная Армия подоспеет…

– Была бы Красная Армия, не сидели бы мы сейчас в такой заднице…

Они улеглись на плащ-палатке, расстеленной прямо на полу подвала полуразрушенной школы, куда несколько часов назад перебрался командный пункт полка.

Рядом непрерывно трещала радиостанция. Непроглядную зимнюю тьму прорезали всполохи трассеров. Где-то в центре, у площади Минутка, зло ухали пушки. Там продолжался штурм президентского дворца.

2

Сайпи вышел на связь ранним утром.

– Мы согласны встретиться, – сухо сказал Смолин. – Вы гарантируете безопасность парламентеру?

Сайпи сдержанно хохотнул:

– Не бойся, полковник. Чеченцы умеют держать слово. Ничего с твоим переговорщиком не случится. Но повторяю ещё раз, это должен быть твой заместитель – подполковник Кравец.

– Почему именно он?

– Не будем терять время на объяснения, полковник. Это моё условие. Не хочешь – не надо!

Смолин сделал паузу, потом спросил:

– Где и когда состоится встреча?

– В двух кварталах от места вашего расположения, – продемонстрировал отличное знание обстановки Сайпи, – пятиэтажный дом с красными подъездами. В пятнадцать ноль-ноль у второго подъезда Кравца встретят мои люди. Он должен быть один и без оружия. Конец связи.

Смолин отложил наушники и пристально посмотрел на Кравца:

– Нет у тебя никаких гарантий, комиссар. «Духам» обмануть неверного, как пропуск в Эдем получить… Может, не пойдёшь? Какого хрена этот ёкарный бабай именно тебя затребовал?

Кравец, у которого и так кошки на душе скребли, ответил сдержанно:

– Уже всё решили, командир.

– Добро. Василий, – повернулся Смолин к Долгову, – распорядись, чтобы разведчики проводили комиссара до точки и подстраховали по возможности. Скажи, что это не приказ, а моя личная просьба.

По вызову прибыл командир разведроты капитан Смирнов. Он пообещал:

– Подстрахуем, товарищ полковник, – а Кравцу даже подмигнул заговорщицки. – По-генеральски доставим вас, Александр Викторович, с комфортом. Мои гвардейцы, кстати, персональный автомобиль для вас раздобыли.

Во дворе школы урчал «Москвич-412». Автомобиль был старый, без дверей, но движок работал ровно, точно москвичок только вчера сошёл с конвейера. За рулём сидел сержант-разведчик.

– Откуда дровишки? – поинтересовался у ротного Кравец.

– Из лесу, вестимо… – в тон ему отозвался Смирнов и пояснил: – Нашли неподалёку. Видим, стоит драбадан бесхозный. Подумали, может, заминировали «чехи». Ну, типа ловушки. Проверили – нормалёк! Ну, мы и прихватизировали технику по методу господина Чубайса. Правда, ключа зажигания не было, пришлось проводку замыкать. А так машина – зверь. И цвет для переговоров подходящий – когда-то был белым…

– Ты думаешь, эти уроды различают, где белое, где чёрное? У них зенки кровью залиты… – Смолин вышел проводить Кравца. – Лучше пусть твои архаровцы на палку тряпку белую привяжут…

– Изладим, товарищ полковник.

Смолин и Кравец обнялись.

– Ты, комиссар, смотри возвращайся. Ты мне живым нужен.

– Постараюсь, командир.

Вместе с тремя разведчиками он выехал со двора школы. В окно «москвича» высунули палку с белой тряпицей. Двигались медленно. Улица, по которой ехали, имела недобрую славу. Она, как «чёрная дыра», ежедневно втягивала в себя боевую технику и не выпускала обратно. Половина БМП второй роты здесь была сожжена гранатометчиками. Ещё несколько машин техроты подорвалось на минах и фугасах.

Кравец озирался по сторонам. Он впервые видел город не через триплекс БМП. Зрелище было удручающим. Во всех домах выбиты стекла, стены посечены осколками и пулями. То там, то тут зияют огромные пробоины от прямых попаданий снарядов. Чёрный пепел смешанный с грязью покрывает выщербленный гусеницами и разрывами асфальт. И гробовая тишина вокруг. Когда руины вот так молчат, это ещё страшнее, чем когда они стреляют.

Хотя и казалось, что вокруг ни души, Кравца не покидало ощущение, что за ними следят, что они у кого-то на мушке. Ощущение это было таким же назойливым, как кошмары о войне, которые мучили его в военном училище. В этих снах он всегда оказывался на фронте и всегда – один. Его окружали враги. Они были все на одно лицо, в фашистских касках, со шмайсерами. У него тоже был автомат. Но оружие во сне всегда оказывалось неисправным. Или не стреляло вовсе, или стреляло, но пули, как в замедленной киносъёмке, вылетали из ствола и тут же зарывались в землю. А враги всё приближались! Он понимал, что сейчас его схватят, будут мучить, но ничего не мог поделать. Просыпался в поту, задыхаясь от беспомощности… Такую же беспомощность ощущал и сейчас…

«Москвич» остановился, не доезжая полсотни метров до пятиэтажки, о которой говорил командир боевиков. Смирнов и разведчики выбрались из машины и осмотрели подступы к дому:

– Пока тихо, товарищ подполковник.

Кравец глянул на часы: без пяти три.

– Ну, я пошёл. – Он отдал Смирнову свой АКМ и пистолет.

– Может, «эфку» возьмёте, Александр Викторович? На всякий пожарный…

– Спасибо, Лёша, пойду так. Договорились же – без оружия…

У дверей подъезда Кравец остановился. Его никто не встречал. Он снова посмотрел на часы. Ровно три.

Прошло ещё несколько томительных минут, пока откуда-то сверху не раздался приказ:

– Камандыр! Захады! Толыко бес шюток…

Кравец распахнул дверь и шагнул внутрь тёмного подъезда. Сделал несколько неуверенных шагов, и в него с двух сторон упёрлись стволы:

– Стой! Нэ двыгайса! – распорядился тот же грубый голос.

– Я и так стою.

Кравца больно саданули прикладом по спине.

– Малычи, сабака, эсле жыт хочеш! Рукы назад!

Он выполнил приказ. Ему больно скрутили руки веревкой. На голову накинули мешок. По голосам он успел определить, что боевиков трое. Раздался новый приказ:

– Ыды!

Подталкиваемый в спину, он спустился в какое-то подземелье. Даже через мешок Кравец ощутил запах сырости и мочи. Шли долго. Под ногами хлюпала вода. Время от времени ему приказывали пригнуться. В одном месте пришлось пройти несколько метров на корточках, что со связанными руками оказалось делом непростым. Потом почва под ногами стала суше, запах канализации исчез. Скрипнула дверь, и Кравца повели по крутым ступеням наверх. Вскоре раздались гул дизельного движка и гортанные голоса. Неожиданно с головы Кравца сдёрнули мешок. От яркого электрического света он зажмурился и услышал:

– Развяжите!

Веревки, стягивающие запястья, ослабли. Он высвободил руки, открыл глаза и увидел перед собой человека в камуфляже, сидящего за столом со спутниковым телефоном. На стене за спиной у него – зелёно-белый флаг с замысловатым орнаментом, напоминающим цветок, и чёрным волком в центре. Человек был длинноволос и бородат. Лоб стягивала зелёная повязка с арабской вязью.

– Ну что, Кравец, не думал, не гадал, как доведётся встретиться? Ду ю римэмбэ? Помнишь?

– Шалов, ты?

3

Это был действительно он – бывший сержант, командир его отделения и начальник выездного караула Сергей Нуратдинович Шалов. Русая борода, повязка моджахеда, конечно, изменили его облик, но глаза остались теми же – светлыми, пронзительными. Только ещё появился в них какой-то необычный блеск, как у наркомана со стажем.

Бывший однокашник сразу всё расставил по своим местам:

– Зови меня Сайпи. Это теперь моё имя.

– Новые хозяева дали, когда ислам принял? Ты же не чеченец, а кабардинец, насколько я помню.

– Был кабардинцем, когда надо было. А вообще-то моя бабка по отцу – чеченка, а дед по матери – ингуш. Сам знаешь, при Советах таких, как я, в военные училища не брали.

– А как же Дудаев?

Шалов-Сайпи встал из-за стола, сказал напыщенно, скорей не для Кравца, а для своих моджахедов, которые, как каменные истуканы, застыли по обе стороны от парламентёра:

– Президент свободной и независимой Ичкерии Джохар Дудаев – великий человек, гордость всего вайнахского народа. Его нельзя мерить общими мерками. Он и при Советах смог стать генералом благодаря своим выдающимся качествам, вопреки вашей колониальной политике. Я служил под его началом в Тарту. Знаю, какой это замечательный военачальник. Наша дивизия была лучшей в советских ВВС. А наш вождь Джохар Дудаев и сейчас – лучший полководец. С ним мы непобедимы.

– Аллах акбар! – эхом отозвались боевики.

«Чувствуется бывший пропагандист», – подумал Кравец, постепенно приходя в себя от неожиданной встречи.

– Но тебе-то, генеральскому племяннику, чем Советская власть не угодила? – не удержался он от вопроса.

– Ты, Кравец, этого никогда не поймёшь. Ты не рождён на Кавказе. Мы все здесь ненавидим вас, русских. Россия во все века была нашим общим кровным врагом!

– Особенно когда она целые кавказские народы от резни спасала… Ты же, Шалов, хотел стать дипломатом, должен это знать.

Шалов-Сайпи поморщился:

– Мы, вайнахи, сами всегда резали других и ни от кого помощи не ждали. Поэтому и изображен чёрный волк на нашем государственном флаге. – Он сделал ударение на слове «государственный». – Потом, не забывай: это русские пришли на нашу землю с оружием и полтора столетия угнетали мой гордый и свободолюбивый народ.

Шалов подошёл вплотную к Кравцу, зло посмотрел ему в глаза, как будто хотел ударить. Но не ударил, вернулся к столу, сказал уже другим, деловым тоном:

– Хватит. Закончили с историческими экскурсами. Давай говорить по делу. Вчера мы стреляли друг в друга. Сегодня дипломаты мы оба. И от нас зависит, договоримся или нет. Кстати, один наш общий знакомый рассказывал, что теперь ты стал не таким щепетильным: не гнушаешься доллары у богатого человека попросить…

Догадка пронзила Кравца:

– Так это Мэсел у тебя информатором заделался! Ему стучать на товарищей не привыкать!

Шалов-Сайпи усмехнулся:

– Зачем мыслить так примитивно: стучать – не стучать… Не скрою, я поддерживаю отношения с уважаемым российским предпринимателем – господином Масленниковым. Он – мой давний партнер по бизнесу. Но не строй иллюзий, что разоблачил вражеского агента. Наши отношения не выходят за рамки ваших законов. Только бизнес и не более того. Более того, замечу, что таких партнёров, как упомянутый господин, у нас – половина вашего бомонда. Все, кто мыслит широко и знает, как зарабатывать деньги…

Кравца передёрнуло:

– Скажи лучше, это – предатели Родины! Для них война как мать родна!

– Что ты мне о своей Родине рассказываешь? Да, для вас, русских, Россия во все времена – джеляб[8]! Вы её обворовываете и опускаете кто как может. А для вайнаха Родина – святое! Мы за нашу свободную Ичкерию любому неверному горло перегрызём! – Кравец заметил, что Шалов разозлился по-настоящему, но не удержался, подлил масла в огонь:

– От кого свободную? От закона?

– Это у вас закона нет. А у нас закон шариата…

– По которому вы, как дикие животные, головы пленным отрезаете. – Кравец вдруг пожалел, что отказался взять «эфку». Так захотелось швырнуть гранату на стол этому новоявленному борцу за веру. Совсем как в Екатеринбурге, в бане с Мэселом.

– Молчи, шакал! – по-волчьи оскалился Шалов-Сайпи. – Мы не на митинге. Не забывай, где ты находишься и зачем ты здесь. – Он достал сигарету. Один из боевиков услужливо щёлкнул зажигалкой. Шалов-Сайпи сделал несколько глубоких затяжек и добавил уже снисходительно: – Я прощаю твою дерзость, Кравец. По старой дружбе, не хочу пополнять число ваших трупов твоим… Уэл! Слушай мои условия. У меня восемь ваших покойников. У вас, как мне известно, пять моих. Предлагаю честный чейндч: тело на тело… – Он снова глубоко затянулся. Выдохнул несколько колечек сизого дыма, проводил их медленным взглядом. – А за каждого из трёх оставшихся ваших ты отдашь мне по одной винтовке СВД со снайперским прицелом.

– Ты взбесился, Шалов! У тебя, видать, совсем крыша поехала от сидения в подвале.

Шалов-Сайпи что-то сказал по-чеченски, и Кравец тут же получил в спину такой удар прикладом, от которого едва устоял на ногах.

– Это ты, смотрю, совсем не дружишь с головой. Вот видишь, монетка. – Шалов подкинул на ладони тускло блеснувшую денежку. – Хэдс о тэйлс! Орёл или решка! Вот и вся твоя жизнь. Если через три часа у подъезда дома, где тебя встретили, не будут лежать мои погибшие, а рядом с ними три винтовки, вы будете искать своих мертвяков по кускам в разных районах Грозного.

– Ты же был офицером. Как ты можешь так? Где твоя честь?

– О, знакомая песня! Помню, ты всегда любил порассуждать на эту тему. Так вот, моя офицерская честь – при мне. Я ведь и сейчас служу, только в своей родной армии. Уже, в отличие от тебя, полковник. Скоро стану бригадным генералом. Так что не ерепенься, Кравец. С генералами надо дружить…

Потушив сигарету, Шалов-Сайпи добавил:

– Кстати, ещё к вопросу о чести. Дай слово, что винтовки будут исправны. Чтоб никаких фокусов!

– Выходит, выбора у меня нет?

– Правильно понимаешь обстановку. Ну, прощай, Кравец. Желаю тебе, заметь – вполне искренне, остаться в живых. Ты всё-таки мой однокашник. Помнишь: кавалеры в кавалеров не стреляют! – и приказал моджахедам: – Отведите его обратно.

Кравец хотел сказать, что вовсе не считает Шалова кавалером, но вместо этого неуклюже кивнул, как будто согласился с ним.

Боевики снова стянули Кравцу запястья, нахлобучили мешок и повели. У подъезда, освободив от пут, подтолкнули в спину:

– Ыды, сабака. Жывы пака.

Под прицелом автоматов Кравец быстро пересёк улицу и нырнул за угол, где его поджидали разведчики.

4

Смолин, ни о чём не спрашивая, налил в кружку водки и протянул Кравцу:

– Пей!

Кравец послушно выпил. Водка показалась ему безвкусной, и хотя в животе потеплело, внутренняя дрожь не унялась.

В нескольких словах он рассказал о встрече с Шаловым-Сайпи и о результатах переговоров.

– Что будем делать, командир?

– Выполним требования, – немного подумав, ответил Смолин. – Я обязан вернуть ребят домой! Пусть в цинках, но вернуть… Солдат должен быть похоронен в родной земле! Иначе, ёкарный бабай, не будет покоя ни ему, ни его родным, ни нам с тобой! Понимаешь, комиссар?

– Как не понять.

– Сайпи сейчас заказывает музыку. Сила на его стороне, – тяжело вздохнул Смолин и тут же со злостью спросил. – А вот что прикажешь с нашими идиотами делать?

– С какими?

– Пока ты вёл переговоры, приезжал командир «вэвэшного» полка – наш сосед справа, попросил помочь снарядами. Его, понимаешь, с неполным боекомплектом сюда выкинули, совсем голым сидит. А «чехи» напирают. Я позвонил наверх, и вот что мне из группировки ответили. Помочь можешь, но только после того, как «соседи» оплатят снаряды по госрасценкам! Ты видел такой «лампасный синдром»? На все сто войсковое взаимодействие налажено! Оплати, платёжку предъяви тогда снаряды получишь…

– Они что, совсем охренели? Это ж полный маразм!

– Вот и я говорю, маразм: из войны коммерцию делают. С одной стороны с нами «чехи» торгуются, за убитых винтовки требуют, с другой – родное командование обязывает боевому товарищу боеприпасы по государственным расценкам продавать!

– И что ты решил?

– Да гори они, такие приказы, синим пламенем! Конечно, помог «соседу» чем мог. За так, естественно.

– Ну, и правильно. Только ведь отвечать за переданные снаряды придётся.

– Живым останусь – отвечу. Помнишь, как в песне: «А наутро вызвали меня в политотдел: “Почему ты, сука, в танке не сгорел?” Я им отвечаю, я им говорю: “В следующей атаке обязательно сгорю!”»

– Да, Серёга! При коммунистах хоть кому-то пожаловаться на дураков можно было. В тот же политотдел вышестоящий. А теперь и в управлении воспитательной работы такие же коммерсы сидят: всё на доллары меряют! Или типа нашего «смотрящего»…

– Ага. Представляешь, узнал бы Бурмасов о наших переговорах с боевиками, мигом бы, ёкарный бабай, настрочил рапорт куда следует: командование полка пошло на сговор с сепаратистами! Под трибунал подвёл бы…

– Ничего, командир: семь бед – один ответ!

– И то правда. Что же касается предложения «чехов» на обмен пойдём. Но… – Смолин ухарски сдвинул шапку на затылок, став похожим на бравого кавалериста, – поскольку в торговле без обмана нельзя, дадим задание вооруженцам, чтобы «эсвэдэшки» подготовили соответствующим образом: с оптикой повозились, со спусковыми механизмами. Так, чтобы через пару выстрелов они посыпались.

Кравец отрицательно замотал головой:

– Шалов, ну, который – Сайпи, с меня слово офицера взял, что винтовки будут исправными!

– Хитёр этот твой Сайпи, ничего не скажешь! Что же, комиссар, слово есть слово, даже когда оно даётся врагу. Только скажи: скольких наших они из этих винтарей ещё подстрелят?

– А что делать-то?

Смолин только руками развёл.

Тела боевиков и снайперские винтовки Кравец повёз сам.

Обмен прошёл без эксцессов. Разведчики выгрузили убитых чеченцев у подъезда. Из него вышли несколько боевиков в масках. Один из них знакомым голосом спросил:

– Вынтовкы гыдэ?

– Здесь, – ответил Кравец и показал одну из «эсвэдэшек». – Отдам, когда передадите наших…

– Жды! – сказал боевик и вместе с товарищами скрылся в подъезде.

Через десять минут они вынесли тело первого солдата, за ним другого, третьего…

Когда все тела были погружены в десантное отделение БТРа, Кравец передал винтовки старшему. Тот внимательно осмотрел каждую, заглянул в прицел, подёргал затвор – остался доволен:

– Парадок. Можеш уезжат.

Вернулись к своим. Осмотрели убитых. Это были солдаты и офицеры первой мотострелковой. Лица троих представляли собой кровавое месиво. Ещё трое сильно обгорели. Тело старшего лейтенанта Морозова было изувечено, но голова уцелела. Ещё один убитый – командир взвода Рязанцев – был без головы. Его опознали по наколке на левом плече – «Московское СВУ». На теле Рязанцева были видны следы пыток, а ладони пробиты. Очевидно, перед смертью его распяли.

У Смолина желваки заходили на скулах. Он ссутулился ещё больше и молча ушёл в штаб-подвал. Кравец отправился следом. Все необходимые распоряжения по отправке погибших отдал Долгов.

Ночью они решили раскупорить остатки водочного «энзэ».

Рядом крутился щенок дворняжки, которого солдаты нашли среди руин соседнего дома. Был он мохнатый, округлый, смешно переваливался на коротких лапах и всем своим видом подтверждал кличку, на которую отзывался, – Шарик. Щенок холодным носом тыкался в ладони то к одному, то к другому. Наконец он устроился на коленях Долгова, время от времени поскуливая, преданно заглядывая ему в глаза и пытаясь лизнуть в лицо.

Смолин достал заветную фляжку. Закуска – тушёнка и сухари из сухпайка.

– Кстати, мужики, сегодня день рождения у моего Ваньки, – неожиданно вспомнил Кравец. – Телеграмму бы дать… Только откуда? Впрочем, жена телеграмму сыну всё равно не покажет. Всё делает, чтобы его от меня отвадить.

– Это наши бабы умеют, – подтвердил Долгов. – Моя вот заладила: костьми лягу, но Андрюху в военное училище не отпущу! Ты, мол, за всю родню своё Родине отдал… С другой стороны, их тоже понять можно: с нами натерпелись! Не хотят для детей такой же судьбы… Ну, давай, Александр, за твоего сына!

Выпили. Закусили.

– Слушай, комиссар, – сказал Смолин. – А ведь праздник-то двойной. И у тебя тоже что-то вроде дня рождения: из самого логова боевиков, ёкарный бабай, живым вернулся.

– Это точно.

– А с сыном, думаю, отношения наладишь, когда война закончится. Мальчишке всегда отец нужен! Повзрослеет, своими, а не материнскими глазами на тебя посмотрит, всё поймёт. За это и выпьем!

Выпили снова. Потом где-то неподалёку начался обстрел. «Затявкали» пулемёты. Глухо рвануло несколько мин. С жутким воем пронеслись над руинами школы «эрэсы».

Выпитая водка сделала своё дело. Наконец прорвало и Кравца:

– Понимаете, мужики, мы же четыре года с Шаловым в одной казарме жили, вместе в выездной караул ездили… Конечно, Шалов и тогда не был ангелом. Перед начальством выслуживался, нас, курсантов, мурыжил. Но всё это воспринималось как завышенная требовательность, что ли, или просто как черта характера. А оказалось, что он по жизни сволочь! И Мэсел, ну, Масленников, который помог нам деньгами перед отъездом, такой же гад! Он ещё в юности Шалову зад лизал…

– Брось, Саня, душу рвать, – сказал Смолин. – Не стоят они того!

Долгов, с ладони кормивший Шарика крошками, поддержал:

– Не казнись, Александр. Каждому ведь в душу не заглянешь. И потом, подумай: может, Сайпи этот на самом деле искренне убежден, что за свою землю воюет и мы для него – оккупанты.

– Пусть так, – не принял дружеского утешения Кравец. – Пусть Шалов воюет за свою Родину, а Мэсел? Он-то ведь русский. Он-то как с ними?

– Ты как будто Маркса не читал, – удивился Долгов. – При десяти процентах прибыли капиталист согласен на всё, при двадцати – становится оживлённым…

– Да помню я, Вася. При пятидесяти готов сломать себе шею, а при ста процентах и мать родную продаст, и отца!

– Во! Учение Маркса всесильно, потому что оно верно! – кивнул Смолин. – Только я с вами, ребята, не согласен насчёт Родины. Для бандитов всех мастей нет такого понятия. Они – космополиты! Поэтому ты, Саня, не грузись по поводу своих однокашников. Не люди они, ёкарный бабай! Твари! А с тварей какой спрос?

– Да, умом-то я всё понимаю. Только сердцем принять не могу. Откуда они взялись? Ведь в политическом училище учились! Книжки те же самые, что и мы с вами, читали, про Мересьева там, про «Молодую гвардию»…

– Книжки-то одни, а выводы из книжек, получается, разные сделали. – Долгов неосторожно ущипнул Шарика и тот цапнул его за руку. – Вот, глядите на псину. Я его кормлю, глажу, а он кусается…

Кравец продолжал настаивать:

– А как же честь офицера?

– А может, всё дело в том, что и не воспитывали в нас никакой чести? – задумчиво произнёс Смолин. – Идеи воспитывали, а чести – нет. Идеи-то в голове, а честь – это то, что в душе…

– Откуда же, командир, у тебя честь взялась, если в тебе никто её не воспитывал?

– А я тебе скажу откуда. От отца с матерью. Понимаешь, Саня, мне кажется, что только в семье это всё и закладывается. С самого детства. Если ребенок – уже с детского сада говнюк, то и в любом возрасте таким останется. Как у Маяковского: «Вырастет из сына свин, если сын свинёнок!»

– В том-то и дело, что у Шалова дед – фронтовик, в Сталинграде был. Дядя – генерал. У Мэсела отец вообще чуть ли не министр! А дядя парткомиссию у нас в училище возглавлял. Неужели они чему-то плохому учили?

– Не знаю насчёт их родичей, но всё-таки настаиваю: человек, хорошо воспитанный с детства, не переменится ни при каких обстоятельствах.

– А как же знаменитый принцип соцреализма? Изменение личности к лучшему под воздействием общества?

– Ты сегодня свой принцип на практике увидел! Давайте лучше наших ребят помянем. Третий.

Они выпили. Возникла долгая пауза. Даже Шарик на коленях у Долгова притих.

Смолин первым нарушил молчание:

– Ты вот про свой выездной караул вспомнил, комиссар. Я так думаю, мы все с самого рождения стоим в карауле. Только одни – часовые света, другие – тьмы. И смены с этого поста не будет, пока живём.

– Во-во! Как тому часовому во время Первой мировой, которого засыпало в подземном складе с продовольствием… – подхватил Долгов.

– И он его бессменно охранял двадцать лет, пока его перед Второй мировой не отрыли: заросшего, ослепшего, полубезумного… – сказал Кравец. – Ты что, в эту легенду веришь?

– Сказка ложь, да в ней намёк.

Кравец, подумав, заметил:

– А мне больше нравится рассказ Леонида Пантелева о мальчишке, которого во время игры поставили на пост, а потом забыли. Все его друзья разбежались по домам. Уже ночь, а он всё стоит. Плачет да стоит. Как мы с вами, мужики.

– Ну, только не плачем пока.

– Погоди, не зарекайся…

5

Через два дня на улице Лермонтова граната попала в БМП Кравца. Он ещё в начале боя сел за пулемёт. Стрелок из его экипажа был ранен, да и обзор из башни лучше.

Почти сразу обнаружил позицию гранатометчика в угловом доме. Выпустил несколько длинных очередей – в ответ. Тут сбоку прилетела вторая граната. БМП залихорадило. Движок взревел и захлебнулся. Башня наполнилась удушливым дымом. А по броне пули горохом – не высунешься. Он склонился к водителю. Солдат был мёртв. Оставалось одно – выбираться самому.

Воспользовавшись затишьем, Кравец выбросился из люка и побежал к ближайшему дому. Когда до него оставалось совсем немного, в спину ударило.

Кравец по инерции сделал два шага и упал лицом вниз.

Пришёл в себя оттого, что кто-то волочёт его за ноги. Резкая боль пронзила всё тело. Он застонал и снова потерял сознание. Очнулся во второй раз уже в каком-то помещении.

– Держитесь, товарищ подполковник, – склонился над ним незнакомый и чумазый боец. – Только не спите! Нельзя закрывать глаза! А мы «чехов» немного отгоним и заберём вас отсюда. – Сказал и исчез.

Рядом раздались автоматные очереди. Несколько пуль тонко звенькнули над головой, вонзаясь в кирпичную кладку. Посыпалась сухая штукатурка.

«Где я? Кажется, в доме… А может, сарае… Какая разница?» – Кравец сделал над собой усилие, чтобы остаться в сознании: боец прав – закрывать глаза нельзя.

Вот и вспомнил, как первый раз оказался под обстрелом.

В роте охраны, куда после училища Кравец прибыл замполитом, был казах по фамилии Джамаев. Ростом – метр с кепкой. Ручки хилые, ножки кривые. Как призвали такого в армию, одному Аллаху известно. Толку с Джамаева не было никакого. В караул не назначить, так как на всех стрельбах постоянно попадает в «молоко». Как ни бились с ним, объясняя, как держать автомат, он приклад не к плечу приставлял, а засовывал под мышку, закрывал не левый, а правый глаз. На замечания твердил, как заведённый:

– Моя твоя не понимай!

Всё это надоело ротному, он поставил Джамаева в тридцати шагах от мишени и приказал:

– Стреляй, как хочешь, но если не попадёшь в мишень, останешься без обеда!

Джамаев выстрелил и… не попал. В общем, мучились с ним полгода, потом решили всё-таки поставить на пост, чтобы не задаром армейский хлеб жевал. Проверять караул в этот день выпало Кравцу. Как положено, отправились на посты вместе с разводящим и караульным свободной смены. Дошли и до того поста, где нёс службу Джамаев. Когда до колючки оставалось метров двадцать пять, раздался крик:

– Сотой! Сотой!

Они остановились. Разводящий откликнулся:

– Джамаев, это я – разводящий, иду с проверяющим!

Но казах то ли не услышал, то ли сделал вид, что не слышит:

– Сотой! Сытырыляю! – и выпустил по ним очередь.

Пули прошли буквально над головами. Кравец и солдаты уткнулись лицом в снег. Джамаев продержал их так около часа, пока уговорами его не убедили больше не стрелять. Вероятнее всего, просто подошло время смены и ему самому захотелось уйти с поста.

Кравец после этого происшествия гадал: почему казах их обстрелял? Может, надеялся, что больше не поставят в караул? Не тут-то было. Ему за неуставную пальбу вкатили трое суток «губы», после которой он стал нести службу наравне со всеми. И даже однажды проявил себя как отличный стрелок. В День Победы в 1979 году на пост, где стоял Джамаев, проник нарушитель с рогами. Короче – лось. Загнанный охотниками, он прорвал два ряда колючей проволоки и выскочил в пятидесяти метрах от Джамаева. Казах двумя одиночными выстрелами свалил матёрого самца больше тонны весом. Причём одна пуля угодила лосю в лоб, вторая, когда зверя развернуло, попала под лопатку, прямо в сердце. Тушу передали в сельсовет, а рога и шкуру оставил себе командир части. Джамаева поощрили отпуском на родину, из которого он в часть не вернулся – подался в бега.

«Может, сейчас этот снайпер тоже где-то воюет под знамёнами ислама?»

Повязка на ране намокла, сил думать и бороться с беспамятством больше не осталось. Кравец увидел, будто он спускается по скользким ступеням. Распахивает тяжёлую дверь и оказывается… в курганском привокзальном туалете. На каменном полу сидит в чёрной луже плюгавый мужик с распоротым боком и ревёт:

– Зарезали! Зарезали! Караул!

Свет начал медленно тускнеть, и Кравец провалился в темноту.

Он не почувствовал, как вернулся боец с двумя другими солдатами, как они вынесли его к БТРу, как под шквальным огнём прорывались к ближайшему медсанбату…

Капитан медицинской службы, осмотрев раненого, сказал:

– Надо срочно в госпиталь. Слишком большая кровопотеря…

Быстро переправить Кравца в Ханкалу не удалось: не было попутного транспорта и бронетехники для сопровождения. На операционном столе он оказался только поздней ночью.

Хирург извлёк пулю, несколько миллиметров не дошедшую до сердца, и намётанным взглядом оценил:

– Винтовочная. От РПК или от «эсвэдэшки»…

Глава девятая

1

Соединить пространство и время можно несколькими способами. Научным – с помощью теории относительности Эйнштейна. Армейским – выполняя команду: «Копать траншею – от этого столба и до обеда!» Алкогольным – побратавшись с «зелёным змием» до «белочки». И медикаментозным. Он, пожалуй, будет эффективнее всех остальных.

После окончания училища Кравец прибыл в политический отдел авиации округа за распределением. Вопреки собственным ожиданиям, попал служить не в Челябинск, а в авиационный арсенал, расположенный в глухих вятских лесах. Сроку на сборы и прибытие в часть дали всего три дня. Надо было успеть и за женой заехать к тёще, и контейнер с нехитрыми лейтенантскими пожитками отправить к новому месту службы. Чтобы уложиться вовремя, он решил добираться до Кургана самолётом.

С воздушным транспортом взаимоотношения у него были непростыми, если не сказать – отвратительными. В детстве летал на самолетах дважды: к родственникам в Фергану и обратно. И оба перелёта сопровождались… гигиеническими пакетами при взлёте и посадке. В КВАПУ курсанты на самолётах не летали. «Авиационная составляющая» обучения сводилась к теории, где были и конструкция летательных аппаратов, и аэродинамика, и авиационное вооружение. Ведь готовили их как политработников для наземных частей ВВС. Словом,

Полюбила летчика,

Думала: летает,

А пришла на аэродром –

Поле подметает.

Но ситуация, в общем, складывалась неприглядная: лейтенант в парадном авиационном мундире – и вдруг в самолете облюётся! Это же позор на все Военно-воздушные силы!

Запятнать честь мундира (в прямом и в переносном смысле) Кравец себе позволить не мог. Потому запасся «Аэроном». Пока ожидал посадки, проглотил две таблетки, в самолете – от страха опарафиниться – одну за другой съел остальные.

По трапу спустился, как пьяный. Едва добрался до тёщиной квартиры. Тамара, посмотрев на него, спросила:

– Ты где так наклюкался?

Кравец, с трудом подбирая слова, объяснил ситуацию. Жена с тёщей засуетились, стали промывать ему желудок, но «Аэрон» уже сделал свое дело. В голове у Кравца мир перевернулся. Лица у тещи и Тамары раздулись и исказились, как в кривом зеркале. Собственные руки казались худыми и длинными, ноги, напротив, короткими и слоноподобными. Речь стала бессвязной, движения нескоординированными. Он совсем потерял ощущение времени.

В таком состоянии, пугая домочадцев, находился почти двое суток. Упаковывать и отправлять контейнер пришлось родственникам. На третьи сутки Кравцу как-то сразу полегчало, и время с пространством вернулись в привычные измерения.

…В Ханкале после наркоза он долго приходил в себя. Сознание, едва вернувшись, привело с собой боль. Ему вкололи обезболивающее, и он снова впал в беспамятство. Провалы и проблески сознания несколько раз сменяли друг друга так, что уже трудно было определить, где реальность, где чёрная пустота, где галлюцинации.

Кравцу мерещилось, что рядом сидит мать и монотонно уговаривает:

– Сходи в церковь, сынок, покрестись. Сходи в церковь, сынок. Сходи…

То вдруг он оказывался в бане с проститутками и у всех у них Тамаркино лицо с яркой раскраской, как у индейца, вступившего на тропу войны. Все они похотливо крутили задами, липли к нему. Тела у шлюх были противные: рыхлые и потные, но Кравцу хотелось обладать ими… Неожиданно по потолку спускался Шалов, иссиня-чёрный, как негр из Сомали. Он потрясал перед Кравцом пачкой долларов и вещал скрипучим голосом:

– Итс э син! Это грех!

Кравец снова превращался в курсанта в выездном карауле. Мэсел в белом, прожжённом на груди полушубке продавал уголовнику Валере трупы солдат. Они торговались, словно на базаре. Валера синими – в наколках – руками доставал из ящиков снайперские винтовки, щёлкал затвором и совал их почему-то Кравцу, приговаривая с мэселовской интонацией:

– Тут три «тонны»! Тут три «тонны»! Тут-тут-тут!

Тук-тук-тук… – стучали колёса.

– У-у-у-у! – надсадно гудел тепловоз.

С таким же воем проносились над составом снаряды «Града». И опять появлялась мама:

– А-а-аа-ааа, а-а-аа-ааа, – тихо баюкала она его, совсем маленького, голого, со смешным сморщенным красным личиком и куском пластыря на животе…

– А-а-а, – стонал он в бреду, пытаясь сорвать с груди повязку.

– Тише, тише, родной. Потерпи, потерпи, – уговаривал его мягкий голос. – Всё будет хорошо, Сашенька…

Кто же так звал его? Почему этот голос кажется таким знакомым?

С потолка опять спускался негр Шалов. На этот раз он был в форме советского подполковника:

– Уви олвиз гет бэк: мы всегда возвращаемся, – говорил он зловеще и приказывал Кравцу: – Твоя полка верхняя, сбоку, у туалета! Гы-гы! У-у-у! – гудел он, как локомотив, и лез обратно на потолок.

Над Кравцом нависало лицо-солнце:

– Та-ня, Та-ня, – по складам, как первоклассник, читал он огненную надпись, вспыхнувшую перед ним.

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – спрашивали по-детски припухлые губы.

Маленький мальчик с лицом Мэсела запрыгивал на колени Кравцу и, дёргая его за отросшую бороду, требовал:

– Дядя курсант, расскажи сказку! Дядя курсант, сказку-у-у хочу-у-у!

– У-у-у! – пролетали над головой эРэСы.

– У-у-у! – гудел тепловоз.

Тьма окутала Кравца. Глухая, непроглядная. Она длилась вечность или больше. Он понимал: тьма владеет всем. Она вбирает в себя и пространство, и время. Она и есть соединение их. И эта тьма – всё, что ему осталось.

– Нет! – рвал бинты Кравец. – Не тьма, а любовь соединяет время и пространство. Любовь – это свет, солнце, вечность…

Тьма не отвечала ему. В её молчании чувствовалась сила, которую Кравцу не одолеть. Он знал это, но барахтался, как жук, упавший в реку. Тьма несла его по течению, становясь всё гуще и страшней. Кравец-жук судорожно грёб мохнатыми лапками, силясь выбраться из чернильной немоты. И когда показалось, что последние силы на исходе, тьма начала редеть, как редеет мрачный еловый лес, когда появляются в нём сосёнки, осины, когда где-то далеко впереди предчувствуется опушка. Во тьме, ещё мгновение назад густой, как кипящая смола, появилась светящаяся точка. Она стала медленно расти, увеличиваться в одном направлении и превратилась вдруг в полоску света от фонаря, пробивавшуюся сквозь щели в занавеске на окне вагона.

Свет упал на лицо спящей девушки. Она заслонила глаза ладонью, но рука соскользнула вниз. Девушка показалась Кравцу красивой. Высокий лоб. Чуточку курносый нос, толстая коса на подушке.

Она приоткрыла глаза и снова закрыла. Просыпаться ей явно не хотелось. Но Кравец так пристально глядел на неё, что она проснулась окончательно. Посмотрела на часы, провела ладонью по волосам. Затем её взгляд скользнул вверх, по рукаву шинели Кравца, свесившемуся с полки. Задержавшись на мгновение на авиационной эмблеме, она перевела взгляд выше, и их глаза встретились.

2

Мальчик трёх лет всё утро не слезал с коленей Кравца.

– Дядя курсант, расскажи сказку, сказку хочу-у-у! – теребил он.

Отчего у мальчика возникла такая «любовь» к нему, Кравец не знал. Он не любил возиться с детьми. Верней, у него просто не было подобного опыта.

– Хочу сказку-у! – канючил мальчик.

– Ну ладно, слушай. Про Курочку Рябу… – сдался Кравец.

– Не хочу про Рябу. Про Рябу я знаю! – вредничал пацан.

– А про кого хочешь?

– Про Кащея Бессмертного!

– Про Кащея я не знаю. Слушай про царя Салтана: «Три девицы под окном пряли поздно вечерком…»

– Не хочу-у про девицу-у! – расшалившийся мальчик больно ущипнул Кравца за щёку.

– Ай! – невольно вскрикнул Кравец.

– Вова, иди сейчас же ко мне, ты совсем дядю замучил! – позвала мать.

Вовка крепко ухватился за шею Кравца и замотал головой.

– Что с этим сорванцом делать, не знаю. Никого не слушается, – пожаловалась мать мальчика своей соседке – грузной женщине лет пятидесяти, раскладывающей на столике съестные припасы.

Эта женщина, её муж, седой и массивный, их дочь, та самая девушка, с которой он встретился взглядом ночью, – соседи Кравца по «кубрику».

Кравец несколько раз ловил на себе взгляды девушки, когда играл с Вовкой. При утреннем свете она оказалась не такой красавицей, как привиделось ночью. Но её взгляды почему-то волновали. И больше того, он поймал себя на мысли, что играет с Вовкой и терпеливо сносит его щипки и болтовню ради этих взглядов, которые становились всё пристальнее и продолжительнее.

– Вова, иди, будем кушать, – снова позвала мать.

Вовка неохотно сполз с коленей Кравца, сунув ему игрушечную машинку – мол, поиграй пока.

От запахов съестного голодный желудок Кравца сжался и затрепетал.

– Александр, пошли пить чай, – подал голос Шалов. На публике он снова разыгрывал давно забытую роль «демократа».

Кравец отправился в соседний «кубрик», где на столике стояло четыре кружки с чаем. Чай оказался крепким и с сахаром.

– Откуда такое изобилие? – уныло поинтересовался Кравец.

Ответил Мэсел:

– Товарищ сержант у проводницы выцыганил. Начкар у нас – во! – он поднял вверх большой палец.

Кравец поморщился: «С паршивой овцы хоть шерсти клок», – и присел на краешек полки.

Чай обжёг внутренности и на какое-то время, обманув желудок, заставил забыть о голоде. Но вода, что ни говори, остаётся водой. Вскоре есть захотелось ещё сильнее. Правда, тут выручил Вовка. Он стал угощать Кравца печеньем, которое предварительно обмусолил. Отказаться от угощения у Кравца не хватило мужества.

После полудня Вовка наконец заснул. Кравец, освободившись от роли «усатого няня», ощущая на себе взгляды Танюши (так звали девушку родители), открыл записную книжку. Стихи, как он назвал их, «О мальчике Вове» родились тут же:

Мы все торопим время будней,

Хотим, чтоб был подольше праздник.

Ведь и курсанты – тоже люди…

Пойми, мой маленький проказник.

Но нам не прыгнуть на колени

И не вцепиться в дядин чубчик…

И ты, дружок, будь постепенней,

И не вопи ты так, голубчик!

Мальчик Вова, проснувшись, стал и впрямь поспокойней, словно услышал эту поэтическую просьбу. Или попутчик уже надоел ему, утратил элемент новизны, как говорят психологи.

Кравец забрался на вторую полку и стал искоса наблюдать за Таней. Она – за ним.

Ах, эти юные, перекрестные наблюдения, когда взгляды сталкиваются и расходятся только затем, чтобы встретиться вновь! Сколько всего в этих взглядах намешано? И любопытство, и интерес, и желание любви, и обещание счастья, и страх обмануться.

«Хотя бы один день полного счастья оправдывает всю горечь бытия», – вычитал Кравец в книге Ричарда Олдингтона «Смерть героя», популярной в курсантской среде. И хотя дальше писатель предостерегал, что в любви краткие счастливые передышки всегда будут снова и снова заменяться страданием, он запомнил только первую часть фразы. О том, что счастье, несомненно, влечёт за собой месть судьбы, в восемнадцать лет думать не хотелось.

Этот день в поезде, когда он и девушка Таня обменивались взглядами, был на самом деле счастливым, невзирая на муки голода. Потому что счастье (этот вывод принадлежал уже самому Кравцу) – это предвкушение счастья, ожидание его.

«Что-то должно произойти, обязательно должно произойти, – думал Кравец. – Я ей понравился. Конечно, понравился. А она мне? Трудно сказать. Но…» Всё его существо требовало любви, жаждало её и находило приметы желанного чувства во всём: даже в необычности их пока ещё не состоявшегося, но вполне возможного знакомства. Это чувство было таким сильным, что он решил отбросить обычную по отношению к девушкам робость и действовать решительно.

Таня, словно угадав его намерения, вечером сказала отцу:

– Давай поменяемся. Я хочу лечь на верхнюю полку…

Она забралась на полку, включила ночник. Взяла в руки книгу и раскрыла её. Кравцу показалось, что на самом деле она машинально перелистывала страницы, думая вовсе не о прочитанном. Может быть, о нём?

Теперь они лежали на противоположных полках и могли обмениваться взглядами, не боясь, что это заметят посторонние. Когда родители Тани и соседка с мальчиком уснули, он открыл записную книжку на чистой странице и написал:

О чём задумалась, Танюша,

Твой взгляд и долог, и печален…

Дальше ничего путного в голову не пришло, и он закончил строфу невыразительно и даже глупо:

Висит он, как на ветке груша,

В многозначительном молчании.

Кравец с минуту подумал, сомневаясь: стоит ли посылать такую записку? Желание завязать знакомство пересилило стыд за неудачные строки. Он вырвал листок из книжки и, сложив вдвое, протянул через проход. Девушка широко распахнула глаза (он ещё днем заметил, что они у неё зеленовато-карие), жестом спросила: это – мне? Кравец закивал: да, да. Она взяла записку, раскрыла, прочитала, совсем по-девчоночьи шевеля губами и наморщив нос. Жестом попросила авторучку. Когда он передавал её, их руки впервые соприкоснулись, и она не отдёрнула свою.

Кравец поймал себя на мысли, что мог бы так – рука к руке с незнакомкой – просидеть вечность, но надо было прочитать ответ. На листке крупным округлым почерком была написана всего одна фраза: «Откуда вы знаете, как меня зовут?»

3

Когда Кравец впервые после операции пришёл в себя, то увидел Таню. Она чуть заметно улыбнулась ему и тут же исчезла. Кравец сразу узнал её, хотя прошло столько лет.

Над головой качался зелёный брезент УСБ – большой медицинской палатки. Было довольно тепло. С трудом повернув голову, Кравец увидел, что лежит рядом с буржуйкой, такой же, какая была у них в карауле. Она уютно потрескивала и распространяла вокруг запах жилья.

Словно подтверждая реальность происходящего, где-то рядом затренькала гитара. Кто-то хриплым, простуженным голосом запел:

Мы с вами заходим

В Чечню мимоходом,

Мы снова в Афгане, друзья…

А вы говорили нам, Павел Сергеич,

Что здесь не такая война.

На Грозный ходили,

Из пушек долбили –

Руины на каждом шагу…

А вы говорили всем, Павел Сергеич,

– Полком этот город возьму.

В припеве к песне присоединилось несколько голосов:

Мама, мама! Не жалеючи голов,

Мы дерёмся за Россию, а не ради орденов!

«Надо же, успели сочинить… Так припаяли министра обороны, что до смерти теперь не отмоется», – как-то отстраненно подумал Кравец. Под звуки песни он уснул. А когда проснулся, его первая мысль была о Тане: «Откуда она здесь? Вот уж не думал, что встречу её на войне…»

Таня появилась под вечер. Наклонилась, чтобы поставить градусник, и он прошептал:

– Здравствуй.

– Здравствуй.

– Ты не узнаёшь меня?

– Узнаю, – ответила она так же шёпотом.

К ночи у него поднялась температура, он стал бредить. Сквозь бред ему казалось, что Таня сидит рядом и гладит его по лицу горячими руками.

Сознание к нему вернулось нескоро. Опять потрескивала буржуйка. Тускло светила над головой электрическая лампочка. Ветер гудел в трубе и раскачивал брезент палатки.

Таня сидела на краю кровати и держала его за руку. Вид у неё был измученный, а руки холодными.

– Как ты очутилась здесь?

Она пожала плечами:

– Я же окончила медучилище. Или забыл?

– Ничего не забыл.

– И я тоже.

– Всё ещё сердишься на меня? Я ведь не сделал тебе ничего худого… – вглядываясь в её лицо, неуклюже произнёс он.

Она промолчала.

– Ну, точнее, не успел сделать.

– Не сделал ничего худого, – медленно повторила она. – А разве посеять в человеке надежду и потом отнять её – это не подло?

– Но ведь и Бог дарит человеку надежду на загробную жизнь. Обещает и не выполняет обещание…

– Не богохульствуй!

– А я не крещёный…

– Это не играет никакой роли. На войне неверующих нет. Здесь все под Богом ходят.

– Убедила. Не буду… – пообещал он, надеясь подольше удержать её рядом.

Но Таня отпустила его руку и ушла. Он закрыл глаза, но не уснул. Лежал и думал о ней и о себе, о том, что было у них тогда, в семидесятых.

…Они расстались, когда поезд подошёл к Кургану. Ночь была бессонной. Все чистые листочки его записной книжки были потрачены на переписку. Он успел узнать, что она только что окончила медицинское училище в Новосибирске и возвращается домой из Астрахани, где гостила у отцовских родственников. Узнал, какие книги она прочитала недавно, какие песни ей нравятся. И главное, выяснил, что парня у неё на данный момент нет, что она рада будет переписываться с ним. Они обменялись адресами…

Потом полгода были письма. Те самые, о которых ещё до их встречи он сочинил стихотворение:

Наши письма – посланцы души,

Вы летите сквозь время и дали,

Чтобы в городе или в глуши

Нас любимые преданно ждали.

О «любимых» он написал тогда абстрактно. А в переписке с Таней слово «любовь» не использовалось. Да и сами письма ещё не были теми любовными посланиями, которыми обмениваются книжные романтические герои. Скорее это был диалог симпатизирующих друг другу молодых людей, ждущих любви, примеряющих это чувство к каждому новому знакомству.

Но между ними сразу возникла атмосфера искренности. А когда люди искренни друг с другом, это – уже начало дружбы. Дружба между юношей и девушкой, как правило, заканчивается любовью. Так что ошибиться и принять предчувствие любви за саму любовь, Кравцу было нетрудно, особенно если учесть, что никакого опыта он не имел. Не было его и у Тани. Она, наверное, тоже заблуждалась по отношению к чувствам, которые испытывала к нему. По крайней мере, так ему хотелось думать теперь.

А в семьдесят шестом его письма дышали весной и стихами, как сказал бы поэт. И Кравец сам ощущал себя тогда настоящим поэтом. Он каждую неделю посылал Тане по два-три послания. И в большинстве из них были рифмованные строчки.

Тайга и сопки. Двое у ручья.

Она и он. Закат сплетает тени.

Была его, а вот теперь – ничья.

И тянутся прощальные мгновенья.

Их душам всё темней и холодней…

Ещё не поздно: помиритесь, люди!

Но он ушёл, не помирившись с ней,

Лишь бросил, обернувшись:

– Всё забудем…

Тайга и сопки. Пусто у ручья.

И на тропе деревьев стынут тени.

Как часто люди рубят всё сплеча,

С немудрою поспешностью решений.

После письма, в котором он послал Тане это стихотворение, она и предложила встретиться. Пригласила Кравца к себе в гости в Новосибирск во время летнего отпуска. Он пообещал приехать. И приехал, хотя для этого пришлось пойти на обман: врать матери, рассказывая, как погулял у друга-курсанта на свадьбе.

4

«Просто удивительно, сколько непоправимого вреда может причинить добрый, в сущности, человек», – написал Ричард Олдингтон. На самом деле иногда и отъявленный негодяй натворит меньше зла, чем тот, кого все считают добропорядочным человеком. Этот «добрый человек» умудряется испортить жизнь жене, потому что был чересчур податлив и не умел стукнуть кулаком по столу, сыну – оттого, что был к нему недостаточно требователен и внимателен, отцу и матери – потому что не смог стать им опорой в старости, оставаясь всю жизнь большим ребенком. В результате этот «добряк» напрочь портит свою собственную жизнь, не добившись ничего из того, о чём мечтал, и ожесточившись при этом на весь белый свет. Он ищет оправдание собственным неудачам в накопленных за долгие годы обидах на других людей. Но истоки неудач надо искать в собственной юности. Именно тогда и совершает человек нелепые поступки, которые горьким эхом аукаются во всей его судьбе, заставляя всей жизнью расплачиваться за юношеское недомыслие и неопытность.

У выздоравливающих много времени для раздумий. И Кравец думал обо всём, о чём прежде не хватало времени задуматься. Он снова и снова возвращался теперь к словам Смолина о том, что каждый человек со дня рождения поставлен в караул и является или часовым света, или часовым тьмы. Прокручивая назад свою жизнь, Кравец искал и не находил ответа, к какой из этих двух команд принадлежит он. Профессия политработника обязывала помогать людям. Кому ребенка в детский сад устроить, кого с женой помирить, кого добрым советом на путь истинный направить. И он, по долгу службы, помогал, мирил, устраивал, снискав себе авторитет человека отзывчивого и добросердечного. Но теперь Кравцу стало понятно, что никогда не принимал он по-настоящему близко к сердцу чужие заботы. Закрыв дверь служебного кабинета, тотчас забывал и о просителях, и об их проблемах. Да что говорить о чужих людях, если и в душу к самым близким не удосужился заглянуть! Взять хотя бы Таню…

Скамейка над Обью досталась им по наследству от парочки, покинувшей набережную, как только стал накрапывать дождь. А для них с Таней дождь помехой не показался. Он был тёплый и не проливной. У Тани был с собой зонт. Они раскрыли его и сидели, тесно прижавшись друг к другу. Дождь создавал иллюзию отгороженности от всего мира, а зонт казался крышей их собственного дома. Они начали целоваться и забыли про зонт. Капли стекали по лицу Тани. Кравец ловил их горячими губами, и ему казалось, что она плачет: дождинки на вкус были горьковато-солёными.

Когда он дрожащими от нетерпения руками расстегнул верхние пуговицы её блузки и прикоснулся губами к груди, Таня отстранилась:

– Сашенька, не надо! Подожди, любимый…

Это «любимый» и ласкало ему слух, и одновременно отрезвляло. Кравец вдруг понял, что не может так же назвать Таню, хотя в порыве обладать ею и лепетал ласковые и бессвязные слова.

…На тело женщины как на тайну он взглянул впервые в тринадцать лет. Именно взглянул. Сосед по подъезду Юрка Даничкин позвал подсмотреть за его старшей сестрой Райкой, когда она ушла в ванную. Райке было уже восемнадцать. Она вовсю женихалась со взрослыми парнями. Волосы красила хной, была фигуристая и длинноногая.

– Смотри, смотри, Саня, – с придыханием проговорил Даничкин, уступая ему место у маленького кухонного окна в ванну.

Кравец припал к запотевшему стеклу. Сначала ничего не увидел. Только бельевую верёвку с развешанными на ней панталонами и бюстгальтером.

– Ничего не вижу, – прерывистым шёпотом пожаловался он.

– Левее, левее, – пихнул его в бок сосед.

Кравец перевел взгляд в указанном направлении и уткнулся им во что-то округлое. Эта округлость шевелилась, вызывая в нём странную, щемящую тоску, потом, посмотрев ниже, он разглядел чёрный треугольник и Райкины руки с мочалкой.

– Ну что, посмотрел? Дай я, дай я, – зудел над ухом Даничкин.

– Погоди, я ещё немножко, – взмолился Кравец.

Он ещё раз успел увидеть высокую Райкину грудь с большими коричневыми сосками, когда Райка вдруг встрепенулась и заорала:

– Юрка! Гадёныш! Опять подглядываешь! Всё матери расскажу! С кем ты там?

Они с Даничкиным мигом соскочили с кухонного стола и, толкая друг друга, опрометью бросились из квартиры. Побежали на кочегарку, где у них находился «штаб» – место тайных встреч. Там, на куче угля, отдышавшись, долго обсуждали Райкины «прелести». Тогда Кравец впервые и ощутил мужское естество, которое всё настоятельней требовало встречи с естеством женским. По совету всё того же «опытного» Даничкина попытался вручную разрядить томящийся молодыми соками организм. После этого почувствовал себя таким пропащим и нехорошим, что дал себе слово – никогда больше ничего подобного не делать. Но природа требовала своё! Правда, потакать ей, как это сделал Мэсел с дорожной проституткой, Кравец не хотел и не мог.

Таня – дело другое. Она любит его! Тогда, на скамеечке, что-то удержало его от последнего решительного «штурма». Но не Танины слова. Она уже не отговаривала. Ещё чуть-чуть – и полностью принадлежала бы ему. Но он остановился. Подождал, пока Таня приведёт себя в порядок, наденет те части своего туалета, на снятие которых он потратил столько сил. Потом уже без страстных поцелуев, обнявшись, как брат с сестрой, они встретили рассвет…

А вечером он уехал, пообещав писать. И не сдержал обещания: не писал сам и не отвечал на Танины письма. Сначала нежные, полные любви, потом тревожные и, наконец, обиженные. Правда, одно письмо всё-таки написал. Полтора года спустя, когда собрался жениться на Тамаре. Об этом и сообщил Тане. В ответ пришла открытка. В ней – две фразы: «Я тебя ненавижу! Ты мне испортил всю жизнь!»

Занятый приготовлениями к свадьбе, он только усмехнулся: «Почему – испортил, если целомудрия девушку не лишил? Почему – всю, если Тане – всего двадцать? Вся жизнь ещё впереди!» Но тяжесть на сердце, ощущение своей неправоты некоторое время не покидали его. Потом всё забылось, отошло в область прошлого. А когда лет через пять случайно встретился с Таней, вовсе почувствовал облегчение.

Это было в Москве, на Казанском вокзале. Он возвращался из служебной командировки. Его поезд подали на третью платформу. А на соседний путь прибыл состав из Кемерово. Когда он шёл к вагону, навстречу попалась семья: муж, жена и двое маленьких детей: мальчик и девочка. Мужчина был в годах, солидный, в монгольской дублёнке. В женщине Кравец узнал Татьяну. Проходя мимо, она отвернулась. Наверное, не узнала. Или не захотела узнать. «Значит, вышла замуж. Детей родила. А говорила, что всю жизнь ей испортил», – с облегчением подумал он и вскоре забыл об этой встрече.

Теперь всё вспомнилось. Он с горечью подумал, что послание, полученное им в юности от Тани, почти точная копия Тамариного письма к его матери. Слова разные, а смысл один. Та же ненависть к нему, те же обвинения в исковерканной судьбе. Только, в отличие от Тамары, Таня не стала мстить…

«Неужели его неудачный брак, предательство жены – это расплата за Таню? За то, что не оценил в молодости её любовь и преданность? – спрашивал он себя и сделал однозначный вывод. – Вся жизнь наперекосяк, потому, что за всё надо платить! Ведь и война – это тоже расплата. Только уже не за его личные ошибки, а за промахи всего поколения таких же, вроде бы добропорядочных, людей…»

5

Утром в палатку, где лежал Кравец, из реанимации перенесли сержанта, живот – в бинтах. Положили в дальний угол.

Таня пожаловалась:

– Мальчишка! Играл с автоматом… – И пояснила: – С товарищем нашли где-то цинк с холостыми патронами. Решили проверить, что будет, если выстрелить ими друг в друга. Уткнули один другому стволы в животы и пальнули. Товарищ – наповал, а этот – везучий: вытащили с того света…

– Такие у нас сейчас в армии сержанты: лычки надел, а не знает, что холостые патроны имеют пластмассовую заглушку. Если стреляешь в воздух, она через метр плавится, а тут не успела… Страшное дело – пластмасса: в кишках, как разрывная пуля, орудует.

– О чём только думают, дурачки? И так: война, кругом столько смертей…

– Я, Таня, таким же в молодости был. Все молодые – дурачки…

Таня с сожалением покачала головой, поправила ему подушку и отошла.

Она стала приходить и разговаривать с ним чаще.

Но прошло ещё несколько дней, прежде чем он решился снова спросить:

– Ты всё ещё сердишься на меня?

Вместо ответа она стала рассказывать о себе. О том, как ждала его писем, как ненавидела потом, после сообщения о женитьбе, как вышла замуж без любви. Муж был старше её лет на двадцать. Он преподавал в училище, которое она окончила. Был человеком добрым и умным. А ей никогда не нравился. Именно из-за обиды на Кравца она дала согласие на этот брак. Появились дети. Показалось, что можно жить ради них. Может, у кого-то так и получается. У неё не получилось. Через десять лет разошлись с мужем. Без скандалов, по-тихому. Когда железнодорожную больницу, где она работала, закрыли, устроилась в военный госпиталь. С ним и прибыла сюда.

– А где дети? – спросил Кравец.

– Саша, старший, учится в военном училище в Тюмени. А дочка Машенька, ей семнадцать, у мамы, в Новосибирске. А ты как жил?

– Лучше не спрашивай, – ответил он, подумав, что рассказывать нечего. А когда она уходила, сказал совсем неожиданное: – Выходи за меня, Таня…

…Кравец умер неделю спустя, когда его состояние у врачей тревоги уже не вызывало. Умер не от раны. Ночью остановилось сердце. Рядом не оказалось ни дежурного врача, ни медсестры. При вскрытии тела, на котором настояла Таня, обнаружился обширный инфаркт.

Можно как угодно честить армию, но, когда умрёшь, она обходится с тобой, как с человеком. Военным бортом тело Кравца переправили в Екатеринбург. Тамара, быстро освоившись в роли вдовы героя, пошла на приём к Плаксину и выхлопотала автомобиль для перевозки останков мужа в Колгино (она вдруг вспомнила, как однажды Кравец заикнулся, что хотел бы быть похороненным на родине). Там с воинскими почестями (Плаксин распорядился выделить взвод курсантов и военный оркестр из Челябинского танкового училища), при большом стечении земляков, тело Кравца предали земле рядом с матерью. Нина Ивановна умерла через три дня после того, как узнала о смерти сына. Сосед Кравца по подъезду Юрка Даничкин (теперь уже Юрий Афанасьевич), баллотировавшийся в это время кандидатом в депутаты Городской думы, устроил на кладбище настоящий предвыборный митинг. На поминках он не преминул усесться рядом с вдовой, которую и утешал, как мог…

В депутаты Даничкина не выбрали. А вот Леонид Борисович Масленников, неожиданно выступив против распространения наркотиков и проституции в регионе, на очередных выборах в Государственную думу преодолел необходимый барьер в своём одномандатном округе и оказался в высшем законодательном органе страны. Там он безо всяких угрызений совести изменил прежним коммунистическим лозунгам, примкнул к партии власти и вскоре возглавил думскую комиссию по борьбе с коррупцией.

Летом девяносто шестого, после постыдного Хасав-Юртовского соглашения, поредевший мотострелковый полк, где служил Кравец, вернулся в Екатеринбург.

Смолин, только что назначенный на генеральскую должность, и Долгов, переведённый преподавателем на военную кафедру университета, приехали на могилу друга. Взамен облезлой металлической пирамидки со звездой привезли мраморный памятник, где рядом с барельефом Кравца был выбит орден Мужества, которым его наградили посмертно.

День был жаркий. Даже в тени кладбищенских деревьев невозможно было укрыться от зноя. Донимало назойливое комарьё и оводы, тяжело кружащие над головами.

Рабочие сноровисто установили памятник и скамейку. Смолин поблагодарил их, расплатился.

Когда рабочие ушли, Долгов достал водку и стаканы, спросил:

– Помнишь, как в Грозном сидели в подвале?

– Конечно, помню. Только вот мы – здесь, а Александр теперь на вечный пост заступил.

– Свет и на том свете охранять надо.

– Да, как у Высоцкого: «Наши мертвые нас не оставят в беде, наши павшие, как часовые…»

Они выпили, вылили остатки водки на могилу. Смолин произнёс, вглядываясь в барельеф:

– Саня здесь на депутата похож, только значка на лацкане не хватает…

– Нет, Серёга, он бы депутатом не смог. Там сейчас большинство таких, как этот, его однокашник…

– Ты о Масленникове, ёкарный бабай?

– И о нём, и об этом Сайпи, будь он неладен. При тебе ведь гэрэушники рассказывали, что теперь он у Масхадова в советниках ходит?

– При мне, – подтвердил Смолин и резюмировал: – Да, хорошо, что Саня всего этого не узнал. Пусть ему спокойно спится…

А ещё через год в Колгино приехал Захаров, уволившийся в запас капитаном. О смерти Кравца он узнал от Смолина, с которым случайно встретился в военном санатории. Однако он не нашёл ни могилы Нины Ивановны, ни надгробья её сына. На том месте, где, по описанию Смолина, они должны были находиться, оказались свежие захоронения.

Захаров пошёл разбираться в кладбищенскую сторожку. Оттуда вышел интеллигентного вида очкарик в мятой фетровой шляпе.

– Я тут всего неделю, – признался он. – Про могилу вашего друга ничего не знаю.

– Как же так, не знаете? Он же герой? Он же за Родину погиб! – возмутился Захаров. – У него мраморный памятник стоял! Куда делся?

– Вы что, уважаемый, телевизор не смотрите? – искренне удивился сторож. – Тут недавно показывали целую шайку бомжей, которые кладбищенские памятники воруют и сдают в ритуальные конторы. Там старые надписи затирают, а мрамор для новых памятников используют.

– А вы здесь зачем?

– Вы, видать, нездешний. Порядков наших не знаете. Если к мертвому никто не ходит год-полтора, то могила считается брошенной. Ну и выводы соответствующие… Кладбище-то, смотрите, как разрослось. Люди мрут, а место поближе стоит подороже…

– Значит, вы это место продали?

– Что вы ко мне пристали? Я же вам по-русски объясняю, что ничего о могиле вашего друга мне не известно! – разозлился очкарик. – И давайте без грубостей, а то милицию вызову!

– Я сам пойду в милицию, – пообещал Захаров.

Но не пошёл, уехал.

2003–2004

Суд офицерской чести

Повествование

Действующие лица

Председатель суда чести, офицер пенсионного возраста.

Члены суда:

Майор Теплов, участник Бородинского сражения.

Афганец, обыкновенный офицер с нашивкой за ранение.

Краском, красный командир, расстрелянный в 37-м.

Военспец, штабс-капитан старой русской армии, чудом доживший до наших дней.

Назначенный, общественный обвинитель.

Командир части, полковник, мечтающий стать генералом.

Замполит, инженер человеческих душ.

Первый, Второй, Третий офицеры.

Фин, начальник финансовой службы.

Доктор, врач части, специалист самого широкого профиля.

Начальник отдела кадров, уважаемый человек.

Неизвестный, офицер, которого будут судить.

Дежурный по части, эпизодическое лицо.

Автор – ведёт протокол.

Действие первое

Класс политсамообразования в клубе части, полированные столы, мягкие стулья. На стенах – планшеты, рассказывающие, как слушать лекции, самостоятельно работать, политическая карта мира. В правом переднем углу на полу стенд, призывающий изучать и конспектировать книги маршала Брежнева «Малая земля», «Возрождение» и «Целина».

Кто-то на стенде мелом нарисовал аккуратный кукиш.

В президиуме – члены суда офицерской чести и Председатель.

Слева, за отдельным столом, Неизвестный – офицер, которого будут судить. Лица его не видно.

За соседним – общественный обвинитель, узнавший о своём предназначении несколько минут назад и оттого нервно озирающийся по сторонам.

За другими столами – Первый, Второй и Третий офицеры, Начальник отдела кадров, Фин, Доктор и Автор. Все тихо переговариваются.

Акт первый

Первый офицер (Второму, вполголоса). Опять судилище придумали вместо того, чтобы делом заниматься. Кого судить-то будут?

Второй офицер (безразлично, не поворачивая головы). Кого-кого? А тебе не всё равно, что ли?.. Свидетели, обвинители, судьи… Очередное представление. Всё равно, как командир скажет, так и будет… Сиди себе – читай газету!

Третий офицер (Фину). Слышь, Фин, может, в морской бой сыграем? Время быстрей пройдет.

Фин (кивает). Ага, можно… (Громко). Председатель, чего ждем? Начинай! Домой пора. Хоккей сегодня…

Председатель (поясняя). Командир с замполитом задерживаются, а без них какой суд…

Афганец. Какой? Суд офицерской чести.

Доктор. А что это такое офицерская честь?

Входят командир и замполит.

Назначенный (порывается). Товарищи офицеры!

Командир (всем). Сидите, товарищи! Не надо команд, у нас же общественное мероприятие – суд чести. (Тихо Замполиту.) Вы выступающих проинструктировали, чтобы…

Замполит (успокаивающе). Все знают, не первый раз.

Садятся за первый стол.

Председатель. Товарищи, заседание товарищеского суда офицерской чести объявляется открытым!

Кто-то пытается аплодировать.

Замполит. Тише-тише, товарищи! У нас не читательская конференция, а суд!

Доктор. Это понятно. А судьи кто?

Председатель. Довожу до сведения присутствующих состав суда. Председатель – я. Члены суда: майор Теплов, Афганец, Военспец, Краском. Есть ли претензии к членам суда у офицеров?

Никто не отвечает.

У привлекаемого на суд?

Неизвестный. Есть! Не знаю я их…

Командир (перебивая). А вам и знать не надо! Вы своё уже совершили!

Председатель (миролюбиво). Почему же не надо знать? Пусть знает! Все члены суда – люди известные. Все имеют положительные характеристики. Вот майор Теплов, например…

Неизвестный. Вот как раз этого майора я и не знаю! Что это он вырядился, будто только что из Бородинской панорамы?

Председатель (после минутного замешательства косится на Замполита). Да… с формой одежды у майора Теплова действительно что-то не то… Может, кто-то из присутствующих прояснит ситуацию?

Автор (отрываясь от протокола). Я знаю этого человека. С майором Тепловым я познакомился…

Майор Теплов

С МАЙОРОМ ТЕПЛОВЫМ Я ПОЗНАКОМИЛСЯ в один из отпускных июньских дней. Мы с товарищем бродили по Перми. Говорили об отечественной истории и литературе, об армии и традициях русского офицерства.

Когда проходили по кривым улочкам Разгуляя, товарищ сказал:

– На старом кладбище есть могила героя Отечественной войны 1812 года. Хочешь посмотреть?

Я огляделся кругом.

По склону оврага наперегонки бежали мутные ручьи. После недавнего дождя как-то особенно легко дышалось. И настроение моё, радужное и оживлённое, не очень-то соответствовало предстоящей встрече с прошлым. Но какое-то неясное внутреннее чувство заставило меня согласиться и пойти на старое кладбище.

Под сенью кладбищенских деревьев пахло прелью. Негромко пересвистывались птицы. От надгробных холмиков и крестов веяло вечностью и забвением. Мы приумолкли.

Могила Теплова находилась неподалёку от заброшенной часовни и заметно отличалась от окружающих захоронений массивным металлическим надгробием и ухоженностью.

Сразу обращали на себя внимание барельеф, изображающий сцену баталии, и надпись, гласящая: «Под камнем сим лежит тело Майора и Кавалера Николая Афанасьевича Теплова, родившегося в 1776 году, скончавшегося в 1813-м, в Октябре, от сильной контузии, на знаменитом Бородинском сражении полученной.

Врагом сражён, упал сей храбрый воин,

Хоть лучшей участи по подвигам достоин.

Но слава для него, на поле чести пал,

Отечество своё он грудью защищал».

Я читал, и перед взором моим вставало Бородинское поле, на котором побывали мы всем академическим курсом. Оно оказалось совсем не таким, как представлялось – по Лермонтову: «И вот нашли большое поле, есть разгуляться где на воле…». Каким-то тесным, немасштабным. Холмы, овраги, перелески. Вспомнились монументы героям Бородина, поставленные на средства солдат и офицеров Семёновского, Преображенского, Ахтырского гусарского и других полков – величественные, значительные на этом уютном, засеянном рожью поле. А рядом – памятники поскромнее: героям другой Отечественной. Тем, кто в лютом 41-м не пустил к Москве фашистов.

Припомнился праздник, посвященный 175-летию Бородинской битвы: ряженые в мундиры воинов русской и французской армий солдаты Московского гарнизона, позирующие корреспондентам, толпы зевак, среди которых снуют бодро торгующие сувенирами «к случаю» предприимчивые молодые люди.

Мои воспоминания прервал громкий возглас товарища. Он стоял по другую сторону надгробия. Я подошёл.

На металлической плите было нацарапано нецензурное слово.

«Откуда этот цинизм и такое неуважение к могиле защитника Родины?» – этот вопрос задавал я себе, когда мы вышли из кладбищенской ограды и побрели через сквер, который, если верить народной молве, заложили декабристы.

С товарищем мы вскоре простились. Настроение было испорчено.

В голову лезли грустные аналогии.

Могила ученика Суворова – героя Бородинского сражения князя Петра Багратиона, находящаяся там, где генерал получил смертельную рану, была уже в наше время не только ограблена, но и взорвана. И этот случай неединичный.

Как получилось, что утрачены нашим поколением понятия благородства, чести и достоинства? Не оттого ли, что когда-то нашими отцами и дедами были репрессированы нормы общечеловеческой нравственности и священные заповеди?

И вот ещё о чём подумалось мне. Осквернение могилы майора Теплова – это не только глумление над исторической памятью. Это и проявление изменившегося отношения к армии, к душе её – офицерскому корпусу.

Вспомнились слова Герцена: «До 1825 года все, кто носил штатское платье, признавали превосходство эполет. Чтобы слыть светским человеком, надо было прослужить года два в гвардии или хотя бы в кавалерии. Офицеры являлись душою общества, героями праздников, и, говоря правду, это предпочтение имело свои основания. Военные были более независимы и держались более достойно, чем трусливые, пресмыкающиеся чиновники».

Но не за блеск эполет восторженно принимали армию современники. Любовь народная была оплачена мужеством, проявленным в сражениях под Малоярославцем и Лейпцигом, битве при Бородино…

Но вернемся в век двадцатый. Красные командиры и офицеры Великой Отечественной также имели большой авторитет.

Почему же сегодня упал престиж военной службы? Как получилось, что в прессе, на страницах книг (не говорю уже о телеэкранах!) стало преобладать мнение о современных офицерах как о бездельниках, тупицах, пьяницах, бабниках? Не от этого ли и соответствующее отношение сограждан?

«Достоинство есть именно то, что больше всего возвышает человека, что придаёт всем его стремлениям высшее благородство, что позволяет ему несокрушимо возвышаться над толпой, вызывая её изумление. Тот, кто избрал профессию, которую он высоко ценит, содрогнётся при мысли, что может быть недостойным её, – он будет поступать благородно уже потому, что благородным является положение, занимаемое им в обществе», – писал юный Карл Маркс в «Размышлениях юноши при выборе профессии».

Значит, чтобы ощущать себя человеком достойным, надо знать, что твоя профессия ценится в обществе. А ещё она, конечно, должна быть не менее ценной для тебя самого…

Может быть, современные офицеры сами виноваты в перемене общественной оценки их труда?

Любому, кто носил погоны, известны случаи, когда кто-то из сослуживцев поступал не по-офицерски. Немало видел я таких, кто не дорожит честью своего звания, недостоин его. Девальвировало самое понятие офицерской чести, забыты добрые традиции русского офицерства.

Может, судьба майора Теплова поможет найти ключ к решению сегодняшних проблем?

Чтобы найти ответы на волнующие меня вопросы, а может, для того, чтобы каким-то косвенным образом искупить вину за святотатство, совершённое над могилой русского офицера, я отправился в Пермский областной государственный архив.

При первом взгляде архив напомнил мне старое кладбище. Хранилища, сектора, ящики, дела, как заброшенные могилки…

Пригляделся, понял: ошибаюсь. Здесь нет того небрежения, которым зачастую окружаются места захоронения. В архиве всё на учёте: каждый том, каждый лист и даже пыль, если она – атрибут истории. Нет, не зарастают бурьяном ячейки человеческой памяти.

…О самом Теплове найти ничего не удалось.

– Он не проявил себя за время жизни в Перми, – сказали мне архивисты. – Никто до вас его биографией не интересовался… Да и был ли майор героем? Участником сражения – да, а героем – трудно сказать.

– А как же могила? – возмутился я. – Там же ясно сказано: «Сей храбрый воин…»

– Это ещё не аргумент. В ту пору всех знатных и богатых людей так хоронили. Так что, извините, помочь ничем не можем. Напрасно вы потратили время.

Но не напрасно я пришёл в архив.

Листаю «Искры» – иллюстрированный художественно-литературный журнал, выходивший еженедельно при газете «Русское слово». 1916 год. Идёт Первая мировая война. И в журнале – в каждом номере листы под рубрикой «Павшие на поле славы»: фотографии погибших русских офицеров, краткое описание, где погиб, какие награды имел.

«…прапорщик Иван Никифорович Будченко, 22 лет, геройски погиб 5 июня 1916 года. Орден Св. Анны 4-й степени…

…прапорщик Николай Иванович Божень, 20 лет, скончался 25 сентября 1916 года от ран, полученных в бою 19 сентября под Владимиром-Волынским. Ордена Св. Станислава и Св. Анны…

…хорунжий Фёдор Григорьевич Белый, начальник пулемётной команды, убит 17 июня 1916 года. Ордена Св. Станислава 3-й и 2-й степеней и Св. Анны 3-й и 2-й степеней…

…военный летчик Николай Иванович Рябов, погиб в неравном бою с немецкими альбатросами 1 февраля. Награжден Георгием 4-й степени и орденом Св. Станислава с мечами и бантом…»

В этом же номере – портреты Георгиевских кавалеров, материалы под рубриками: «Наши герои», «Раненые в госпиталях» и т. д.

Подумалось: а ведь у нас до сего дня не опубликованы даже фамилии всех солдат и офицеров, погибших в Афганистане.

А вот ставший библиографической редкостью энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона, 1903 года издания. «Понятие воинской чести развилось на почве чувства самолюбия… подвиги храбрости, которая и есть не что иное, как надлежаще развитое чувство самолюбия, превозносятся; победители окружаются ореолом славы… всё, что составляет бой с врагом, есть «честное» для воина: в этом его честь; наоборот, что выражает уклонение от боя… «нечестно»… Носителями и выразителями идеи воинской чести в армии являются офицеры, так как служба солдат – по обязанности, в силу повинности или срочного найма».

Первые офицерские чины были введены в России Петром I в 1697 году. Закреплены они в Табели о рангах. Чины 1-го и 2-го классов (генерал-фельдмаршал и генерал-аншеф) имели титул «высокопревосходительство», 3-го и 4-го (генерал-лейтенант и генерал-майор) – «превосходительство», 5-го (бригадир) – «высокородие», 6–8-го – «высокоблагородие», 9–14-го – «благородие». Лица недворянского происхождения до середины XIX века после производства в 14-й класс получали потомственное дворянство. Закон от 9 декабря 1856 года определил получение потомственного дворянства для военных – с 6-го класса (полковник), личного – с 9-го класса (штабс-капитан). Лица, имевшие чины, не дававшие дворянства, с 1832 года получали права почётных граждан.

А какие были офицерские кодексы? Одни названия чего стоят – «Правила учтивости офицера» (Морской кадетский корпус), «Наставление молодому офицеру» (Артиллерийский кадетский корпус), «Чести напоминание» (в драгунских полках).

Бесчестье офицеров в русской армии всегда каралось сурово. «За тяжёлое чести нарушение» полагались виселица и объявление офицера вором, «за лёгкое чести нарушение» – изгнание из полка без жалованья и пенсии. По существовавшим правилам, офицер, уронивший своё достоинство, подвергался осуждению на офицерском собрании и никто не подавал ему руки. Причём общественное мнение ценилось так высоко, что офицер, которого наказывали подобным образом, вынужден был покидать полк навсегда.

На офицерских собраниях любой проступок обсуждался открыто, нередко предрешая характер следовавшего затем приказа, хотя протоколов при этом никто не вёл.

А.А. Игнатьев в своей книге «Пятьдесят лет в строю» приводит такой пример. Уходил из полка старший начальник. Офицеры недолюбливали его и не хотели собирать деньги на положенный в таких случаях подарок. Для определения «быть ли подарку» решили применить тайное голосование. Игнатьев заявил, что тайного голосования в военной среде не признаёт. Всякий офицер должен иметь мужество высказаться громко, и лично он в знак протеста отказывается от традиционного подарка, который ему предложат, когда придёт очередь покидать полк.

Полковые традиции тех лет предусматривали известное равенство в отношениях между офицерами независимо от титула. Регламентировало это офицерское собрание. Им избирался суд чести, следивший за частной жизнью офицера и главным образом за выбором невест.

Тот же Игнатьев вспоминает, что собрание потребовало одновременного ухода из полка двух офицеров. Причина: один отбил жену у другого.

Конечно, были среди офицерских традиций такие, которые сегодня вызывают улыбку. Например, по этикету кавалергардам запрещалось сидеть в театре дальше седьмого ряда от сцены. Офицер этого полка должен был уметь выпить десяток фужеров шампанского и остаться в полном порядке. Однако важно другое. У офицерского сословия была своя честь, следовать которой офицеров учили с первых дней службы. «Офицер должен воздержаться от всяких увлечений и от всех действий, могущих набросить хотя бы малейшую тень на него лично, а тем более на корпус офицеров», – говорится в «Заметках об общих военных принципах», опубликованных в «Военном сборнике» 1857 года. Автор «Заметок» писатель Свидзинский отмечает: «Слово офицера всегда должно быть залогом правды, и потому ложь, хвастовство, неисполнение обязательства – пороки, подрывающие веру в правдивость офицера, бесчестят его звание и не могут быть терпимыми».

Так что же есть честь офицера? Внутреннее достоинство, доблесть, честность, благородство души, чистая совесть или простая светская условность?

…Я уходил из архива с чувством, что прикоснулся к чему-то неизведанному, требующему пристального внимания. Уходил с уверенностью, что ещё не раз приду сюда.

Спасибо Вам за это, майор Теплов!

Акт второй

Председатель.…Майор Теплов, вы что-то хотите сказать?

Майор Теплов. Господа офицеры!

Краском. У нас все – товарищи! Господ нет с семнадцатого года!

Неизвестный. Это кто вам сказал?

Замполит показывает Неизвестному кулак.

Майор Теплов. Извините, гос… товарищи… Я хотел сказать…

Командир (Председателю). Если мы каждого члена суда будем представлять таким образом – до утра прозаседаем! Ведите же заседание, нечего устраивать балаган!

Председатель (обращаясь к Неизвестному). Как я понимаю, вы удовлетворены разъяснением, кто такой майор Теплов?

Неизвестный отрицательно качает головой.

Председатель. Вот и хорошо. С остальными членами суда познакомитесь в процессе работы. Заседание суда чести считаем продолженным. (Открывает папку, читает.) Сегодня на товарищеский суд офицерской чести привлекается товарищ Неизвестный. В материалах расследования имеются: служебная и общественно-политическая характеристики, рапорт командира, объяснительные записки. Есть смысл оглашать эти документы?

Первый офицер (громко). Не надо! И так всё ясно.

Замполит. Что вам ясно, что вам ясно? Вам лишь бы домой побыстрей уйти! Вы сами, все знают, дисциплиной не блещете. Помолчали бы!

Первый офицер. Это почему же? Я не хуже других…

Замполит. А все другие – молчат!

Второй офицер (Первому, тихо). Да не связывайся ты! Что, замполита не знаешь? Читал газету и читай. Молчи, раз тебя не касается… А то на следующем суде вместо Неизвестного сидеть будешь!

Командир. Председатель, что вы здесь демагогию разводите? Читайте объяснительную, которая у вас имеется, и всё тут!

Председатель (читает). Объяснительная записка суду офицерской чести от старшего наряда по поддержанию общественного порядка в районе ресторана «Солнечный» сержанта милиции Достовалова о факте получения травмы гражданином Шариком…

Доктор. Собакой, что ли?

Председатель. Да нет, это фамилия у дружинника такая – Шарик! Уж кто-кто, а вы, доктор, это знаете не хуже меня – вместе в травмпункт ездили. Зачем же передёргивать?

Командир. Сколько мы ещё отвлекаться будем!..

Афганец. Товарищ командир, мы же должны спокойно во всём разобраться! Тут судьба человека решается.

Начальник отдела кадров (себе под нос). Решается, да не вами!..

Замполит (умиротворяюще). Конечно, конечно, давайте решать все вопросы без спешки, демократичным путем. Для этого и собрались, чтобы показать, что судьба товарища Неизвестного нам всем не безразлична…

Назначенный (подхватывает). От лица офицерской общественности хочу заметить…

Третий офицер. А кто тебя уполномочивал от лица общественности говорить?

Второй офицер (тихо). Была бы общественность, а уполномоченный всегда найдётся…

Председатель (стучит ручкой по графину). Товарищи офицеры, мы отвлеклись. Прошу внимания, зачитываю объяснительную записку подсудимого. (Читает.) «С утра…»

Травма

С УТРА моросил дождь. Ближе к полудню, словно устав, перестал. Но солнце так и не выглянуло. Небо, задёрнутое завесой косматых туч, казалось, повисло на верхушках деревьев, на электрических столбах. Воздух был пропитан влагой, как губка.

Жидкая грязь, хлюпающая под сапогами, промокший насквозь бушлат, скользкий черенок лопаты в руках, и только одна мысль: поскорее закончить нелёгкую, изматывающую работу.

Ефрейтор Коваль вместе с сослуживцами оборудовал полевой автопарк целинного взвода. Работа близилась к концу. Оставалась самая малость – установить флагшток. Василий попытался поднять длинную железную трубу, но в одиночку не сумел. Крикнул товарищам:

– Мужики, подсобите! – и, когда подбежавшие солдаты ухватились за флагшток, стал заводить его нижний конец в вырытую лунку.

Вот тут-то и случилось непредвиденное: между флагштоком и проводами высоковольтной линии, пересекающей парк в том самом углу, где проводились работы, возникла электрическая дуга. Двух солдат, державшихся за флагшток повыше Коваля, отбросило в сторону, а ефрейтор, приняв на себя основной разряд, рухнул на траву…

Таким его и увидел командир взвода старший лейтенант Жуйков, прибежавший на место происшествия…

«Почему именно в моём взводе?» – терзался Жуйков, возвращаясь по размытой таёжной дороге из районной больницы. Зилок натужно ревел, а Жуйков думал сейчас не о погибшем Ковале. Не давали покоя мысли: что будет с ним самим? Какое наказание ждёт? Промелькнуло: «А может быть, есть возможность сбросить с себя хотя бы часть вины за происшедшее?»

Он отрешённо смотрел на понурые ели, обступившие дорогу, на грязные брызги, фонтанирующие из-под колес, а «услужливая» память снова и снова высвечивала подробности этого злополучного дня.

Рассвет был тусклым и зябким.

«Затягивать развод на работы не буду», – поёживаясь, решил Жуйков.

Как решил, так и сделал. Кратко поставил задачу: разбить автопарк в указанном месте. Назначил старших. О мерах безопасности не напоминал: и так каждый день говорим.

После развода к нему подошёл партгрупорг взвода старший сержант Мосунов, немолодой мужик, призванный из запаса:

– Александр Васильевич, неладно получится, если будем парк делать строго по схеме, которую из батальона прислали… Обязательно под высоковольтку залезем! Сдвинуть бы границы парка, да некуда: впереди – пашня, сзади – лес. Может, сделаем территорию чуть-чуть покороче, чем предписано?

Жуйков насупился – никак не мог привыкнуть к манере Мосунова ставить под сомнение принятое им, командиром, решение. Однако в словах партгрупорга было как раз то, что беспокоило и самого Жуйкова. В нём боролись два чувства: желание не нарушить инструкцию, запрещающую разбивать автопарки вблизи высоковольтных линий, и стремление выполнить требование плана-схемы, присланной руководством. Чашу весов перевесило воспоминание о недавнем визите проверяющего, который долго распекал его за незначительное отступление от такой же инструкции.

– Будем делать парк по схеме, – сказал Жуйков и с обидой добавил: – Ты бы, Мосунов как парторг не оговаривал мои распоряжения, а людей мобилизовывал на ударную работу!

Старший сержант пожал плечами, мол, вам виднее, козырнул и отошёл, явно неудовлетворенный разговором.

Через некоторое время направился в парк и сам Жуйков.

Он шёл по обочине скользкой просёлочной дороги, стараясь не заляпать грязью надраенные до блеска хромовые сапоги.

Сумел пройти аккуратно, и от этого неприятный осадок, оставшийся в душе после разговора с Мосуновым, улетучился.

В парке вовсю кипела работа. Одни солдаты устанавливали проволочное ограждение, другие ставили палатку для КТП, ремонтники во главе с Мосуновым возились с эстакадой.

Жуйков остался доволен и территорией, и работой подчинённых.

– Товарищ старший лейтенант, а что с флагштоком делать? – К Жуйкову подбежал ефрейтор Коваль.

– Ну, есть ведь план-схема у начальника КТП. Не первый же раз парк разбиваем. Смотри в схему, Василий, и не задавай глупых вопросов. Всё делаем по схеме! Тютелька в тютельку! Понял?

– Так точно, понял, товарищ старший лейтенант! – приложил руку к пилотке ефрейтор.

А Жуйков, ещё раз оглядевшись, решил, что его миссия здесь выполнена. Можно сходить на ПХД – взводный повар обещал чайку заварить покрепче.

Снова в парке он оказался уже после того, как случилась беда.

Василий Коваль, раскинувшись, лежал на пожухлой траве…

– Фельдшера, фельдшера, быстрее! – крикнул Жуйков столпившимся вокруг солдатам. – Мосунов, звони в район, вызывай «скорую»!

А сам, опустившись на колени возле Коваля, стал делать ему искусственное дыхание.

Прибежал испуганный фельдшер и долго возился со шприцем.

Пульс у пострадавшего прощупывался слабо. Он был без сознания. На какое-то мгновение Василий пришёл в себя и прошептал: «Спасите, ребята… Жжёт в груди…»

«Скорая» – видавший виды санитарный автобус – прибыла только через час. Коваля, не переставая делать ему искусственное дыхание, погрузили в неё. Жуйков на грузовой машине поехал следом.

Спасти Василия не удалось. Он скончался, не приходя в сознание, на пути к районному центру.

«Гибель солдата мне не простят». – Жуйков понял: главный и единственный виновник трагического происшествия – это он.

…В военное училище Жуйков поступил по собственному желанию сразу после окончания средней школы. Поступил, по-юношески горячо веря: где армия – там порядок. Порядок во всём!

Но уже первые дни пребывания в училище заставили на многие вещи посмотреть другими глазами.

Он поступал в училище самостоятельно. Однако видел, что многих его ровесников привезли к училищному КПП и ввели в курсантскую жизнь «за ручку» папы и дяди с большими звёздами на погонах. У него-то таких родственников не было. Значит, надо было учиться так, чтобы этот недостаток компенсировать!

Училище Жуйков закончил с отличием. На зависть сокурсникам получил назначение в прославленное Краснознамённое соединение, в отличную роту, в списки которой навечно зачислен герой-фронтовик.

– Взвод в роте героя не может быть отстающим. Быть всегда впереди – наш девиз. Запомни, Жуйков! – наставлял «зелёного» лейтенанта ротный.

И Жуйков запоминал.

На первых же итоговых стрельбах увидел, что для солдат геройской роты мишени показывают с перекрытием временного норматива, всегда в одной и той же последовательности. Попытался заспорить – это же игра в поддавки! Командир роты осадил:

– Не влезай, лейтенант! Ты что, не хочешь быть командиром отличного взвода?

И Жуйков умолк. Командиром отличного взвода быть ему очень хотелось. Потом заметил он ещё одну особенность. В геройскую роту попадали служить только солдаты с высшим и незаконченным высшим образованием из Москвы, Ленинграда, других крупных городов. А в соседние роты – призывники из Средней Азии или Закавказья, многие из которых по-русски не говорили совсем. «Мы же заранее оказываемся в привилегированном положении… Какое тут соревнование?» – подумалось ему тогда. Но он снова промолчал. Так приятно было видеть свой портрет на стенде «Передовые командиры соединения»!

Постепенно девиз «Быть всегда впереди!» превратился для него в формулу «Быть впереди любой ценой!» Оправдание нашлось легко: «Мы же служим в геройской роте и не можем позорить её славу…»

Уже в конце первого года его заметили. Жуйков досрочно получил очередное воинское звание. На торжественных собраниях сидел в президиуме. Рядом с комдивом. Строгий командир соединения благосклонно относился к щеголеватому, подтянутому офицеру.

Отправляя Жуйкова на уборку урожая, генерал напутствовал:

– Приедешь с медалью – доверю роту! Дерзай, взводный!

На целине дела у Жуйкова пошли неплохо. Взвод справлялся с плановыми заданиями, не имел грубых нарушений воинской дисциплины.

Командиры соседних взводов при встрече называли Жуйкова не иначе как «наш правофланговый».

Все надежды Жуйкова на карьерный рост перечеркнула трагическая и нелепая смерть ефрейтора Коваля…

Известие о гибели Василия во взводе восприняли по-разному. Это понятно, ведь и люди были разные. «Партизаны» – призванные из запаса сорокалетние мужики – и совсем «салажата» – срочники.

Большинство из тех, кто постарше, переживали, жалели детей Василия. Их у него было двое. Те же, кто помоложе, упрекали Коваля за ротозейство, неосмотрительность.

Но на таких цыкали, и они умолкали.

Жуйков ходил с потухшим взглядом.

– Жалко взводного, – тихо сказал начальник КТП прапорщик Иванов седоусому старшему прапорщику Кондратенко, – теперь заклюют…

– Ты соби жалей, дурачына… Тэпэрь понайидут… – Кондратенко имел в виду старый армейский принцип: комиссии не оставят в покое подразделение, где случилось происшествие, и будут висеть над ним, как дамоклов меч, пока где-то не произойдёт что-то ещё более страшное…

Пророчество Кондратенко стало сбываться уже к вечеру. Первым примчался на заляпанном грязью по самый капот «уазике» заместитель командира батальона по политической части майор со смешной фамилией Кривда.

Высокий, сутуловатый, он всем своим обликом как будто подтверждал поговорку, что фамилии с потолка не берутся: ходил, чуть наклонив правое плечо вниз, с усталым, перекошенным, как от зубной боли, лицом. Но, несмотря на внешнюю несуразность и совсем незамполитскую фамилию, Кривду в батальоне уважали за компетентность, умение выслушать и дать добрый совет.

Едва Жуйков доложил о сути происшествия, майор сразу потребовал принести протоколы партийных и комсомольских собраний, журнал учёта политзанятий, тетрадь индивидуальных бесед.

Увидев, что взводная документация в запущенном состоянии, он чертыхнулся:

– Приедут из оперативной группы, не сносить тебе головы, Александр Васильевич! Да и мне заодно с тобой…

Жуйков знал, что замполит учится в академии. Слышал, что по приказу министра обороны заочники не должны посылаться в длительные командировки… А вот Кривда не отказался, поехал на целину.

«Переживает за свою академию, – мрачно подумал Жуйков, – могут и отозвать за «чепок» или на сессию не отпустить…»

А Кривда продолжал:

– Теперь всё в минус пойдёт: и ненаписанный протокол, и отсутствие боевого листка… Проверяющие всё увяжут, как звенья одной цепи. И смерть Коваля, и плохую заправку постелей в палатках. В общем, так. Садись, Саша, и пиши план политико-воспитательной работы на этот месяц. Я тебе его задним числом утвержу. Да не забудь ещё, чтоб в тетради по мерам безопасности роспись Коваля была, что ознакомлен… Наведи порядок в расположении, дорожки песочком посыпь. До рассвета должен всё успеть! Ну, что медлишь, как будто первый день в армии служишь!

Жуйков вздохнул и пробормотал:

– Есть, товарищ майор…

Он служил в армии не первый день и крепко усвоил грубоватую, но точную армейскую присказку: «Ночь поросёнка кормить, к утру зарезать, и чтобы три слоя сала было!» Он и сам любил повторять ходовую фразу из сказки о Буратино: «Была уже середина ночи, но в Городе Дураков никто не спал».

Не спать по ночам, ударно работать, наводя внешний лоск, хорошо умели в части, где Жуйков служил до командировки. Не раз и не два перед приездом комиссий эти «замазывания» и «доработки» превращались в полуночные бдения всего личного состава.

Несколько дней, а то и недель подряд офицеры ходили на службу не выспавшиеся, хмурые, срывая свою злость на таких же издёрганных солдатах.

Потом наступал день избавления – долгожданная комиссия наконец приезжала. И уезжала, увозя купленные в Военторге с чёрного хода дефициты и акты разбора, в которых, согласно той же армейской мудрости, поощрялись офицеры, достойные наказания, и наказывались невиновные.

Когда воспаленное, словно от бессонницы, солнце выморгнуло из-за леса, Жуйков обошёл свои владения: парк, палаточный лагерь. «Марафет» был наведён. Всё было в полном ажуре.

В десять утра прилетел вертолёт.

Члены комиссии во главе с полковником, начальником оперативной группы, долго ходили по парку, смотрели на лежащий флагшток, на провода. Качали головами.

Не забыли заглянуть и на ПХД, и в палатки, где жили солдаты. Остановились перед витриной со стенгазетой.

– «Берите пример с передовика соцсоревнования ефрейтора В. Коваля», – вслух прочитал одну из заметок начальник оперативной группы.

У Кривды даже щека задергалась – недоглядел… А полковник, повернувшись к Жуйкову, с расстановкой произнёс:

– Погубил ты хорошего парня, взводный! Погубил… Да… Домой сообщили? Как будете отправлять тело? С билетами на самолет помогу. Вы, Виктор Викторович, – обратился он к замполиту, – возьмите под свой личный контроль, чтоб всё было по-людски… Комбату передайте мой приказ – возбудить в отношении Жуйкова уголовное дело, назначить опытного военного дознавателя.

И добавил:

– Коваля нет. А живым надо думать о живых! Нельзя, чтобы на батальон, да и на всю опергруппу пятном легло служебное преступление Жуйкова. Да и о происшествии стоит подумать – не несчастный ли это случай?.. Поговорите с солдатами взвода. Найдите контакт с прокурором местного гарнизона. В общем, думайте, думайте, отцы-командиры…

Прощаясь, он крепко пожал руку Жуйкову: мол, держись, не раскисай, в беде не оставим.

Уже давно осело облако грязи и мокрых листьев, поднятое улетевшим вертолетом, а замполит и Жуйков всё ещё стояли у вертолетной площадки.

Оба молчали. Но думали об одном: о том, что сказал и что недосказал им полковник.

Собрание личного состава решили провести в походной столовой сразу же после ужина – на сытый желудок трудные вопросы решаются проще.

Когда Кривда и взводный зашли в палатку, солдаты молча поднялись, приветствуя офицеров.

Замполит прервал гнетущую тишину:

– Садитесь, товарищи! Есть разговор. Непростой. – И, помолчав, повторил слова начальника оперативной группы:

– Коваля с нами нет. Но живым надо думать о живых, ребята! Командир батальона возбудил в отношении вашего взводного уголовное дело. Если подтвердится, что в гибели ефрейтора Коваля виноват Жуйков, ещё одна семья – семья Жуйкова – останется без кормильца. Тюрьма ему грозит… А подтвердится это, если хоть кто-нибудь из вас в беседе со следователем скажет, что место для установки флагштока определил командир взвода, что о мерах безопасности он вас не инструктировал…

Солдаты молчали. Вдруг кто-то из «партизан» спросил:

– А на пенсию для детей Васи это не повлияет?

– Не повлияет, не повлияет. С пенсией будет полный порядок, обещаю! – поспешно заверил Кривда.

– Но ведь место-то указал взводный, – тихо произнёс Мосунов. – Жуйков виноват в смерти Коваля. Что ж, он и ответственности не понесёт?

– Вы, товарищи, в основном коммунисты и комсомольцы – народ сознательный, – медленно подбирая слова, сказал майор, – должны всё понимать. От ответственности Жуйков никуда не денется. Послезавтра заседание парткома батальона… Да и приказ начальника опергруппы о наказании виновных уже составлен. Там всем «подарки» розданы: и Жуйкову, и мне, и комбату…

– Д-да не виноват взводный, – поднялся с места один из водителей – рядовой Пономарёв, тот самый, что прошлым утром помогал Ковалю поднимать флагшток. Он ещё не совсем пришёл в себя и говорил, заикаясь. – Нн-е виноват взводный! Это п-показуха убила Васю! Вспомните, м-мужики, сколько раз мы парк п-переделывали, чтобы приезжающим н-начальникам угодить! Сколько втыков п-получил командир за то, что не по бумажке сделано! А Вася хотел, чтобы больше дурной работой не заниматься…

– Да что там говорить, – поднялся парторг, – давай голосовать. Кто за то, чтобы спасти взводного от тюрьмы?

Жуйков поднял глаза и увидел взметнувшиеся руки, но облегчения не почувствовал.

Цинковый гроб с телом Коваля был отправлен на родину в сопровождении старшего прапорщика Кондратенко и земляка погибшего – рядового Печёнкина.

Жизнь взвода вроде бы вошла в обычную колею. Подъём. Завтрак. Развод на работы. О Ковале старались не говорить. На первый взгляд казалось, что о нём забыли: живые думают о живых…

Но каждое утро Жуйков, заходя в парк, перенесённый по указанию начальника опергруппы на новое место, видел, как полощется на ветру обгоревший кусок красной материи на металлическом флагштоке. Заменить флаг солдаты взвода отказались категорически. Жуйков настаивать не стал.

А на месте, где упал поражённый током ефрейтор, кто-то вбил деревянный колышек с фанерной звездой и табличкой: «Здесь погиб при исполнении воинского долга Коваль Василий Павлович». И дата…

Прокурор Энского гарнизона, грузный подполковник в роговых очках, встретил Кривду и Жуйкова настороженно и официально вежливо.

Выслушав замполита, он поднялся, подошел к книжному шкафу. С нарочитой медлительностью достал Уголовный кодекс РСФСР, полистал его:

– Серьезная статья грозит вам, товарищ Жуйков, – халатность по службе, повлекшая тяжкие последствия, гибель человека. От двух до семи.

– Так у нас ведь передовой батальон, лучший в оперативной группе… – пробормотал замполит. – Да и Жуйков – отличный офицер. Кто из нас застрахован от ошибок в молодости?

Прокурор развёл руками – мол, закон, ничего не могу поделать…

– Однако, – взгляд его задержался на автомобильных эмблемах посетителей. – Я некровожадный человек. Сам офицер.

– Так, может быть, мы и будем решать наши проблемы по-человечески? – оживившись, спросил Кривда. – Ваш уазик давно был на «капиталке»?

Через полтора месяца прокурор гарнизона подписал постановление о прекращении уголовного дела, возбуждённого в отношении старшего лейтенанта Жуйкова, за отсутствием состава преступления.

Ещё через год партийная комиссия при политотделе соединения, где служил Жуйков, сняла с него партийное взыскание, наложенное парткомом автомобильного батальона.

А спустя какое-то время пришёл приказ о переводе его к новому месту службы на должность командира роты. В части, куда он прибыл, о происшедшем на целине никто не знал. Не распространялся об этом и сам Жуйков.

Акт третий

Неизвестный (повернувшись к офицерам)....Жуйков? Я к данной травме никакого отношения не имею. Что-то напутали вы, товарищ Председатель!

Командир (Замполиту тихо). Этот пень и впрямь что-то перепутал. Очки, наверное, забыл надеть. Пора ему на пенсию! Обсудите с Начальником отдела кадров, как можно его побыстрее уволить.

Замполит. После суда и обсудим…

Афганец. Что-то никак не пойму, что вменяется Неизвестному в вину?

Назначенный. Я по поручению…

Фин. А не по поручению ты хоть что-нибудь можешь?

Назначенный (сделав вид, что не слышит). Я по поручению командования разбирался по делу Неизвестного. Готов доложить членам суда и всем офицерам суть дела.

Председатель. Докладывайте.

Назначенный. С утра…

Второй офицер. Слышали мы, что с утра. Уже вечер за окном. Ты поближе к теме!

Командир. Товарищ Председатель! Что это такое? Следите за порядком, пока я на ваше место другого не назначил!

Председатель (стучит ручкой по графину). Прошу не перебивать общественного обвинителя!

Первый офицер (Второму, шепотом). Слышишь, как командир разошёлся? «Пока я другого на ваше место не назначил…» Как будто не собрание офицеров выбирало Председателя, а он…

Второй офицер (также шепотом). Ты как с луны свалился! Конечно, не собрание. Собрание – фикция, а слово командира – закон!

Назначенный (довольный поддержкой Командира). Вчера, значит, с утра Неизвестный не вышел на службу. Факт невыхода подтверждён рапортом его непосредственного начальника. Сам Неизвестный указать причину своего прогула отказался. А вечером того же дня он устроил дебош и пьяную драку в общественном месте, за что и был задержан милицией и дружинниками и доставлен в комендатуру гарнизона. Документы прилагаются.

Неизвестный. Липа – все эти документы. Никакого дебоша я не устраивал!

Командир. Помолчите, вас не спрашивают… пока.

Назначенный. Вот, в объяснительной записке сержанта милиции Достовалова так прямо и написано: «Дебош в пьяном виде в общественном месте. Сопротивление сотрудникам правоохранительных органов».

Неизвестный. Какое там право, когда бьют тебя то справа, то слева. Я, может быть, защищался!

Замполит. Вы, товарищ Неизвестный, не оправдывайтесь, в материалах расследования ваша вина полностью доказана.

Неизвестный (горько). Что ж, если доказана, давайте засуживайте поскорее!

Афганец. Ты, парень, не кипятись! Мы разобраться должны: а вдруг ты и впрямь без вины виноватый!

Начальник отдела кадров (себе под нос). Вольнодумец! Распустились в этом своём Афгане… Всё под сомнение берут. Но ничего, здесь вам – не там: жизнь пообломает, быстро научит гибкости…

Майор Теплов. Гос… товарищи, так о какой травме речь?

Назначенный (поясняя). Всё очень просто: сопротивляясь наряду милиции, Неизвестный повредил палец дружиннику гражданину Шарику. Доктор и Председатель были в травмпункте и могут подтвердить.

Председатель. Так точно, подтверждаю. А вы, Доктор, почему молчите?

Доктор. В травмпункте мне показали в книге дежурного врача запись: «Укушенная рана первой фаланги указательного пальца правой руки».

Кто-то пытается смеяться.

Краском (серьезно). Так он же враг народа, если на нашу народную милицию зуб точит!

Председатель. Неизвестный, зачем вы укусили дружинника?

Неизвестный. Укусишь, когда тебя двое за руки держат, а третий в зубы кулаком тычет!

Доктор. Что касается самого Неизвестного, то у него при медосмотре я обнаружил следы ушибов мягких тканей лица…

Майор Теплов (возмущенно). Да как посмел городовой руку на офицера поднять? В наше время любой полицейский обязан был честь отдавать проходящему мимо офицеру, не то чтобы пальцем к нему прикоснуться… У офицера же всегда при себе холодное оружие: только тронь – шашкой надвое рассечёт!

Краском. Ни городовых, ни полицейских теперь нет! Кончилось твое время, ваше благородие! Поделом милиционеры Неизвестному всыпали!

Командир. Хватит об этом. Я тоже считаю: Неизвестный получил по заслугам – не будет впредь пьянствовать и дебоширить.

Замполит. Товарищи члены суда, есть предложение во всем разобраться последовательно. К травме и драке мы ещё вернемся, сейчас важно не забыть, что обвиняемый сначала грубо нарушил воинскую дисциплину – совершил невыход на службу!

Назначенный (подхватывая). А это является подрывом боевой готовности!

Замполит. Совершенно верно. Поэтому я предлагаю сначала спросить у Неизвестного, почему он не вышел на службу.

Председатель. Обвиняемый, почему вы не вышли на службу?

Неизвестный. Служить бы рад, прислуживаться тошно!

Командир. Вы нам тут классикой не щеголяйте! Отвечайте по существу.

Неизвестный. Не мог я вчера выйти.

Замполит. Как это «не мог»? А может, просто не захотел?

Неизвестный. И не захотел тоже. Какое может быть хотение, если от рассвета и до заката не служим, а ерундой занимаемся! Не стреляем, не водим боевые машины, а вечно что-нибудь строим, готовимся к каким-то инспекциям, заборы красим, поребрики белим! А эти полуночные совещания, бессмысленные стояния в строю по несколько часов…

Первый офицер (Второму, тихо). Вот даёт! Кроет правду-матку!

Второй офицер (тихо). Что «даёт»? Теперь ему точно голову свернут. Нашёл когда о наболевшем говорить.

Назначенный. Вы, товарищ Неизвестный, хотите всё с больной головы на здоровую переложить! Вас за всю армию не спрашивают, вы за себя отвечайте! А за себя, оказывается, отвечать труднее… Вот что о вас говорится в служебной характеристике, представленной на суд. (Читает.) «Воинской профессией владеет слабо, классную квалификацию не повышает». Ну, что теперь скажете? Это ведь зависит от вас самого!

Неизвестный (пожимает плечами). Вы что, не знаете, как у нас служебные характеристики пишут? Сверху запросили на суд характеристику, намекнув начальнику, что такой-то «слабо владеет», «не повышает», «не состоит». Начальник так и написал. Зачем ему врагов себе наживать?

Командир. В вашей характеристике надо дописать ещё – склонен к обману! Что вы нам тут пытаетесь доказать, бессовестный человек!

Военспец (впервые подает голос). Товарищи! Мне кажется, нельзя сваливать всё в одну кучу. Неизвестный, конечно, виноват, совершив дисциплинарный проступок, но если говорить о его непрофессионализме, то проблема Неизвестного – не только его проблема. И корни у этой проблемы гораздо глубже, чем может показаться на первый взгляд.

Замполит (Командиру, вполголоса). Куда это он клонит?

Командир (Замполиту). Понабрали в состав суда чёрт знает кого. Разбирайтесь теперь сами в своих уклонах: правых и левых! У меня уже голова кругом идёт…

Военспец. Мы привыкли так рассуждать: если офицер ходит на службу, не пьянствует, не прогуливает, значит, он уже профессионал.

Майор Теплов. Служба сурова, это вытекает из самих свойств сурового военного ремесла, где не годятся бальные перчатки!

Военспец. Я не об этом, господин майор! Хотя и об этом тоже. Рассказывают, что однажды…

Военспец

РАССКАЗЫВАЮТ, ЧТО ОДНАЖДЫ к Маршалу Советского Союза Малиновскому в бытность его министром обороны СССР поступило письмо одного полковника. Тот жаловался, что летом он по форме одежды ничем не отличается от нижестоящих офицеров, тогда как зимой такое отличие даёт папаха. Родион Яковлевич начертал на письме резолюцию: «В порядке исключения разрешить этому полковнику носить папаху летом».

Можно посмеяться над незадачливым полковником, подивиться чувству юмора известного военачальника. Однако меня к этой анекдотической истории заставило обратиться другое. Старший офицер всерьёз ставит перед министром обороны вопрос, по существу никакого отношения к службе не имеющий. Как ни горько признавать, но распространённое в офицерской среде увлечение внешней, парадной, стороной службы прямо связано с невысокой культурой как профессиональной, так и духовной.

«Кузница военных кадров» – так не без гордости называем мы наши военные училища и академии, даже не задумываясь над тем, что подготовка военных специалистов сориентирована преимущественно на вал, на массовое производство. А сам образ военного образования как «кузницы» реально отражает упрощённое представление о сложном процессе формирования личности офицера, сводя его, главным образом, лишь к подготовке военного специалиста.

В 1919 году Тухачевский писал: «У нас принято считать, что генералы и офицеры старой армии являются в полном смысле этого слова не только специалистами, но и знатоками военного дела… На самом деле русский офицерский корпус старой армии никогда не обладал ни тем, ни другим качеством. В своём большинстве он состоял из лиц, получивших ограниченное военное образование, совершенно забитых и лишённых всякой инициативы…»

Как сопоставить эти слова с тем, что старая военная школа подарила России десятки выдающихся военных мыслителей? И не только мыслителей. Чтобы убедиться, достаточно просто взглянуть на групповой портрет знаменитостей XIX века в фойе Большого зала Московской консерватории. Добрая половина изображенных там людей в армейских и флотских мундирах.

Кстати, военный профессионал самого высшего класса Александр Васильевич Суворов считался одновременно одним из самых образованных людей своего времени. Он порывался писать стихи, охотно прибегал к рифмованным оборотам речи не только в частной, но и в официальной переписке. Некоторые из приближенных прямо внушали ему, что он – настоящий поэт. Однако полководец, всю жизнь не терпевший лести, спокойно отвечал: «Истинная поэзия рождается во вдохновении. Я же просто складываю рифмы».

Любовь к поэзии наложила отпечаток и на главный труд его жизни – записки, известные как «Наука побеждать». Основные постулаты этих записок стали фундаментом, на котором строилась русская военная школа нескольких эпох.

И сам Тухачевский, которого маршал Жуков назвал «гигантом военной мысли, звездой первой величины в плеяде военных нашей Родины», был прапорщиком, выпускником царского военного училища, человеком разносторонних интересов и хорошим скрипачом.

Безусловно, были учебные заведения старой русской армии кастовыми, привилегированными. В Пажеский его величества корпус, например, зачисляли только по высочайшему приказу царя. Этой чести удостаивались сыновья генералов или внуки полных генералов – от инфантерии, кавалерии и артиллерии. Редкое исключение делалось для детей княжеских родов… Но факт остаётся фактом, выпускники этой военной школы вписали немало славных страниц в летопись нашего Отечества, русской и советской армии.

Высказывание Тухачевского о якобы профессиональной некомпетентности большинства представителей русского офицерства вызывает недоумение ещё и потому, что в части Красной Армии это офицерство привлекалось именно в качестве профессионалов – военспецов.

О роли, значении военных специалистов в победах, одержанных на фронтах Гражданской войны, сказано у нас до обидного мало. Учебники истории, по которым мы учились, о военспецах говорили очень сдержанно. Скорее как о врагах, которых обстоятельства принудили служить Советской власти и от которых эта власть вскоре отказалась. О том, что таких специалистов в годы войны было призвано почти 50 тысяч (то есть каждый третий командир Красной Армии был военспецом!), я узнал совсем недавно.

Почему оказались преданы забвению русские офицеры, связавшие свою жизнь с народом, верно служившие ему и явившие пример неразрывного связи офицерской чести и воинского мастерства? Может быть, как раз потому, что власти было нужно разорвать эту связь в судьбах последующих поколений?

Верю, что взгляд на русскую военную школу изменится. Её выпускники избрали для себя на переломном для нашего Отечества рубеже разные пути. История каждому из них воздала по заслугам. А вот традиции старой военной школы, опыт подготовки военных профессионалов высокого класса заслуживают, по-моему, лучшей доли.

А вот как становятся офицерами в странах НАТО. «Быть лидерами» – девиз королевского военного училища в английском городе Сандхерст. Здесь готовят военных джентльменов. Поэтому прежде всего – добропорядочность и благонадёжность. Не случайно более половины поступающих в училище, выпускники привилегированных частных школ и кадетских формирований.

Чтобы попасть сюда, надо выдержать суровые испытательные экзамены. Кандидаты пишут сочинение, проводят трёхминутные лекции с задачей привлечь внимание слушателей и участвуют в дискуссиях по предложенной тематике. Один из важнейших этапов – проверка физической подготовки на десятикилометровой полосе «выживания». Далеко не все проходят отбор. А тех, кто прошёл, ждут многочасовые занятия по изучению боевой техники и вооружения, упражнения на тренажёрах. Одновременно кадеты изучаются основы оперативного искусства, топографии, опыт военных кампаний прошлых лет. На заключительном этапе обучения будущих офицеров отправляют на стажировку в войска, причём туда, где им, вероятнее всего, придётся служить.

В училище изучаются не только военные дисциплины, но и правила поведения в обществе, этикет, вплоть до умения держаться перед объективом.

Есть свои особенности подготовки офицеров и в США.

Главная цель в старейшем училище сухопутных войск в Вест-Пойнте – воспитать профессионала, для которого офицерская карьера превыше всего. За четыре года курсанты усваивают обширную программу. Военной подготовке отводятся практически все летние месяцы. В это время будущие офицеры изучают стрелковое дело (в том числе и снайперскою стрельбу), совершают прыжки с парашютом, учатся водить боевую технику. Один из зимних месяцев они проводят на Аляске, где получают навыки организации боевых действий в сложных климатических условиях и проходят курс «выживания». Курсант училища должен изучить сорок четыре предмета. Один из них присутствует в расписании занятий с первого до последнего дня. Это физическая подготовка. Она обязательна для всех – три часа ежедневно. Марш-броски, приёмы рукопашного боя на занятиях по боксу, каратэ, дзюдо.

Физической подготовке в американской армии уделяют самое пристальное внимание. В 1975 году вышел приказ, поставивший карьеру каждого офицера в прямую зависимость от его спортивных возможностей. Дважды в год сдаётся тест по физической подготовке. Если не уложился с первого раза, тест сдается повторно. Если и на переэкзаменовке офицер не показал требуемый результат, его увольняют из вооружённых сил. Причём независимо от звания – полковник он или генерал!

Но вернёмся к Вест-Пойнту. Нелёгкие нагрузки оказываются по плечу далеко не каждому. Училище, как правило, заканчивают лишь семьдесят процентов поступивших. Можно уйти из него и добровольно. Но за каждый год обучения необходимо заплатить пятнадцать тысяч долларов и отслужить несколько лет солдатом.

Оказаться за стенами училища можно и по другой причине. Здесь пристально следят за выполнением «кодекса чести»: курсант должен не лгать, не красть и не допускать подобных действий со стороны товарищей. Каждый семестр от шести до семи курсантов, уличённых в таких нарушениях, с позором исключаются из училища…

Эта связь понятий «военный профессионал» и «воинская честь» в военно-учебных заведениях Запада представляется мне поучительной. Не пора ли изменить и наши взгляды? Заглянуть в будущее, задуматься: каким завтра будет российский офицер?

Действительно, обратившись к опыту русской военной школы, выделив положительные моменты в подготовке военных профессионалов в других странах, есть над чем поразмыслить.

Почему захлёстывают нашу армию бескультурье и сквернословие? Почему унижается человеческое достоинство военнослужащих, и не счесть злоупотреблений со стороны военного руководства? Почему забыто само понятие воинской чести?

Не оттого ли, что многим военным недостает подлинной интеллигентности, образованности, что в военных училищах нет курсов отечественной истории и словесности, мировой культуры и этики?

Может быть, пора вернуть из забвения имена армейских подвижников и педагогов, таких, как генерал-майор Павел Катенин, генералы Данзас, Вольховский, адмиралы Матюшкин и Шишков? Им почему-то не нашлось места даже в Советской военной энциклопедии! В армейские библиотеки, давно уже не имеющие новых книжных поступлений, могли бы снова прийти труды Татищева, Карамзина, Соловьёва, Ключевского, Сергеевича…

Нельзя мириться с тем, что офицера готовят как простого военспеца. Завтра таких «технарей» будет отторгать сама жизнь. Всё более ощущается потребность в офицере – носителе высокой культуры, широкого образования. И тут мало коренным образом обновить материально-техническую базу, осуществить компьютеризацию учебного процесса, хотя и эта задача представляется непростой. Я вспоминаю, как мы, слушатели военной академии, сдавали зачёт по «Основам вычислительной техники», так ни разу и не увидев «живую» ЭВМ! Сдали – все… Но вряд ли по уровню знаний приблизились к тому американскому комбату, которому персональный компьютер положен по штатному расписанию.

Ну, да с компьютерами потерпим. Понимаю – трудно! Ещё трудней превратить военное училище в своеобразный университет, где наравне с военными предметами будут звучать лекции по риторике и дизайну, эргономике и экологии, этикету и культурологии. Где семинары будут вести общественные и государственные деятели, известные военачальники, крупные учёные, писатели-патриоты. Именно такими видятся мне военно-учебные заведения будущего. Не просто современными учебными центрами, но подлинными очагами культуры.

Акт четвертый

Замполит. Подлинными очагами культуры должны стать все воинские коллективы – это правильно. Однако, товарищ Военспец, вам не кажется, что, защищая Неизвестного, вы пытаетесь всех нас представить дилетантами в погонах? А эти кивки в сторону Запада? Вы думаете, нам непонятно, куда вы клоните? Компьютеры в каждый батальон… Основа успеха не в технике. Главное богатство – это наши советские люди!

Афганец. Терпеливые люди…

Замполит. Что вы хотите сказать?

Афганец. Только то, что Военспец сказал правду. В погоне за количеством мы забываем о качестве. Оттого и застой в военном деле, и ненужное разбухание армии. И Неизвестный правильно заметил, что солдаты часто используются как дармовая рабочая сила. А это не только разлагает армию, но и наносит ущерб всему обществу.

Назначенный. И поэтому Неизвестный может на службу не выходить?

Афганец. Я этого не говорил. Я только хотел…

Командир. Нам понятно, чего вы хотели: белое представить чёрным, а чёрное белым! (Тихо Замполиту.) Я вам говорил, что эта демократия до добра не доведёт. Вот ещё один правдолюбец выискался… Ишь разговорился, интернационалист…

Председатель (обращаясь к Неизвестному). Подсудимый, можете вы внятно объяснить причину вашего невыхода на службу?

Неизвестный. Внятно? Не могу.

Председатель. Понятно. (Автору). Пометьте в протоколе: подсудимый свою вину признал.

Открывается дверь, из-за неё выглядывает Дежурный по части.

Дежурный по части (Командиру). Товарищ полковник. Вас к телефону…

Командир. Вы что, не видите – суд идёт! Я занят!

Дежурный по части. Там – командующий!

Командир (вскакивает). Так и надо сразу говорить! (Председателю.) Объявите перерыв. Суд без меня не продолжать!

Командир быстро выходит, хлопая дверью.

Председатель (вздыхая). Вот так всегда, только начнёшь добираться до сути, а тебе – поворачивай оглобли. Перерыв, товарищи офицеры!

Фин. Надолго перерыв-то?

Председатель. На неопределённое время…

Третий офицер (Фину). Плакал твой хоккей!

Действие второе

Курилка у штаба части – деревянная крытая беседка со скамейками, размещёнными по кругу. На скамейках в различных вариациях вырезано или нацарапано: «ДМБ–10…», «Москва», «Бакы» и т. д. В центре курилки на полу урна, сделанная из разрезанного пополам корпуса авиабомбы.

В беседке сидят Неизвестный, Афганец, майор Теплов, Доктор, Фин, Военспец, Краском, Первый, Второй, Третий офицеры и Автор. Теплов дымит трубкой, Краском сворачивает «козью ножку» из обрывка «боевого листка», остальные курят сигареты. Откуда-то доносится строевая песня «Россия», исполняемая с южным акцентом. Постепенно песня и топот сапог затихают.

Акт первый

Афганец (между затяжками обращается к Автору). Вам не кажется, что суды офицерской чести утратили своё истинное назначение?

Автор. В каком смысле?

Афганец. В прямом. Суды остались, а чести – нет!

Автор. Я всё-таки не стал бы разделять эти понятия. Есть святые вещи: флаг, герб, орден, закон. Непочтительно говорить о них – кощунство! Суд чести, по-моему, стоит в этом же ряду.

Афганец. Конечно, но при одном условии: если суд – защитник и гарант прав человека. Помните, ещё Ленин говорил: «Человек предан суду – это сделано именно для того, чтобы показать, что он невиновен».

Неизвестный (горячо). А у нас, если ты привлекаешься, значит, уже записан в разряд осуждённых!

Майор Теплов (возмущенно). Офицер, уважающий свой мундир, не способен опуститься ни до попрания законов человечности, ни до покушения на солдатский котёл. Грозит ли это его жизни или карьере… Потеря чести – страшнее. Так было, по крайней мере!

Военспец. Говорят, полковник Пестель даже продал отцовское имение, чтобы выдать денежное содержание солдатам и офицерам своего полка, когда сбежал казначей, украв всю полковую казну.

Майор Теплов. Да, были люди в наше время!

Афганец (сплёвывая). А я слышал другое. Говорят, этот Пестель сам был парень не промах и обирал своих солдатиков как мог. А когда его в этом уличили, стал товарищей сдавать по Южному обществу… Мол, лучше уж бунтовщиком оказаться, чем просто взяточником. Так что в любое время есть среди нашего брата и подонки, и святые… Я помню, мы сидели…

Афганец

МЫ СИДЕЛИ в комнате общежития, сизой от сигаретного дыма, наплевав на табличку, строго предупреждающую: «У нас не курят».

Дежурная – пожилая, грузная женщина, которую все называли почему-то по имени – Эльвирой, тяжело проходя по коридору мимо нашего «убежища», сегодня не гремела, как обычно: «Мальчики, я ж говорила сотни раз – спалите мне всю общагу! Сейчас пожарных вызову!»

Благосклонность Эльвиры объяснялась просто: мы провожали в Афган нашего друга – Сашку Горбенко.

На покрытом грязно-розовым пластиком столе разместились эмалированные солдатские кружки. Между книг пристроилась фляжка со спиртом и нехитрая закуска из офицерской столовой.

Вся компания: Сашка, я, старлей – Сашкин сменщик «из-за речки» и майор – Сергей Игоревич, наш сосед по комнате, тоже недавно прибывший оттуда и не получивший ещё квартиру, несмотря на «корочки» участника войны.

Шёл 1981 год.

Афганская война ещё была покрыта мраком. Газеты публиковали благозвучные статьи о воинах-интернационалистах, участвующих в субботниках по озеленению Кабула, выступающих с шефскими концертами перед детьми-сиротами… О боевых действиях сообщалось туманно, уклончиво: «Подразделение капитана… успешно выполнив учебно-боевую задачу, возвратилось на место постоянной дислокации…» О том, что там свистят пули, гибнут люди, страна узнавала, лишь получая «чёрную почту» – казённые конверты с извещениями и цинковые гробы, которых с каждым месяцем становилось всё больше.

Мы провожали нашего друга Сашку Горбенко на войну.

Понятно, что разговор крутился вокруг Афганистана. Говорили, то есть спрашивали, мы с Горбенко. Майор и Сашкин сменщик, его звали, кажется, Виктором, больше молчали или, затягиваясь сигаретным дымом, отделывались короткими репликами.

Что-то неуловимое делало их похожими друг на друга. Может, специфический загар. Может, что-то ещё, за что потом всех, кто побывал там, будут называть коротким словом «афганец».

А тогда мы пили обжигающий спирт, поднимали тосты во славу русского оружия и вряд ли, воевавшие и не воевавшие, представляли себе, что Афганистан станет не просто эпизодом, а неразрывной частью жизни каждого из нас, всей армии, всей страны…

Когда захмелели, Виктор взял гитару и запел неожиданно высоким голосом:

Дрожит душман в Пули-Хумри

И около Герата.

Его крушат, чёрт побери,

Афганские солдаты.

И в Кандагаре, и в Газни,

И в Балхе, и в Кабуле –

Войска афганские, одни,

Ну, так и прут под пули!

Это была песня «оттуда». Позже я узнал, что её автор – военный журналист майор Верстаков, и даже познакомился с ним. Но в ту пору, эта песня была для меня откровением. И не только для меня.

Мы с Сашкой переглянулись – это была честная песня. Задавать вопросы нам почему-то расхотелось. Зато заговорили старлей и Сергей Игоревич.

– За что «Отвага»? – затушив сигарету, спросил майор.

– За то, что не убили, – криво улыбнувшись, ответил Виктор…

Он был в мотострелковой роте шестым замполитом за год. Трое его предшественников погибли, двое – тяжело ранены и отправлены в Ташкент на излечение.

Командир роты, встретив нового замполита, обрадовался: каждый офицер в подразделении дорог. Рота ежедневно выполняла задачи по охране отрезка горной дороги, вела патрулирование, сопровождала автоколонны, чистила «зелёнку» от засевших там моджахедов.

Первое же сопровождение колонны чуть не стало для Виктора последним.

Выехали на рассвете. Виктор был старшим в кабине последнего КамАЗа – техзамыкания. Задача у техзамыкания простая: обеспечить буксировку вышедшей из строя машины, не задерживая движения колонны.

Водитель КамАЗа – веснушчатый солдат по имени Лёнька, мурлыкал себе под нос какой-то мотивчик, лихо крутил рулевое колесо, да так, что на поворотах у старшего машины дух захватывало. Виктор хотел сделать ему замечание, но сдержался: ещё подумает солдат, что он трусит. Тем более он заметил, что за Лёнькиной лихостью проглядывает настоящее мастерство.

КамАЗ не отрывался от впереди идущей машины и в то же время держал безопасную дистанцию. Если автомобиль, который едет впереди, наткнётся на мину или будет подбит, Лёнька успеет остановиться, и его машина не пострадает.

Для Лёньки этот рейс двадцатый. Полтора года под огнём и невредим, хотя, по его словам, бывал в разных переделках.

«Духи» напали, как всегда, неожиданно. Со стороны гор ударили разом несколько гранатометов и ДШК.

Виктор увидел, как вспучилось, выхлестнулось в нескольких местах ветровое стекло их машины. Лёнька стал сползать набок. Перехватив баранку, Виктор ручником остановил КамАЗ.

Поперёк дороги пылал бензовоз. Было темно от чёрного удушливого дыма. Вокруг трещали выстрелы – трудно разобрать: где свои, а где чужие…

Виктор выпрыгнул из кабины, обежал КамАЗ, выволок Лёньку, по хэбэ которого расползалось тёмное пятно. Перевязал солдата, оттащил за скат, сам устроился за соседним и стал стрелять из автомата в сторону гор…

Когда дым рассеялся, он увидел, что колонна ушла. Кроме бензовоза и их КамАЗа, других машин не осталось.

«Подумали, что мы погибли, – решил он и тут же укрылся за скатом – пули стали ложиться гуще. – Заметили «духи», что мы здесь. Дело худо».

– Береги патроны, командир! – простонал пришедший в себя Лёнька. – Дай мне два, для нас сохраню…

Виктор выдавил из оставшегося магазина два патрона и протянул солдату. Тот зажал их в кулаке. Смерть – лучше плена. Это было понятно обоим.

Теперь он стрелял только прицельно. Сначала короткими очередями, потом одиночными выстрелами. Он хорошо видел душманов, перебегающих от укрытия к укрытию. Они приближались. Виктор понимал, что дольше десяти минут не продержаться. О патронах старался не думать, но сердце всё-таки сжалось, когда, поймав в прорезь прицела высунувшегося из-за камня моджахеда и нажав на курок, вместо выстрела услышал сухой стук спускового механизма. Он повернул голову к Лёньке. Тот понял и без слов разжал ладонь.

«Одна-две минуты у нас есть, – пронеслось в голове, – пока “духи” не поняли, что мы без патронов. А потом? Потом надо уходить».

Уйти они должны были так: Виктор стреляет Лёньке в голову, затем – себе в рот…

О чём думает человек за минуту до смерти? Трудно сказать. Да и сам человек, если было бы можно спросить его об этом, вряд ли сумел бы ответить на этот вопрос. Но даже в такие мгновения человек не может не верить в спасение, не надеяться на что-то…

Спас их случайный одиночный БТР, вынырнувший из-за поворота. Его крупнокалиберный пулемёт заставил моджахедов, уже поднявшихся в рост, вновь залечь за камнями. Солдаты помогли Виктору затащить Лёньку в десантное отделение.

Не успели душманы опомниться, как водитель дал задний ход, и бронетранспортер скрылся за скалами.

Через час Виктор и Лёнька были уже на родной заставе. Раненого отправили в медсанбат.

– В рубашке ты родился! – только и сказал ротный, когда узнал о боевом крещении своего замполита. – К ордену представил бы, да кровь ты не пролил! Не пройдёт представление там, – и он выразительно показал большим пальцем на потолок, – а вот водитель твой, если выживет – получит «Звёздочку»…

– Да, много чудес на свете, – задумчиво произнёс Сергей Игоревич. – Я вот советником был в шиндандской бригаде. Вы, войсковики, нас «белой костью» считаете. Мол, оклады повыше и в пекло поменьше лезть приходится. Хлебнул я этой советнической каши до изжоги! Верно говорят: хорошо там, где нас нет! Ты, Виктор, к примеру, в бой идёшь – веришь тому, кто с тобой рядом. А с афганцами – не знаешь, откуда пуля прилетит. Сегодня он – сорбоз, завтра – дезертир, послезавтра – душман… Поэтому на операциях все наши советники старались в один БТР забраться, и водителя своего сажали, чтобы, если что… сам понимаешь.

Виктор согласно кивнул и стал разливать по кружкам остатки спирта.

А майор продолжал:

– Ты говоришь, орден Лёнька получил, а ты – медаль. С наградами и не такие шутки бывают. То инспектор приезжий орден отхватит за то, что посетил район боевых действий, то делопроизводитель в штабе на себя наградной оформит. У нас в бригаде случай был – просто хохма! Один из советников, вопреки всем приказам, жену потащил с собой в рейд – боялся одну оставить в гарнизоне. Были случаи – «духи» жён у наших мужиков воровали. В горах ситуация сложилась почти такая же, как у тебя. Отстали они от колонны. «Водилу» ранило. Кругом душманы. Так вот, этот подполковник посадил жену за пулемёт, показал, на что жать надо, и говорит: «Жить хочешь – стреляй!», а сам – за рычаги управления. Жена плачет, а сама жмёт на гашетку – «духов» отпугивает. Вырвались. Все живыми остались. Но самое интересное другое: вкатили подполковнику взыскание, хотели даже в Союз отправить за самовольство. А потом разобрались, геройство-то налицо: спас и солдата, и боевую машину. И жена отличилась… Представили всех троих к наградам. Подполковник уже заменился, когда пришла выписка из Указа Президиума: жене его – медаль «За боевые заслуги», солдату – «За отвагу», а ему – ничего. Наградной где-то затерялся… И так бывает.

– Да что мы всё про награды, не это главное, – сказал Виктор, поднимая кружку. – Главное, чтоб Саня живым вернулся. И все наши ребята, которые там сейчас!

…Время разметало участников того памятного застолья. Где сейчас майор и Виктор – не знаю.

Сашка Горбенко в Афганистане через месяц после замены подорвался на мине. В его группе был ранен сапер – он вызвался идти первым по неразведанной дороге. Знал, что рискует. Но, очевидно, не мог поступить иначе.

Мина была итальянская, противопехотная. Сашке оторвало левую стопу. Шесть часов по жаре солдаты несли его на руках до ближайшего медпункта. Там сказали: нужно госпитализировать. Вызвали вертолет. Пока доставили в госпиталь, началась гангрена.

Более десяти операций перенёс мой друг. От левой ноги практически ничего не осталось.

Можно было бы скиснуть – инвалид, никому не нужен…

Горбенко заказал протез, заново научился ходить. Написал рапорт министру обороны с просьбой оставить в Вооруженных Силах.

Сейчас он служит в одном из военкоматов, работает с призывной молодежью…

В 1989 году Советское правительство приняло решение о выводе наших войск из ДРА. Солдаты возвратились домой. Но у меня всё не проходит чувство вины перед теми, кого опалил своим свинцовым дыханием «афганец». Я постоянно испытываю это чувство. Значит, ветер «необъявленной» войны дотянулся и до меня.

Акт второй

Краском. Дотянулся до меня один следователь в тридцать седьмом… Напиши, говорит, на своего комбрига, что он – враг народа, изменник Родины, агент мирового империализма…

Афганец. И ты написал?

Краском. Написал…

Афганец. Как ты мог? Ты же с ним войну прошёл, смерти в глаза смотрел?

Краском. Мне сказали, что так жизнь комбригу сохраню. А не напишу – и его, и меня в расход.

Военспец. А разве вышло иначе?

Краском. Мне о том неведомо…

Пауза.

Первый офицер (задумчиво). Времена меняются, а проблемы остаются…

Второй офицер. Это точно. И сейчас стоит кому-то оказаться неудобным, найдут способ как избавиться.

Неизвестный. Или по сокращению штатов, или через суд чести!

Фин. Раньше хоть институт отставки в армии существовал…

Третий офицер. Он и сейчас существует.

Фин. Существует, да не такой. В царской армии, скажем, служба не пошла, повздорил с начальником или семейное положение вынуждает, офицер уходил в отставку и находился в ней, словно в долгосрочном резерве. Если надо Отечеству или сам отставной желание послужить изъявит, его снова призывали на действительную службу. Так я говорю, майор Теплов?

Майор Теплов. Совершенно верно.

Доктор. Нет, у нас о человеке не думают. Вот, например, идёт сокращение армии. По логике и здравому смыслу сокращать надо в первую очередь тех, кто не горит желанием погоны носить.

Автор. Так у нас и сокращают. Даже приказ министра есть!

Доктор. Приказы для того и издаются, чтобы их кто-то нарушал. Знаешь ведь принцип: сокращать – так полками, увольнять – так с треском!

Автор. А как же индивидуальный подход, демократизация отношений?

Второй офицер. Смотрите! Демократизации в армии захотел! У нас на все случаи жизни есть один демократичный документ – Устав! Слышал про такой?

Автор. Слышал, конечно. Но я – о соблюдении элементарных человеческих прав, о социальной защищённости офицера!

Фин. О каких правах ты говоришь? Если говорить по большому счёту, то мы лишены даже права на свободную перемену профессии. Система не предполагает добровольного выхода из неё. Связавший с армией судьбу человек становится в какой-то мере её пленником!

Военспец. Все мы – пленники. Пленники чести. И солдат, и генерал…

Афганец. Ну, некоторые наши генералы себя пленниками чести вовсе не считают. А те, кто пониже, на них равняются. Может, потому и пословица появилась: «Какой солдат не мечтает стать генералом»?

Полтак

КАКОЙ СОЛДАТ НЕ МЕЧТАЕТ СТАТЬ ГЕНЕРАЛОМ? А то и маршалом… И уж если не маршалом, не генералом, то хотя бы командиром отделения. Но обязательно – командиром!

Вы не задавали себе вопрос – почему?

Наверное, есть что-то гордое, значительное даже в самом слове – командир.

Как-то был свидетелем такой сценки. Двое мальчишек вцепились друг в друга с криками: «Я буду командиром!» – «Нет, я!»

Разнял их и подумал: в армии драться за право командовать не надо. Командиров в армии назначают. Назначают, как полномочных представителей государства, которым доверена защита страны, дано право – посылать солдат на смерть. Это очень ответственно – знать, что твой подчинённый рискует собой, выполняя приказ. Легче самому шагнуть навстречу опасности… Но нельзя. Ты должен думать, вести к победе. Наверное, поэтому командиры седеют рано.

Но это в бою. А если не война? Если армия живёт размеренными учебными буднями?

Командир и в мирные дни остаётся командиром и отвечает за всё.

В первый раз эту формулу я услышал от командира роты капитана Сергеева Павла Семёновича. К нему после окончания военного училища я прибыл заместителем по политической части. Оглядев меня – юного, в новенькой форме, Сергеев сказал: «Ну что, комиссар, будем работать вместе». И тут же добавил: «Понял так».

Потом я узнал, что это его любимая присказка. О чём бы ни говорил, он всегда вставлял свое «понял так», причём скороговоркой: «полтак». За что и получил прозвище.

Полтак был невысокого роста, с живым, подвижным лицом, с добрыми, усталыми глазами. По возрасту он и солдатам, и мне – в отцы годился.

Часто говорят: офицер хорош, если есть в нём военная косточка. Во всей манере Полтака было что-то от сельского учителя, домашнее, располагающее. И командовал он так, словно извинялся, что должен приказывать, а не просить…

Военное училище он закончил экстерном, а перед этим служил срочную и сверхсрочную. Учился на курсах. Командовал взводом, несколько лет был замполитом роты. «Командир роты – мой потолок», – любил говорить он. И не было в ротном хозяйстве такого вопроса, который бы он не мог решить.

Первоосновой всего считал Полтак знание людей. О каждом солдате он мог рассказывать часами. Остроте и точности его наблюдений позавидовал бы любой психолог. Командир знал, сколько собрано хлопка на родине у рядового Шайтанова, как учится братишка у младшего сержанта Кузнецова, знал о том, что не выписывают дрова для матери ефрейтора Черножукова… Знал не через каких-то шептунов – терпеть этого не мог! Знал, потому что шли к нему за советом, за помощью. Верили – командир поможет.

И действительно: скажет Сергеев своё «полтак…» – и полетит письмо к председателю колхоза. Какие уж аргументы подбирал он, сказать трудно, но пройдёт неделька, другая – и улыбающийся Черножуков доложит: «Есть дрова, товарищ капитан! Спасибо!»

Настроению солдат придавал командир особое значение. Рота несла караульную службу. А караул – задача, даже в мирные дни, боевая. Я недоумевал: зачем при инструктаже караула он ходит перед строем, анекдоты рассказывает… Спросил. Полтак улыбнулся:

– Я в глаза людям заглядываю. Каламбурю и смотрю: кто – засмеётся, а кто – промолчит… Значит, что-то не так у солдата на душе. Нельзя его сегодня в караул назначать! Пусть лучше дневальным заступит или посыльным. Всё – на виду и среди людей…

Его энергии можно было только позавидовать. Рабочий день он начинал с обхода мест, где несли службу наши солдаты. «Начинал» – так сказать можно лишь условно. Я часто ловил себя на мысли: уходит ли Сергеев домой вообще? Приду к подъёму – он уже в казарме. Пойду среди ночи проверять караул – по дороге с ним столкнусь…

Может быть, кто-то и посмеется над Полтаком – мол, не умел дело организовать, поэтому и бегать приходилось самому. Я так не считаю. Не было в «кругах», которые ежедневно наматывал ротный, ни суетливости, ни желания подстраховать подчинённых. Просто не давало ему сидеть на месте чувство, которое зовётся ответственностью.

Как-то комсомольцы постановили – создать комнату боевой славы. Ведь рота-то сформирована ещё в 1941 году… Сергеев поддержал. И мы создали свой ротный музей. На одном из стендов был рассказ о Полтаке. Правда, Павел Семёнович этого уже не увидел – он был переведён от нас на повышение. Не сбылось его предсказание о «потолке».

На этой оптимистической ноте можно было бы закончить рассказ. Полтака заметили, выдвинули… Вскоре и меня перевели в другой гарнизон.

Каково же было мое удивление, когда узнал, что Сергеев снова командует нашей родной ротой. На новом месте он понял, что не справляется с обязанностями. Сказался-таки недостаток военного образования. Просто занимать штатную клетку он не привык. Написал рапорт. Просил перевести назад. Его убеждали: мол, всё в порядке, служи. Скоро на пенсию…

Не убедили. Перевели. Так, с роты, он и уволился в запас.

Акт третий

Неизвестный….И я бы уволился в запас по собственному желанию, а не без выходного пособия!

Первый офицер. Но ты же в военное училище шёл по собственному!

Неизвестный. По собственному. Я ещё курсантом понял: собственное мнение в армии лучше вообще не иметь, если не хочешь неугодным оказаться.

Афганец. Да на таких все века армия держится! Трагедия нашего Отечества в том и состоит, что неугодными у нас оказываются самые талантливые люди…

Третий офицер. Тише, мужики…

К курилке приближаются и неподалёку останавливаются.

Замполит и Начальник отдела кадров.

Все сидящие в курилке умолкают.

Замполит (Начальнику отдела кадров, негромко). Распустились. Языки у всех стали длинными да острыми. Помните, как прежде суды чести проходили?

Начальник отдела кадров. Как по нотам.

Замполит. Вот именно. Неправильно у нас люди демократию понимают! Считают, раз гласность, значит, никаких авторитетов не существует – говори всё, что хочешь. На все устои готовы замахнуться!

Начальник отдела кадров (приглушив голос). Ничего, демократия демократией, а решаем-то мы!

Замполит (кивает в сторону курилки, ещё понижает голос). Вы себе пометьте, кто на суде выступал не по делу. Это может пригодиться для разговора на аттестационной комиссии. Тем более разнарядка на увольнение в запас пришла. Надо подойти к этому вопросу принципиально, чтобы в армии остались настоящие офицеры. Да, чуть не упустил одну деталь: командир просил вас ускорить подготовку личного дела нашего уважаемого Председателя… Старик своё отслужил. Пора ему на покой. Пусть думает о личном: о квартире, о даче, о рыбалке…

Начальник отдела кадров. Для офицера пенсионного возраста нет ничего важнее, чем личное дело…

Личное дело

НЕТ НИЧЕГО ВАЖНЕЕ, ЧЕМ ЛИЧНОЕ ДЕЛО…

В личном деле майора Мукачёва пропало несколько страниц.

Чтобы разобраться, как это произошло, в часть, где служил Мукачёв, выехал инспектор.

…Ещё до отъезда полковнику Голубу сказали, что дело с личным делом Мукачёва – темное. Лучше всего сначала встретиться с его прямым начальником – подполковником Гусовым. Тот всё прояснит.

Голуб знал Гусова давно. Вместе служили, когда Гусов был комсомольским работником. Он уже в те годы обладал железной хваткой, пунктуальностью в исполнении руководящих указаний, за что и был в постоянном фаворе у старших начальников. Карьеру совершил стремительную, как это и бывает у офицеров, имеющих за плечами школу комсомольской работы. В двадцать восемь – замполит полка, в тридцать один – замначпо, в тридцать три – начальник политотдела.

Голуб не одобрял таких скорых перемещений. Считал, что в каждой должности офицеру надо хорошо потрудиться, наполучать шишек – только тогда он сможет руководить большим коллективом. Однако его одобрение или неодобрение никакой роли не играли. Тут срабатывал так называемый «штабной момент» – очень уж сильные покровители за спиной у бывшего комсомольца.

Как бы там ни было, но инспектор должен быть объективным. Голуб внимательно выслушал начальника политотдела, сделал пометки.

Уже в поезде Голуб ещё раз заглянул в блокнот. Гусов давал Мукачёву самую нелестную характеристику: работу завалил, действует авантюристическими методами. Самовольно повёз своё личное дело в штаб, чтобы оформить представление на вышестоящую должность, и потерял несколько листов. Сейчас хочет вину переложить на чужие плечи.

Для Голуба многое осталось непонятным. Как так – самовольно? Почему – на вышестоящую должность, если на прежней всё завалил? Об этом и спросил подполковника. Тот только руками развёл: «Вот познакомитесь с Мукачёвым, Семён Николаевич, и сами увидите, что это за фрукт. Он ещё не на такое способен».

На что способен Мукачёв, инспектор узнал самым неожиданным образом.

До населённого пункта, куда направлялся полковник, было часов восемь пути.

Соседом Голуба по купе оказался немолодой уже человек, родом как раз из тех мест. Они разговорились об армии. Говорил в основном сосед Голуба. Полковник, следуя привычке на служебные темы с незнакомыми людьми не говорить, больше слушал.

Спутник рассказал, как служил срочную, какие хорошие были у него командиры и как солдаты жили дружно, не в пример сегодняшним. Потом поведал, что недавно проходил учебные сборы как сержант запаса. И назвал номер части, где служил майор Мукачёв.

– Ну и как там? – поинтересовался Голуб.

– Да, в общем, нормально: занятия, показы техники. Конечно, работы всякой много переделали. Мы же понимаем, армии помогать надо…

– А люди как? Командиры?

– Командиры толковые, ругаются только много.

– Ну, это они так, тонус жизненный поддерживают, – улыбнулся Голуб. – А замполит что ж на командиров не влияет, чтобы ругались поменьше?

– Замполит? Почему ж «не влияет»? Только странный он, чудик…

– Как это? – встрепенулся Голуб.

– Да был случай. Пришёл к нам в лагерь, смотрит: кое-кто не брит. «Партизаны»! Январь – холодно! Воду пока довезут в бочке, она коркой покрывается. Какое тут умывание! Стали мы майору всё это объяснять. А он построил нас в две шеренги, сам вышел на середину. Стал лекцию читать, что солдат должен стойко тяготы службы переносить. Если нужно – и снегом обтираться. Тут возьми кто-то и выкрикни: «А вот сам и обтирайся!» Так что бы вы думали? Разделся замполит по пояс и давай снегом грудь тереть, ещё и нам кричит: «Делай, как я!» Никто, понятно, не решился, разошлись по палаткам. Не мальчишки ведь, мужики взрослые…

– Да уж… – только и смог сказать Голуб.

Острословы утверждают, что жизнь армии протекает по трём законам: закону дубов («Все дубы и все шумят»), закону гарема («Знаешь, что полюбят, но не знаешь, когда») и закону курятника («Всякий сидящий повыше норовит нагадить ниже сидящему»). Ох уж эти злые языки!

По какому закону пропали листы в деле Мукачёва, Голуб разобраться не мог.

Полковник побеседовал с командиром части, с секретарём партийного бюро, с начальником секретного делопроизводства и даже с телефонисткой, дежурившей на коммутаторе в день отъезда Мукачёва в штаб.

Из обрывочных сведений он составил более или менее цельную картину того, что произошло.

В понедельник утром Мукачёву позвонил Гусов. Содержание их телефонного разговора передала инспектору телефонистка. Оказывается, женское любопытство – это не всегда плохо…

– Александр Фёдорович, здравствуй. Гусов говорит. Ты выдвигаться наверх собираешься или так и будешь на батальоне сидеть? – вибрировал в трубке далёкий голос начальника политотдела.

Мукачёв молчал.

– Слышишь меня, Мукачёв? – продолжал Гусов. – Срочно оформляй на себя представление. Партийную и служебную характеристики. И без промедления – мне. С нарочным, а лучше – сам вези личное дело. Ясно? Если к завтрашнему дню не успеешь – пароход уплыл. Кадры ждать не любят! До свидания!

Гусов повесил трубку, а Мукачёв всё ещё не опускал свою на рычаг аппарата. «Очумел от счастья», – решила телефонистка.

– Вы переговорили, товарищ майор? – спросила она.

Ответа не последовало, но лампочка на коммутаторе над ячейкой, помеченной «кабинет ЗКПЧ», погасла.

Как поступил Мукачёв дальше, Голуб представил без труда. Он понимал, что чувствует в таких случаях офицер, пять лет просидевший на одной должности.

Секретарь партийного бюро рассказал, с какой поспешностью пришлось созывать партийное собрание, чтобы утвердить характеристику на коммуниста Мукачёва. Характеристику дали положительную.

Командир батальона тоже не возражал против выдвижения замполита. Но пока характеристики готовили, пока аттестацию… Только поздно вечером секретчик запечатал пакет и под роспись вручил его Мукачёву. Это, конечно, было нарушением правил пересылки служебных бумаг. Но раз судьба человека решается, можно ли на параграф ссылаться?

Теперь Голубу осталось выяснить главное – как пропали листы из личного дела майора, «достойного выдвижения по службе».

На этот вопрос ответ мог дать только сам Мукачёв.

Но он этого не знал. Прямо с поезда майор, как на крыльях, полетел к начальнику. Гусов был, по обыкновению, занят. Готовился к очередному докладу. На столе – целая кипа всевозможных брошюр, газетные подшивки, исписанные разными почерками варианты выступления. Мукачёву была знакома эта «кухня». Чтобы авторитетный начальник мог авторитетно выступить, весь штат подчинённых не покладая рук кропает текст будущего доклада. Пишет, переписывает, в самый последний момент, как правило, ещё что-то оказывается не так. И вот уже начальник бросает в бой свой самый последний резерв – себя самого (это, естественно, в тех случаях, когда у руководителя есть возможность ознакомиться с текстом доклада до выхода на трибуну). Вот в такую ответственную минуту и оказался в кабинете Мукачёв.

– Привёз, Александр Фёдорович? – не вставая из-за стола, протянул руку подполковник. – Давай сюда.

Мукачёв напомнил, что пакет надо сдать секретчику, чтобы он расписался в формуляре, но начальник отмахнулся – потом, некогда, занят. Приходи после обеда, разберёмся.

И Мукачёв пошёл бродить по городу. Сходил в кино, посидел у музыкального фонтана. Хорошо!

К своим майорским звездам он шёл трудно. Об армии мечтал с той поры, когда мечтать научился. Для деревенских ребят профессия офицера – одна из самых престижных. Но и поступать в военное училище им труднее, чем городским. Качество преподавания в сельских школах оставляет желать лучшего, ведь хорошие учителя в деревнях не задерживаются. Потому и бывает, что математику преподаёт литератор, а вместо иностранного языка в аттестатах прочерк: выпускница института так и не приехала по распределению.

Только с третьего раза поступил Мукачёв в военно-политическое училище, успев отслужить год солдатом. (К тем, кто поступает из войск, требования всё-таки помягче.) Но и в училище Мукачёв чувствовал, что отстаёт от товарищей. Поэтому он старался больше читать, серьёзно увлекся философией. Занимался спортом. И хотя ко второму курсу нагнал и даже перегнал многих, всё равно чувствовал скрытое пренебрежение со стороны курсантов, считавших его «лаптем».

Но сейчас, у фонтана, он думал не о прошлом, а о будущем.

Когда после обеда он зашёл в кабинет начальника политотдела, подполковник сидел всё за тем же заваленным бумагами столом, но что-то в его облике переменилось. Мукачёв не успел сообразить, что именно, как Гусов обрушился на него:

– Что вы мне привезли? Вы издеваетесь надо мной? Где вы ходите полдня? Я уже весь штаб на ноги поднял. У вас же в личном деле листов не хватает!

– Не может быть! – опешил Мукачёв. – Я же у себя в «секретке» проверял. Каждый собственноручно ощупывал…

– Я не знаю, что вы там ощупывали. В вашем деле недостаёт трёх листов. Куда вы их дели? Вы знаете, что вас ждёт за утерю служебных документов?

Ошеломлённый, Мукачёв напомнил, что сегодня утром вручил пакет запечатанным и в целости и сохранности, но Гусов и слушать не стал:

– Уж не хотите ли вы сказать, майор, что это я потерял ваши бумаги? Что вы себе позволяете? Идите и ищите недостающие листы! Три дня вам сроку… Да возьмите своё личное дело, – швырнул он вскрытый пакет, – сдайте секретчику по описи. Пусть составит акт о том, каких листов не хватает. Если через три дня не найдёте утерянные документы, вами займётся партийная комиссия!

После разговора с Мукачёвым Голуб совсем запутался. Не мог Мукачёв выкрасть свои собственные документы, в которых он представлялся на вышестоящую должность. Это нелогично. Но, с другой стороны, зачем изымать бумаги Гусову, который сам предложил кандидатуру Мукачёва на выдвижение? Ну, никак концы с концами не связываются!

«Позвоню-ка я начальнику, – решил Голуб, – генерал Сухоручко – мастер распутывать сложные узлы». Однако распутывать этот узел генерал не стал. Не дослушав доклада, он рассерженно пророкотал:

– Так в чём вы сомневаетесь, Семён Николаевич? Вы же Гусова хорошо знаете… Ставите под сомнение его слова, а верите какому-то майору? Гусов – наш выдвиженец, порядочнейший офицер! Не пойму я вас, товарищ полковник.

Голуб услышал в трубке короткие гудки. Значит, Сухоручко его действительно не понял. А вот этого как раз Голуб и не хотел. Сейчас особенно. Дело у полковника шло к пенсии. Мечтал он, чтобы сын – капитан – попал служить поближе к отчему дому. Решить этот вопрос без Сухоручко будет сложно…

Через несколько дней судьба Мукачёва была решена.

В личном деле майора вместо недостающих листов (свято место пусто не бывает) появились новые характеристики и аттестация с выводами, прямо противоположными предыдущим: «Назначить на должность с меньшим объёмом работы».

Выводы аттестации с завидной оперативностью были реализованы.

А спустя неделю потерянные из личного дела листы случайно обнаружил среди бумаг в ящике своего рабочего стола подполковник Гусов. О своей находке он сообщать никому, естественно, не стал. «Мукачёв сам виноват, что всё так получилось. Нечего было самому пакет везти, для этого фельдъегерская связь существует. Хотел побыстрее выдвинуться! Пусть теперь киснет по медвежьим углам за свою торопливость».

Оказавшись в гарнизоне, Мукачёв, как ни странно, не скис. Напротив, решил бить во все колокола – правду искать. Начал писать во все инстанции, за счёт очередных отпусков обивал пороги различных кабинетов. Дошёл до ЦК партии. Так, мол, и так, восстановите справедливость!

Везде его внимательно слушали, понимающе кивали. Обещали – разберёмся, наведём порядок. Но дни сливались в недели, недели – в месяцы. Одни столоначальники сменялись другими, а результата – никакого. Вернее, результат со знаком минус. За Мукачёвым закрепилась слава жалобщика и склочника, неизвестно чего добивающегося. Всем же свою историю не расскажешь, да не каждый и поверит! Само собой разумеется, ни о каких переменах в службе Мукачёва и речи быть не могло. Кому такой скандалист нужен?

– Не может быть, чтобы правды нигде не было, – твердил себе майор и отправлял очередной рапорт. И ждал, ждал.

– Это же не только мне нужно, – сказал он как-то при встрече в приёмной Министерства обороны своему однокашнику – подполковнику Свечкину (тот прибыл на беседу по случаю назначения начальником политотдела). – Как же мы служить будем дальше, не веря друг другу?

– А как служили, так и будем служить, – усмехнулся Свечкин. – Ты бы, Саша, не о глобальных проблемах, а о себе подумал. Что ты всё пишешь, жалуешься? На кого? Кому? Всё доброго дядю ищешь… Пойми, не нужен ты никому со своими проблемами. Сам запутался, сам и выпутывайся. Это твоё личное дело. Запомни, личное дело – оно всегда личное!

Акт четвертый

Замполит. Личное дело – оно всегда личное! Ещё классики марксизма утверждали: сначала человека одень, обуй, накорми – потом идеи втолковывай. Председателю ещё повезло. Он уходит в запас в областном центре. Квартиру успел получить трёхкомнатную. Построил гараж, купил машину, дачу. Пенсию будет получать… Живи да радуйся!

Начальник отдела кадров. Какая радость? Только портупею расстегнёт – все старые болячки наружу полезут. Недаром говорят: пенсионная книжка офицера рассчитана на пять лет, а за новой книжкой приходят немногие…

Замполит. Полноте, завидовать ему надо, а не жалеть! И что это некоторые так за службу держатся? Или покоя не хотят? Опять же, молодым дорогу закрывают. Мне бы только предложили уволиться, ни минуты не раздумывая, ушел бы…

Начальник отдела кадров (себе под нос). Ты бы ушёл…

Замполит. Что вы говорите?

Начальник отдела кадров. Я говорю, что нам с вами ещё рано штыки в землю, ещё послужим… Кстати, у меня к вам просьбочка есть, так сказать, личного свойства…

Замполит (заботливо). Слушаю вас.

Начальник отдела кадров. Надумал я «жигули» последней модели купить.

Замполит. Ну и что мешает?

Начальник отдела кадров. Очередь. В списках на приобретение автомобилей я – двадцатый… А в Военторге мне сказали, что поступлений машин в этом году больше не будет. Хотелось бы успеть…

Замполит. А к председателю лавочной комиссии вы обращались?

Начальник отдела кадров. Обращался. Он без вас и Командира не решается меня вперёд протолкнуть.

Замполит. Вот люди! Никто не хочет на себя ответственность брать. Пусть за всё первые лица отдуваются! А попробуй прими такое решение – тотчас жалобу на тебя настрочат. А в жалобе чего только ни наплетут, в каких только грехах смертных ни обвинят! И в том, что дефицитные продукты неправильно распределяются, и в том, что магазин работает не по распорядку. Один жалобщик до того дописался, что предложил вообще Военторг упразднить! Дескать, какой это Военторг, если военный человек в нём ничего купить не может: все товары по гражданским людям расходятся – по родственникам и знакомым продавцов… Вы представляете, какой скандал поднимется, если вы машину сейчас купите? Все стоящие впереди вас в очереди возмущаться начнут, что принцип социальной справедливости в нашей части не соблюдается!

Начальник отдела кадров. Представляю, но ведь есть же какие-то обходные пути?

Замполит. Ладно, придумаем что-нибудь! Я сам начальнику Военторга позвоню. Подадим вашу фамилию отдельным списком. Скажем, как поощренного за внедрение новой боевой техники. (Поворачивается к сидящим в курилке.) Товарищи офицеры! Думаю, пора заходить в класс. Продолжим заседание.

Первый офицер. Так Командира же нет! Он всё ещё в штабе.

Терпеливый

В ШТАБЕ соединения было тихо. Электронные часы на пульте оперативного дежурного показывали 21 час 15 минут. Световая сигнализация разноцветно подмигивала, что все кабинеты закрыты, опечатаны, сданы под охрану. Все, кроме одного – кабинета № 16.

Однако ни удивления, ни тревоги это обстоятельство у дежурившего офицера не вызывало. В штабе уже привыкли, что позже всех уходит со службы помощник начальника отделения строевого и кадров капитан Пискарёв.

Геннадий Андреевич Пискарёв сидел в своем кабинете за столом, заваленным грудой документов.

Как ни беспорядочно двигались, на первый взгляд, его руки, бумаги ложились на стол в строгом порядке. Среди бумаг тоже была своя иерархия. «Бумажный генералитет» – лощёные листы с угловым штампом, присланные из штаба округа, должны лечь в отдельную папку с надписью «К исполнению». «Низший состав» – докладные записки, рапорта – в другую, на которой наклейка «На подпись». А третьи: письма от родителей военнослужащих, жалобы и прошения – могут вообще ни в какую папку не попасть, а полететь в урну, стоящую под ногами. Своя рука – владыка…

Прежде это доставило бы Пискарёву удовольствие. Но сегодня работа, которая приносила чувство удовлетворения, осознания своей значимости казалась постылой.

Тихая, размеренная жизнь Пискарёва была нарушена ужасным открытием: жена изменяет ему с его же непосредственным начальником – подполковником Пацевичем!

Открытия подобного рода всегда бывают неожиданными.

Сразу же после обеда Пискарёв понёс на подпись Пацевичу несколько бумаг. Вообще-то это было отступлением от существующего правила. Начальник подписывал документы в 17.00. Но в каком правиле нет исключений? Сверху срочно затребовали несколько данных (и обязательно в письменном виде!). Исполнительный Пискарёв подготовил ответ. Осталась сущая безделица – заполучить подпись начальника. Вот за этой самой подписью и направился Пискарёв к Пацевичу.

Он подошёл к обитой начальственным дерматином двери в самом приятном расположении духа: донесение подготовил оперативно! Подполковник Пацевич любил повторять:

– Донесение может быть неполным, неглубоким по содержанию, может быть переписано с прошлогоднего, только с новой датой. Главное – оно должно дойти до места назначения точно в установленное время или даже с запасом – с «ефрейторским зазором».

«Начальник будет доволен, – думал Пискарёв. – Раньше несколько дней над каждой бумажкой пыхтел, а тут… Опыт – огромное дело. Его никакие академии не заменят…»

«Академики» (выпускники академий) вызывали у Пискарёва чувство зависти: «У них всё просто – ступенька за ступенькой. Прыг-скок. А ты – тащи черновую работу. И так из года в год, изо дня в день».

…Знаете ли вы, что такое тамбур? Нет, не вагонный, а тот, что бывает перед кабинетом? Это небольшое пространство между двумя дверями: выходящей в коридор и ведущей к начальству.

Делая шаг или два, в зависимости от размеров тамбура (читай – должности хозяина кабинета), в темноте нашаривая ручку внутренней двери, ты должен почувствовать всю свою незначительность, наполниться предощущением грядущей судьбоносной встречи с сильным мира сего.

Откуда и когда появились «тамбуры» в штабах и военных учреждениях – неизвестно.

Может быть, они появились, когда кругом были «враги народа», которые всё вынюхивали, подслушивали, разведывали? Тамбур надёжно гасил все слова, звуки, которые слышали стены кабинетов.

Капитан уже собирался открыть вторую дверь и предстать пред ясные очи начальника, но задержался. Из кабинета доносился приглушённый голос Пацевича. Он говорил с кем-то по телефону. Этот «кто-то» была женщина. Пискарев услышал, как Пацевич назвал её: «Наденька». Жену начальника звали Инна Сергеевна.

Пацевич говорил отрывисто:

– Да… конечно… встретимся… Когда?.. Отправлю твоего… Нет, ненадолго… Дней на пять… Ну, можно и подольше… Да нет, я его не обижаю… Значит, договорились? Целую. До встречи. Да-да, я позвоню… Понял, лучше в кафе…

Пискарёву стало душно. Его жена работала в кафе. А в командировку «дней на пять» должен был ехать он – Пискарёв. Начальник сказал ему об этом перед обедом.

У человеческой памяти есть способность неожиданно извлекать из своих тайников, казалось бы, давно забытые, незначительные эпизоды, заставлять нас смотреть на них по-другому.

Он вспомнил, что в последние полгода жена стала холоднее к нему, перестала обижаться на долгие задержки в штабе… И откуда-то знала всё, что происходит в отделе…

Говорят, что любовь слепа. Но столь же верно, что ревность глазаста и догадлива.

Сомнений не осталось – Пацевич говорил по телефону с его женой.

Первым побуждением Пискарёва, несмотря на его покладистый нрав, было ворваться в кабинет и что-то сделать, что-то сказать… Но что сделать, что сказать?

«Нет, надо немедленно найти жену и объясниться с ней, – решил Пискарёв. – Заставить признаться во всём, просить прощения. А объяснение с начальником оставить на потом!»

Он выскочил из тамбура и быстро зашагал к своему кабинету. Но едва сел на стул, решительность покинула его. Он обхватил голову руками и задумался.

Пискарёв звёзд с неба никогда не хватал. Посредственный курсант военного училища, он стал таким же неважнецким командиром взвода. Его взвод постоянно был в числе отстающих. Но Пискарёва не ругали, а порой даже хвалили. Хотя он и отличался от других молодых офицеров безынциативностью, но обладал усидчивостью и чинопочитанием. Про таких говорят: в рот начальству заглядывает.

Со службы Пискарёв всегда уходил самым последним. Эти задержки положения дел во взводе не изменили, но такое проявление трудолюбия и служебного рвения послужило поводом для аттестации его на должность командира роты.

Роту сделать передовой он тоже не сумел. Она прочно удерживала позицию отстающей в батальоне. Как-то начальник штаба даже вопрос поднял: не ошиблись ли мы с Пискарёвым?

– Что вы, – вступился комбат. – Пискарёв – это самый работоспособный ротный! Он всегда на службе. Приходит раньше других, уходит позже.

Так и служил Пискарёв, вперёд не высовываясь, всё больше укрепляя мнение начальства о себе как о прекрасном исполнителе и образцовом офицере.

А вот среди сослуживцев авторитетом он не пользовался. За долгое сидение в кабинете ему и клички обидные давали, и осуждали за глаза. А командир соседней роты старший лейтенант Дёмин как-то напрямую сказал Пискарёву:

– Ты, Гена, одним высиживанием в канцелярии роту отличной не сделаешь, да и карьеру тоже…

– А это мы, Дёмин, посмотрим, сделаю или нет. Я не спешу, я – терпеливый, – без тени смущения ответил Пискарёв, непонятно, что имея в виду: «отличную роту» или «карьеру».

Терпение капитана было по-настоящему вознаграждено полгода назад. Прибывший на должность начальника отделения кадров подполковник Пацевич неожиданно взял его к себе на место убывшего в загранкомандировку помощника.

«Вот она – благодарность за мою преданность, – распалял себя всё больше Пискарёв. – Ведь не жалел же сил, себя не щадил на службе… Жизни семейной не видел! А ей-то… ей, чего не хватало? Не пью, не курю, зарплату всю до копейки домой приношу!»

Вообще-то семейная жизнь Пискарёва до сегодняшнего дня протекала вполне благополучно. Женился он на Надежде не то чтобы по любви (это чувство, считал Пискарёв, бывает только в индийских кинофильмах), но уж точно по взаимной симпатии. Знакомство с будущей женой состоялось на выпускном вечере в училище. Через неделю подали заявление. Ещё через две (по блату) расписались. Так что в свой первый гарнизон Пискарёв прибыл с молодой женой. Оно и к лучшему: никаких холостяцких соблазнов. Ни пьянок, ни карт, ни охочих до молоденьких лейтенантов «разведёнок»…

Жили Пискарёвы поначалу в общежитии. Через год получили однокомнатную квартиру. Надежда устроилась на работу. Словом, всё шло размеренно и складно.

Чем дольше сидел Пискарёв за рабочим столом, тем больше сомневался: идти к жене сейчас, чтобы поставить все точки над «i», или дождаться вечера и потом, в домашней обстановке, всё выяснить.

Чтобы унять душевную смуту, Пискарёв стал перебирать бумаги на рабочем столе. Когда стопка рапортов, лежавших в левом углу, перекочевала направо, очнулся, глянул на часы – половина десятого…

Он тяжело встал. Запер в сейф так и не подписанное донесение, надел фуражку. Закрыл и опечатал кабинет и сутулясь зашагал к дому.

…Когда Надя выходила замуж за Пискарёва, она не была уже наивной девчонкой, которая верит в любовь с первого взгляда… Честно говоря, Пискарёва она никогда не любила. Просто время приспело замуж выходить. А при современном дефиците мужчин довыбираешься – старой девой останешься.

Пискарёв был беззлобным, тихим. «Из такого, дочка, будешь верёвки вить, – нашёптывала мать. – И потом не за работягу же какого-то идти? А тут – офицер. Зарплата постоянная. Опять же – дисциплина у них: пьянствовать не будет. А если что не так, всегда есть чем на психику подействовать – командованию пожаловаться можно». «А ты откуда, мама, такие подробности знаешь?» – поинтересовалась Надя. «Да уж, знаю, – сказала мать, – командование у них нравственность блюдёт бдительней, чем жёны».

Так и была решена судьба Пискарёва.

Первые месяцы жизни в гарнизоне Надя присматривалась: как одеваются жёны старших офицеров, с кем дружат, о чём говорят между собой… Заметила: особую касту здесь составляют работники Военторга. С ними все стараются поддерживать хорошие отношения. Даже заискивают, набиваются в друзья.

Вот и решила Надя устроиться на работу в гарнизонное кафе. Приняли. Сначала официанткой, потом – буфетчицей. Не беда, что диплом об окончании техникума не пригодился (здесь большинство женщин работало не по специальности), главное – у Пискарёвых сразу же исчезли многие проблемы. Холодильник никогда не пустовал. И одеваться Надя стала по последней моде.

Кафе служило не только местом отдыха. Здесь, в специальном зале на начальственных банкетах, решались судьбы офицеров и прапорщиков: замена за границу, выдвижение на новую должность.

На одном из таких застолий и познакомилась Надя с только что прибывшим в часть Пацевичем.

Открыв квартирную дверь, Пискарёв разулся, долго и шумно мыл руки в ванной, прошёл на кухню, погремел сковородой, кастрюлями – ужин был ещё тёплым. Однако есть не стал, поплёлся в комнату.

Шумного скандала не получилось. Объяснение с женой было вполне в рамках приличий. Хотя о каких приличиях тут можно говорить! В голове, словно заевшая пластинка, звучали слова Нади:

– Дурак ты, Пискарёв! Для тебя же стараюсь! Так бы и затух на своей роте! А так ты – в штабе, в кадрах, на виду…

…Прошло несколько лет. Жизнь Пискарёвых вошла в свою колею, не омрачается больше ни штормами, ни бурями – полнейший штиль. Пискарёв – уже подполковник. Заместитель начальника отдела кадров.

Теперь он сам вершит чужие судьбы. В общении со старшими всё так же уступчив и предупредителен. В подчинённых ценит не инициативу и сообразительность, а усердие и усидчивость. Да и сам, по привычке, ежедневно подолгу засиживается в кабинете.

Командование считает Пискарёва перспективным офицером.

Акт пятый

Начальник отдела кадров (Первому офицеру, с укором). Перспективным офицером вас считаем, а вы пререкаетесь! Неужели непонятно: быстрее сядем, скорее выйдем!

Второй офицер (Первому, негромко). Говорил тебе, не встревай, если неприятностей не хочешь!

Замполит. Пройдёмте, товарищи!

Замполит, Начальник отдела кадров, направляются в сторону клуба. За ними идут Первый офицер, Фин, Второй и Третий офицеры. О чём-то переговариваясь, уходят Военспец, Краском и Афганец. В курилке остаются Доктор, Неизвестный, майор Теплов и Автор.

Доктор (подсаживаясь к Неизвестному). Что, друг, голову повесил? Не горюй, за одного битого двух небитых дают.

Неизвестный. Я не о том горюю, что на суд попал. Есть печали посерьёзней…

Доктор. Что случилось-то?

Неизвестный. Случиться не случилось, но может случиться. Жена вчера к матери уехала. Насовсем. Вещи собрала. Говорит: «На развод подам. Надоел ты и служба твоя: ни мужа в семье, ни хозяина в доме».

Автор. Что ж она, не знала, за кого идёт? Не на необитаемом же острове ты её нашёл!

Неизвестный. Одно дело – знать по рассказам, другое – на себе испытать! Всем девчонкам кажется, что будущие офицеры – богатые женихи. Выйдешь за такого – и райская жизнь до конца дней обеспечена…

Майор Теплов. Богатство не даёт счастья. Оно, напротив, может заглушить все благородные побуждения сердца. Оно не даёт силы, но часто делает человека слабым и неспособным сопротивляться жизненным бурям, и если защищает от материальной нужды, то не может защищать от сердечных невзгод. В наше время говорили: алчная, властолюбивая жена убьёт в тебе человеческое достоинство и погубит счастье твоего супружества.

Неизвестный. Я женился по любви! Хотя какая она, любовь, у курсанта? Ты в казарме, лишен общения с внешним миром. Вырвался в увольнение – глаза в разные стороны. Все девушки кажутся прекрасными. А та, которая на тебя внимание обратила, вообще единственная… Некогда разбираться. Если, правда, что браки заключаются на небесах, то такая же истина, что у курсантов они совершаются в увольнениях!

Автор. Да, за пару часов избранницу не разглядишь и в собственных чувствах не больно-то разберёшься…

Неизвестный. Точно. В увольнении она всегда встречает тебя улыбкой, нарядная… Теща будущая пирогами угощает! Каждая встреча, как праздник. А когда начинаются будни, ты то в командировке, то домой грязный с полигона притопаешь, то после взбучки от начальства сорвёшься, нагрубишь жене… Как-то праздник не получается.

Доктор. Значит, и у тебя не получился?

Неизвестный. Сам не знаю. Люблю её. Вчера на вокзал провожал, уговаривал не уезжать. Потому и на службу не вышел…

Майор Теплов. Истинная честь всегда ведёт к строгому исполнению обязанностей по службе! Причём недостаточно исполнять службу по букве приказа: честь требует, чтобы ты готовился к ней и заботливо распределял своё время. Кто идёт на службу неподготовленным, без расположения и уверенности в своих силах, тот не принесёт никакой пользы и может присчитать ко многим потерянным дням ещё новый… А не выйти на службу – это… Вы вчера, сударь, поступили не по совести!

Неизвестный. Что вы заладили, майор: честь да совесть. Здесь судьба решается – семья рушится!

Автор. Может, потому и рушится, что ты о чести забыл?

Неизвестный. Да ну вас! Привязались с душеспасительными беседами! Я вам, как людям… Пойду лучше в класс. Там хоть понятно – мероприятие! Командир прикажет, общественность – осудит. Есть – так точно! Что «так точно»? Никак нет! Что «никак нет»? У-р-р-а! (Собирается уходить.)

Доктор (удерживая его). Да не ёрзай ты, посиди! Не со зла они. Видишь, как у тебя всё запутано: служебное и личное. Сразу не поймёшь, в чём ты прав, в чём виноват.

Неизвестный. Давно пора понять, что обороноспособность зависит не от ракет и танков, а от настроения тех, кто этими ракетами и танками управляет!

Майор Теплов. Господа… товарищи! Может, я чего-то недопонимаю, но глубоко убеждён: армия не должна иметь в своей среде офицеров, которые служат самим себе, а не долгу!

Неизвестный (всплескивая руками). Нет, это чёрт знает что такое! Обалдеть можно…

Нетипичная история

– ОБАЛДЕТЬ МОЖНО! Дёма! Ты ли это?

Юрий Иванович Дёмин поднял глаза – в дверях купе стоял могучий молодой человек в модной куртке и джинсах и знакомым (определённо знакомым) голосом грохотал:

– Ты что, старина, не узнаешь однокашников?!

«Дёмой» звали Юрия Ивановича в родном училище. Дёмин поднялся и шагнул навстречу – сомнений не осталось: Коля Боровец!

Они обнялись. Восемь лет пролетело после выпуска, и, как ни тесна армейская жизнь, за эти годы ни разу не виделись. И тут встреча – в вагоне СВ.

Капитан Дёмин ехал поступать в академию. Этого дня он ждал весь год. Да что там год? Всю предыдущую службу об этом грезил. Учиться в академии – мечта любого молодого офицера!

К поступлению он начал готовиться давно. Но получил отказ. Командир части не захотел отпускать хорошего офицера. Полковник был человеком прямым. Так и сказал, возвращая рапорт:

– Отпущу тебя, а кто штабом батальона рулить будет? Замены тебе нет! Если б была надежда, что после окончания академии к нам вернёшься, рискнул бы. А так, уйдёшь на учебу и – прощай, ценный кадр! Послужи, Юрий Иванович, ещё под моими знамёнами. Через годик-два напишешь новый рапорт, дам ему ход!

За два года много произошло перемен. Дёмин успел послужить в Афганистане и вернуться с боевым орденом. Сдержал своё слово и командир части. На новом рапорте наложил резолюцию: «Зачислить кандидатом для сдачи вступительных экзаменов в Военную академию имени Фрунзе».

А потом потянулись месяцы ожидания – пройдут, не пройдут документы.

Когда до экзаменов осталась неделя, он и ждать перестал – не будет вызова.

Но вызов всё-таки пришёл. За три дня до указанного срока прибытия в академию. Какой-то штабник продержал вызов под сукном, непонятно чего выжидая…

Для Дёмина канцелярская задержка обернулась лишней суетой. Надо было успеть и в батальоне рассчитаться, и до Москвы доехать. Батальон – хозяйство немалое, для его сдачи по уставу пять суток полагается. А в столицу уехать ещё трудней – сезон отпусков в самом разгаре!

Рассчитавшись по месту службы, Дёмин примчался на вокзал, в воинские кассы. Дежурный помощник военного коменданта, изучив командировочное предписание, развёл руками: билетов нет! Но, поглядев на поникшего Дёмина, неожиданно смягчился:

– Подойди попозже, капитан, что-нибудь придумаем! Сейчас, видишь, очередь…

Когда Дёмин снова заглянул в окошко, помощник коменданта спросил:

– В СВ поедешь? Билет дорогой. Доплачивать придётся…

Дёмин кивнул. Он был согласен хоть на ракете лететь, лишь бы не опоздать!

В СВ он ехал впервые. Ему приходилось ездить в теплушках, в общих вагонах, а вот в спальном вагоне высшего класса – никогда.

Он с волнением зашёл в вагон – должно быть, в нем ездят только знаменитости да генералы. Нашёл своё место, в купе – никого. Повесил в гардероб китель, пристроил чемодан, присел. Задумался.

Из этого состояния его вывел голос Боровца.

С чего начинается встреча давних знакомых? Конечно, с вопросов. Где ты, женат ли, есть ли дети? У людей военных к этим вопросам обязательно добавляются: какую должность занимаешь, кого из общих сослуживцев встречал?

Когда первые эмоции улеглись, Боровец раскрыл дипломат и извлёк из него бутылку коньяка. Подмигнул: есть повод, за встречу.

Пока Боровец разливал коньяк в стаканы, Дёмин достал собранные женой в дорогу припасы, нарезал хлеб, колбасу, огурцы.

Боровец был рад встрече с Дёминым. Не то чтобы они были особенно дружны в училище, но ведь бок о бок прожили целых четыре года.

Боровец ехал в отпуск в один из крымских санаториев.

– Почему без жены, Коля? – спросил Дёмин.

– А кто со своими дровами в лес ездит? – отшутился Боровец.

Перед отъездом он крупно повздорил с женой. Нина долго пилила его, что вот уже второй год они служат в гарнизоне и никак не могут выбраться в большой город. Сетовала, что здесь ни театра, ни магазинов, что во всём виноват он – Боровец: нечего было переводиться в эту «дыру».

Боровец слушал-слушал да и взорвался:

– Ты не меня вини, дура, а своего принципиального папочку! – хлопнул дверью и пошёл сдавать билет жены – она решила отдыхать у родителей.

– Тесть мой, да ты его знаешь – генерал Крутов, – раздраженно сказал Боровец.

Как не знать… Крутова в округе все знают, – подтвердил Дёмин.

– Знают, конечно. Только по службе, а в быту… Так вот, он из тех людей, глядя на которых, трудно сказать, чем они в жизни занимаются. Когда выходит на лыжную прогулку или летом возится на участке, похож на обыкновенного пенсионера-дачника. Нет в нём ничего генеральского: ни помпезности, ни фактуры. И голос у него вроде бы негромкий. Однако тестюшка мой скажет, как отрежет!

– Это точно… – опять согласился Д1 мин и спросил: – А как ты с дочерью его познакомился?

– Да случайно. Даже не знал, что она дочь генерала. Ну, а когда узнал (скрывать не буду) – обрадовался. Такой тесть только во сне присниться может. Ну, думаю, теперь попру в гору! Как бы не так… Брак наш Крутов одобрил. Он всегда хотел иметь сына. Но так получилось, что Нина – единственный ребенок у них. Опять же, скажу откровенно, это мне показалось обнадёживающим. Единственному зятю как не помочь? А помогать он не захотел. «Я, – говорит, – тебе, Коля, всегда совет добрый дам, но звонить, просить за тебя не буду!» Я уж и Нину с тёщей подключал к его «обработке». Ни в какую! Тогда я ему назло рапорт написал с просьбой перевести меня в другой гарнизон по семейным обстоятельствам.

– И правильно сделал, – одобрил Дёмин.

– Скажешь тоже – правильно, – скривился Боровец. – Знал бы ты, как нас там встретили. Откуда-то сразу стало известно, кто мой тесть. Да что в гарнизоне утаишь! Там все не виду, как патроны в одной обойме. «Приехал отметиться, – иначе обо мне и не говорили. – Через годик, мол, Крутов заберёт зятька к себе в штаб или другое тёплое место найдёт!» Я их не стал разуверять. Пусть сплетничают. Мне-то что? С другой стороны, авторитет тестюшки некоторое время служил мне щитом. Там, где других на ковер вызывают, я замечанием отделываюсь. Около года так продолжалось. Но как-то приехал один проверяющий… Чистоплюй, такой же, как мой тесть! Проверил часть, где я служил, и доложил генералу.

– И что Крутов?

– Позвонил командиру полка и дал взбучку за послабления, которые он мне делает. Полковник после телефонного разговора, соответственно вызвал меня и стал чертыхаться: «Пойми этих генералов! Один говорит – почему так плохо спрашиваешь, другой за требовательность отчитывает!» И тут же нарисовал мне дальнейшую перспективу: «Если вопрос стоит так принципиально, тебе, Боровец, у меня в полку ничего не светит!» Вот, удружил тестюшка, врагу не пожелаешь!

Закончив рассказ о своих злоключениях, Боровец вдруг переключился на Дёмина:

– Вот ты, Юрка, в академию собрался?

– Собрался.

– Улыбаешься… Думаешь, ждут тебя там, героя-«афганца», с распростёртыми объятьями! Святая наивность! Где ты отпуск провёл? Дома, у родителей? В земле ковырялся, косил? Не там косил! Надо было чемодан подарками загружать и в Москву, в академию – мосты наводить!

Лицо у Дёмина вытянулось, а Боровец продолжал:

– Запомни: никому твой орден и отличные знания не нужны. Важно, от кого ты пришёл! Там бой идёт не среди тех, кто конкурсные экзамены сдаёт, а среди тех, кто за ними стоит. Знаешь, в боксе бой «с тенью»? Так вот, в академии идёт бой «теней». А у тебя что за тень? Твоя собственная?

…Ночью, ворочаясь на непривычно мягкой полке, Дёмин долго не мог уснуть.

Боровец раскатисто храпел, а из головы у Дёмина все не шёл их разговор об академии, о тесте-генерале, блюстителе офицерской чести…

«Был век палеолита, мезозойская эра, эпоха гигантских пресмыкающихся, мы живём в период позвоночных», – грустно думал Дёмин.

Как переломить этот ставший уже привычным уклад? Как вернуть чести и достоинству место под солнцем? Как разорвать паутину протекционизма? Может быть, так, как это сделал тесть Боровца?

Но ведь это в общем-то нетипичная история…

Акт шестой

Неизвестный. Нетипичная история у нас получается. Сидим, вроде бы – взрослые люди, а понять друг друга не можем. Как будто на разных языках говорим.

Автор. Не такая уж нетипичная. Ты просто забываешь, что майор Теплов – человек другой эпохи. И долг, и честь понимает по-своему!

Майор Теплов. Отчего же? Ещё вольнодумец Вольтер утверждал: «Честь – это бриллиант на руке добродетели».

Доктор. А Шиллер говорил: «Честь дороже жизни».

В курилку вбегает запыхавшийся Назначенный.

Назначенный. Товарищи офицеры! Почему ещё не в классе? Замполит ждут! Давайте быстро туда, сейчас Командир будут…

Неизвестный (не пошевелившись). Идём-идём…

Назначенный убегает.

Автор (вставая, обращается к майору Теплову). Интересный разговор вы завели, господин майор! Да только не ко двору у нас такие разговоры! Не в чести само понятие «честь».

Неизвестный. Ты говори прямо, как у Высоцкого: «Досадно мне, что слово “честь” забыто!»

Майор Теплов. Истинная честь – есть духовное сокровище. Она не зависит от уважения и благосклонности толпы. Она есть чисто личное чувство, заключающееся лишь во внутреннем, нравственном достоинстве человека. Ты потеряешь свою честь лишь в том случае, если сам откажешься от неё в своих мыслях, словах и поступках, если ты не будешь в состоянии перед своей совестью…

Автор (перебивая). Вы знаете, майор, у нас многие считают иначе: совесть совестью, а служба службой!

Неизвестный. Рыба гниёт с головы, хотя и чистят её с хвоста.

Доктор. Ты хочешь сказать, что вирус бесчестья распространяется сверху?

Неизвестный. Что говорить? Ты ведь знаешь, как дочь начальника…

Свадьба

ДОЧЬ НАЧАЛЬНИКА политического управления округа генерала Сухоручко выходила замуж.

Свадьба Ирины явилась последствием целой кампании ожесточенных семейных баталий, в которых противоборствующие стороны: Иван Иванович – глава семейства, и его любимое чадо поочерёдно одерживали победы, так сказать, местного значения.

Исход генерального сражения решил неожиданный переход Антонины Михайловны – супруги Ивана Ивановича – в «стан врага».

– Она же его любит, Ваня, – громко сказала обычно такая тихая Антонина Михайловна.

Ох уж эта женская логика! Любит! Что ж, теперь и трава не расти?

Растерянный, но непобеждённый, Иван Иванович выдвинул свой самый веский аргумент:

– Но ведь не может же моя единственная дочь быть женой вечного старшего лейтенанта?! Авиационного техника. Да ещё хуже того – двухгодичника, «пиджака»!

– А зачем ему быть вечно старшим лейтенантом? – лукаво улыбнулась Ирина.

Такой сообразительности у дочери Иван Иванович прежде не замечал.

«Моя кровь, – с гордостью подумал он. – И то правда, зачем?»

О предстоящей свадьбе дочери Иван Иванович узнал, как это водится у отцов, в последнюю очередь.

– Недоглядели! – сердито сказал жене, а сам подумал: «Эта глупая, взбалмошная девчонка перепутала все мои планы…»

Сухоручко мечтал породниться с Фёдором Игнатьевичем – человеком «оттуда» (организации столь высокого ранга вызывали у него священный трепет, и всуе он о них не поминал).

«Такая замечательная семья, – рассуждал он, – сын – красавец! Учится в МГИМО… А тут как его… Францев – чёрт знает, что такое? Самозванец какой-то…»

Однако долго предаваться унынию Иван Иванович не привык.

На следующее утро он вызвал офицера отдела кадров подполковника Пискарёва и затребовал личное дело старшего лейтенанта Францева и трёх других офицеров – чтобы не вызывать лишних кривотолков.

– Для ознакомления и рассмотрения дальнейших перспектив по службе, – сказал он. Пискарёв понимающе кивнул и вышел.

Ирина познакомилась с Францевым на дне рождения у подруги по институту.

Францев, сам недавний студент, был лишён тех «солдафонских» комплексов, которые свойственны кадровым военным. Держался просто, раскованно. С первых же минут вечера не отходил от Ирины. Проводил домой.

Может быть, на этом бы всё и закончилось. Но вскоре они случайно встретились в гарнизонной поликлинике, куда Ирину привёз на машине порученец Ивана Ивановича. Он провёл её в кабинет стоматолога без очереди.

Сидевший у дверей старший лейтенант начал скандалить: как да почему? Порученец «ставил его на место», но тут выпорхнула Ирина. В разгневанном офицере она узнала Францева.

Желая загладить неловкость, отослала порученца, а потом долго бродила с Францевым по городу. Прощаясь, договорились о новой встрече. Через месяц Ирина сказала родителям, что выходит замуж.

Листая личное дело Францева, Сухоручко свирепел всё больше и больше. Биография у будущего зятя была самая что ни на есть серая: родился, учился, окончил вуз. Призван в армию на два года.

А родители кто? Отец – слесарь, мать – швея! Да и фамилия какая-то странная.

С фотографии на Сухоручко смотрел коротко подстриженный брюнет с широко посаженными, чуть навыкат глазами, крупным носом.

И что Ирина нашла в этом пучеглазом двухгодичнике без роду, без племени?

Сухоручко сам вышел из крестьян. Он любил, выступая перед большими аудиториями, говорить словами одного из поэтов: «Вышли мы все из народа, как бы вернуться в него!»

Но возвращаться в народ сам-то Иван Иванович не собирался…

Стремительный взлёт его карьеры начался после встречи с угловатой, некрасивой Тонечкой – дочерью секретаря обкома партии.

Сейчас, за давностью лет, Иван Иванович уже и вспомнить точно не мог, как, при каких обстоятельствах познакомился он с будущей генеральшей. Вернее, он не любил об этом вспоминать.

Были для этого веские причины. Ради предстоящего брака с Тоней оставил Сухоручко прежнюю семью: жену и двух мальчишек-сыновей.

Надо отдать должное женскому чутью, человеческому такту Антонины Михайловны – она ни разу не напомнила мужу об этом.

Иван Иванович исправно платил алименты. Хотя это и доставляло ему некоторое неудобство, но на карьеру не повлияло…

Теперь все эти неприятности позади. Сыновья выросли, оба – инженеры. Отношений с отцом не поддерживают, деньги не тянут.

Изменился и сам Иван Иванович. Подчинённые хорошо знали, что Сухоручко – строгий поборник морального облика строителя коммунизма. Он может простить недостатки по службе, но если нашкодничал «по женской части» – пощады не жди!

Только старые друзья помнили, кому обязан Иван Иванович своей звёздной дорогой. Но друзья молчали. – Сухоручко всё-таки был человеком номенклатурным.

Не допустить брак Ирины с Францевым – к выполнению этой стратегической задачи Иван Иванович приступил незамедлительно.

Сразу же после просмотра личного дела генерал-лейтенант позвонил командующему ВВС округа и, так как был с ним в приятельских отношениях, напрямую выложил свои тревоги. Так, мол, и так, помоги: отправь этого самозванца подальше от моей дочери! Нет вакансий, так в командировку длительную, в Афганистан…

Командующий успокоил:

– Не волнуйся, Иван Иванович, найдём «медвежий угол»!

Не прошло и трёх дней, как Сухоручко мог праздновать победу. Францев был переведён в отдалённый авиационный гарнизон на повышение.

Ирина ходила целыми днями смурная, с отцом не разговаривала.

«Ничего, погорюет, погорюет и забудет. Время и расстояния излечивали и не такие сердечные болезни», – рассуждал генерал.

Однако радость Ивана Ивановича была преждевременной. В следующее воскресенье дочь самовольно улетела к Францеву и вернулась… только три дня спустя.

– Где ты была? – обрушился на неё отец.

Ирина только плечами повела – такие вопросы задавать бестактно.

А через неделю состоялся тот самый решительный разговор, после которого Иван Иванович понял: свадьбы не миновать…

В связи с предстоящим событием все работы в подвластном Ивану Ивановичу управлении были приостановлены.

Чтобы придать подготовке к бракосочетанию плановый характер, Сухоручко, во всём любящий порядок и последовательность, собрал оперативное совещание.

Оглядев прибывших офицеров, генерал остался доволен: порученец пригласил самых надёжных и преданных людей. Все они были чем-то обязаны Сухоручко. Полковник Голуб – начальник отдела, недавно ходатайствовал о переводе сына-офицера поближе к дому. Сухоручко помог. Подполковник Васильев представлен к ордену. Кадровик Пискарёв – тоже его, Сухоручко, выдвиженец…

– Друзья! – необычным обращением подчеркнул он своё доверие к присутствующим. – Моя дочь выходит замуж. Событие это неординарное. Потому и призвал вас – рассчитываю на вашу помощь.

Считая, что с прелюдией покончено, генерал уже своим обычным, не терпящим возражений, голосом стал ставить подчинённым задачи:

– Вам, Семён Николаевич, – обратился он к Голубу, – придётся заняться праздничным обедом. Место – столовая окружного Дома офицеров. Арендовать ресторан по сегодняшним расценкам даже для генерала – накладно. Хотя, впрочем, наш ОДО любому ресторану не уступит. Возьмите себе в помощь кого-нибудь из офицеров отдела. Меню, сервировку столов согласуете с моей супругой по телефону.

– Ты, Васильев, займись свадебным костюмом для жениха. Лучше заказать его в нашем ателье. Примерка, так и скажи директору, послезавтра. Срок готовности – через неделю!

Так же были поставлены задачи и по свадебному кортежу, и по доставке цветов. Один из офицеров получил задание проверить репертуар ансамбля песни и пляски округа, другой – развезти пригласительные билеты гостям.

Ни одна мелочь не была упущена дотошным Иваном Ивановичем.

– Теперь за работу! – сказал он, подводя итог.

Работать генерал Сухоручко любил и умел. Его управление пользовалось доброй репутацией у руководителей. Такого же мнения оставались и приезжающие комиссии. Слава о щедрой, хлебосольной натуре Сухоручко издавна поселилась в кабинетах и коридорах ГлавПУра и военного отдела ЦК.

Немало способствовали этому и друзья Ивана Ивановича. А они у него были везде.

Сухоручко умел заглядывать в будущее. Пригреет, бывало, человека, окажет небольшую услугу… А тот через год-два гляди: вон, где сидит! И сам может теперь услугу оказать, словечко замолвить. А нет, так объективной информацией подпитать, предупредить вовремя о грядущей проверке.

Людей в своё управление генерал подбирал придирчиво, щепетильно, чтобы, не ровен час, случайный человек не попал. Долго проверял, испытывал. Без сожаления расставался с теми, кто проверку не выдерживал. Ну, уж кого брал под своё крыло, не забывал – вёл по жизни!

Эту черту Сухоручко ценили и подчинённые, и старшие руководители. Сыновей своих доверяли ему под начало – пусть пройдёт отпрыск школу Ивана Ивановича.

«Что делать с будущим зятем? Куда его пристроить?» – этот вопрос Иван Иванович, хоть и негодовал в душе на Францева, проклинал его, всё-таки продумывал особенно тщательно. Тут было много своих «за» и «против».

Прежде всего, необходимо было оставить Францева в Вооруженных Силах. Не инженером же идти ему в народное хозяйство! Свою дочь женой рядового инженера Сухоручко и представить даже не мог.

Другая сторона вопроса – где будет служить новоиспечённый родственник? В авиации? Нет, ни за что! Авиаторов генерал недолюбливал.

– Там, где начинается авиация, кончается порядок! – говаривал он.

И если в его учреждение вдруг «просачивался» какой-то офицер с авиационными петлицами, Сухоручко ставил вопрос ребром: или переодевание в общевойсковую форму, или перевод! Выбирали обычно первое…

Оставить Францева в авиации значило лишить его перспектив. Занять высокую должность нелетающему офицеру в ВВС практически невозможно.

«Если же перевести его в мотострелковую часть, – задавал себе вопрос Иван Иванович, – на что он со своей авиационной специализацией годен? Зампотехом – не потянет. Командиром – тем более, у него даже военного училища за спиной нет».

Решение пришло неожиданно. Францев должен стать политработником. Заместителем командира батальона по политической части. Почему сразу батальона? Во-первых, для прохождения кадровой ступеньки, во-вторых, это как раз та должность, с которой открыт путь в академию.

«Особых умений, – подумал Сухоручко, – замполиту не нужно. Пиши себе бумажки да ходи с умным видом. Главное – сам не пьянствуй, не гуляй! Пусть только попробует!»

Антонина Михайловна одобрила решение мужа:

– Правильно, Ванечка! И хорошо бы, чтобы Ирина и зять здесь, при нас были. За внучатами хоть присмотрим, когда появятся…

Иван Иванович при упоминании о внучатах поморщился, но согласно кивнул:

– Верно. Но у себя оставить не смогу – зелен ещё, да и скажут: семейственность развёл! А вот в местной дивизии… Там начальник политотдела – мой давний должник. Да ты должна его помнить – подполковник Гусов. Его, кстати, можно и на свадьбу пригласить, шафером. Пусть познакомятся…

С решением вопроса об академии неожиданно получился сбой.

Василий Тимофеевич – начальник академии, старый товарищ Сухоручко, обрадовался его звонку. Долго расспрашивал о здоровье Антонины Михайловны, об Ирине. Просил передать невесте и жениху свои поздравления.

Но, выслушав просьбу, сказал:

– Ты знаешь, Ваня, в этом году, наверное, не получится. Извини уж! Давай на следующий год. Время сейчас другое!

Иван Иванович опешил. Такого он не ожидал. Хотел бросить в трубку обидные слова, напомнить, как он, Сухоручко, совсем недавно помог племяннику Василия Тимофеевича получить новую должность. Однако сдержался и ответил сухо:

– Добре! Созвонимся ещё.

После разговора долго не мог успокоиться. Эх, люди, люди… Вот и надейся на вас… Потом решил: начальник академии – ещё не последняя инстанция! Найдём иной подход к проблеме. Но несколько позже. Сейчас важнее другое!

– Проходите, проходите, Владимир Александрович, – пригласил Сухоручко начальника КЭЧ района подполковника Соснина. – Прошу садиться!

Указал рукой на кожаное кресло. Встал из-за своего необъятного рабочего стола и сел в другое кресло, напротив.

Пару минут пристально разглядывал подполковника.

Соснин олицетворял собой тревожное счастье. Чести посидеть в гостевых креслах у самого Сухоручко удостаивается не каждый! Но что за этим стоит?

Выдержав паузу, генерал задал подполковнику самый обычный вопрос:

– Доложите-ка, как у нас положение с квартирами в гарнизоне?

Сухоручко отлично знал, каково оно, это положение. Буквально на днях КЭЧ докладывало ему, что более трёхсот офицеров – без квартир, и среди них много многодетных, имеющих льготы. Часто обращались по квартирному вопросу и к самому генералу как к депутату Верховного Совета.

– Очень-очень тяжёлое, товарищ генерал-лейтенант, – лицо начальника КЭЧ моментально приняло озабоченное выражение. – Город второй квартал не выполняет план выделения жилой площади для военнослужащих. Да и наши военные строители никак не могут сдать девяностоквартирный жилой дом.

– А как дела в местном хозяйстве? – спросил Иван Иванович, имея в виду дивизию, где будет служить Францев.

– Того хуже, товарищ генерал-лейтенант, – ответил Соснин и передвинулся на краешек кресла, ожидая разнос.

Но Сухоручко был настроен миролюбиво. Сделав рукой жест, как бы отчеркивающий весь предыдущий разговор от того, что намеревается сказать сейчас, веско проговорил:

– Нужна двухкомнатная квартира улучшенной планировки. Дочь замуж выдаю. За офицера. Решим проблему, Владимир Александрович?

– Так точно, решим! – У Соснина с души словно камень свалился. Таким людям, как Сухоручко, услугу оказать не только приятно, но и очень полезно. Не забудет.

– Свяжитесь с подполковником Гусовым. Оформите ордер, подготовьте ключи. Чтобы молодым на свадьбе прямо и вручить, – вставая, сказал генерал.

Он уже хотел попрощаться с начальником КЭЧ, но вспомнил недавний разговор с Москвой и добавил:

– Прошу вас не подключать к решению этого вопроса других исполнителей. Злопыхателей больно много развелось.

В правилах Ивана Ивановича было все начатые дела доводить до конца.

Итоговым моментом в подготовке к свадебному церемониалу стало селекторное совещание, которое он провёл за несколько дней до бракосочетания.

Когда погас зелёный глазок селектора, доложившего, что к свадьбе всё готово, Сухоручко, медленно помешивая ложечкой чай в стакане с массивным серебряным подстаканником, задумался.

«А может, Ирина не так и глупа? Может, не так уж и плохо, что этот самозванец (про себя он будущего зятя всё ещё именовал только так) не из нашего круга? Время-то какое неспокойное! Вот и Василий говорит – другое время! А потом, “Францев” хоть фамилия и странная, но не такая уж плохая. Если, предположим, впереди будет стоять слово «полковник» или “генерал”… “Генерал Францев”, – звучит, чёрт побери! Может ли сын слесаря стать генералом? Говорят – нет, мол, у генерала свои дети есть. И это правильно. Но сын слесаря, если он – зять генерала, вполне может стать счастливым исключением. Так что пока я в силе – толчок дам!»

Иван Иванович даже улыбнулся своим мыслям и впервые за последние недели с надеждой подумал о завтрашнем дне.

Акт седьмой

Неизвестный. О завтрашнем дне легко думать тому, у кого сегодня нет проблем.

Майор Теплов. Нет ничего бесчестней протекции!

Доктор. Полноте, майор… Протекция и кумовство были всегда. Помните, у Грибоедова: «Ну, как не порадеть родному человечку»?

Автор. Не о том мы говорим. Нам бы подумать, как Неизвестному помочь.

Доктор. В том-то и дело, что никак не поможем. Пока у нас в стране порядка нет!

Автор. При чём тут порядок в стране, если налицо элементарная недисциплинированность. Сначала из-за ссоры с женой он на службу не вышел, потом напился…

Доктор. А может, он как раз из-за беспорядка в стране и напился?

Майор Теплов. Умеренность необходима офицеру. Умеренность во всём. Чувственные наслаждения и пьянство – яд для тела воина. Роскошь и комфорт ослабляют его. Недовольство, огорчения, заботы также подрывают офицерское здоровье. Нервная раздражительность, горячность, гнев разрастаются с течением времени, и если их не подавить в зародыше, они доведут офицера до могилы скорее, чем он думает.

Доктор. Браво, господин майор! Прекрасный монолог о здоровом образе жизни! Но, по-моему, нашему Неизвестному неумеренность не грозит. Кости да кожа…

Неизвестный. Похудеешь тут. В ресторан один раз в год сходил! Выхожу. Ко мне сразу милиционер с дружинниками: «Пройдёмте, вы пьяны». Я им: «Ребята, во-первых, вы меня как военнослужащего задерживать права не имеете. Во-вторых, я трезв. Ну, почти… Что такое сто граммов для взрослого мужика? Я никого не трогаю, домой иду». Но им, наверное, план по задержанию выполнять надо было. А план на ком легче сделать? На порядочных людях, которые скандалить не будут. Милиционер за руки схватил. А этот, с собачьей фамилией, пальцем стал в глаз тыкать. Ну, я и не выдержал…

Вбегает Назначенный.

Назначенный. Это просто безобразие! Вас все ждут. Уже Командир пришли. Я вам не мальчик бегать туда-сюда.

Доктор (направляясь к выходу). А ты бы и не бегал. Знаешь ведь: бегущий майор в годы войны вызывает панику, а в мирное время – недоумение.

Назначенный (озадаченно). Почему?

Династия

ПОЧЕМУ завели мы этот разговор?

Наверное, от скуки, которая уже третьи сутки царила в штабном вагоне нашего эшелона. В отличие от теплушек, где ехали солдаты, вагон принадлежал к более высокому классу.

Впрочем, «высокий класс» – это громко сказано. Жёсткий плацкартный вагон был так стар, так дребезжал, гремел, скрипел на каждом стыке, что казалось, этот стык – последний на его долгом жизненном пути. Есть какая-то закономерность в том, что Министерство путей сообщения выделяет для воинских перевозок такие вагоны. Видимо, предполагается, что вояки всё стерпят, им трудности переносить положено по уставу, доедут как-нибудь! И действительно, наш «классный» не рассыпался, а влекомый электровозом, медленно, но уверенно полз в сторону станции назначения. Так же медленно раскручивался и наш разговор.

– А вы знаете, что комдив у нас – сын генерал-полковника? – спросил капитан Полевик.

– Ну и что? – лениво отозвался Володя Мещеряков. – Такого, как наш комдив, поискать надо: голова светлая и организатор первоклассный!

– Так, конечно, – не унимался Полевик. – Но ты в двадцать восемь – секретарь комитета комсомола, а он в тридцать три уже командир соединения. Сумеешь за пять лет до комдива вырасти?

– Сумеет, если на дочери командующего женится, – заметил кто-то.

– Ну, ты загнул, – насупился Мещеряков. – Я речь веду о другом. Уж лучше пусть нами умный «сынок» командует, чем такой же «племенной», но бесталанный!

«А сколько их, таких?» – Я вдруг вспомнил своего однокашника по академии – внука прославленного маршала, неплохого, в принципе, парня (но разве это профессия – неплохой парень?). Так вот, для него целью всей службы было никуда не выезжать за пределы так называемого «Арбатского военного округа». Сразу после военного училища упомянутый внук оказался в нём и очередную должность получил здесь же, по его собственным откровениям, не прилагая никаких усилий и служебным рвением не отличаясь.

– А почему нами должен командовать «сынок», а не Полевик, например? Он же лучший ротный в полку? – спросил я.

– Да я ведь тоже – «сынок»! – улыбнулся Полевик. – Мой дед был красным командиром. Служил у Щорса в полку и даже получил от него награду – кавалерийскую шашку с монограммой. Она до сих пор у нас хранится. И отец мой воевал. В Отечественную ротой командовал. Вот и я – ротный уже, как батя…

– То-то, как батя… Ты бы лучше сказал: всё ещё ротный! Четвёртый год на должности сидишь. – Мещеряков решил взять реванш. – Ну, станешь ты, Валерка, начштаба батальона годика через два, а потом придёт командиром полка какой-нибудь «позвоночный» выпускник академии лет двадцати семи и будет тебя учить, как службу править, хотя сам живого солдата видал только по телеку.

– Ну и пусть! Важно, чтобы дело не страдало, – сказал Поленвик. – А династии вообще-то это здорово!

– Конечно, здорово, пока они – не протекционизм… – согласился я.

– А вот мой дед, – сказал Мещеряков, – в Гражданскую войну был заживо сварен в котле… И живой остался! Не верите? Он командовал эскадроном, громил антоновское восстание на Тамбовщине. Был захвачен в плен вместе с двумя красноармейцами. Повстанцы долго их мучили. Потом посадили в котлы, залили воду, костры под ними разожгли. Вода уже закипала, когда налетели красные и их отбили. Дед выжил. Бабушка рассказывала, что он шутил, мол, коль в огне не сгорел и суп из него не сварили, до ста лет доживёт. Не дожил. Расстреляли в тридцать восьмом…

Я слушал Мещерякова, а мысленно снова возвращался к офицерской чести.

Что, как не честь, заставило отца Александра Васильевича Суворова отдать его мальчишкой рядовым в полк, а не воспользоваться дворянской привилегией заочного получения первого офицерского звания? А разве не проявление чести – поступок Ионы Якира? В те годы, когда сгущались тучи над ним самим, он не побоялся выступить в защиту арестованных бывших офицеров царской армии, служивших в штабе Киевского военного округа…

Майор Теплов, офицерство царской армии, военспецы двадцатых годов, красные командиры – всё это, при внешней несхожести, звенья одной цепи, творцы истории Вооружённых Сил нашего Отечества. Истории, которую невозможно понять, если не разобраться, что же такое офицерская честь!

Впервые определение совесткой воинской чести было дано в самом первом «Дисциплинарном уставе РККА», изданном в 1919 году. «Революционная воинская честь есть сознание собственного достоинства, как воина-революционера Рабоче-крестьянской Красной Армии и гражданина свободной страны, исполняющего по совести свой долг», – говорится в нём.

В «Общих обязанностях красноармейца» разъяснялось, что «ему запрещаются игра в карты, буйство и пьянство и вменяется в обязанность быть безукоризненно чистым с моральной стороны, сохранять обмундирование, чистить винтовку, быть вежливым, корректным, читать газеты и другой литературный материал».

Но вот что парадоксально: определение воинской чести в первом советском воинском уставе – единственное! Больше о ней не упоминалось ни в сталинских уставах, ни в последующих переизданиях. Нет такого определения и в последней редакции общевоинских уставов Вооруженных Сил СССР.

Что ж, в условиях, когда ценилась способность покорно исполнять руководящую волю, наушничать, лебезить, другого отношения к воинской чести ждать было нечего.

К счастью, превратить всех в послушные «винтики» административной машины не удалось, несмотря на массовые репрессии, обескровившие армию. Ведь только с мая 1937 года по сентябрь 1938-го были репрессированы почти тридцать семь тысяч командиров и политруков. Но даже в застенках ГУЛАГа большинство из них вело себя достойно. Примером верности присяге служит судьба Константина Рокоссовского, который, выйдя из тюрьмы в сорок первом, мужественно воевал на самых опасных участках и остался в памяти потомков как истинный носитель офицерской чести.

На фронтах Великой Отечественной образцы чести и достоинства являли сотни тысяч офицеров. Даже оказавшись в плену, многие из них не утратили силы духа. «Мои убеждения не выпадают вместе с зубами от недостатка витаминов в лагерном рационе», – в глаза палачам бросил генерал-лейтенант инженерных войск Дмитрий Карбышев.

Война заставила по-новому взглянуть на воинскую честь. Введение в этот период офицерских званий, формирование гвардии, появление научных исследований и талантливых произведений литературы и кино, посвященных традициям русского офицерства – свидетельствуют об этом.

В первые послевоенные годы авторитет людей в погонах в нашей стране был очень высок. А потом наступили времена сокращений в армии. Офицеры, кто постарше, хорошо помнят, так называемый «хрущёвский миллион двести»… По многим судьбам он прокатился настоящим катком.

В ту пору героем газетных репортажей и радиопередач был майор запаса Чиж – знатный свинарь, Герой Социалистического Труда! Как вы поняли – символ сокращения. Причём во всех репортажах обязательно подчеркивали: кем был и кем стал! Я не против свиноводства и приоритета созидания над разрушением, но нельзя не учитывать урон, нанесённый подобным сравнением профессии защитника, в глазах миллионов людей… После разобрались и с самим Чижом. Выяснили, что Чиж вовсе не майор, а бывший полицай, подделавший документы. Звание Героя у него отняли. Но дело было уже сделано. В результате снижения престижа офицерской службы и повалил в военные училища «серый» абитуриент. Многие из тех, кто начинал в шестидесятые, сегодня определяют судьбы Вооруженных Сил. Конечно, неверно делать вывод, что все они бездарны, но и забывать на какой период истории пришлось их становление, было бы ошибкой.

И всё же особенно губительным было для офицерской чести время «застоя». В эти годы зелёная улица была открыта таким, как Юрий Чурбанов. Он мог стать дипломатом, крупным комсомольским или партийным работником, но выбрал карьеру военного. И двинулся вперед семимильными шагами. Ещё в женихах дочери Брежнева был произведён в подполковники внутренней службы. А накануне свадьбы в кабинет тогдашнего министра внутренних дел Щёлокова позвонил «сам»: мол, неудобно Юрию идти под венец подполковником. И Чурбанову было тут же присвоено звание – полковник. Вскоре он стал генерал-лейтенантом. Не за личные заслуги, не за талант. Кощунственно, что вместе со званиями ему «дарили» ордена и медали. Их набралось сорок пять. В том числе боевых. Орден Красной Звезды, к примеру, вручили за успехи в боевой и политической подготовке. Орден Красного Знамени – за Афганистан, где несколько дней Чурбанов пробыл в командировке. Когда ничто не свято, и боевой орден – как значок «в память о пребывании».

Прав был Александр Галич, сказав:

Я сам не люблю старичков-ворчунов

И всё-таки истово рад,

Что я не изведал бесчестья чинов

И низости барских наград.

…Не помню, чем закончился наш разговор в штабном вагоне. Скорее всего, его прервала очередная остановка, и мы тут же разошлись: кто – контролировать несение караульной службы, кто – в солдатскую теплушку на политинформацию…

К разговору об офицерской чести больше не возвращались. Навалились текущие дела.

Действие третье

Класс политсамообразования. Все действующие лица в сборе, за исключением майора Теплова, Неизвестного, Доктора, Автора и Назначенного.

Командир с красным после телефонного разговора с командующим лицом что-то нашёптывает Замполиту. Председатель, надев очки, внимательно читает бумаги. Остальные обречённо молчат.

Акт первый

Командир (на ухо Замполиту). Текущие дела – делами, а надо провести с офицерами занятие по воинскому этикету. А то распустились, никакого уважения к старшим…

Вбегает Назначенный, строевым шагом подходит к Командиру, рапортует.

Назначенный. Товарищ полковник! По вашему приказанию офицеры и подсудимый на суд чести доставлены!

Командир. Где же они?

Назначенный. Идут, товарищ полковник!

Командир. Председатель, давайте продолжать! Мы и так много времени потеряли!

Третий офицер (вполголоса). Тебя дольше ждали…

Командир (оборачиваясь). Кто это сказал? Имейте мужество говорить в лицо, что вы думаете!

Военспец. Мужество рождается из скромности…

Открывается дверь, входят Неизвестный, майор Теплов, Доктор, Автор. Рассаживаются по местам.

Командир (громко). Товарищей офицеров, опоздавших на суд, после заседания прошу зайти ко мне в кабинет! (Председателю.) Продолжим!

Председатель (откашлявшись, сняв очки, затем снова надев). Заседание товарищеского суда чести считаем продолженным! Итак, на чём мы остановились? (Шелестит бумагами.) Ага, вот! Обвиняемый свою вину признал полностью. (Косится на Командира и Замполита, те согласно кивают.)

Неизвестный. Разве?

Председатель (делая вид, что не слышит). Какие будут предложения?

Пауза.

Майор Теплов. Разрешите…

Командир (Замполиту). Опять этот ветеран высовывается!

Председатель. Что вы хотели сказать, майор Теплов?

Майор Теплов. У меня есть важный документ, проливающий истинный свет на всё происшедшее…

Замполит. Вы серьёзно? (Командиру, тихо). У нас и то такого документа нет…

Майор Теплов. Гос… товарищ Председатель, прошу вас огласить офицерскому собранию мои записки. (Протягивает жёлтые листы пергамента, перевязанные бечёвкой.)

Председатель. Зачем нам ваши записки? (Нехотя разворачивает и читает.) «Наставление к самодисциплине и самовоспитанию». Это мемуары, что ли?

Майор Теплов. Собрание писем старого офицера своему сыну.

Председатель. Ваших писем?

Майор Теплов. Нет. Издание типографии Борисенко и Бреслина, Москва, Большая Дмитровка, дом Благородного собрания…

Краском. Вы эти буржуйские штучки бросьте, господин хороший! Не для того мы контриков в расход пускали, чтобы они нам снова про Благородные собрания напоминали!

Первый офицер. И действительно, при чём здесь Бреслин и К°?

Военспец. Это очень интересно!

Командир. Председатель, что вы суд офицерской чести в пионерский сбор превращаете!

Майор Теплов. Хотя письма написаны не мной, но выдержки из них я сделал собственноручно. Они очень важны. Мы осуждаем однополчанина за безнравственный поступок, так и не удосужившись разобраться, что есть честь офицерская! Прошу предать гласности эти бумаги, в них заключены опыт и традиции нескольких поколений русского офицерства…

Доктор. Может быть, послушаем, а? Всё равно на хоккей опоздали.

Замполит. Председатель! Читайте, что вы приумолкли! Вы же слышали: люди интересуются, хотят знать… Нельзя же игнорировать общественное мнение!

Председатель (читает). «Письмо о долге. Величие армии, то есть её внутренняя сила, достоинство и слава заключаются в её офицерском корпусе. Офицеры – душа армии. С понижением нравственного уровня офицеров падает и нравственный уровень армии. (Переводит дух.) Отдельный офицер может оказывать облагораживающее влияние на своих подчинённых лишь тогда, когда честь составляет для него великую драгоценность, то есть та истинная честь, которая немыслима без верности, мужества, твёрдой решимости, слепого повиновения и вместе с тем правдивости, скромности и самоотверженного исполнения всяких, даже мелких, обязанностей, которая, безусловно, требует от офицера проявления и во внешней жизни того чувства достоинства, которое вытекает из сознания, что он принадлежит к сословию защитников Престола и Отечества…»

Краском (вскакивает). Ах ты, контра недобитая! Белую агитацию разводишь!

Афганец. Успокойся, товарищ! Давай послушаем до конца.

Краском. Конец может быть только один – победа мирового пролетариата!

Председатель. Товарищи офицеры, прошу соблюдать тишину! (Читает). «…Всякий долг офицера я называю долгом чести. Только в том случае, если ты всем сердцем отдался своему высокому призванию и полагаешь свою честь в строгом исполнении своих обязанностей, ты можешь иметь притязания на доверие и уважение других сословий… Ты можешь хорошо чувствовать себя в обществе, где должен вращаться уже в силу товарищества, но настоящее назначение офицера не в посещении балов, казино и ресторанов, а в добросовестном служении своему высокому делу…»

Командир. Это правильно! Мудрые слова!

Третий офицер. А если офицерская столовая в восемнадцать ноль-ноль закрывается, где ужинать тем, кто живёт в общежитии? Мы с полигона в девять часов вечера приезжаем. Тут поневоле пойдёшь в кабак: голод не тетка…

Командир. Не надо путать божий дар с яичницей! Продолжайте, председатель!

Председатель (читает). «Письмо о верности, повиновении и чести. Старайся доказать свою верность на деле. Истинная верность отличается необыкновенной скромностью… Будь осторожен в выборе твоего знакомства с людьми в общественных местах, потому что это бросает тень на твою нравственность и службу. Твоя личная честь нераздельна с сословной честью… Не ищи себе друзей среди богатых, чтобы не подпасть соблазну жить выше своих средств, сходись не только со сверстниками, но и со старшими товарищами, опытность которых может принести тебе пользу».

Третий офицер. Что-то очень туманно…

Председатель. Не мешайте! (Читает.) «Мужество, разумеется, не то, которое выражается в кичливом хвастовстве своею силой и возникает из дерзкого самомнения, но то, которое ты почерпаешь в силе высшего порядка: в верности долгу, истинной чести и чистой совести; такое мужество придаёт тебе бодрость и смелую предприимчивость, столь необходимую для выполнения твоей задачи. Примеру офицера следует солдат, потому, чем выше стоит офицер в смысле повиновения, тем благотворнее его влияние на солдата. Тот, кто не научился повиноваться, ни в каком случае не может приказывать… Нельзя отрицать того, что честь и долг находятся в тесной внутренней связи между собой; недаром говорится в старинной солдатской пословице: “Чем больше службы, тем больше чести”, – другими словами: чем важнее долг, тем больше честь. Высшие труднейшие обязанности несут с собой и большую степень чести и почёта. Так что честь целого сословия возрастает с его обязанностями. Но какое сословие может иметь более высокие обязанности, как не то, которое призвано защищать Престол и Отечество, жертвуя им даже свою жизнь?»

Краском (неожиданно вскакивает и начинает петь). «Вставай, проклятьем заклеймённый, весь мир голодных и рабов! Кипит наш разум…»

Афганец. Потерпи! Ещё чуток – и встанем!

Председатель. Да уж… (Читает.) «Ты ещё далёк от истинной чести, если основным стимулом твоей деятельности служит лишь стремление к внешнему блеску, к чинам и почестям или к материальным выгодам. С истинной честью нераздельно самое добросовестное отношение к данному слову. Данное честное слово равносильно священной клятве. Если ты спросишь теперь, как достичь истинной чести, то я тебе отвечу: борись сам с собою».

Второй офицер. Товарищ Председатель, я не знаю, зачем нам всё это надо слушать?

Майор Теплов. Это своего рода свод правил офицерской чести. Ежели бы подсудимый знал эти правила с самых первых лет службы, он никогда не совершил бы ни одного поступка, за который вынужден краснеть.

Фин. Но эти наставления Неизвестному сейчас ни к чему. Поздно!

Замполит. Учиться никогда не поздно!

Командир. Прекратите пререкания! Председатель!

Председатель. Я читаю, читаю. (Читает.) «Ты должен быть не рабом, а господином своего времени».

Краском. Опять – «господином»! Товарищи! За что боролись?

Председатель. Не будем отвлекаться! Вот ещё одно письмо: «О дурном обращении». (Читает.) «Иногда командующие батальоном или полком, зная ответственное положение ротных командиров, тем не менее весьма нелюбезно привлекают капитана к личной ответственности за все случаи в роте…»

Замполит. Ну, это только в царской армии!

Председатель (читает). «Как, например, если они на улице встретят солдата с криво надетой шапкой или заметят, что кто-нибудь небрежно отдал им честь, вместо того чтобы удовольствоваться простым сообщением о таком поступке, они разносят капитана в пух и прах; и, конечно, легко может случиться, что последний передаст полученный выговор по дальнейшей инстанции в более резкой форме, пока он не достигнет формы истязаний на том уровне, где рядовой…»

Экспертиза

РЯДОВОЙ Юрий Златов считал, что с командиром взвода ему повезло.

Лейтенант Перфирьев принял взвод сразу после окончания высшего военного училища. Был он чистенький, аккуратненький, всегда пахнущий хорошим одеколоном. К солдатам обращался на «вы», не в пример командирам соседних взводов да и командиру роты тоже. У тех, чуть что не так – хамство, ругань… Разве что кулаками не машут…

Со Златовым у Перфирьева установились те особые отношения, которые могут возникнуть между симпатизирующими друг другу людьми приблизительно одного возраста, одних интересов, но всё-таки разделёнными гранью: один – начальник, другой – подчинённый.

Златов был москвичом. Рос в интеллигентной семье. До службы учился на философском факультете университета. Пробовал писать стихи и даже публиковался в молодёжной газете, хотя и под псевдонимом.

Перфирьев тоже любил поэзию, но стихов не писал.

– Казарменная проза заела, – объяснил он. Но любил поговорить о поэзии, о Москве, об университете.

Конец этим отношениям положил один неприятный случай.

Подполковник Заикин проверял порядок на территории.

Настроение у комбата было в это утро самое отвратительное. Вчера он провожал гостей – шурина с семьёй, и изрядно принял «на грудь». Сегодня неприятная сухость в горле мешала комбату громко командовать, а несварение желудка вызывало лёгкое подташнивание.

«Старею, что ли?» – подумал он и от этих мыслей стал ещё мрачнее.

Как ни странно, но, когда комбат бывал не в настроении, в нём всегда просыпалось служебное рвение.

Вот и сейчас он размашисто шагал по плацу, командирским взором замечая и почерневшие поребрики, и пустые смятые пачки из-под сигарет, занесённые ветром на строевую святыню от солдатской чайной.

«Чей это участок?» – вспоминал подполковник, глядя на три окурка, приткнувшиеся у газона под плакатом, на котором нарисованный рядовой браво отдавал честь. – Седьмой роты, кажется… Всё, всё запустили, стервецы! Попадись мне сейчас ротный!»

Однако первым попался ему лейтенант Перфирьев, который, на свою беду, решил проверить, как его взвод в дальнем углу плаца отрабатывает строевые приёмы.

– Товарищ лейтенант, ко мне! – хрипло выкрикнул подполковник. – Бе-гом! Отставить! По команде «бегом» руки сгибаются в локтях и приподнимаются на уровень груди! Бе-гом! – Заикин облизнул пересохшие губы. Когда он кричал, ему становилось легче.

– Вы что, в училище строевой подготовкой не занимались? Команду «бегом» не знаете? Понаберут в армию таких вот, мучайся с ними! – начал отчитывать комбат ничего не понимающего взводного. – Всю территорию загадили: окурки, грязь, трава пожелтела! К вечеру уложить новый дёрн! Понял?! Ответишь мне за это, лейтенант, лично! А пока – шагом марш ко взводу!

Перфирьев ответил: «Есть!» – повернулся кругом и пошёл восвояси. По мере удаления от комбата в душе у него поднималось раздражение на грубость старшего офицера, на неудачный день, на свою долю взводного командира – во все дыры затычка. И раздражение это рвалось наружу.

– Здравия желаю, товарищ лейтенант! – приветливо улыбаясь, сказал рядовой Златов, опять же, совершенно случайно, попавшийся ему навстречу.

Его улыбку Перфирьев расценил по-своему: «Видел, как меня отчитывал комбат и теперь издевается… Я ему покажу, как издеваться над своим командиром, я ему задам! Распустился совсем!»

Лейтенанту бросилось в глаза, что у Златова оторвался краешек погона и подворотничок несвежий.

– Почему не подшит подворотничок? Почему здесь, а не на занятии? – набросился он на рядового.

Златов даже не успел рта раскрыть, чтобы объяснить, что сержант послал его в казарму за Строевым уставом, а Перфирьев уже кричал:

– На-лево! Кру-гом! Стой! Почему каблук у правого сапога не почищен?.. Твою мать! И это называется солдат? Чучело! – Он распалялся всё больше и больше.

Заикин, наблюдавший эту сцену со стороны, довольно заметил: «Ну вот, вздёрнешь бездельника, и у него требовательность начинает проявляться!» С этой мыслью и пошёл командир батальона в сторону штаба…

– Немедленно в строй! Поэт! Стишки пишешь, вместо того чтобы за собой следить и Родину учиться защищать! Дерьмо! – вытаращив глаза, орал лейтенант.

– Сам ты – дерьмо! – услышал он вдруг и ошарашенно умолк. А Златов, резко повернувшись, побежал в сторону хоздвора.

– Стой! Назад! – крикнул Перфирьев, но солдат не остановился, а побежал ещё быстрее.

Златов задыхался, сердце бешено колотилось.

Когда на пути возник забор – граница части, за ним без увольнительной записки – уже самовольная отлучка, он, не задумываясь, перемахнул через него.

Сразу за забором начинался лесок, за которым был пруд. Ноги сами понесли Златова туда.

– Привет, Златушка! Ты никак в самоход намылился? Ай-ай-ай, отличник боевой и политической подготовки, комсомольский активист… – раздался ехидный голос, когда, продравшись сквозь заросли кустарника, Златов вышел на берег. Он повернулся и увидел Махотина, солдата из их взвода. Ещё на строевых занятиях заметил, что Махотин отсутствует, а тот вот где прохлаждается. Любому другому подобные фокусы не простились бы, а этому всё, как с гуся вода!

Махотин прослужил уже полтора года и перевернул танковые эмблемы на петличках башней вниз, что на солдатском языке означало «суши траки» – дембель не за горами. Во взводе его не любили даже однопризывники. Был он какой-то скользкий. Корчил из себя «деда», дёргал молодых по любому поводу, а сам за время службы танк водить не научился.

– Способности не позволяют, – оправдывался Махотин, когда на занятиях по вождению ему выговаривал командир взвода.

Конечно, способностями он не блистал, но главное было не в этом. «Сачок», – так про себя окрестил Махотина Златов.

– Присаживайся, – предложил Махотин, – здесь тихо, патруль никогда не заглядывает…

Златов хотел пройти мимо, но передумал. Так муторно было на душе, что хотелось хоть с кем-нибудь словом перемолвиться.

– Погодка – лепота! Посидим, поокаем, – балаболил Махотин. – И окунуться можно. Водичка чистая, холодная – ключи бьют. Глубоко… Я давно это место присмотрел. Так чо ты в бега подался?

– Воздуха вольного захотелось, – ответил Златов, – душно там.

– Во-во, – подхватил Махотин, – и мне тоже душно. А здесь – свобода! Лежу, загораю, о дембеле думаю. Опять же записи свои в порядок привожу – ни командира тебе, ни замполита… Никто в душу не лезет, пальцем не тычет: это можно, это нельзя!

Златов увидел у него в руках небольшую записную книжку серого цвета. В такие солдаты заносят адреса и разные изречения, передающиеся из поколения в поколение.

– Не, Злат, ты только послушай, чё у меня есть. – Махотину не терпелось поделиться перлами казарменного фольклора, которые он вчера передрал из дембельского альбома своего земляка.

– Пока ты обнимаешь автомат на посту, кто-то обнимает твою девушку. Здорово, а?

– Дай, сам почитаю, – сказал Златов, чтобы прервать поток махотинского красноречия.

– Читай!

Страницы книжки пестрели картинками, изображающими «сладкую» – с вином и девочками – жизнь на «гражданке» и «чижолую» солдатскую службу – 730 дней в сапогах!

– Это мне Вовка – художник, ну, тот, что у замполита работает, нарисовал, – похвастался Махотин. – Смотри, какую «гёрлу» изобразил… А ты, я слыхал, стишки пишешь. А, Злат?

Златов кивнул. Он увидел среди записей ту, что касалась его самого: «§ 1. Начальник – всегда прав. § 2. Если начальник не прав, смотри § 1!»

– Злат, а Злат, ты бы мне чо-нибудь накалякал… Душевное, – попросил Махотин. – У меня и ручка есть.

Златов подумал: «Не отстанет ведь…», а вслух спросил:

– А про что написать-то? Про любовь?

– Да не. Про нас, про солдат. Про любовь у меня полкнижки исписано. Во, гляди: «Не верьте девушкам, они все б…»

– Про солдат? – перебил Златов. – Я вообще-то не писал ещё ни разу про армию. Знаешь в поэзии принцип: «Пятки вместе, носки врозь!» как-то не приживается. Ну, давай, попробую…

Махотин закурил дешёвую сигарету, которую солдаты зовут «собачьей радостью».

Прищурившись, он наблюдал, как Златов что-то пишет, зачеркивает и снова пишет. Изредка, между затяжками, вставлял замечания:

– Ты мне сильно в книжке не черкай! Поаккуратней!

Или:

– А ты – парень ничего. Я раньше думал – стукач. Всё с летёхой нашим по углам шептался… Ну, чо, готово?

Златов, задумавшись, глядел на пруд.

– Дай прочитаю, – потянулся к книжке Махотин.

– Погоди! Сначала окунемся, – сказал Златов и стал раздеваться. – Догоняй! – крикнул он и с разбега бросился в воду.

Махотин засунул книжку в карман и стал медленно раздеваться, не глядя в сторону пруда, а когда поднял голову – Златова нигде не увидел.

Через пять минут, размахивая руками, он уже бежал к забору части, истошно вопя:

– Златов утонул! Златов утонул!

Записную книжку Махотина лейтенант Перфирьев нашёл, проводя утренний «шмон» – проверку содержимого тумбочек и постелей солдат взвода.

Вообще-то это была обязанность заместителя командира взвода и командиров отделений. Но где их взять, толковых сержантов, честных, принципиальных? Все норовят и нашим, и вашим. А страдает от этого дисциплина… На что уж Златов был толковый солдат, и то ушёл в самоволку, нарушил приказ, запрещающий одиночное купание, и утонул!

Дембельская книжка была спрятана на совесть. Но на такие штучки у Перфирьева острый нюх. Взводный перерыл всю постель «деда» и с торжествующим видом извлёк из подматрасника кусок красного бархата с завёрнутыми в него знаками воинской доблести, шеврон с вырезанными на золотом канте годами службы и сборник солдатской мудрости – заветную книжку.

– Я так и знал, – сказал лейтенант опустившему глаза замкомвзводу, – не смотрите вы за солдатами, товарищ сержант. Такой бардак развели!

– Ну, шеврон, понятно, неуставной, а записная книжка – это разве бардак? – оправдывался тот.

– Не прикидывайтесь дурачком. Во-первых, всё это хранится в неположенном месте, во-вторых, дискредитирует нашу армейскую действительность. – Перфирьев сделал нажим на слове «дискредитирует», – именно так говорил замполит части, проводя инструктивно-методическое занятие по вопросам военной педагогики.

– Как «дискредитирует», вы же её даже не открывали?

– А вот сейчас откроем и посмотрим.

Дискредитация была налицо. На первой же странице был изображен молодой человек с прической «а-ля панк». Он сидел прямо на земле с бутылкой водки в руке, а по голове его бил огромный молот с чётко выведенными на рукоятке буквами.

– Повестка, – прочитал Перфирьев.

Дальше – больше: картинки изображали сцены веселья и разврата.

– А вы говорите, сержант, безобидное занятие… Бардак!

– Да-а, – протянул замкомвзвода и отошёл в сторону, делая вид, что проверяет соседнюю тумбочку.

Лейтенант листал книжку дальше. Перед глазами замелькали афоризмы вроде: «Дневальный – это дерево, умирающее стоя» или «Лучше два года кричать “ура”, чем три года “полундра!”». Короче, обычная дембельская белиберда… Но что это? Стихи? Перфирьев узнал почерк Златова.

Неровные строчки испещрили несколько страничек. Лейтенант начал читать:

Грозен был комдив с утра –

Дома был скандал вчера…

Эхо этого скандала

Комполка с утра достало.

Тот комдивовский разнос

На комбата перенёс.

По реакции цепной

Ротный стал всему виной.

А в конце концов – солдат.

Он всех больше виноват

В том, что был вчера скандал

И комдив с женой не спал.

В том, что утром от тычка

Разъярился комполка.

Что комбат недоглядел,

Ротный где-то не успел…

Ведь солдату самому

Попенять-то некому…

Под стихотворением была дата – 30 августа. Перфирьев вздрогнул: «День, когда он утонул! А может…»

…В результате судебно-медицинской экспертизы было установлено, что ногу у рядового Златова во время купания свело судорогой.

Акт второй

Доктор. Судорогой сводит мозги от таких писем. Заумь какая-то…

Второй офицер. А что, разве у нас не так? Недавно выбрали меня в комитет комсомола. Решили мы обсудить, как избавиться от сквернословия в казарме! Расселись, обсуждаем… А за дверью начальник штаба батальона наряд инструктирует. Для доходчивости уставные положения такими словами сдабривает, что хоть святых выноси. Между прочим, у него два диплома: высшего училища и академии. И оба – с отличием!

Назначенный. Ты хочешь сказать, нас в вузах этому учат?

Третий офицер. Большие потери начинаются с мелочей. Я на всю жизнь запомнил, как в училище командир взвода выбрасывал из тумбочек «неуставные» книги, а старшина запрещал включать проигрыватель в личное время: казарма, мол, не филармония!

Командир. Ты бы лучше вспомнил, как в детсаду воспитательница в угол ставила…

Неизвестный. Кстати, ещё один момент – обращение к младшему по званию. Оно и уставом регламентировано и вообще всей системой человеческих отношений. На «ты» принято говорить только с детьми, родственниками и близким друзьями. Почему у нас в Вооруженных Силах любой, кто рангом выше, «тыкает» подчинённому?

Командир (с расстановкой). Хорошо, товарищ Неизвестный, с этой минуты я буду обращаться к вам только на «вы»!

Неизвестный. Я же говорил…

Председатель. Товарищи, давайте по существу. Кто желает выступить?

Автор (отрываясь от ведения протокола). Разрешите?

Председатель. Что у вас?

Автор. Товарищи офицеры! То, что случилось с Неизвестным, могло случиться с каждым из нас.

Замполит. На что вы намекаете?

Автор. В деле, которое мы сегодня рассматриваем, как в зеркале, отразились многие хронические болезни нашего общества: равнодушие к человеку, грубость. Всё это есть и в гражданской жизни. Именно там истоки неуставщины, национализма и коррупции. А в армии просто всё это приобрело особо острые формы…

Замполит. Вы клевещете на наш советский строй и на нашу армию!

Автор. Отнюдь. Вспомните историю с рядовым Кобылкой. В части его считали…

На скотном дворе

В ЧАСТИ ЕГО СЧИТАЛИ дурачком.

Оно и понятно: какой умный, уважающий себя человек добровольно пойдёт на хоздвор, чтобы два года службы провести со свиньями?

Впрочем, однажды рядового Кобылку на самом деле возили на обследование в областную психбольницу. Возили после экзотического, прямо скажем, случая.

Началось всё с того, что командир дивизии полковник Язиров и начальник политического отдела подполковник Свечкин глубоко осознали озабоченность Советского правительства и министра обороны СССР положением дел в сельском хозяйстве страны. И тут же решили посетить прикухонное хозяйство части, на котором не были около года.

Это хозяйство, а проще – скотный двор, являло собой интересное зрелище.

Два небольших, похожих на лагерные бараки свинарника – по тусклые оконца утопали в грязи и навозе. К ним примыкал полуразвалившийся хлев, в котором коротали свободное время квёлого вида лошадь для перевозки отходов и три коровы, давно забывшие о предназначении давать молоко.

Комплекс построек завершал жилой домик свинарей – «фазенда», как именовал её начальник этого «гарнизона» старший прапорщик Скорый. В домике жили и несли свою бессменную вахту рядовые Кобылка и Фофанов, а также лохматая, дворняжистого вида собака по кличке Пахан и ручная ворона с перебитым крылом.

Весь скотный двор, как-никак – военный объект, был обнесён колючей проволокой, в которой то там, то тут зияли дыры.

– Да-а, – промычал Свечкин, открыв дверцу своего «уазика», первым въехавшего на территорию скотного двора.

Язировский автомобиль безнадёжно отстал на ухабистой дороге.

Ехать на одной машине комдив и начпо считали для себя зазорным, недостойным занимаемого ими положения.

Пока Свечкин осматривался, куда же поставить ногу, чтобы не зачерпнуть мутную жижу в сшитый по спецзаказу сапог, в не закрывающиеся никогда ворота скотного двора, рассерженно фырча, влетел уазик комдива.

– Обогнал ты меня, Игорь Иванович, – с натянутой улыбкой сказал Язиров.

Жили они с начальником политотдела, как кошка с собакой. Но на людях были друзья – не разлей вода!

На непривычный для местных обитателей шум глухо залаял Пахан, тоскливо замычали коровы, заворочались в клетях свиньи. Выскочил из домика Кобылка…

Язиров и Свечкин, выбравшиеся на более-менее твёрдую почву, осматривали его, как конквистадоры первого встретившегося им жителя Вест-Индии.

Солдат грязными руками пытался застегнуть верхнюю пуговицу рабочего хэбэ, переминался с ноги на ногу в резиновых (неуставных!) сапогах. Он не знал: то ли бросить эту вредную пуговицу и доложить неожиданным начальникам, что всё без происшествий, то ли не докладывать, а бежать в домик и навести мало-мальский порядок к приходу гостей. Как назло, ни Скорого, ни Фофанова на месте не было. Прапорщик отсутствовал (не докладывался, где), а Фофанов ушёл в часть, в баню. Они с Кобылкой так и ходили – раз в неделю, по очереди, чтобы животину без присмотра не оставлять.

– Ну, как дела, гвардеец? – первым нарушил молчание Свечкин. Он был настроен добродушно. Хотел даже руку Кобылке протянуть, но вид у рядового был такой зачуханный – слезящиеся глаза, шмыгающий нос, что – передумал.

– Показывай своё хозяйство, – не дав солдату ответить, недовольно буркнул Язиров (опять этот Свечкин поперёд батьки в пекло лезет!).

Осмотр начали с домика.

«История зданий бывает интереснее истории человека», – сказал однажды Константин Паустовский.

«Фазенда» в отношении истории не была исключением из правила. Каждый гвоздь, каждая доска, каждый кусок шифера, из которых «фазенда» была сконструирована, являлись монументами самим себе. С каждым была связана целая эпопея. Так трудно они добывались, так непросто нашли своё место под солнцем! Кто бы ещё сумел из такого завалящего стройматериала создать столь долговременное сооружение? Не ищите – не найдёте. А вот наш солдат сумел, создал, и оно стоит…

Правда, время от времени Скорый со своими помощниками заменяет жерди, подпирающие крышу домика. Но ведь это с тыльной стороны, и начальству об этом знать не обязательно. Конечно, в сильные дожди осенью и весной, в период таянья снегов, в комнатке, где спят свинари, начинается весёлая капель. Но кровати солдатские легко передвигаются из угла в угол, а проводку недавно заменили – теперь не замыкает!

И ещё. Котёл, вмонтированный в большую кирпичную печь, треснул в прошлом году. Без него как без рук, особенно зимой. Где подогреешь пойло для скотины? Но хозяйственный Скорый договорился. В соседнем колхозе на две бутылки спирта выменяет на днях новый котел… Так что жить можно!

Язиров пнул подвернувшегося под ноги Пахана (ворона забилась в угол и молчала) и направился в жилую комнату. «Ага! Вот где можно поддеть соратника», – промелькнуло у него. Прямо на комдива из-под стекла, засиженного мухами, смотрел некогда знаменитый деятель в маршальском мундире с доходящей до пояса орденской планкой. Рядом пестрели вырезки из журналов мод.

– Вот – всё ваше политическое сознание, товарищ солдат! Сколько будем мы поклоняться старым авторитетам? – не глядя на Кобылку, с места в карьер взял Язиров. – А эта порнография… – он неопределённо показал на стену и осёкся (о женщинах говорить плохо полковник не любил, да и вырезки были вполне приличные). Комдив покосился на Свечкина. А тот будто и не слышал его тирады. Присел перед солдатской тумбочкой и начал рыться в ней с самым довольным выражением лица.

В тумбочке разве что ужи не водились. Куски заплесневелого хлеба, засаленные конверты, серого цвета вафельное полотенце, тетрадь для политзанятий (ни единой темы, конечно), слипшиеся конфеты, которыми подслащают праздничные солдатские обеды. Короче, антисанитария полнейшая!

Свечкин даже руки вытер носовым платком, решив устроить Скорому взбучку за то, что тот развёл здесь «свинюшник». Но, вспомнив, что не за этим они сюда приехали, гневно обратился к Кобылке:

– У вас и свиньи так живут, товарищ солдат?

– Нет, свиньи – лучше, – простодушно улыбнулся Кобылка.

Свиньи и впрямь жили сносно. Зайдя в неказистый снаружи, но ещё крепкий изнутри свинарник, комдив и начпо увидели его обитателей отдыхающими на полу, посыпанном свежими опилками. Животные были упитанными. Около двух свиноматок теснилось десятка полтора поросят.

– Будет о чем доложить в тыл округа, – оживился Язиров.

Свечкин также обдумывал, как в очередном донесении наверх расписать заслуги партполитаппарата и, конечно, свои в увеличении свинопоголовья части.

Неожиданно его осенила идея.

Он вспомнил, что сейчас модно отвечать за какой-нибудь конкретный участок. Суровые директивы требуют персонально закреплять старших офицеров за недисциплинированными военнослужащими, за тревожными объектами.

– Хасан Абдуллаевич, – вкрадчиво сказал он, – есть одна мысль. А что, если нам с вами взять шефство над этим свинарником? Это и в духе требований времени, и…

– А почему «над свинарником»? – встрепенулся Язиров, не любивший, когда идеи принадлежат не ему. – Если говорить о персональной ответственности, причём говорить конкретно, давайте возьмём шефство… ну, хотя бы над этими двумя поросятами… – он показал в одну из клетей. – Над этим – вы, над этим – я. А к зиме посмотрим, чей подопечный наберёт больший вес.

– Интересный поворот, – неожиданно согласился Свечкин. – И другим офицерам штаба такую задачу поставим, а после, на собрании, заслушаем отчёт каждого о личном вкладе в развитие прикухонного хозяйства.

Не став больше ничего смотреть, даже не простившись с Кобылкой, начальники уехали.

Кобылка посмотрел вслед удаляющимся машинам, громко высморкался на сторону, вытер нос рукавом хэбэ и побрёл в домик.

Через несколько дней по дивизии поползли слухи, будто на свинарнике появились две свиньи, на спинах которых синей краской выведено: у одной – «комдив», у второй – «начпо».

Когда слухи достигли ушей Свечкина, он расхохотался. Но не зря говорят, если начальники смеются, подчинённые плачут.

Вызвав секретаря комсомольской организации хозвзвода сержанта Цыпышева, начальник политотдела провёл с ним индивидуальную беседу, и через десять минут вожак взводной молодёжи, окрылённый доверием старшего товарища, месил грязь просёлка, ведущего к хоздвору.

Поручение, данное Цыпышеву, было не из легких: принести в «клюве», как выразился Свечкин, доказательства, что у Кобылки не всё в порядке с головой.

Как это сделать, Цыпышев не знал. Он, в общем-то, не был злым человеком.

«Может, Кобылка юмореску Хазанова вспомнил про колхозную свиноферму? Там, кажется, тоже помечали хрюшек, – гадал секретарь. – Может, пошутил неумело, а дело ой как плохо обернулось…»

Но рассуждать ему скоро надоело, так как и добрым он тоже не был. Добрые в число активистов у Свечкина не попадали. И совсем не потому, что начпо не любил добрых людей. «Иная доброта – хуже воровства», – не без основания считал он.

Ещё курсантом Свечкин был уличён товарищами по взводу в краже туалетных принадлежностей. Ему устроили «тёмную», но о воровстве не доложили. Свечкин, хоть и с подмоченной репутацией, а окончил военное училище. Теперь вот стал начальником политоргана. А что если бы сослуживцы во взводе добрые попались: бить не стали, а доложили по инстанции?

Цыпышев, конечно, ничего о той давней истории не знал и догадываться не смел. Он получил задачу и должен её выполнить. «Партия сказала «надо», комсомол ответил – «есть!» – так ведь в песне поётся. А из песни слов не выкинешь.

Визиту Цыпышева Кобылка не удивился и не обрадовался. Комсорга он не любил и не уважал. Не мог забыть первые дни, точнее, ночи их совместного пребывания в части.

Они были однопризывниками. Земляками. В хозвзводе даже кровати у них оказались рядом. Но дружба, несмотря на тесное соседство, так и не возникла. И вот почему.

Первые три ночи молодых не трогали. По неписаной традиции оказывали гостеприимство. На четвёртую началось светопреставление.

«Молодых» построили в проходе между кроватями. «Дедушки» расположились, как в театре, на табуретках и заставили прибывших кричать хором фразу, которая ласкала бы слух ожидающим увольнения в запас. Фраза самая безобидная: «Старикам спокойной ночи, дембель стал на день короче!».

Заметив, что Кобылка не кричит вместе со всеми, к нему подошёл один из «дедов» – рядовой Сытин, и глухо так, без злобы, а скорей с жалостью спросил:

– Ты что не кричишь, «кость» безмозглая? – «Костями» звали в части молодых.

– Кричи, – приказал Сытин, – кричи, а то кукарекать заставлю!

Кобылка молчал. Сытин ткнул его кулаком в грудь:

– Ты глухой, что ли? Кукарекай!

Кобылка – ни звука. Тогда Сытин повернулся к Цыпышеву, стоящему рядом.

– Ладно, с этим потом разберёмся… Ты – кукарекай! Ну!

И Цыпышев стал кукарекать. Забавно так:

– Ку-ка-ре-ку!

– Теперь полай!

– Гав-гав! – тонко заскулил Цыпышев.

– Хорошо, хватит, – потрепал Цыпышева по плечу Сытин. – Уважаешь дембелей – служба легко пойдёт! – и уже Кобылке:

– А ты двигай за мной!

О чём говорили «дед» и Кобылка в умывальнике, никто не знает. Но и в следующую ночь, и в другие Кобылка лаять и петь петухом не стал. Сытин и прочие «старики» уединялись с ним в каком-нибудь закутке, «воспитывали», потом плюнули:

– Ненормальный какой-то. Руки о такого только марать! Пусть живёт.

Однако жить в казарме Кобылка не собирался. Как только освободилось место свинаря на хоздворе, напросился туда. Скорый, узнав, что Кобылка – парень деревенский, к работе привычный, принял его под свое начало с радостью.

Так и началась у Кобылки новая служба. «Дедов» на хоздворе не было, а если и заглядывали на огонёк, то уже не как хозяева, а как просители: можно у вас пикничок устроить, в картишки перекинуться. Кобылка не возражал (благо «фазенда» на отшибе), но и в дружбу по-прежнему ни к кому не лез.

А Цыпышев первые полгода так и прокукарекал во славу старослужащих. Потом они его на отчётном собрании комсомольским секретарем выкрикнули. Кто «против»? Все – «за»!

Новый секретарь «стариков» не закладывал и никого из однопризывников под свою защиту не брал. А когда «старики» ушли на дембель, сам стал над новыми молодыми куражиться. Те ведь не знали, как он ещё недавно пресмыкался.

А вот Кобылка это помнил. И не простил. Поэтому, когда вошедший Цыпышев поздоровался с ним, он даже головы не поднял, продолжал что-то мять в руках. Пахан шевельнул хвостом (на солдат он не рычал). Только ворона, довольная появлением незнакомца, гортанно поприветствовала комсорга.

Тот махнул рукой, что раскаркалась, и уселся на табурет напротив Кобылки. Спросил первое, что на ум пришло:

– Что делаешь, земеля?

– Леплю. – Кобылка показал на подоконник. Тут только Цыпышев увидел, что на подоконнике стоят несколько лошадок-игрушек.

– Чего это ты? Маленький, что ли? – спросил сержант, а про себя подумал: «Точно – шизо…»

Кобылка шмыгнул носом:

– Красиво… А ты зачем пришёл?

– Я? Да хотел узнать: взносы-то комсомольские будешь платить?

– Всегда плачу…

– А на собрание придёшь? Давно не ходил…

– Надо, значит, приду.

– Слушай, а зачем ты свиней разрисовал? Комдив-то с начпо пошутили, а ты что – это всерьёз принял?

Кобылка насупился. И как ни крутился возле него секретарь, как ни подъезжал, на все вопросы или отвечал односложно, или отмалчивался. Так и пришлось Цыпышеву несолоно хлебавши плестись назад, не выполнив данное ему ответственное поручение.

Под вечер притопал на скотный двор старший прапорщик Скорый. Был он чуть-чуть навеселе, а посему – добрый.

– Ну что ты тут учудил, сиротинушка? – обнял за плечи вышедшего навстречу Кобылку. – Это, братец, тебе так не пройдёт, я наших начальничков знаю… Теперь жди подлянки, гы-гы!.. – и, став серьёзным, добавил: – И под меня начнут копать. Смотри, лишнего не сболтни.

– Не волнуйтесь, товарищ старший прапорщик. – Скорый был единственным человеком в части, к которому Кобылка относился с уважением. Прощал ему и красный нос, и частые прогулы. Прощал потому, что Скорый, как и сам Кобылка, любил животных и никогда их не обижал.

Зайдёт он, бывало, в «фазенду», услышит знакомое: «Кар-р» и тут же переводит: «Это она спрашивает – как жизнь?»

Кобылка и за собой замечал такие способности. Он ещё дома, на «гражданке», любил подолгу слушать, как кудахчут куры в курятнике, как высвистывает свой мотив сверчок за печкой. Светлей делалось на душе оттого, что кого-то понять можешь. И тебя кто-то понимает. Не одинок ты, значит.

Взявшись составлять досье на Кобылку, Свечкин зашёл в тупик. Цыпышев в «клюве» ничего не принёс. Разве что игрушки… Но это чушь, надо что-то посерьёзнее.

«Допросил» с пристрастием Фофанова – результата никакого.

Оскорблённое самолюбие взывало к отмщению. И тут Свечкин вспомнил про комдива – этот обиду (а она нанесена и ему) ни за что не простит! Надо только преподнести всё в цветах и красках. И не нужно будет никакие бумаги собирать! Своя рука – владыка. Направим свинаря на обследование в психушку. Там разгильдяю десяток уколов всадят – извилины на место встанут. А вернётся, характеристики соответствующие выдадим – путёвочку в жизнь… Навсегда шутить отучится!

Шестое чувство не обмануло Свечкина. Обычно такой многословный, Язиров, выслушав начпо, на этот раз был до гениальности краток.

– Враг среди нас! – рыкнул он и, поиграв желваками, добавил: – Поручите медицинское освидетельствование Гаврюшину.

Начальник медпункта части майор медицинской службы Гаврюшин считался знатоком своего дела. В лечебной практике он умудрялся обходиться всего двумя диагнозами: «Ещё – ерунда!» и «Здесь медицина бессильна…». И в первом и во втором случаях вывод один: лечить не надо! Основательно забытые за годы службы институтские истины он компенсировал недюжинными организаторскими способностями, умением каждое слово клятвы Гиппократа сочетать с положениями общевоинских уставов.

– Руководству виднее, кто дурак! – таким веским доводом разбил Гаврюшин последние сомнения в праведности полученного распоряжения.

После обследования признанный совершенно здоровым Кобылка вернулся на скотный двор. Но ярлык «дурачок» до последних дней службы прилепился к нему. А с дурачка какой спрос?

Двух же подросших свиней, ярко-синие буквы на спинах которых были замазаны чёрной краской, зарезали к Новому году. Фофанов и Кобылка свиней жалели. Хорошие были свиньи. Породистые.

Акт третий

Замполит.…Породистые? Что за ахинею вы городите? Как смеете так грязно говорить о наших командирах и политработниках, дискредитировать их?!

Краском. Он в сговоре с Тепловым! Такая же контра! У них тут целый троцкистско-зиновьевский блок! В расход его за такие речи!

Афганец. Что ты всё – «в расход» да «в расход»! Разобраться надо!

Командир. Пока вы разбираться будете, такие, как этот (показывает пальцем на Автора), армию грязью поливают! Сочинители… Им только дай тему, родную мать оклевещут, не пощадят!

Майор Теплов. Если ты высоко ценишь свою честь и если внутреннее достоинство проглядывает во всех твоих действиях, то клевета не коснётся тебя!

Командир. Вы бы, майор, помолчали…

Майор Теплов. Вообще-то молчание для офицера всегда предпочтительнее, так как болтовня о служебных делах никогда не может принести пользы, а, наоборот, часто влечёт за собою вред в том случае, если твои слова, ложно понятые другими, разносятся дальше, попадают в другой круг общества и таким образом искажают взгляд общества на армию.

Замполит. Правильно, майор Теплов. Верное замечание. Сейчас очень часто пытаются представить армию некой консервативной силой, противопоставить её обществу!

Первый офицер. А чуть что, давай вперёд, ребята в погонах!

Замполит. С журналистами всё понятно: им бы только факт жареный выискать. Но когда свои по своим стреляют – это в голове не укладывается!

Автор. Да я и не стреляю! Говорю, что знаю. Ведь я такой же офицер, как и вы! Только хочу, чтобы мы все стали лучше.

Командир. На плохом примере хорошему не научишь. Думать надо, прежде чем говоришь!

Военспец. Вам не кажется, товарищ полковник, что думать необходимо нам всем?

Командир. О чём это вы?

Майор Теплов. Мы все должны помнить, что за нашими действиями наблюдают те, кто для своих целей накопляют из наших ошибок целый капитал, который употребляют, чтобы повредить положению офицерского корпуса и ещё более усугубить ту пропасть между армией и народом, которая бы вовсе и не должна была существовать…

Замполит. А кто вам сказал, что она есть?

Назначенный. Народ и армия едины!

Неизвестный. Да будут меня судить, в конце-то концов, или как?

Председатель. Товарищи офицеры, что-то мы разболтались, как женщины…

Лёгок ли офицерский хлеб?

ЖЕНЩИНЫ чувствительнее мужчин. Они, как правило, быстрее реагируют на любую несправедливость.

Эту истину я вспомнил, прочитав в «Комсомолке» статью «Мы с мужем служим». Автор – жена офицера, защищает армию от необоснованных нападок.

«Дожили, – подумалось мне, – уже жёнам приходится нас защищать!» Хотя, если посмотреть с другой стороны, то кому же, как не им? Кто из гражданских людей знает военную жизнь так же глубоко? Кто с нами и на севере, и на юге, и в казённом общежитии, и в коммуналке? И с лейтенантами, и с генералами (правда, жены последних жалуются реже…) И опять же, раз женщины заволновались, значит, на самом деле что-то по отношению к армии не так!

Раньше у нас в стране военных любили. Парады, марши, фильмы… А на фоне всего этого – герой в военной форме. Что же с ним случилось в последнее время? С ним самим – ничего: служит, как и служил. Но вот любить его не стали.

В этом есть своя логика. Люди перестали бояться войны и почувствовали себя уверенней. Естественно, появилось желание сэкономить на невоюющей армии. Это даёт толчок и обывательским разговорам. Дескать, военные, ничего не делая, получают слишком большую зарплату, рано выходят на пенсию, и жёны у них не работают, а в военных городках квартиры со всеми удобствами и особое снабжение… И вот уже сам образ военного вызывает негативное отношение.

Нынешние офицеры при любой возможности спешат переодеться в штатское. Раньше даже в отпуск ездили в форме, а теперь и в город выйти на полчаса – переодеваются. Это не мелочь, как может показаться. Вовсе небезразлично, что думают о твоей профессии в обществе.

…Военный человек принимает Присягу, клянется не только защищать Родину, но и стойко переносить все тяготы и лишения. Достается и его семье, хотя она клятв не даёт. Везде и всегда военные и их близкие – люди временные. Вышел приказ – собирайся и никаких обсуждений. Уволился в запас – жди, пока дадут жилье. Ищи работу, чтобы прокормить семью в «новых экономических условиях»…

Однажды услышал о нашем брате-офицере: «Беззащитен больше всех». А ведь действительно, парадокс получается. Защитить собственное достоинство защитнику Отечества – труднее, чем кому бы то ни было. Конституционные гарантии, распространяющиеся на него как на гражданина, на деле не срабатывают. Только право на труд – без ограничения. А вот права на отдых, на жильё, на защиту личности, как будто и нет.

Довольно распространённый случай: старший командир, походя, оскорбил офицера. Кому жаловаться? Заместителю по политчасти? Секретарю партийного комитета? В лучшем случае выслушают. Обратиться в суд офицерской чести? Так ведь этот суд судит по распоряжению того же командира.

Остро встал вопрос об офицерском собрании. Помните, как в «Поединке» его описывает Александр Куприн? И хотя тогдашнее собрание вроде бы не соответствовало современным представлениям о чести, оно помогало разрешению споров между офицерами, способствовало поддержанию товарищеских отношений, развитию общего и военного кругозора и корпоративной этики.

Рабочий день офицера – тема непростая. По себе знаю, на службе находишься по 12–16 часов в сутки (это когда нет тревог, учений, инспекций, чепэ и других экстремальных ситуаций). И так каждый день, практически без выходных. А праздники? О них в армии даже поговорку придумали: «Для солдата праздник, что для лошади свадьба: голова в цветах, а шея в мыле…». Но тяготы, когда они вызваны служебной необходимостью, переносятся легче, чем простое «высиживание». Это давняя армейская традиция – «высиживать» в расположении, пока не ушёл старший начальник.

Или построения. Подсчитывал кто-нибудь, сколько времени стоит в строю (по поводу и без повода) мотострелковый полк? Журналисты «Красной звезды» сделали это по журналу учёта игры полкового оркестра. За год получилось: 1016 часов. Вычли 47 часов на обслуживание политических мероприятий, 49 часов – концерты, 100 часов – игра на физзарядке. Осталось 820 часов. Если даже отнять полчаса на выход из казармы и возвращение в неё, ответ получится потрясающий – 410 часов стояния в строю! Это же полный университетский курс по профилирующему предмету!

Не от такого ли бездарного отношения ко времени и кандидатами наук в Вооруженных Силах становятся на 10 (!) лет позже гражданских соискателей.

С продолжительностью рабочего дня офицера связан вопрос денежного содержания.

Миф о богатом офицерстве всё ещё живёт в народе. Что питает его? Вероятнее всего, незнание истинного положения дел. Если за месяц пересчитать количество часов, проведённых на службе среднестатистическим офицером, и сопоставить их с его денежным содержанием, то в итоге удивлённые сограждане увидят, что получает офицер очень немного. Добавим переезды (два переезда, говорят, равны одному пожару), неустроенность жён и детей – и вот уже от мифа почти ничего не осталось.

Для сравнения, рядовой американской армии сегодня получает куда больше, чем наш полковник и даже генерал. Потолок пенсий для бывших военнослужащих США составляет 75 процентов денежного содержания и ежегодно регулируется с учётом инфляции. По увольнении в запас каждому офицеру предоставляется коттедж и машина. Даже при повреждении мебели при перевозке все расходы берёт на себя Пентагон.

Необходимо и у нас изменить отношение к оценке офицерской службы. Преодолеть уравниловку. Заработок офицера сегодня не зависит от результата, которого добивается он сам или его подразделение. И служака, и бездельник получают одинаково. У одного в роте под началом столько людей, сколько у второго в батальоне, один все годы прослужил в тайге, а другой – в столице, один – сутками полевую форму не снимает, а другой – в кабинете от звонка до звонка. Не зря ходит армейский анекдот об идеальном варианте службы – «кадрированной пасеке», где пчёл нет, а мёда в избытке.

…В старой русской армии офицер, представляясь или прощаясь, произносил фразу: «Честь имею!» Но права народная мудрость: худая честь, коли нечего есть.

Акт четвертый

Председатель.…Худая честь, коли нечего есть! Что-то и вправду есть захотелось. Товарищи, есть ли ещё желающие выступить?

Командир. Думаю, пора подводить черту! Вон, начальник финансовой службы даже заснул. Разбудите его! (Фину). Вам что – неинтересно?

Фин (просыпаясь). Я – «за». Я – как все…

Замполит. Вечно у нас так – как все! А может, кто-то иначе думает? Не стесняйтесь, товарищи, выскажите свое мнение.

Командир (недовольно). Это ещё зачем? Что нам, делать больше нечего, как разные мнения выслушивать?

Замполит (тихо). Нужно соблюсти все формальности.

Председатель (вдохновляясь). Товарищи, что же вы молчите?

Второй офицер (себе под нос). Попробуй скажи – потом не рад будешь…

Председатель. Так что, неужели ни у кого нет своего мнения?

Афганец. Почему же нет? Разрешите мне сказать?

Председатель. Слово предоставляется…

Командир (перебивая). Только давайте без сантиментов! Без личных обид, без жалоб, как вам плохо живется. В конечном итоге не мы вас в Афганистан посылали…

Афганец. А я как раз о личных обидах и хочу сказать! Как кость в горле, эти обиды у меня застряли, да и у других офицеров.

Назначенный. Что за манера – за всех от своего лица говорить?

Афганец (словно не слыша). Мешают служить обиды эти. Особенно невнимание, бездушие! Правды как не было, так и нет!

Замполит. Какой это правды вам не хватает?

Афганец. Хочется, чтобы каждому по его службе и почёт был! Чтобы хвалили за дело, а не за угодничество. И судили тоже по делам. Служба офицерская, она и без того нелегка!

Третий офицер. А тут ещё люди, наши соотечественники, от нас отворачиваться стали…

Доктор. Кому-то, значит, на руку посеять недоверие к родной армии и к нашему офицерству!

Военспец. Я как-то прочитал у поручика Куприна, что «офицер чужд всему: природе, земле, обществу, которое им пренебрегает и которое его боится, и, в сущности, даже Родине»…

Замполит. Успокойтесь, товарищи! Мы уже говорили об этом. Конечно же, все знают, что наши доблестные Вооруженные Силы – плоть от плоти нашего народа. И вообще, зачем нам в большую политику лезть? Там без нас разберутся… Вы лучше о Неизвестном скажите.

Афганец. И судьба Неизвестного – тоже политика. Самая главная, может быть!

Командир. Вы забываетесь. Это вам не митинг, а суд офицерской чести. Сядьте на место. Я лишаю вас слова!

Третий офицер (Второму, тихо). У нас всегда так. Чуть что командиру не по нраву, сразу: «Равняйсь! Смирно!»

Начало

– РАВНЯЙСЬ! СМИРНО! – прокатилось вдоль строя. – Равнение направо!

Полковник Чирцов с первыми звуками «Встречного марша» перешёл на строевой шаг, успев оценить одновременный поворот фуражек.

Полк, подравнявшись, смотрел на Чирцова. Какой он, новый командир? С чего начнет, как поведёт себя?

Выслушав рапорт и поздоровавшись, полковник громко, так, чтобы его услышали даже в последних шеренгах, сказал:

– Давайте знакомиться. Я – ваш новый командир. Полковник Чирцов Андрей Ефимович. Биография у меня простая. Родился в 1945 году…

– Биография у меня простая, – начал беседу с только что прибывшим в часть лейтенантом Чирцовым подполковник Сирош.

Чирцова удивило, что командир полка обратился к нему на «вы». В училище старшие начальники предпочитали «тыкать» младшим по званию, в лучшем случае обращались по фамилии.

Заметив растерянность лейтенанта, Сирош улыбнулся:

– Не удивляйтесь, Андрей Ефимович. У нас в полку принято обращаться друг к другу по имени и отчеству. Вне строя, конечно. Кстати, меня зовут Дмитрием Сергеевичем. Родился я в семье крестьянина, на Полтавщине. Воевал. Дошёл до Берлина. Тогда должность у меня была, как теперь у вас, – командир танкового взвода. Потом служил на Дальнем Востоке. Командовал ротой, батальоном. Учился. Несколько лет здесь. Женат. Двое детей. Сын – ваш ровесник. Поехал служить в Забайкалье. Дочь недавно внука подарила… Вот. А вам повезло: в полк вы попали боевой. Хотя в передовиках и не ходим. Передовых, знаете ли, и назначают иногда. Но коллектив дружный. Да что вас, как соловья, баснями кормить! Пойдёмте, покажу наше хозяйство.

Чирцов шагал рядом с командиром полка, недоумевая: за что ему оказана такая честь?

Между тем Сирош, как равному, рассказывал лейтенанту:

– Это наше офицерское общежитие. Ваш первый кров. Женитесь – получите квартиру. Это солдатская столовая…

Военный городок радовал ухоженностью и чистотой.

– Бордюры у нас белить не принято. Покраской листьев и травы мы тоже не занимаемся. Да и мраморных фонтанов не строим, – на ходу пояснял Сирош. – Главное – боевая готовность. И хотя порядок на территории – тоже её слагаемое, людей от боевой учебы для этого не отрываем.

– А как же всё это? – лейтенант кивнул на чистый плац.

Сирош объяснил:

– Приказом по полку определено: до обеда – все в парке, на директрисе. Хозяйственные работы – во второй половине дня. Сначала некоторые офицеры, особенно штабные, такой распорядок в штыки восприняли: кому хочется из кабинета в грязь танкодрома окунаться? Но на офицерском собрании было решено на вышестоящие должности выдвигать только тех, кто профессионально подготовлен, и положение, знаете ли, изменилось!

Всё, что увидел Чирцов, подтверждало эти слова. Конечно, ничего необычного солдаты и офицеры не делали. Каждый трудился на своём месте. Ремонтники проводили техническое обслуживание танков. И не слышно было ни мата, ни крика, обычно сопровождающих эту процедуру в тех частях, где он был на практике.

На танковой директрисе одна из рот выполняла упражнение боевых стрельб. И здесь не было видно курящих и праздно шатающихся.

И ещё одну деталь отметил Чирцов. Майор, руководивший стрельбой, заметив газик командира полка, не бросился навстречу с рапортом. А когда Сирош поднялся на вышку, чётко доложил о результатах выполнения упражнения. Сирош подошёл к пульту управления и стал смотреть за тем, что происходит на директрисе.

– Первый, второй, третий! «Броня», «Броня»! Я – «Вышка»! Доложите о готовности, – запросил майор.

На пульте замигали лампочки, и через усилитель донеслось:

– «Вышка»! Я – первый. К бою готов!

Выслушав доклады, майор скомандовал:

– «Броня»! Я – «Вышка»! Всем – вперёд! Огонь!

Лейтенант увидел, как заезд «пятьдесятпяток» пополз к огневому рубежу. Вот танки «клюнули» стволами, преодолевая рытвины на дорожках, стали настороженно вращать триплексами, ища цель. И вдруг, неожиданно для лейтенанта, не успевшего заметить, как мишени появились, гулко ударили из ПКТ, потом из пушек.

Оператор доложил:

– Первая, вторая дорожки – цели поражены. Отлично. Третья – удовлетворительно.

Сирош помрачнел:

– Экипажу, стрелявшему с третьей, заезд повторить! Кто командир танка?

– Сержант Дерябин, – сказал майор и, оправдываясь, добавил: – Вы же знаете, он за командира взвода два месяца уже… А так – лучший огневик батальона.

– Вижу, какой лучший, – оборвал Сирош, потом кивнул в сторону Чирцова:

– Вот, привёз вам нового взводного. Лейтенант Чирцов – выпускник Челябинского танкового. Прошу любить и жаловать. Представьте его взводу. Помогите с обустройством. А вы, Андрей Ефимович, знакомьтесь с людьми. Если возникнут трудности, обращайтесь ко мне без стеснения. В любое время.

Командир полка уехал. Майор, оказавшийся комбатом, сказал Чирцову:

– Принимайте взвод, товарищ лейтенант! Сроку вам, согласно уставу, трое суток. Сразу предупреждаю, взвод у вас непростой. Работы будет невпроворот…

К исходу дня Чирцов ног под собой не чуял.

Первым желанием, когда зашёл в свою комнату, было не разуваясь упасть на свободную кровать и уснуть. Он снял китель, осмотрелся.

Комната – небольшая. Две кровати, шифоньер, тумбочки, стулья. На стенах – коврики. Комфорт, конечно, не ахти какой, но всё же не курсантская казарма.

Чирцов умылся, разложил вещи на свободных полках шифоньера и собрался в буфет поужинать. Тут дверь распахнулась, и в комнату, как вихрь, влетел старший лейтенант, улыбчивый и громогласный.

– О, нашего полку прибыло! – обрадовался он. – Теперь и у меня сосед будет. – И тут же представился: – Шуньков. Григорий.

– Андрей Чирцов.

– Одному такая скучища! А сосед, твой предшественик, укатил по замене. Ну, теперь живём! А ты к Блохнину попал?

– Откуда вы узнали? – удивился Чирцов.

– Да брось ты «выкать» – мы же не на службе. Я, брат, секретарь комитета комсомола полка. Всё знать – мне по должности положено.

– Послушай, Григорий, а что – комполка всех вновь прибывших по гарнизону водит? – спросил Чирцов о том, что не давало ему покоя весь день. – Я же не по звонку какому-то приехал. По распределению…

Шуньков рассмеялся:

– Ты даёшь! Кто же по звонку сверху в такую глухомань приезжает? Что же касается тебя, будь спокоен: командир так каждого прибывшего встречает. И заботится обо всех, как отец родной. Но не расслабляйся, и накачку, если что, даст по полной программе. Ты ещё не в курсе, что у нас по субботам? Погоди, узнаешь…

Первая неделя офицерской службы была заполнена до предела. Чирцов не заметил, как она пролетела.

В пятницу он прочитал в расписании занятий: «Суббота – по плану командира полка».

– А что это значит – по плану? – спросил у Блохнина.

– Это только Богу да Сирошу известно, – отшутился ротный, – но ты на всякий случай будь готов ко всему… Кто знает, что «батя» придумает!

Субботнее утро началось со сдачи нормативов военно-спортивного комплекса: кросс, полоса препятствий, подъём переворотом на перекладине.

Чирцов, считавшийся в училище неплохим спортсменом, здесь был далеко не первым. На кроссе прибежал к финишу почти на минуту позже победителя, старшего лейтенанта Шунькова. На полосе препятствий впереди оказался какой-то незнакомый капитан.

На стадионе Чирцов заметил, что офицеры в полку – подтянутые, крепкие, под стать командиру. Сирош и здесь удивил лейтенанта. Он первым начинал выполнение любого упражнения и ни разу не опростоволосился, укладывался в положенное время и нормативы.

После спортивных мероприятий перешли в клуб. Там, следуя давно заведённой традиции, офицеры раскрыли полевые сумки, вооружились чистыми листками бумаги, офицерскими линейками, ручками и карандашами. То же самое сделал и Чирцов.

Вопросы тактической «летучки» ошарашили лейтенанта. В училище он привык, что на контрольных занятиях и на экзаменах спрашивали наизусть статьи боевого устава, тактико-технические характеристики боевой техники и вооружения.

Задача, которая досталась Чирцову, была вроде бы и несложной – принять решение за командира танкового взвода, действующего в наступлении на пересеченной местности. Но время для принятия решения – всего десять минут. Пока он собирался с мыслями, окружающие что-то писали, чертили. Подошло время сдавать ответы, а у Чирцова память будто отшибло: ни одного теоретического положения вспомнить не может. Так и пришлось чистый листок с написанной фамилией сдавать подполковнику. А тот, будто не заметил, положил его в общую стопку.

Пока Чирцов переживал неудачу, командир полка стал называть по списку фамилии командиров взводов и, когда названный офицер поднимался с места, давал оценку его служебной деятельности за неделю. Оценки были самые разные: «С обязанностями справился. Молодец!», «Служил не по совести. Запустил работу с личным составом», «Положительный момент – подтянул технику, недостаток – мало заботился о быте солдат»… Когда очередь дошла до Чирцова, тот внутренне сжался: «Вот сейчас “летучку” и припомнит!» Но в гробовой, как показалось лейтенанту, тишине прозвучали самые обычные слова:

– Командир взвода лейтенант Чирцов – осваивает должность.

И всё, ни слова больше.

«Как же так? – захлестнула его, вмиг забывшего о нерешённой задаче, обида. – За все старания, за полный отказ от личного времени лучшей оценки не заслужил?» И тут раздалась команда:

– Командирам взводов встать! Вы свободны, товарищи офицеры.

Выйдя на крыльцо клуба, Чирцов дал волю чувствам. Ястребцов, командир соседнего взвода, был человеком спокойным, умеющим выслушать собеседника. Уж он-то должен понять, как обидели сослуживца.

Однако Ястребцов не понял.

– Ты, Андрей, без году неделя в полку и хочешь похвалу у Сироша заработать. Уже то, что он отметил, как ты в должность входишь, необычно. Значит, видит твоё старание.

– А зачем комбатов и ротных в клубе оставили? – спросил пристыженный Чирцов.

– Чудак-человек, да ведь сейчас комполка ротным такую же, как нам, оценку даёт. Потом, чтобы не нарушать субординацию, комбатов оставит. Их оценит, а там и до своих замов доберётся…

– И каждую неделю так?

– Каждую. Только темы для занятий разные: то стрельба, то вождение, то строевые занятия. Темы меняются, а оценки выставляются всегда! Из них впоследствии общая оценка за период обучения складывается. А она, в свою очередь, влияет на решение аттестационной комиссии.

– Что же и никому никаких скидок?

– Никому.

Взвод, доставшийся Чирцову, оказался, правда, не из лёгких. Танки старые. Личный состав – тоже не подарок. Все солдаты второго и третьего года службы. Распустились без взводного, забыли, что такое настоящая воинская дисциплина.

Непросто складывались отношения с заместителем командира взвода сержантом Дерябиным. Сержант по годам – ровесник Чирцову, на «зелёного» лейтенанта смотрел свысока. Любое приказание норовил оспорить. А Чирцов то на крик сорвётся, то чуть не запанибрата с солдатами.

Капитан Блохнин подсказывал:

– Вы поровней держитесь, Андрей Ефимович. У нас не принято на голос брать. На вас ведь никто не кричит.

Чирцов насупился: что значит «поровней»? Командир-единоначальник сам линию поведения выбирает. Стал объяснять, что крик – это и не крик вовсе, а проявление требовательности.

– Солдата одной требовательностью не воспитаешь! Вот, почитайте, – протянул Блохнин несколько листов, скреплённых металлической скрепкой.

– Что это? – Чирцов хотел сказать, что уже достаточно прочитал наставлений по военной педагогике в училище, но название заинтриговало «Наука побеждать».

– Это тезисы к лекции командира полка, – пояснил Блохнин.

– Ему что, слава Суворова спать не даёт? – усмехнулся Чирцов, но тезисы взял.

Вечером, он начал читать заметки с внутренней настороженностью. Но вскоре увлёкся. Потом не удержался и стал выписывать особенно понравившиеся выражения.

«Планируй свой день! Расписание занятий – закон для полка. Веди учёт стрельб и вождений лично – будешь знать истинное положение дел.

Офицерам на полевую выучку ходить только в полевом обмундировании: хэбэ, яловых сапогах – не будут бояться испачкаться.

Техника должна быть в постоянной боеготовности, способной через 30–40 минут выйти из парка и совершить марш на расстояние не менее 500 километров.

Строить армия должна только то, без чего никак не обойтись: баня, столовая, хранилища, жильё. Командир! Не строй мраморных заборов и КПП. Забор не определяет боеготовность!

Столовая – храм для солдата. Главное в ней – доведение положенного довольствия, добротность приготовления пищи и чистота. Выдай солдату всё, что положено, тогда и требуй от него! Солдат должен спать в тепле, питаться сытной, здоровой пищей. В казарме должна быть человеческая обстановка.

Личный состав для уборки территории ДОС и мусорных ям не выделять! Женсовет и КЭЧ должны работать сами. Солдат призывается Родину защищать, а не убирать за офицерскими женами.

Не оскорбляй людей! Помни: каждый оскорблённый тобой называет тебя так же мысленно или рассказывает о тебе в таких же выражениях своей жене.

Не проходи мимо мелочей. Из них вырастает ЧП. Обостряй каждый проступок, но без злобы. Если у соседа ЧП, бей во все колокола: такое же происшествие завтра может быть у тебя.

Меньше езди – ходи пешком: больше увидишь недостатков!

Направление главного удара командиров всех степеней: боевая готовность, полевая выучка, состояние техники, дисциплина. Это закон для командира. Будешь выполнять его – будешь побеждать!»

…Хоть и медленно, но взаимопонимание с солдатами во взводе стало налаживаться. Подчинённым импонировало, что лейтенант не боится черновой работы, не стесняется обратиться за советом. Только сержант Дерябин продолжал в штыки воспринимать взводного. Что с ним делать? Какой подход найти?

Однажды, когда лейтенант месил грязь по дороге от парка боевых машин к жилому городку, рядом притормозил командирский газик.

– Садитесь, подброшу, – открыв дверцу, пригласил Сирош. Чирцов так близко не сталкивался с ним с той памятной субботы, когда постыдно «заплыл» на контрольной «летучке».

– Здравия желаю! – поздоровался он, забравшись в кабину, и смущённо поблагодарил: – Спасибо!

– Пока не за что, – обернулся к нему подполковник: – Ну, как дела, командир?

– Нормально, – уклончиво ответил Чирцов, решая: знает – не знает Сирош про его мытарства со взводом и с Дерябиным, в частности?

Сирош как будто прочитал мысли лейтенанта.

– Хорошим офицера делает плохой солдат, – сказал он и тут же пояснил: – Хорошему солдату командир, по сути дела, не нужен. Ему один раз объясни – и он сделает всё как надо. Офицер с таким подчинённым, хотя и горя не знает, но и не научится ничему. Другое дело – солдат нерадивый, за которым глаз да глаз нужен. Вот он-то и стимулирует рост командира как личности. А личностью быть – это для офицера самое главное. Чтобы такие, как ваш Дерябин, например, уважать стали, мало носить офицерские погоны, надо доказать, что вы обладаете глубокими знаниями и сильной волей.

«Газик» притормозил у общежития. Пожимая лейтенанту руку, подполковник улыбнулся:

– Кстати, о знаниях. Изучили тактику взвода на пересечённой местности?

«Надо же, всё помнит». Чирцов пробормотал что-то вроде: «Виноват, исправлюсь!»

– Ладно, верю, – подбодрил Сирош. – Всё перемелется, Андрей Ефимович! Главное – себе поблажки не давать и подчинённым доверять больше.

В начале ноября полк был поднят по тревоге. Шуньков и Чирцов вместе добежали до штаба.

– Ни пуха, Андрей! – старший лейтенант показал солдату в каске пропуск и скрылся в дверях.

Чирцов помчался дальше.

Солдаты были уже в парке. Лейтенант заметил, как уверенно командует ими Дерябин, и впервые за прошедшее время подумал о заместителе с благодарностью.

– Аккумуляторы уже привезли, установили на танки, – доложил сержант, – сейчас будем двигатели запускать.

– Молодцы! А как соседи? Не отстанем?

– Не должны, товарищ лейтенант…

Словно из-под земли, возник командир роты.

– Давай, давай, Чирцов, шевелись! Через тридцать минут выходишь на связь из исходного района! – крикнул он и так же быстро исчез, как появился.

Вскоре танки, дымя газойлем, утюжили ухабы разбитой лесной дороги. Механик-водитель машины Чирцова – рядовой Джакуров – только-только прибыл из учебного подразделения. «Не подкачал бы. Если правда, что в учебке солдат за полгода один раз за рычаги танка садится, а остальное время с метлой и лопатой упражняется, хлебну я с ним горя».

На опушке леса посредник вручил командиру роты пакет.

Задача – во взаимодействии с десантом уничтожить ротный опорный пункт «противника» в районе высоты 11.50 и к «Ч + 2» выйти на заданный рубеж, который удерживать до подхода основных сил.

– Мы действуем, как передовой отряд, – сказал Блохнин командирам взводов, собравшимся у его танка, – и не располагаем о «синих» никакими разведданными. Высотку эту я знаю. Если танкоопасные направления они прикрыли, там можно всю роту оставить, а задачу не выполнить. Исходя из этого, – ротный окинул взглядом карту, – я решил. Два взвода во главе со мной атакуют опорный пункт с фронта. Вот здесь! Вы, Чирцов, по просеке в квадрате «четыре» обойдёте высоту с тыла. Начало атаки по сигналу – две красные ракеты. Готовность в 9.30. Сверим часы. На моих – 8.27.

– Командирские часы – всегда самые точные, – пошутил Чирцов.

Блохнин отчеканил:

– Не время для шуток. Уяснили задачу?

– Так точно, товарищ капитан.

– Согласно задаче и действуйте! Но только без партизанщины! Справитесь – вашему взводу предоставлю право первым войти в гарнизон.

Чирцов знал, что в полку существует традиция: во главе колонны возвращается подразделение, отличившееся на учениях. А это и цветы, и торт от женсовета, и музыка полкового оркестра. «Значит, Блохнин надеется заслужить для нашей роты такое право».

В четвёртый квадрат взвод прибыл без опоздания. Лейтенант быстро отыскал нужную просеку, следуя по которой через двадцать минут его танки окажутся в тылу у «синих». Подозвав Дерябина, приказал:

– Возьмите двух солдат, товарищ сержант, и разведайте, что впереди. Только побыстрей, пожалуйста, – не выдержав командирского тона, он сорвался на просьбу.

Дерябин козырнул, но ответил совсем не по-военному:

– Сейчас изладим!

Разведчики вернулись через десять минут.

– Нет дороги, товарищ лейтенант! Вот! – Сержант протянул металлический треугольный флажок жёлтого цвета, на котором было выведено: «МИНЫ».

– Что будем делать? – Чирцов посмотрел на часы. До начала атаки оставалось не более получаса. Он размышлял вслух. – Разминировать просеку – нет времени. Минные тралы все у первого и второго взводов. И потом, будь они – всё равно тралить нельзя: противник услышит взрывы у себя в тылу и манёвр тут же раскроется.

– Есть выход, товарищ лейтенант, – подал голос Дерябин. – Разрешите? – он показал на карте примыкающий к лесу заболоченный участок местности.

– Это же болото! Не пройдём…

– Мы на прошлых учениях прошли. Здесь – гать. Я точно знаю. Надо только идти строго колея в колею.

Лейтенант с сомнением покачал головой, но решился:

– Была не была! Давай первым, Дерябин, раз дорогу знаешь, а – я замыкающим. Передай всем механикам-водителям: идти колея в колею, дистанция – двадцать метров!

Когда под гусеницами зачавкала чёрная жижа, сердце у взводного сжалось от недоброго предчувствия, но он отогнал прочь свои страхи: «Прорвёмся!»

И действительно, метров через двести передняя машина тяжело выползла на твёрдую почву. Следом вторая. Чирцов уже праздновал победу, но тут его танк сделал рывок влево и стал медленно оседать на бок.

– Что случилось, Джакуров? Уснул, что ли?

– Совсем колея потерял…

– Чёрт побери! – выругался офицер. – Давай осторожно назад!

Механик-водитель прибавил обороты, и танк еще глубже провалился в грязь.

– Глуши движок! Все – к машине! – окончательно теряя самообладание, закричал Чирцов.

Когда грязный, стучащий зубами экипаж выбрался на сушу, к Чирцову, обречёно глядящему, как его танк засасывает топь, подбежал Дерябин.

– Две красные ракеты, товарищ лейтенант! Время атаки…

– А как же танк?

– Давайте я останусь здесь с ребятами, а вы на моём танке… По вырубке до высоты – рукой подать! – сержант показал направление движения.

– Как вы могли бросить боевую технику? – в голосе комбата было столько ярости, что у Чирцова перехватило дыхание.

– Я выполнял поставленную боевую задачу. Мы ведь вовремя успели? – с надеждой посмотрел он на Блохнина. Но ротный молчал.

– Какой бес занёс вас на это болото? Вам же был указан маршрут – просека в четвёртом квадрате!

– На просеке были мины…

– Бросьте вы, лейтенант: мины, засады… Это же учения, значит, мины – условность! А танк вы утопили по-настоящему и людей могли потерять! Не знаю, как мы будем дальше служить вместе!

Утром на столе у комбата появился стандартный листок, на котором значилось: «Командиру батальона. Рапорт». И ниже: «Прошу уволить меня из Вооруженных Сил, так как я не способен выполнять служебные обязанности. Командир танкового взвода лейтенант Чирцов».

Комбат, ещё не остывший после разбора учений, на котором батальону из-за этого мальчишки была поставлена двойка, наложил резолюцию: «Ходатайствую по существу рапорта лейтенанта Чирцова».

Чирцов считал свою судьбу уже решённой. Замкнулся, старался ни с кем не общаться и потому был озадачен, узнав, что состоится полковое собрание офицеров, посвящённое одному-единственному вопросу – его дальнейшей службе.

«Ещё одно унижение придумали, – подумал он. – Уволить по-нормальному и то не могут!»

Открыл собрание командир полка.

– Лейтенант Чирцов допустил серьёзную ошибку, – сказал он, – но это не значит, что он – потерянный для Вооруженных Сил человек. Если в непростой ситуации боя, пусть учебного, он сумел принять решение, которое, пусть и с потерями, позволило выполнить боевую задачу, из него вырастет настоящий танкист. Я лично категорически против увольнения Чирцова. Хочу, чтобы вы, товарищи офицеры, высказали своё мнение.

Потом выступали другие знакомые и незнакомые однополчане. Все говорили, что увольнять лейтенанта нельзя. В протокол собрания записали: «Ходатайствовать перед командованием части – ход рапорту не давать. Поручить совету офицерского собрания оказать лейтенанту Чирцову помощь в офицерском становлении».

Когда расходились, Чирцова подозвал Сирош. Он вытащил из рабочей папки рапорт и протянул ему:

– Держите, Чирцов! Я думаю, вы не против решения собрания, – и добавил строго: – А вот за утопленный танк взыскание получите. Но после того как вытянете его из болота. Жду вашего доклада послезавтра. Подойдите к заместителю по вооружению. Я распорядился, специалисты вам помогут.

Правду говорят: загадываешь на службу молодым лейтенантом, кажется, нет ей ни конца ни края! Оглядываешься на события двадцатипятилетней давности – были, как будто вчера.

Полковник Чирцов мог сказать, что ему везло на хороших людей.

– Рад и жаль! – такими словами проводил его на повышение Сирош. Такие же по смыслу слова приходилось слышать Чирцову ещё не раз. Он и сам говорил так, провожая своих подчинённых. Ничего не поделаешь: расставаний в армии больше, чем встреч…

Вот и последнее назначение – командиром танкового полка, расположенного на окраине большого города.

– Учли мы, Андрей Ефимович, что скоро вам увольняться в запас. Пора квартиру приличную получить, а то всё – по отдалённым гарнизонам. Дети у вас уже выросли. Наверное, в институт собираются?.. – вручая Чирцову предписание, сказал начальник отдела кадров армии. – Так что дослуживайте, обустраивайтесь!

Слово «дослуживайте» резануло слух. Но Чирцов сдержался, поблагодарил:

– Спасибо за заботу. Когда мне быть в полку?

– Завтра, – ответил кадровик.

…Строевой смотр шёл своим чередом. Для опроса жалоб и заявлений, осмотра внешнего вида офицеры, прапорщики и солдаты были разведены на установленные интервалы.

Чирцов опрашивал их.

Подойдя к шеренге, где стояли командиры взводов, он остановился перед лейтенантом в ещё не обмятом кителе. Очевидно, только из училища…

– Лейтенант Дмитриев! – звонко отрапортовал тот. И, не дожидаясь стандартного вопроса, скороговоркой добавил: – Жалоб и заявлений не имею!

В этой торопливости было столько молодой непосредственности, что у Чирцова что-то дрогнуло в груди, словно узнал он в Дмитриеве себя, неопытного летёху. Узнал и вновь обрёл опору, которую, казалось, потерял, выйдя от кадровика.

– Дослуживать? Как бы не так! Служить… – продолжая вчерашний разговор, произнёс он.

– Вас не понял, товарищ полковник, – округлил глаза лейтенант.

«Что же тут непонятного? – подумал Чирцов. – Служить я сюда прибыл! По совести и до конца. И не может быть по-другому. Чтобы не прервалась офицерская традиция, чтобы в службе было, как в песне Высоцкого: “Мой конец – это чьё-то начало”. А начало… Начало должно быть хорошим!»

Акт пятый

Председатель. Начало должно быть хорошим! Тогда и конец неплохим будет. А мы как начали туманно, так до сих пор разобраться не можем: где начало, где конец?

Командир. О каком конце вы говорите?

Председатель (непонимающе). О счастливом… Заканчивать, говорю, пора наше заседание.

Фнн (окончательно проснувшись). Почему заканчивать? Ведь ещё и решение никакое не принято!

Военспец. Так у нас это сплошь да рядом: сначала закончим заседание, потом вспомним, что вопрос, ради которого собирались, решить забыли…

Замполит. Как это «забыли»? Товарищ Председатель, у вас же образец ведения судебного заседания перед глазами! Там всё по полочкам разложено: что за чем…

Председатель (роясь в бумагах). Да, кажется, что-то похожее есть.

Замполит (обиженно). Не что-то похожее, а утвержденная командованием инструкция! Я её сам перед началом заседания вам вручил.

Председатель. Так по этой вашей инструкции сейчас надо свидетелей обвинения заслушать.

Третий офицер. А где свидетели?

Председатель. Не явились.

Афганец. Как «не явились»? Разве на суд являются или не являются по собственному желанию?

Председатель. Здесь – другое. Мы свидетелей просто не вызывали. Запрещено на суде офицерской чести посторонним присутствовать!

Доктор. Свидетели – не посторонние! Без них в деле Неизвестного не разобраться.

Командир. Разберёмся без свидетелей! Члены суда у нас – люди опытные… Да и вообще пора суду удаляться для…

Первый офицер. Извините, товарищ полковник, а как же последнее слово Неизвестного?

Второй офицер. Верно, Неизвестный ещё последнего слова не сказал!

Назначенный. Незачем ему последнее слово говорить!

Третий офицер. Почему? Даже преступникам последнее слово предоставляется, а Неизвестный – всё-таки офицер…

Командир (Замполиту – вполголоса). Зачем слово разгильдяю давать? И так суд того и гляди в тупик зайдёт!

Афганец (вставая). Товарищи офицеры! Давайте будем соблюдать порядок. Если положено предоставить подсудимому последнее слово, пусть говорит!

Второй офицер. Правильно, может, он покаяться хочет!

Председатель (оглядываясь на Командира и Замполита, не находя у них поддержки, растерянно). Слово предоставляется подсудимому.

Неизвестный. Вот вы говорите, чтобы я покаялся.

Назначенный. Покайся, покайся! Суд вину и скостит!

Майор Теплов. Смирение, на которое обрекает себя просящий извинения, требует больше нравственного мужества и силы воли, чем ложная гордость.

Неизвестный. Покаяться бы рад, но…

Доктор. Что такое? Не темни!

Неизвестный. Вот тут говорили, что я плохой офицер. А я недавно вычитал, что это слово означает…

Назначенный (ехидно). И что же оно означает?

Неизвестный. Офицер – это человек, занимающий государственную должность, то есть – ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК! Так ответьте мне, разве у хорошего государства могут быть плохими государственные люди?

Шум в классе.

Назначенный. Уволить его!

Афганец. Смелый парень…

Майор Теплов. Господа офицеры…

Краском. Куда чекисты смотрят? В расход!

Военспец. Есть в армии думающие люди…

Командир. Прекратить разговорчики!

Замполит. Давайте всё решать демократично!

Председатель (стучит ручкой по графину). Тише, товарищи офицеры, тише! Суд удаляется для принятия решения…

1988–1989

Сноски

1

Командир отделения (курсант. жаргон).

2

Военно-врачебная комиссия.

3

Военно-политическая академия имени В.И. Ленина.

4

Полушерстяное обмундирование.

5

Товарищи (англ.).

6

Военное авиационно-техническое училище.

7

Если ты такой умный, покажи мне твои деньги (англ.).

8

Потаскуха (чеченск.).

Content

Александр Кердан
Суд офицерской чести (сборник)

Караул Роман

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Суд офицерской чести Повествование

Действующие лица

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Сноски