Мария Ялович-Симон

Нелегалка. Как молодая девушка выжила в Берлине в 1940–1945 гг.

© Hermann Simon und Irene Stratenwerth, 2014

All rights reserved by S. Fischer Verlag GmbH, Frankfurt am Main,

© Н. Федорова, перевод на русский язык, 2018,

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2018,

© ООО “Издательство Аст”, 2018

* * *

Пролог, 1942 г.

На улице очень холодно, уже стемнело. Пивная находилась на Вассерторштрассе, в той части Кройцберга, где я никогда еще не бывала. Вхожу – в зале пока ни души.

– Э-эй! – послышалось из подсобки.

В открытую дверь я увидела женщину, которая зашивала шубу. По всей видимости, ей совершенно не хотелось прерывать свое занятие и тащиться ко мне.

Послал меня сюда Бенно Хеллер. Сказал, что надо обратиться к единственной здешней официантке, некой Фелицитас. Она была из числа его пациенток. Вообще-то ей, так называемой полукровке, полагалось носить желтую звезду, но она ее не носила. Врач-гинеколог Хеллер уже несколько раз пристраивал меня в разные места, однако теперь предупредил: эта Фелицитас занимается весьма темными делишками. Он бы предпочел не давать мне ее адрес. Только вот не знает больше никого, кто способен мне помочь.

На меня нахлынул огромный, глубинный страх: все в этой ситуации и в этой округе было мне чуждо. Тем не менее я взяла себя в руки и в нескольких словах объяснила Фелицитас, зачем пришла.

Она ненадолго задумалась. Потом объявила:

– Придумала! Скоро явится Резиновый Директор. Вечером он тут завсегда почитай что первый. Пожалуй, в самый раз будет.

До поры до времени она велела мне стать возле стойки, будто я обычный посетитель и просто пью пиво.

Немного погодя в пивную вошел тот, кого она называла Резиновым Директором. Я пришла в ужас. Ему было лет пятьдесят с небольшим, и двигался он с неимоверным трудом. Словно ноги у него из резины. За эту странную моторику он и получил свое прозвище, а к тому же, как я узнала впоследствии, действительно был директором маленькой мастерской.

Речь у него была под стать походке. Этакая словесная мешанина или каша, которую он извергал лишь после нескольких заходов. Чтобы его поняли, он снова и снова повторял одно и то же в надежде, что получится разборчивее. Меня опять обуял жуткий страх. Знакомая докторша как-то рассказывала мне про пациентов с так называемой сухоткой спинного мозга, наблюдавшихся у нее в психиатрическом отделении: эти люди страдали от отдаленных последствий сифилиса. От нее я узнала, что ходят они как бы на резиновых ногах и не могут правильно артикулировать. Говорят не “прихватка”, а “приватка”, поправляют себя, получается “пиатка” – точь-в-точь как этот человек, стоявший сейчас передо мной.

Что именно Фелицитас с ним обсуждала, я не слышала. Но задним числом сообразила, что она продала меня ему за пятнадцать марок. Она запросила двадцать, он предложил десять, а потом они сошлись на средней сумме. Прежде чем мы с ним покинули пивную, Фелицитас налила своему завсегдатаю еще пива, а мне сказала:

– Ты заходи как-нибудь вместе с ним.

В подсобке она мне рассказывала, какую историю ему преподнесет. Я, мол, ее старая знакомая. Муж мой на фронте, я живу у его родителей. Отношения с ними стали мне настолько невмоготу, что я упросила ее найти мне какое-нибудь жилье, все равно какое. Вдобавок Фелицитас шепнула, что Карл Галецки, Резиновый Директор, чуть ли не одержимый фанатик-нацист.

Потом мы ушли. На морозе у обоих перехватило дыхание. Он предложил мне руку. Но ни я, ни он не говорили ни слова.

Покрытый ледяной коркой снег ярко сверкал. Ведь близилось полнолуние. Я посмотрела на небо: лицо лунного человека казалось огромным, пухлое лицо с хамоватой ухмылкой. Я чувствовала себя до смерти несчастной. Собаки могут хотя бы выть на луну, думала я, а мне и этого нельзя.

Но я взяла себя в руки. Подумала о родителях и начала с ними безмолвный разговор. “Вам совершенно незачем обо мне беспокоиться, – говорила я. – Не зря же вы меня воспитывали. То, что я испытываю здесь и сейчас, не оказывает на меня, на мою душу, на мое развитие ни малейшего влияния. Я просто должна все вытерпеть”. Это немного меня успокоило.

Резиновый Директор жил недалеко от пивной. Только вот из-за его походки шли мы очень-очень медленно. Наконец добрались до большого доходного дома с аркой. Прошли через подворотню во двор. Там стоял длинный барак, в котором он жил. Чуть дальше я разглядела второй барак, где размещалась его мастерская.

Карманным фонариком он нерешительно посветил на входную дверь, искал замочную скважину – ведь в городе было затемнение. Рядом со звонком я заметила табличку с фамилией. И тут сделала первую ошибку. Чтобы подавить жуткий страх, попыталась сострить, отвесила шутливый поклон и сказала:

– Добрый вечер, господин Галецки.

Он насторожился. Очевидно, за всю его жизнь я первая назвала его не “Галекки”. Но откуда я могла знать, как произносится польское “с”? Чтобы объяснить, пришлось быстренько соврать: мол, в детстве напротив нас жил его однофамилец, тоже Галецки, поляк, и он настаивал на таком произношении. Резиновый Директор с ходу заинтересовался: уж не его ли это родственник? Кто он был по профессии? И так далее.

Мария Ялович в двадцать лет. 1942 г.

Затем мы вошли в барак. Жил он там один-одинешенек. Жена, как он, запинаясь, сообщил, бросила его, потому что не хотела жить с инвалидом. Многие годы он провел в больницах и санаториях. И теперь предавался страсти, которая помогала ему скрасить одиночество, – рыбкам. Справа и слева все стены длинной комнаты были сплошь в аквариумах. Лишь кое-где оставили место для мебели, но в целом барак населяли главным образом рыбки. Я спросила, сколько их. Он и сам давно потерял им счет, тут обитало несметное количество разных видов.

Потом он долго, то и дело сражаясь с произношением отдельных слов, просвещал меня насчет того, что жизненные привычки у него давно устоялись и он отнюдь не намерен их менять. Я реагировала весьма снисходительно.

– Разумеется, ты будешь каждый вечер ходить в свою любимую пивную. Мы съехались, но мешать друг другу вовсе не собираемся, – успокоила я его и добавила: – И обедать, разумеется, будешь, как всегда, у своей мамы.

С самого начала мы были на “ты”. Спонтанное пивнушное тыканье плебеев.

В самом конце длиннющего барака стояла между аквариумами его кровать, а в самом начале – кушетка. Там я и буду спать. Он показал, где взять одеяло, подушку и постельное белье.

Что он фанатичный нацист, я бы и без Фелицитас мигом выяснила. Ведь сейчас он с гордостью рассказывал, что в санатории склеил из спичек макет Мариенбурга[1] и послал в подарок фюреру. Потребовал угадать, сколько спичек ушло на постройку. Я назвала первое попавшееся большое число, которое, конечно, оказалось слишком маленьким. Он с восторгом поправил меня и показал несколько газетных вырезок с фотографиями этого миниатюрного чуда и похвалами в его адрес. Я тоже похвалила.

Довольно далеко в глубине этого странного жилища висела на стене рамка с пустым паспарту. “Господи, – подумала я, – не иначе как кто-то решил таким манером изобразить nihil[2] или подобное безумство”. Когда делали окантовку, в паспарту ненароком попал волос: он лежал по диагонали на свободном пространстве, демонстрируя довольно странную окраску.

– Знаешь, что это? – спросил он, показывая на рамку.

– Нет.

Даже если бы догадывалась, ни за что бы не сказала. И в конце концов Галецки открыл секрет. Эта вещь досталась ему с большим трудом и стоила немалых денег, сказал он, закрыв глаза. Это волос овчарки фюрера.

– Ах, – сказала я, – я не рискнула высказать такое предположение, чтобы не обидеть тебя, если ошибусь. Но это же чудесно!

Потом он показал мне кухню и кое-что, чего я никак не ожидала в этом сумасшедшем аквариуме: боковую дверцу, которая вела в нормальную, приличную ванную.

Мы еще посидели вдвоем. Я привыкла к словесной каше, которую он извергал из себя, и не смотрела на него с любопытством. Так что он мало-помалу отпустил тормоза и дал волю своим нацистским воззрениям. А я ужасно боялась выдать себя. Могла, конечно, удержаться от неуместных реплик, но телесные реакции полностью не проконтролируешь. Например, он заявил:

– Явреев, явеев, евреев надо всех истребить.

Я почувствовала, что краснею, вскочила и показала на один из аквариумов:

– Смотри-ка, рыбки вот только что резвились не так, как раньше!

Он захлопал в ладоши: браво! Как внимательно я наблюдаю за его любимицами!

Меня захлестнули такой страх и отчаяние, что я обратилась к рыбкам. Я не знала для них брахи, еврейского благословения, да и вообще не была уверена, что Бог существует. Но, с другой стороны, Он – ха-кадош барух ху – был моим надежным приятелем, и я сказала ему: “Ты должен принять эту браху такой, какой она у меня вышла. Раз ты не позволяешь мне иметь даже сидур, молитвенник, и какой-нибудь справочник, то не можешь требовать от меня языкового совершенства”.

Думаю, он был вполне разумен и понятлив. Моя импровизированная браха гласила: “Хвала тебе, Царь мира, боре ха-дагим, создатель рыб”. Мысленно я обратилась и непосредственно к рыбкам: “Моя жизнь в опасности, я совсем одна, всеми покинута. Вы невинные создания, как и я. Пожалуйста, немые рыбки, хоть вы замолвите за меня словечко, раз люди бросают меня в беде”.

Немного погодя Резиновый Директор произнес:

– Я должен сказать тебе кое-что, что мне говорить очень трудно, и буду краток.

Опустив голову, он со слезами на глазах объяснил, что вынужден меня разочаровать: он уже не способен ни на какое сексуальное общение. Я постаралась принять это нейтрально и дружелюбно. Но меня обуяло такое ликование и такое облегчение, что я не смогла усидеть на месте. Сбежала в туалет.

Это был самый возвышенный и самый возвышающий визит в туалет за всю мою жизнь. Я представила себе, разумеется в сокращенном виде, вечернее пятничное богослужение, на каких часто присутствовала в Старой синагоге. “Прошу вас, милые мальчики-хористы, пойте!” – думала я, вызывая в памяти их пение. Для того чтобы поблагодарить за спасение от смертельной опасности.

Не знаю, чем уж Галецки тогда болел на самом деле, но я считала его сифилитиком. Если бы мне пришлось делить с ним постель, моя жизнь оказалась бы под угрозой. Узнав, что до этого не дойдет, я испытала глубочайшее облегчение и чувствовала себя словно освобожденной. “Ха-Шем ли ве-ло ира – Господь со мной, и я не устрашусь”, – мысленно произнесла я, прежде чем вернуться к Галецкому.

Барак Резинового Директора стал бы для меня действительно идеальным укрытием, не будь этот человек таким жутким нацистом.

Часть первая

“Найти свое место”

Детство и юность в Берлине

1

Родители были женаты уже одиннадцать лет, когда 4 апреля 1922 года родилась я, их первый и единственный ребенок. Поздняя беременность стала для обоих большим сюрпризом.

Херман и Бетти Ялович выросли в районе Берлин-Митте, но в совершенно разных условиях. Мой дед Бернхард Ялович торговал уцененными товарами на Альте-Шёнхаузерштрассе, был пьяницей, колотил жену. Когда он родился, его звали Элияху Меир Сакс. Но, бежав из России, он в 1870 году купил у некой вдовы из Кальбе документы на имя Яловича.

Его сыновьям удалось окончить школу, получить аттестат и поступить в университет. Наряду с изучением юриспруденции мой отец участвовал в сионистском спортивном движении. Считалось, что восточные евреи-переселенцы деградировали по причине скученности в гетто и однообразных занятий вроде торговли вразнос. Этот изъян искореняли в новом еврейско-национальном духе – обилием движения на свежем воздухе. И мой отец одно время работал ответственным редактором межрегиональной газеты “Юдише турнцайтунг”.

В спортивном обществе “Бар-Кохба” участвовала и моя мама Бетти. Ее отец был внуком знаменитого раввина Акивы Эгера и, стало быть, принадлежал к еврейской ученой знати. Такое происхождение позволило ему породниться с очень богатой русско-еврейской семьей Волковыских и вложить огромное приданое жены в создание крупной транспортно-экспедиционной фирмы на Александерплац.

Херман и Бетти Ялович, родители Марии. Ок. 1932 г.

Моя мама, младшая из шестерых детей, родилась в 1885 году. Невысокая, пухленькая, она сразу, как только открывала рот, располагала к себе умом, острословием и неуемным темпераментом. Красивым в ней было необычное сочетание черных волос и голубых глаз, а вот короткие толстые ноги красоты ей, понятно, не прибавляли.

Отец, в ту пору привлекательный молодой человек, который нравился многим женщинам, познакомился с Бетти Эгер по телефону. “Я слышал о вас очень много хорошего, – якобы сказал он ей. – И, наверно, при встрече буду только разочарован”. Мама немедля подхватила иронический тон. Они встретились и полюбили друг друга. Бракосочетание состоялось в 1911 году в доме 44 по Розенталер-штрассе. Огромная квартира Эгеров, моих деда и бабушки, располагалась прямо напротив только что выстроенных “Хакеше хёфе”[3].

В первые годы своей адвокатской деятельности мой отец вместе с коллегами – Максом Циркером и Юлиусом Хайльбрунном – держал товарищескую контору на Александерштрассе. С Циркером он учился еще в школе. После университета тот стал осанистым мужчиной, который, как и второй компаньон, любил бывать в обществе. Отец же тем временем сидел в конторе за письменным столом, выполняя кропотливую юридическую работу.

Мало-помалу Бетти Ялович здорово разозлилась: ее не оставляло ощущение, что Циркер и Хайльбрунн беспардонно используют ее мужа. “У нас будет собственная практика. Вот увидишь, все получится”, – снова и снова ободряла она моего отца. Незадолго до начала Первой мировой войны они открыли собственную контору на Пренцлауэр-штрассе, 19а и поселились в том же доме, в нескольких сотнях метров от Александерплац.

Мама с большим увлечением занялась этой практикой. Она всегда сетовала, что ей самой нельзя было получить аттестат и учиться дальше. Когда старшие братья изучали юриспруденцию, она тайком училась вместе с ними. А позднее стала начальницей канцелярии в крупной адвокатской конторе своего брата Лео и не только руководила всем персоналом, но и готовила проекты документов. Нередко они были юридически сформулированы настолько блестяще, что не требовалось менять ни одной буквы, ни одной запятой.

Проявляя огромный интерес к правоведению и философии права, мой отец терпеть не мог будничную адвокатскую рутину, а уж к коммерции был вообще совершенно неспособен. Поэтому иной раз, когда клиент действовал ему на нервы, он уходил, хлопнув дверью. “Пойди ты к нему, это же твоя практика”, – говорил он в таких случаях моей маме.

С другой стороны, в компании он любил смешить всех курьезными происшествиями из своих профессиональных будней. Например, историей про клиента, который в растрепанных чувствах предъявил ему судебную повестку. “Ох, господин доктор, вы гляньте, гляньте!” – воскликнул он, указывая на дату. Отец понял, в чем дело, только когда клиент пояснил: судебное заседание назначили на Иом-кипур[4]. “Господин доктор, это все Пудербойтель!” – причитал клиент. Пудербойтелем звали его противника, и он не сомневался, что этот прохвост решил хорошенько ему насолить и позаботился, чтобы он, осквернив Иом-кипур, явился в суд.

С удовольствием рассказывал отец и о старой еврейке, которая как-то пришла к нему и спросила: “Мужу дозволено бить жену?” Еще не договорив, она уже принялась срывать с себя одежду, чтобы продемонстрировать побои. “Не надо, не надо!” – в ужасе запротестовал он.

Среди его клиентуры был и нееврейский пролетариат, вроде того человека, который, излагая свое дело, все время запинался. Отец с трудом понял, что кто-то умер в больнице и ему вырвали там золотые зубы. Очень осторожно и тактично он поинтересовался, над кем же из любимых родичей клиента так надругались. “Почему над любимым родичем?” – с досадой спросил клиент. Он служил носильщиком покойников и хотел подать в суд на больницу имени Вирхова за то, что она доставляет на кладбища ограбленные трупы. Ведь, по его мнению, именно носильщики покойников имели полное право грабить трупы, тем самым повышая свой маленький доход.

Мамины родители умерли еще до моего рождения. Их квартира на Розенталер-штрассе, 44 отошла тетушке Грете. По всем более-менее важным праздникам она устраивала званый ужин для всей родни. Каждый год в огромной столовой происходили и наши незабвенные седеры[5].

На моей памяти главное место за столом занимала старейшина – моя двоюродная бабка Дорис. Неизменно облаченная в серый шелк, она носила на шее бархатку, а выражением лица напоминала мне бульдога. Некогда Дорис Шапиро была очень богата и от революции бежала из России в Берлин. Ее дочь Сильвия Азарх, которую постигла сходная судьба, тоже всегда присутствовала на таких семейных праздниках.

Семейная встреча в летнем доме. Март 1932 г., Каульсдорф. В верхнем ряду слева направо: Херберт Эгер, Сильвия Азарх, Миа Эгер, Эдит Левин (рижская племянница), Бетти Ялович, Юлиус Левин; в нижнем ряду: Курт-Лео Эгер, Маргарета (Грета) Эгер, Мария Ялович; на переднем плане: Ханна-Рут Эгер, Херман Ялович.

Детей в семействе было немного – кроме меня, только кузен Курт-Лео и кузина Ханна-Рут. Тем больше мы дорожили дядюшкой Артуром, человеком веселым, любящим детей. Артур состоял из невероятнейших противоречий. Уже чисто внешне он резко выделялся на общем фоне. Эгеры обыкновенно невысокого роста и либо толстяки, либо худые. Артур же был по меньшей мере на голову выше их всех. Волосы у всех неприметные, темные, а у него – огненно-рыжие. И по взглядам он тоже не вписывался ни в какие рамки: коммунист, а в то же время фанатично консервативный иудей. Своими религиозными представлениями и предписаниями он изрядно бесил свою сестру Грету, с которой порой жил под одной крышей.

Артур торговал шуточными товарами. Некоторое время держал магазинчик на Мюнцштрассе, позднее – ларек на рынке, но его предприятия регулярно терпели крах.

По праздникам он вечно трепал родичам нервы: когда после богослужения все давным-давно были на Розенталерштрассе и ждали праздничного ужина, он неизменно являлся последним. Одна из тогдашних семейных поговорок гласила: “Ну вот, опять Артур запирает шул[6]“. Он всегда встречал возле синагоги знакомых и часами с ними разговаривал.

Но в седер, рассказывая об исходе евреев из Египта, он преисполнялся такой глубокой серьезности, будто сам присутствовал при этом. И всякий раз, когда после трапезы продолжали ритуал, он чуть бледнел и с достоверным испугом провозглашал: “Нельзя продолжать седер, в дом проникли воры, украли афикоман”. Имелся в виду особый кусок мацы, который мы, дети, припрятывали. Когда мы его “находили”, нам в награду по обычаю давали сласти.

Задолго до того, как я пошла в школу, Артур решил научить меня еврейскому алфавиту. Так требовал старинный еврейский обычай. Мой отец рассказывал, как маленьким ребенком сидел на коленях у своего деда и тот говорил ему: “Мальчик мой, тебе уже три годика. И сперва ты выучишь наш священный алфавит, а уж потом немецкие буквы”.

Открытка Артура Эгера, участника Первой мировой войны, 1915 г., на фото он слева. Текст: “Как замечательно жилось бы, будь в кармане миллион, а война бы кончилась, но в остальном мы здоровы. Множество приветов, Артур”.

Способ, каким Артур начал обучение, надо сказать, довел мою маму до белого каления. Первая буква, которую он мне изобразил, была “хэ”. И он сказал: “Видишь, дитя мое, это хэй. Повтори: хэй”.

Я, конечно же, гордо объявила родителям: “Смотрите, это хэй”.

“Откуда ты взяла эту чушь?” – тотчас спросили у меня. Ведь “хэй” вместо “хэ” – произношение устаревшее и грубое, мне так говорить ни под каким видом нельзя.

С тетушкой Гретой Артур постоянно ссорился. Например, оттого, что любил класть в чай много сахару. Тетушка считала это расточительством. В ответ на ее протесты Артур, бросая в чай все новые кусочки сахару, цитировал идиотский рекламный слоган: “Экономить сахар вредно! Организму он полезный!” Он декламировал эти вирши то запинаясь, как маленький ребенок, то как скверный комедиант. А строгая и суровая тетушка Грета твердила: “Довольно! Довольно!” – пока в конце концов ее саму не одолевал смех. К тому времени в чашке Артура исчезало больше десяти кусков сахару.

Когда мне было лет десять, я однажды наблюдала, как он через день-два после Песаха сидел за столом, клал на кусочек хлеба мацу и с глупым смешком повторял: “Хамец и маца”[7] – квасное и пресное. После восьми дней Песаха ни один здравомыслящий человек мацу не ел, а он таким манером развлекался. Вот тогда я поняла, что Артур – актер. Только с ним никогда не поймешь, где кончается шутка и начинается серьезность.

В квартире на Розенталер-штрассе разыгрывались также иные семейные сцены, о которых рассказывали, только прикрыв рот рукой. Одна из таких историй повествовала о моей тетушке Элле, и случилось это, когда я была еще маленькая.

На рубеже веков Эллу на несколько месяцев отправили в Болдераю под Ригой, где находилось одно из поместий семейства Волковыских. В ту пору она была, надо полагать, хорошенькой веселой барышней на выданье. В Риге она познакомилась с Максом Клячко, и уже вскоре они поженились. Что он невыносимый психопат, нытик, который превратит ее жизнь в ад, она заметила лишь позднее.

Как-то раз Элла и Макс Клячко с дочкой Эдит приехали из Риги погостить в Берлин. Элла наслаждалась знакомой обстановкой детства на Розенталер-штрассе, а ее муж в одиночку пошел осматривать город. В тот вечер – это было в 1926 году – он долго не возвращался. Все уже начали тревожиться, и тут в дверь позвонили. На пороге стоял полицейский, который, как положено, выразил соболезнования: “На меня возложена печальная обязанность сообщить вам, что ваш супруг погиб, переходя мостовую возле церкви Поминовения императора Вильгельма”.

Тут Элла, как говорят, испустила радостный крик, обняла полицейского и пустилась с ним в такой безумный пляс, что он едва устоял на ногах. Чтобы он помалкивал, пришлось щедро ему заплатить – причем он еще и подчеркнул, что взяток не берет. Дядюшка Артур, вечный банкрот, и тот предложил: “Еще добавить? Сумма-то вполне недурственная”.

Несколько дней спустя Элла Клячко уже стала образцовой безутешной вдовой, не только внешне, но и внутренне. Фактически она оказалась в плачевной ситуации: от мужа к ней перешел магазин пишущих машинок в Риге, погрязший в долгах. В итоге у Эллы осталось только несколько пишущих машинок, и она открыла у себя на квартире машинописное и переводческое бюро.

Мама часто рассказывала мне про деликатесы, какие пробовала, когда тоже несколько месяцев гостила в болдерайском поместье. Иногда мы ездили в Шарлоттенбург, в русский гастрономический магазин. Для меня покупка таких вкусностей всегда была праздником. Самый лучший чай продавали в банках с позолотой и странными надписями. “Почему тут R смотрит в другую сторону?” – спросила я. Мама объяснила: “Это русская буква Я”. Так я познакомилась с русским алфавитом.

Например, мы покупали клюкву в сахаре – с этими ягодами, покрытыми толстым слоем сахарной пудры, пили чай. Или кильки – шпроты в масле – и жареный горох, слегка подкопченный, очень нежный. Не знаю, вправду ли все было так вкусно или меня восхищала необычность. Мама рассказывала, что в детстве уже в передней чуяла, когда приезжали гости из России. Запах юфти от тяжелых кожаных пальто разносился чуть не по всей лестнице, вдобавок особенные, крепкие французские духи. Для нее эти запахи обещали деликатесы. Рижские родственники и нам привозили особые лакомства, например калькун – фаршированную индейку. Мама была в восторге, потому что это напоминало ей детство, да и мне лакомства казались очень вкусными.

Вскоре после моего шестилетия я поступила в начальную школу на Генрих-Роллер-штрассе. 1928 год, время ужасной безработицы. В этом школьном округе проживало очень много бедноты. Тем не менее родители не хотели отдавать меня в элитарную частную школу. Мне надлежало познакомиться с социальным окружением и его языком – берлинским диалектом – и найти там свое место. Впрочем, одновременно им хотелось ограничить контакт с этим окружением.

Первый день в школе. В апреле 1928 г. Марии Ялович исполнилось шесть лет.

В школу меня много лет каждое утро отводил отец. Ежеутренняя прогулка вдвоем и разговоры весьма укрепили наши тесные узы. После уроков меня забирала Левин, моя бонна. Дома меня тотчас раздевали донага и мыли с головы до ног. Одежду либо бросали в стирку, либо вывешивали проветривать, а меня полностью переодевали. Ведь я приносила с собой якобы типичный затхлый запах народной школы.

Третий класс я перескочила. Родителей еще до 1933-го снедало неотвязное чувство внутренней тревоги: мне надо поскорее окончить школу. Как некогда мама и мои тетушки, из начальной школы я перешла в Софийский лицей. Проведенные там три года не слишком на мне отразились. Больше всего на меня подействовал арест нашей учительницы арифметики, госпожи Дрегер[8]. Случилось это, по-видимому, в 1933-м: со своего места я видела, что ей не дали войти к нам в класс. Двое мужчин в штатском стояли у двери. Я заметила, как она побледнела. А немного погодя услышала щелчок наручников. Разумеется, дома я рассказала о происшествии. “Постарайся незаметно расспросить, кто еще это видел”, – сказал папа. Я так и сделала; в результате выяснилось, что, кроме меня, никто из учениц на эту сцену будто бы не обратил внимания.

2

Моя мама прожила всего пятьдесят три года. 30 июня 1938 года она умерла от рака, который долго ее мучил[9]. Знакомым неевреям мы нарочно разослали траурные карточки с опозданием, чтобы избавить их от непростого решения, идти на еврейские похороны или нет.

Положение у нас было хуже некуда. Папа почти ничего не зарабатывал и набрал уйму долгов. Заниматься нотариальной практикой ему воспрещалось еще с 1933-го. До сентября 1938-го действовало разрешение на адвокатскую деятельность, в силу особого распоряжения касательно “евреев-фронтовиков”, сражавшихся на Первой мировой войне. Потом и это отменили. У нас осталась лишь маленькая рента и то, что я могла заработать репетиторством.

Тетушке Грете давным-давно пришлось съехать с Розенталерштрассе, теперь они с Артуром жили в маленькой квартирке в том же доме, что и мы. Она держала машинописное бюро и кое-как кормила тем себя и брата.

Артур умер тем же летом, всего через два месяца после мамы. Умер в буквальном смысле с голоду. Он тогда соблюдал правила еды строже, чем ортодоксальные раввины, и, в частности, вообще не ел мяса с тех пор, как в 1933-м запретили кошерный забой. Однажды в моем присутствии Грета все же подала мясное блюдо. Сверкая глазами, Артур спросил: “Откуда такая роскошь?” – “Ну, ты же знаешь, это новокошерное”, – объяснила Грета. Он отодвинул тарелку и сказал: “Новокошерное – это старотрефное!”[10]

Из-за язвы желудка он в последние месяцы перед смертью несколько раз попадал в больницу. “Подлинная его болезнь незначительна, – говорили Грете врачи, – ему так плохо, оттого что он вообще отказывается принимать пищу”. И это была уже не игра, не шутка, а его ответ на политическую ситуацию: он сам решил принести себя в жертву[11].

Большая квартира на Пренцлауэр-штрассе, 19а стала нам не по карману. Требовалось другое пристанище, и мы нашли его через верного человека, бывшего клиента отца и противника нацистов. Этот господин Вайхерт – крайне близорукий, почти слепой, и крайне тугоухий, почти глухой – тем не менее как сумасшедший гонял на доставочном фургончике по всему городу. Однажды он пришел к нам и объявил: “Я нашел то, что вам надо”.

Вообще-то он все понял совершенно неправильно и решил, что мы хотим купить домик, а в нашем положении это выглядело более чем нелепо. Ведь в конце лета 1938 года нам пришлось не только отказаться от квартиры, но и продать участок с летним домиком в Каульсдорфе (Вульхайде), купленный родителями семь лет назад. Новыми владельцами стали Ханхен и Эмиль Кох, знакомые родителей, уроженцы Каульсдорфа; оба они как арендаторы уже проживали в нашем деревянном домике.

Правда, господин Вайхерт превратно понял и людей, к которым нас направил: они продавали не домик, а швейные машинки. Супругам Вальдман, евреям, пришлось закрыть свою маленькую пошивочную мастерскую на Пренцлауэр-штрассе, 47. Поэтому у них пустовала большая комната, туда-то мы и переехали.

Вскоре после смерти мамы Маргарета Вальдман стала последней большой любовью моего отца. Она была много моложе его, имела маленького сына, и отцовское обожание казалось ей огромной честью. Ей льстило, когда он посвящал ей стихи и – хотя у нас не было ни пфеннига – баловал ее деликатесами. Я негодовала. В свои шестнадцать лет я видела, что она им играет. Не требовалось ни зрелости, ни ума, чтобы это понять.

Одновременно шли разговоры, что отцу надо заключить фиктивный брак со школьной директрисой, доктором Ширацки, и вместе с ней выехать в Палестину. Предложение исходило от Палестинского ведомства[12]. “Женись на ней! – думала я. – Я больше не желаю иметь с тобой ничего общего!”

Помимо системы квот, отцу обещали так называемый ветеранский сертификат для Палестины, разрешение на иммиграцию для заслуженных борцов сионистского движения. Этот сертификат, вероятно, распространялся бы и на меня, и мы оба смогли бы уехать из Германии. Но каким-то сомнительным образом его передали другому человеку, и дело кончилось ничем.

Вальдманы тоже стремились уехать. Единственной возможностью для них был Шанхай. Бесконечно долгий путь туда они рассчитывали одолеть по Транссибирской железной дороге. Моему отцу госпожа Вальдман старалась внушить, что в последнюю минуту спрыгнет с поезда. “Муж с маленьким Мартином уедут, и тогда я буду целиком принадлежать тебе”, – сулила ему она. “Не верь этой чепухе!” – твердила я. Мы страшно поссорились, он чуть не ударил меня. Я была еще слишком неопытна и не понимала, что этот сумасбродный, мальчишеский роман – последняя вспышка перед смертью.

Ситуация обострялась. “Надо действовать, иначе нас выставят на улицу”, – решила я. Другими словами, придется мне плясать под дудку мужа этой женщины. В сексуальном плане у меня уже был кой-какой опыт, и я подумала: “Ладно. Переживем”.

Да и случилось это всего два раза. Мы с господином Вальдманом пошли в некогда весьма добропорядочный еврейский отель “Король Португалии”. И кого же я встретила на лестнице? Свою учительницу гимнастики. Мы улыбнулись друг дружке. Она ведь тоже была там с мужчиной. А я была еще школьницей.

Осенью 1938 года из Германии выдворили всех евреев с польскими паспортами. В том числе нескольких мальчиков из моего класса во вновь созданной еврейской полной средней школе на Вильснаккер-штрассе. В большинстве эти ребята были настоящими берлинцами, родились здесь или попали сюда младенцами. А теперь им вдруг пришлось уезжать. Наш класс реагировал на расставание чрезвычайно дисциплинированно: мы помолчали, а потом урок продолжился. По поводу случившегося сказать было нечего.

Места этих ребят пустовали недолго. Ведь немногим позже из нееврейских школ исключили всех учащихся-евреев, и теперь они теснились в наших классах, где ставили все больше дополнительных стульев. Некоторым приходилось писать на коленках.

Нас курировал школьный советник профессор Хюбенер, неофилолог, который много лет крутил роман с нашей классной руководительницей, еврейкой по фамилии Филипсон. Особой храбростью он не отличался. Ему явно не доставляло удовольствия отвечать за еврейскую школу. Когда он захворал, вместо него на выпускные экзамены прислали директора другой гимназии. Услышав об этом, наш одноклассник Райнхард Познански испуганно воскликнул: “Боже мой, этот Шрёдер – сущий штандартенфюрер СС!”

Мы все безумно боялись этого человека. Когда он явился, встретили его все экзаменуемые вкупе с педсоветом. В резчайшем армейском тоне Шрёдер рявкнул: “Познански! Шаг вперед!” Тот побледнел как мел, но школьный советник протянул руку и сказал: “Приветствую вас как моего бывшего ученика!” Словом, все разрешилось благополучно.

Факультативным предметом у меня был немецкий язык, и на устном экзамене я получила для прочтения вслух средневерхненемецкий текст. Я прочитала, и школьный советник Шрёдер сказал: “Поистине превосходно. Вы так молодо выглядите, но явились сюда прямо из Средневековья”. Позднее учителя рассказывали, что, подводя итоги экзаменов, Шрёдер потребовал поднять все оценки на один балл. Дескать, если сравнить наши успехи с успехами в нееврейских школах, это более чем уместно. В остальном же время было тяжелое. Семьи большинства одноклассников отчаянно стремились выехать в Палестину. О веселой абитуриентской жизни мы уже не помышляли.

Ну вот, аттестат я получила, и по такому случаю отец все-таки надумал устроить у Греты праздничный ужин. Ведь у нас самих уже не было настоящего дома. Супругов Вальдман он тоже собирался пригласить. “Раз у него хватает наглости так скоро после смерти моей любимой сестры привести в дом эту шлюшку, я палец о палец не ударю!” – объявила тетушка. Я была в отчаянии. В домашнем хозяйстве я совершенно ничего не смыслила, а тут изволь готовить ужин для десятка людей. Денег, понятно, тоже не было.

В результате все вышло так, как я и предсказывала. Отец проводил Вальдманов на вокзал, поезд тронулся, а она не спрыгнула. В этот миг отцовские иллюзии наконец-то развеялись. Он был полностью сломлен и отныне вызывал у меня лишь огромную жалость.

Из квартиры Вальдманов мы съехали, сняли две комнатушки у некоего семейства Гольдберг на Ландсбергер-штрассе, 32. Относились они к нам хорошо, но по натуре были закоренелыми мещанами, вдобавок до крайности любопытными, а такое долго выдержать невозможно. Госпожа Гольдберг вечно шаркала следом за мной, буквально наступая на пятки. Линолеум на кухне она всегда надраивала до блеска и без конца причитала: “Только не пролейте ни капли воды!” Мы быстро перестали пользоваться кухней, экономя таким образом несколько марок. Воду для чая грели в комнате, кипятильником.

В начале 1940 года мы опять переехали, на сей раз в прескверную, кишащую клопами комнату у некой семьи Эрнсталь на Пренцлауэр-штрассе, 9. Отец совершенно пал духом. Снова и снова твердил, что хочет для меня хорошей жизни, но сделать ничего не может. А я снова и снова пыталась внушить ему, что для меня это не имеет значения.

Часть вторая

“Одна в ледяную пустыню”

Принудительные работы на заводе “Сименс”

1

Часами мы стояли в битком набитом длинном и темном коридоре. И просто ждали, ничем другим заняться невозможно. Конечно, мы очень боялись того, что будет. Чувствовали, что эта унизительная ситуация создана умышленно.

Весной 1940-го власти начали в обязательном порядке посылать еврейских женщин и мужчин на работы в военной промышленности. В июле меня тоже вызвали в Центральное ведомство по делам евреев – отделение биржи труда на Фонтанепроменаде, в просторечии на “бульваре терзаний”.

– С ума можно сойти. Я заядлый курильщик, мне надо покурить, иначе я свихнусь, но не знаю, разрешено это или нет, – стонал какой-то мужчина рядом со мной. – Если запрещено, нас всех забьют до смерти.

Молодая и наивная в свои восемнадцать лет, я ответила:

– Чего проще: спросите.

В этот миг кто-то крикнул: “Расступись!” Мы буквально распластались по стенам, чтобы освободить место человеку, который отдал эту команду. Очень приветливо и вежливо я обратилась к нему:

– Ой, можно у вас спросить? Тут одному господину неясно, разрешено ли курить.

Я не знала, что имею дело лично с Альфредом Эшхаусом. Руководитель означенного ведомства был рьяным антисемитом.

– Наглый жидовский сброд! – тотчас завопил он. Еще одна порция брани – и он исчез.

Однако теперь кое-кто из окружающих напустился на меня, угрожая побоями. Толстая еврейка, от которой противно пахло гнилым мхом, вырвала меня у них, прижала к своему пышному бюсту.

– Ну, кто тут вздумал побить еврейского ребенка?! – крикнула она. Я чуть не расплакалась.

Тут к нам решительно протолкалась какая-то дама.

– Сочувствую, что вы попали в такую неприятность, – сказала она. – С вашего позволения, моя фамилия Рёдельсхаймер.

Как я позднее узнала, она была музыковедом. Я, конечно, тоже представилась.

– Так вот, мадемуазель Ялович, вы совершили ошибку. Повели себя нормально, – объяснила она.

И я получила урок на всю дальнейшую жизнь: в ненормальной ситуации нельзя вести себя нормально. Нужно приспосабливаться.

Когда мы приступили к работе на “Сименсе”, нас было около двухсот еврейских девушек и женщин. Наш цех располагался очень близко от входа на станцию “Вернерверк”[13] в районе Шпандау. Поэтому нам, подневольным работницам, не нужно было, как в других местах, где-то собираться, чтобы затем нас толпой вели к рабочим местам. Нам разрешили утром приезжать поодиночке, брать ключи от шкафа, где мы оставляли одежду, и идти к станку. Доска с ключами одновременно служила для контроля, вовремя ли мы явились на работу.

Нас разделили на бригады по шесть человек, каждая под началом наладчика. В большинстве мы работали в просторном цеху, стоя за токарными станками, а некоторые – в соседних помещениях, сидя за столами.

Мою бригаду определили к станкам возле окон. Так мы, по крайней мере, видели, светит ли на улице солнце, идет ли дождь или снег. Но весь день точно прикованные торчали у станка. Никакой возможности хотя бы секунду-другую размять ноги, поскольку суппорт станка приходилось останавливать и двигать бедром. Постоянно возникали новые синяки, тогда как старые желтели и зеленели. Неевреев охрана труда к работе на таких станках без спецодежды не допускала. Что же до нас, подневольных работниц, то эксплуататорская фирма “Сименс” экономила даже на кожаных фартуках.

Очень тяжелый физический труд. Но куда хуже – отупение, вечный повтор одних и тех же приемов, вдобавок ощущение, что поступаешь неправильно, так как работаешь на германскую военную промышленность.

Нашего наладчика звали Макс Шульц, на “Сименсе” он работал уже много лет. Жил этот набожный католик в садовом поселке в Любарсе. А родом был из окрестностей Бромберга. “По-польски город называется Быдгощ”, – пояснял он. Он был из так называемых приодерских поляков, уроженец Верхней Силезии, где говорили на одном из польских диалектов.

Каждую вторую фразу Макс Шульц начинал словами “мой духовник говорит…”. Он не только ходил к исповеди, но и регулярно советовался со священником. “Мой духовник говорит, что все люди – братья и сестры и я должен выказывать вам как можно больше любви. Мой духовник говорит, нацисты самые большие преступники в истории человечества” – с течением времени он произносил подобные фразы все более открыто.

Школу ему, пожалуй, довелось посещать лишь год-другой. Читать Макс Шульц умел, но писал с огромным трудом. И заполнить наши зарплатные ведомости было для него серьезной проблемой, ведь приходилось регулярно заносить в особую графу, сколько винтов изготовила каждая работница. В конце концов он обратился ко мне за помощью. Хотя это, разумеется, строго воспрещалось. Я заворачивала формуляры в бутербродную бумагу, прикрывала ветошью, тайком выносила в туалет, заполняла и опять приносила ему.

Ветошь мы всегда держали при себе. Вытирали ею охлаждающую жидкость, которая текла по заготовкам, а потом обычно совали за пояс рабочего халата. Одновременно под ветошью проносили все, что в цеху было под запретом. Семейные фотографии и частные записочки, завернутые в бутербродную бумагу и целлофан, попадали таким манером и к нашим наладчикам.

Ведь всех этих мужчин мучило любопытство. Они старались заглянуть в наши личные дела и расспрашивали начальника цеха. Почему-то их ужасно интересовало, вправду ли некая Кон или Леви была раньше продавщицей, жила ли в Райниккендорфе или в Вильмерсдорфе и замужем ли. Неменьшим любопытством отличались и многие подневольные работницы: где живет такой вот наладчик, есть ли у него жена и дети? Личные контакты строго воспрещались, а оттого были особенно привлекательны.

Мои товарки говорили об этих мужчинах так, как дети говорят о своем учителе: только и слышалось “наш сказал…” да “наш считает…”. Прямо соревновались, чей наладчик дружелюбнее относится к евреям. В известном смысле общий настрой определяло и то, что среди нас было много очень красивых девушек и женщин. Большинство наладчиков держались с нами дружелюбно и корректно.

Исключение составлял лишь один, по фамилии Праль: мерзкий психопат, ошибка природы, с башенным черепом и жестокой, пустой, вечно ухмыляющейся физиономией. И дело не в его коричневых взглядах, а в полном отсутствии взглядов. Извращенец, садист. Некоторое время он работал на заводе санитаром, однако его – и в арийском отделении тоже – освободили от этой работы, потому что он с наслаждением копался в ранах пострадавших коллег. А накладывая повязку на небольшой порез или ссадину, бинтовал настолько туго, что перекрывал потерпевшему кровообращение.

В бригаде Праля была одна девушка, которая из-за бородавок на лице и нескладного носа походила на ведьму. Он все время над ней издевался и, если ему не нравилась какая-нибудь деталь, награждал девушку тычками, да так, что она ходила сплошь в синяках. Однако, по-видимому, существовало распоряжение начальника цеха, что с еврейками надо обращаться вежливо. Тычки считались формой прикосновения, которое в итоге могло обернуться общением и симпатией. А этого следовало избегать.

Как только начальник цеха пронюхал про тычки, девушку немедля перевели к безобидному наладчику. А в бригаде Праля появилась очень красивая девушка с роскошной грудью. Звали ее Катя, но я называла ее Каштановой Девушкой: у нее были очень красивые карие глаза, а волосы действительно напоминали цветом свежеупавшие каштаны. Кто знает, что бы с нею сталось, если бы она уцелела.

Иногда мне удавалось с напильником в руке на секундочку подойти к ней. Или она подходила ко мне, пока ее станок переналаживали.

– Я до сих пор с любым парнем управлялась. Поглядим, как насчет Праля… – однажды обронила она. И довольно вульгарно рассказала мне, как пробовала завести своего наладчика. Когда он налаживал ее станок, она становилась у него за спиной, осторожно дышала ему в затылок и придвигалась все ближе. Мужику приходилось по-быстрому ретироваться, чтоб штаны не треснули. Макс Шульц покраснел как рак, когда я ему об этом рассказала.

Рут Хирш, Нора Шмилевич и я работали в одной бригаде. Мы быстро сблизились – все три из неполных семей, все три весьма рано пережили тяжелые удары судьбы.

Рыжеватая блондинка с массой веснушек, Рут Хирш была очень хорошенькая, похожа на грациозного олененка. Выполняя работу, при которой рычаги надо тянуть не спеша, она мечтательно смотрела в окно. “Знаешь, я вспоминаю, как здорово было подбирать и грызть яблоки-паданцы”, – однажды сказала она. И сразу же извинилась, заметив, что у меня слюнки потекли. Увы, я не умела владеть своей мимикой.

Родом она была из литовского Мемеля[14]. Поначалу запинаясь и робея, она рассказала нам, что выросла в приемной семье. Вместе с братом-близнецом ее воспитывала супружеская пара, которая держала маленький обувной магазинчик и проживала в собственном домишке с садом. Ее родная мать, Зилла Ростовски, служила кухаркой в состоятельном еврейском доме. Она забеременела от хозяина, заявившегося к ней в комнату. Но оставить детей у себя ей не позволили; близнецов отдали на усыновление бездетной чете Хирш.

Рут была до крайности простодушна, хотя нашей дружбе это ничуть не мешало. Я любила ее наивные, тихие, застенчивые рассказы. Брат ее эмигрировал в Палестину. Сама же она с родителями переехала в Берлин, где они втроем жили в ужасной меблированной комнате. Мать страдала тяжелым сердечным недугом. Вечером, когда возвращалась домой после десяти часов тяжелой фабричной смены, Рут принималась за уборку. Ничего особенного она в этом не видела – так, мол, на роду написано. Допекал ее только отец, нытик и склочник.

В нашей бригаде Рут Хирш работала лучше всех. Ей хватало ума, чтобы разобраться в работе и прекрасно ее выполнять, но, с другой стороны, недоставало ума, чтобы эту работу возненавидеть. Она часто говорила: “Как было бы здорово получать нормальный заработок, а не урезанный еврейский и учиться по-настоящему, сдать экзамен на звание подмастерья, стать токарем”.

Самым лучшим и самым счастливым она считала время, когда четырнадцатилетней девчонкой служила в Берлине в семье еврейских врачей. Она с восторгом рассказывала, как хозяева однажды довольно надолго уехали и оставили квартиру на нее. Рут подробно записывала в тетрадку, что сделала за день, что почистила, что купила, что ела и т. д. Но поскольку работы у нее было маловато, она решила сделать хозяевам сюрприз. Хозяйка как-то заметила, что паркет очень уж потемнел, не мешало бы его отциклевать.

Вот этим-то Рут и занялась: добыла металлической стружки и отскребла паркет. Причем питалась одним черствым хлебом, чтобы сэкономить хозяевам деньги. Когда те вернулись из путешествия, она успела отциклевать весь пол в передних комнатах. И предъявила им свою трогательную тетрадку, куда детским почерком с массой орфографических ошибок записала все, что делала. Она и нам показывала эту тетрадку. В перерывах монотонно, как приготовишка, только-только выучивший буквы, читала вслух: дата, потом: “Позавтракала ломтем хлеба. С девяти до десяти скрибла перкет”. И после обеда “скрибла перкет”, и вечером тоже.

Увидев все это, хозяйка сказала: “Вот вам деньги, идите в магазин, купите литр молока и все, что требуется для шоколадного пудинга с ванильным соусом. А потом съешьте пудинг в одиночку. Вы же совершенно изголодались”.

Эту незатейливую историю я слышала от Рут Хирш по меньшей мере раз десять, и она никогда мне не надоедала. Великое событие, вершина ее жизни – как она приготовила и в одиночку съела целый пудинг с огромным количеством соуса.

Что бы с нею сталось, если бы она уцелела? В ее застенчивой простоте сквозила такая трогательная прелесть, что позднее она на много лет стала моей личной покойницей. Ведь когда говорят о миллионах погибших, под этой цифрой невозможно что-либо себе представить. Цепляешься за одно-единственное лицо. Для меня это было лицо Рут Хирш.

Другую соседку по станку вообще-то звали Анной. Русские родители в детстве ласково называли ее Нюрой. Поскольку же это уменьшительное в Берлине неизвестно, его переделали в Нору. Так она и подписывалась – Нора Шмилевич.

Нора тоже была девушка очень хорошенькая или, лучше сказать, пышная красотка. Глядя на нее, я всегда невольно думала о Рубенсе. Вероятно, со временем она бы стала толстухой. Но не дожила.

На свой лад она была поразительно хороша – черные как смоль волосы, выразительные черные глаза, рот красивого рисунка и на редкость ровные, очень белые зубы. Но она страдала от того, чего у других подневольных работниц я не видела: от голода у нее пухли ноги. Врач-еврей – человек, которому разрешалось именовать себя только еврейским лекарем, – сказал ей: “То, что вам нужно, в аптеке не купишь. Это продается лишь в продуктовых магазинах, притом в мирное время. Я вам помочь не могу”.

Нора выросла в обеспеченной русской семье и была намного образованнее, чем Рут. Мать она потеряла очень рано. Вдовый отец держал экономку-нееврейку, так называемую тетушку. Но и его уже не было в живых.

Нора по-прежнему жила в большой родительской квартире на Урбанштрассе. Ей оставили одну большую комнату, где собрали всю мебель ее родителей. В каждой из остальных комнат поселили по еврейской семье.

Тетушка до сих пор играла важную роль в жизни Норы. Их связывала весьма странная любовь-ненависть: тетушка, по-видимому, особа экзальтированная и истеричная, с одной стороны, называла Нору дочкой, обеспечивала питанием, а с другой – осыпала жуткой бранью.

Она сохранила ключ от квартиры на Урбанштрассе и порой среди ночи заявлялась к Норе в комнату. Когда девушка просыпалась, чувствуя, что кто-то стоит у ее постели, тетушка иной раз осыпала ее поцелуями. “Ты для меня все, – бормотала она тогда. – Ты дитя моего любимого, а стало быть, и мое”. А иногда вместо поцелуев обрушивала на нее жуткую антисемитскую брань. Нора очень страдала от этой женщины.

Однажды Рут Хирш пригласила нас с Норой на день рождения. Отца очень ловко выпроводили на кухню, где мы вежливо с ним поздоровались. Он бормотал и бранился только себе под нос. Толстая больная мамаша Рут сидела рядом и не говорила ни слова.

Рут заранее предупредила, что у них очень тесно. Да уж, сущий кошмар. В крошечной комнатушке с очень высоким потолком штабелями громоздились шкафы. Там и жили эти трое. Лишь в середине помещения был узенький проход.

Кроме нас, в гости пришла так называемая кузина. Достали граммофон с трубой и принялись заводить допотопные шлягеры. Помню одну пластинку, незнакомую, типичную дребедень двадцатых годов: “Пластинки, черная маца, всяк знает вас и всяк имеет, пластинки, модная буза” – и так далее.

Все это запечатлелось в моей памяти как сцена из фильма – трескучий граммофон с противным еврейским шлягером и жуткое день-рожденное кофепитие. Кузина – страшуля, без слез не взглянешь, с толстыми ногами, вдобавок бесстыдница. Танцуя, она задирала юбку. Зрелище карикатурное, а вся обстановка настолько ужасная, что я подумала: “Надо постараться все это запомнить”.

Мы с Норой украдкой переглядывались и снова отводили глаза, а через два часа попрощались. Уже одно то, что Рут вообще испекла картофельный пирог, поистине геройский поступок. Она не хотела говорить, но ненароком проболталась. Папаша ее закатил скандал, потому что остался-де без картошки. Словом, мы вежливо поблагодарили и ушли.

По улице мы с Норой шли молча, держась за руки. Немного погодя посмотрели друг на друга и быстро, почти без слов, решили, что ни словечком не станем осуждать пережитое. Ни словечка не скажем про ужасное окружение, про жутких так называемых родителей, про малосъедобный картофельный пирог, про невозможную музыку и скачущую толстуху кузину.

– Когда-нибудь потом надо бы снять фильм про то, как год от года меняется праздник дня рождения еврейской девушки, – сказала я. – Сперва показать Рут с ее нееврейскими соседками, в собственном доме, с множеством детей в саду. А затем с каждым годом все хуже: сперва на день рождения уже не приходят дети-христиане, а под конец показать семейство Хирш в их временном берлинском жилье.

– Ты что, с ума сошла? Кто станет снимать кино про день рождения Рут? – сказала Нора.

Я объяснила ей, что нынешнее страшное время кончится, все будет по-другому. И мы должны рассказать потомкам, что происходило в эти годы. Она остановилась и ответила:

– Я поняла, и ты права. Сделай такой фильм. Ты единственная из нас всех уцелеешь. Я и Рут – мы не выживем.

2

Очень тяжко было осенью и зимой выходить в потемках из дома, ехать в Шпандау и возвращаться вечером, снова в потемках. Когда я наконец добиралась домой, совершенно без сил после долгого рабочего дня и длинной дороги, там меня ждал одинокий отец: полуголодный, он мысленно весь день оставался со мной.

Часто он обедал в столовой Данцигеров, на Кёнигштрассе. Встречал там кой-кого из знакомых, мог немножко поговорить с другими евреями-вдовцами, находил товарищей по одинокому существованию. Обычно он разговаривал с неким адвокатом из Южной Германии, которого бросила арийка-жена. Раньше этот человек был весьма состоятелен и знаменит.

Данцигеры брали за обед карточку на пять-десять граммов жиров, хотя в супе ни глазка жира даже в лупу не отыщешь. Точно так же обстояло с карточками на пятьдесят или сто граммов мяса. Повсюду в ресторанах тогда обманывали всех и каждого, а тем более евреев, которые могли рассчитывать лишь на такой обед.

Еда у Данцигеров была хуже некуда: так называемый суп – просто подсоленная вода, без ничего. Второе состояло из микроскопического кусочка мяса, мерзкого искусственного соуса и двух картофелин. На десерт – пудинг, тоже на воде с подсластителем.

Хозяйка, Паула Данцигер, страдала тяжелым сердечным заболеванием. Необъятная толстуха с синими губами и прямо-таки слоновьими ногами. Насчет ее дочери моего отца не раз предостерегали: она, мол, сотрудничает с гестапо. Эта Рут, тоже тучная, а вдобавок донельзя прыщавая, за обедом непременно флиртовала со всеми клиентами-мужчинами. И ни один не возражал, каждый говорил ей что-нибудь приятное и смеялся над ее шуточками. Ведь все боялись этой еврейки-шпионки.

Для меня отец каждый день брал домой один из таких омерзительных обедов и вечером разогревал. Я же настолько изголодалась, что ела. Противно, конечно, и не насытишься, но, по крайней мере, хоть что-то.

Часто он еще до моего прихода включал на кухне газ. А услышав в двери ключ, ставил кастрюльку на конфорку, чтобы я незамедлительно получила горячий водянистый суп. Потом мы еще некоторое время сидели вдвоем, и я рассказывала, что произошло днем на работе.

– Что стряслось? К тебе тут целая очередь, – спросила как-то Эдит Рёдельсхаймер, проходя в перерыв мимо моего станка. Три-четыре девушки хотели поговорить со мной.

С музыковедшей я очень скоро вновь столкнулась на “Сименсе”, и мы обе очень обрадовались встрече. За короткое время после того инцидента на Фонтанепроменаде, когда я вела себя так наивно, что ей пришлось спасать меня от катастрофы, в моем развитии произошел огромный рывок, и теперь другие спрашивали совета у меня. Большинство моих товарок выросли в совершенно ином окружении, нежели я. В гимназии довелось учиться очень немногим. “Тут рядом работает еще одна с аттестатом, надо непременно вас познакомить”, – так теперь говорили мне.

Херман Ялович в возрасте 62 лет. Берлин, 1939 г.

Я научилась приспосабливаться к ненормальной ситуации и жить в ней. Правда, в душе снова и снова вскипал бунт, и я безмолвно кричала: “Свободу!” Но, стараясь придать смысл неизмеримой мерзости и однообразию своего существования на “Сименсе”, хотела завести много знакомств и как можно больше узнать о жизни каждой из товарок.

В перерывах я все время расхаживала по цеху, собирала впечатления. Некоторые из-за этого всерьез на меня злились.

– Чего ты мотаешься туда-сюда, как неприкаянная? – спрашивали они. – У нас ведь своя компания, лучше, чем у нас, нигде не бывает.

– Знаю, но мне надо познакомиться со всеми, – отвечала я.

Вот почему я пришла в восторг, когда морозным зимним днем в цеху появился начальник и спросил, есть ли желающие чистить снег. Прочь от суппорта, прочь из цеха на чудесный, свежий, снежный воздух! Кроме меня, вызвались считаные единицы. Подневольные работницы в большинстве были из мещан и полагали, что разгребать снег унизительнее, чем стоять у станка.

К сожалению, расчистка дороги до ворот заняла всего-навсего час, но это было чудесно! Эдит Рёдельсхаймер, конечно, тоже участвовала и, в свою очередь, познакомила меня с остальными. Мы замечательно провели время. Я познакомилась с очень симпатичной детсадовской воспитательницей из соседнего помещения, хорошенькой женщиной, которая недавно вышла замуж и имела двух маленьких детей.

– Почему же вас, молодую мать, упекли на работы? – спросила я у нее.

Она рассказала, что вместо нее от работ освободили ее мать и та смотрит за детьми. И обе довольны: она сама рада побыть среди людей, тогда как детский галдеж действует ей на нервы. А мать нипочем бы не выдержала здесь, в цеху.

И еще одна женщина очень меня заинтересовала – Бетти Ризенфельд, дама уже за сорок, с тогдашней моей точки зрения старуха. Я мельком видела ее на золотой свадьбе, устроенной почтенным еврейским семейством Вольф. Крохотная, но вполне хорошо сложенная женщина с совершенно белыми волосами, челкой и вздернутым носиком, незамужняя еврейкабуржуазка.

На “Сименсе” она работала браковщицей. В широком главном проходе цеха стоял стол, а на нем скамейка, где и восседала Ризенфельд. Рядом с ней – лоток с готовыми винтами, размеры которых она проверяла на соответствие норме. Те, что не укладывались в предписанный допуск, шли в брак.

Эта Ризенфельд – она закончила женский лицей, имела диплом канцеляристки и жила с матерью – как бы царила над нами и явно наслаждалась своим превосходством. Когда кто-нибудь подходил к ней, эта крохотуля сверху вниз командовала: “Давайте-ка сюда. Посмотрим, все ли в порядке”. В конце каждого рабочего дня она стояла у дверей и каждой, что проходила мимо, весело кричала: “Завтра с утречка да бодрячком!”

Когда Макс Шульц, наш наладчик, наклонялся к станку Рут, все видели: эти двое не просто похожи, а почти что одинаковые: та же форма носа, тот же цвет волос и цвет лица. Прямо-таки жутковато смотреть. Максу Шульцу было не меньше сорока, а Рут еще и двадцати не сравнялось, но даже народ из других бригад говорил: “Ваш наладчик и эта девушка будто однояйцевые близнецы. В жизни не видала такого сходства”. Я обыкновенно иронически замечала: “Вероятно, все дело в расовом различии”.

Этому диковинному феномену сопутствовало кое-что весьма личное: Рут была большой любовью Шульца. Не мелкой влюбленностью, нет, большой любовью. А Шульц был первой и, поскольку жить ей оставалось недолго, единственной любовью Рут.

Для человека вроде Шульца здесь заключался глубокий конфликт. Из его крайне застенчивых рассказов я знала, что он женат и жену свою считает особой отвратительной, злобной и привередливой. Потому-то он и ходил каждую неделю к священнику. А нам рассказывал: “Мой духовник говорит, любовь – это благо! Я должен любить вас всех”. Я догадывалась, о чем речь на самом деле.

Был у нас и второй такой же феномен, но о нем я говорила с Эдит Рёдельсхаймер всего лишь раз. Однажды, когда мы обсуждали сходство Макса Шульца и Рут Хирш, она сказала: “Вообще-то природа позволила себе дважды сыграть здесь в такую игру, и от тех, кто поумнее, это не укрылось”.

Я знала, кого она имеет в виду: эсэсовца Шёнфельда и меня. Начальник нашего цеха сидел за стеклянной перегородкой. Хотел точно знать, как задействовать людей, чтобы производство функционировало без сучка и задоринки. У него были такие же серо-зеленые глаза, такой же формы нос и рот, такие же зубы, как у меня. Мы выглядели словно близнецы.

Я смотрела на него, и мне чудилось, я гляжу в зеркало. Ужас. Мы оба заметили сходство и знали, что оба знаем об этом. Но смысл того, что себе здесь позволила природа, оставался непонятен.

Однажды в воскресенье мы с папой оказались на станции “Александерплац”. И на лестнице встретили Шёнфельда с пятью-шестью другими эсэсовцами в мундирах. Поздороваться нельзя, но, проходя мимо, я посмотрела ему прямо в лицо. Он буквально сник, пристыженно опустил глаза и покраснел.

Платили нам сущие гроши, но работали мы аккордно. В цех нет-нет заходил калькулятор и, стараясь не бросаться в глаза, хронометрировал рабочее время. Правда, мы всегда были начеку. Во всех цехах и участках “Сименса” существовала система оповещения о калькуляторах, чтобы из-за чересчур ретивых работниц нам не урезали и без того низкие расценки. Заботились мы и о справедливом распределении заданий, чтобы каждая получила основную зарплату.

Для многих это имело очень большое значение, для меня нет. Я не умела ни радоваться так называемому жирному куску, то бишь выгодной работе, на которой хорошо зашибали, ни по-настоящему злиться на задания, с которыми даже до аккордной оплаты не дотянешь. Все это меня совершенно не трогало.

Я несколько воспряла духом, когда узнала, что на “Сименсе” есть саботажная группа. Те из моей бригады, кому хватало ума и характера, мало-помалу вовлекались в эту группу, и отупляющая работа становилась куда более сносной. Втихую саботажничать означало подходить к самому пределу дозволенного. Стало быть, требовались точное знание допусков на продукцию и совместные действия рабочих из самых разных участков и цехов. Собственно, самое главное было – наладить сотрудничество.

Пример. Допуск на гайку составлял долю миллиметра. Внутренняя резьба должна была иметь вполне определенный шаг, не больше х и не меньше у. В таких пределах – а это требовало чрезвычайной точности, – нарезая внутреннюю резьбу, делали ее шаг как можно ýже. А деталь, на которую навинчивали гайку, изготовляли на другом участке завода и делали шаг резьбы как можно шире. В результате соединить их оказывалось невозможно. Сами по себе все детали проходили контроль без нареканий, поскольку их размеры укладывались в пределы допусков. Но при сборке свинтить их друг с другом не удавалось, и все уходило в брак. Лучшей саботажницей из всех нас была Рут Хирш, она работала как прецизионная машина, с точностью до крошечной доли миллиметра.

Саботажная группа функционировала превосходно, ее так и не раскрыли. В ней участвовал не только Макс Шульц, но и еще один наладчик, Херман, человек решительный и умный, до 1933-го он состоял в социал-демократической партии и посещал народный университет, а после войны собирался получить аттестат зрелости и продолжить учебу. Херман был радикальным противником нацизма и всегда главенствовал в идеологических дискуссиях. Именно он защитил нас от садиста Праля, когда того назначили санитаром нашего участка. “Ради бога! Это же телесное соприкосновение арийцев с еврейками, – заявил Херман и спросил: – Разве господин Праль не осквернит расу, перевязав палец такой женщине?”

Чтобы довести все это до сведения начальника цеха Шёнфельда, использовали некоего господина Шёна, весьма курьезную фигуру среди наладчиков. Лет пятидесяти с небольшим, до крайности глупый и тщеславный, он вдобавок считал себя красавцем. И постоянно спрашивал молоденьких девушек в бригаде: “Разве я не симпатичный мужчина?” Каждые пять минут доставал из кармана зеркальце, разглядывал лысину с седым венчиком волос, а потом изрекал: “Волосы у меня по-прежнему красивые, хоть их и немного”. Все над ним смеялись, и евреи, и неевреи. Этот дурень верил, что, вступив в НСДАП, получит уйму привилегий, денег и прочего добра и тогда ему уже не придется вкалывать за гроши. Однако ж мечты его не сбылись.

Шульц и Херман взяли его в оборот, осторожно вовлекали в дискуссии и мало-помалу добились успеха: Шён стал противником нацистов. Его даже удостоили участия в саботажной группе. “Да! – решительно заявил он. – Теперь я понимаю: нацисты – преступники. Мои родители и деды всегда были порядочными людьми. И я не желаю быть членом преступной организации!” Тут ему, правда, объяснили, что так не годится, он должен остаться в партии, чтобы иметь доступ к внутренней информации заводской нацистской ячейки, ну и в определенных пределах влиять на эту ячейку. Шульцу и Херману приходилось, конечно, принимать в расчет его глупость. Оба превосходно умели польстить его тщеславию.

Душу они отводили на расово-политической учебе: там Шён провоцировал всех идиотскими вопросами, нацеленными на нелепость и противоречия этой псевдонаучной доктрины. Сам он, понятно, интеллектуально не тянул, но вопросы придумывал Херман, точно формулировал, записывал на бумаге и велел Шёну вызубрить их наизусть.

По нормальным законам охраны труда на очень больших станках разрешалось работать только мужчинам. Однако у “Сименса” на них трудились особенно рослые еврейки. Мы называли их “великанши”. Детали, которые они изготовляли, были так велики, что для нарезки внутренней резьбы им приходилось использовать тяжелый специнструмент – ручной клупп. Через некоторое время запястья у станочниц болели так, что они едва терпели.

Наладчика этой бригады все называли Штаковски, хотя на самом деле его звали Шчовски или вроде того, какая-то труднопроизносимая польская фамилия. Штаковски был нацист и носил на рабочем халате партийный значок. Впрочем, держался он корректно, не хамил, но в приватные разговоры с работницами никогда не вступал. Вполне дружелюбно объяснял, что им надо делать, без шутки, без улыбки, без единого слова, не относящегося к делу.

Ситуация изменилась, когда Штаковского послали на курсы мастеров, где требовалось очень много теории. К удивлению работниц его бригады, он знал, что одна из них изучала математику. И весьма несмело обратился к ней: “Вы ведь математик, а у меня с этим делом проблемы”. Потом он стал задавать ей вопросы (через ветошную почту), а она в туалете записывала ответы. Лед был сломан. В благодарность он даже приносил ей бутерброды, огромную ценность. Ей казалось, она спит, не может это быть реальностью, ведь, как и мы все, сильно недоедала.

Мало-помалу Штаковски завязал личный контакт со всей бригадой, а его самого Шульц, Шён и Херман приняли в свою картежную компанию. Все они регулярно встречались в арийской уборной и за игрой в скат старались на него повлиять. Постепенно фанатичный нацист превратился в безобидного попутчика, а это уже немало.

Часто наши наладчики исчезали в уборной на долгие часы. Даже Праля иной раз звали перекинуться в картишки, не хотели держать этого мерзавца в изоляции. И мы, конечно, их прикрывали: если случалась поломка и станок нуждался в переналадке, если нужно было точить сталь или перейти на другую ее марку, мы тихонько звали на помощь другого наладчика. Ведь прекрасно знали, кто с кем дружит и к кому можно обратиться.

С этими мужчинами, постоянно работавшими на “Сименсе”, у нас сложились настолько хорошие отношения, что я часто спрашивала себя: “Как же дошло до таких ужасных гонений на евреев? Здесь же совсем нет антисемитов, все люди вполне симпатичные”.

Но так было, понятно, не везде. Во-первых, Берлин – это не провинция. Во-вторых, я контактировала лишь с определенной частью общества. А в-третьих, я поняла: тот же немецкий обыватель, что смертельно ненавидел богатого еврея из переднего дома, возможно когда-то обманувшего его при продаже земельного участка, и всей душой желал, чтобы этот человек сгинул, ведь тогда он заберет ковер из его гостиной, – тот же немецкий обыватель не имел совершенно ничего против голодающих молодых девушек, которые, как и он сам, прилежно трудились.

Нам, подневольным работницам, местом встреч тоже служила уборная. Ведь это помещение, отведенное для евреек, мужчинам-арийцам посещать воспрещалось. Часто там устраивали маленькие спектакли: одна женщина, которая вообще-то хотела стать опереточной певицей, исполняла перед нами комические танцы, а мы пели какой-нибудь модный шлягер и хлопали в ладоши. А Эльза Готтшальк, одна из немногих с высшим образованием, читала лекции по испанской литературе, в общем-то специально для меня.

В цеху она держалась особняком, поскольку единственная из принципа обращалась ко всем на “вы”. “Нельзя опускаться до уровня наших врагов, – говорила она, – мы же на самом деле не заводские работницы”. За эту сухость ее считали смешной, и я тоже над ней посмеивалась. Но в глубине души признавала правоту этой сорокадвухлетней женщины из бригады великанш и хотела завязать с нею контакт.

Она быстро ответила на мои попытки пылкой дружбой. Часто обнимала меня за плечи и приказывала: “Вы завтракаете у меня!” Кое с кем из товарок она мне общаться не советовала: “Это не для вас!”

К сожалению, она была еще и безумно ревнива. Например, на дух не терпела Эдит Рёдельсхаймер, поскольку заметила, что я уважаю эту женщину и восхищаюсь ею. У Рёдельсхаймер был крохотный носишко и длинная верхняя губа. Когда она говорила, так и бросались в глаза огромные зубы. Кожа сплошь поросла густым светлым пушком, а вдобавок она носила весьма внушительные темные роговые очки, из-за близорукости. “Предупреждаю вас, Ялович. Эта Рёдельсхаймер – ведьма! – говорила моя новая подруга. – Свидетельством тому ее крохотный нос”.

Эльза Готтшальк была арийкой иудаистского вероисповедания. По большой любви ее отец очень недолго состоял в браке с еврейкой, которая рано умерла. Собравшись жениться вторично, он потребовал от будущей супруги, чтобы она приняла иудаизм. В этом браке родились несколько дочерей, все они воспитывались в иудейской вере, но затем их пути разошлись: одна вышла за еврея и уехала в Америку; вторая, замужем за важным офицером, отвернулась от иудаизма. Эльза Готтшальк осталась незамужней. До 1933 года она собиралась выйти из иудаистской общины, поскольку стала атеисткой. Но когда к власти пришли нацисты, решительно заявила о своей приверженности к иудаизму и из солидарности опять начала регулярно ходить в синагогу.

Однажды я побывала у нее в гостях. Она жила в Вильмерсдорфе, в большом, солидном многоквартирном доме с решетчатой шахтой лифта. Войдя в подъезд, я учуяла весьма характерный запах, который ни с чем не спутаешь, – смесь аромата хорошего кофе и восковой мастики. “Значит, – подумала я тогда, – есть еще люди, которые варят натуральный кофе и пользуются высококачественной мастикой”.

Эльза Готтшальк жила вдвоем с отцом, что роднило меня с ней. Мысленно я представляла себе этого высокообразованного человека, о котором она много рассказывала, крупным мужчиной с седой гривой волос. А оказалось, он маленький и лысый. У Эльзы была привычка то и дело класть руку ему на голову. “Перестань!” – твердил он.

Когда мы пили суррогатный кофе, она сказала:

– Итак, папа, – с ударением на втором слоге: папá, – вот увидишь, твои ожидания не будут обмануты. Мадемуазель Ялович блестяще копирует этого простака, ну, наладчика из-под Бромберга, я смеялась до слез. В нынешние времена редко выпадает случай посмеяться, но теперь и ты можешь увидеть сей маленький спектакль. Мадемуазель Ялович, не откажите в любезности!

Я польщенно засмеялась и встала. А потом вдруг по наитию сказала:

– Нет. Не хочу. Не хочу высмеивать простого, добродушного противника нацистов. – Я ведь точно знала, чего от меня ждали: как Макс Шульц в деревянных башмаках, танцуя польку, спешит по цеху и распевает “Дай мне распробовать алые губки, не отпускай в одиночку домой”.

Тут маленький лысый мужчина с одухотворенным лицом тоже встал.

– Эльза, – сказал он, – ты не обманула моих ожиданий. Поздравляю. Ты приобрела весьма стоящую подругу. Позвольте, барышня, и мне выразить ту же симпатию, какую питает к вам моя дочь. – В заключение своей краткой речи он объявил: – Сейчас я покажу вам самое святое.

В конце коридора он отворил дверь в маленькую комнату, где по стенам стояли высоченные, очень пыльные книжные шкафы. Повсюду паутина. Зачарованная атмосфера. Господин Готтшальк явно не пожалел ни расходов, ни усилий, чтобы собрать в этой комнате буквально все издания “Фауста” и литературу о “Фаусте”, какие сумел добыть. Он был большой поклонник Гёте, а в свободное время – исследователь “Фауста”.

Суррогатный кофе остывал на столе. И пока мы стояли в этой странной пыльной комнате среди паучьих тенет, он снимал с полок то одну, то другую книгу и рассказывал о ней. Я слушала как завороженная.

В конце концов настала пора идти домой. Мы уже стояли в передней, когда он сказал:

– Хочу показать вам еще кое-что очень ценное. – Он достал китайский перевод “Фауста” и пояснил: – Вот это для меня огромное утешение. Германия предала немецкую культуру, но в Китае “Фауст” будет жить дальше.

3

Визит к Норе Шмилевич вообще-то был лишним: ее комната на Урбанштрассе выглядела в точности так, как она описывала. Мы договорились, что я зайду в субботу, во второй половине дня. Я заранее купила ей маленький букетик, а потом забыла его дома.

Вспомнила только почти у станции. Помчалась назад, отперла дверь и еще в передней крикнула:

– Я забыла цветы!

Знала, что, как всегда по субботам, у нас гостья – Ханхен Кох.

“Пожалуйста, не уходи”, – упрашивал отец еще до моего ухода.

“Я тут каждую субботу торчу, когда она заявляется, причем часами!” – отрезала я. Эти визиты были адским мучением.

Мои родители много лет знали Эмиля и Ханхен Кох, которые жили в некогда нашем летнем домике в Каульсдорфе. Он служил в пожарной части, она работала в прачечной – простые люди, но противники нацистов и всегда на нашей стороне.

После смерти мамы Ханхен Кох заходила к нам каждую субботу. Целый день сидела в нашей тесной комнате, якобы из готовности помочь и любви к ближнему. На самом же деле нам приходилось ее развлекать. И нередко мы заранее планировали настоящую программу – кто, когда и что будет рассказывать. “Эта тема может занять полчаса, и другой сможет передохнуть”, – прикидывали мы. Ни для кого в нашем окружении, в том числе и для мужа Ханхен, не было секретом, что она интересовалась в первую очередь моим отцом.

Сейчас, вернувшись в квартиру, я обнаружила, что дверь в нашу комнату заперта на задвижку.

– Открой, я забыла цветы! – крикнула я.

Дверь открылась, и обнаженная рука отца протянула в щелку цветы.

– Без этого было никак нельзя? – резко спросил он.

Когда я вечером вернулась, он все еще злился:

– Ты бросаешь меня на произвол этой особы? Стоит ли подвергать меня такой опасности, когда нет ни малейшей симпатии, только отвращение?

Это была единственная вспышка негодования по означенному поводу, какую мне довелось пережить.

Спустя несколько месяцев, 18 марта 1941 года, отец умер. Наверно, он это предчувствовал. Над дневниковыми заметками, которые он до самой кончины вел в тетрадке за пять пфеннигов, за несколько дней до смерти стоял заголовок: “Словно в открытом море”. Вероятно, он испытывал ощущения как при морской болезни. “Я прилег на минутку, потому что очень закружилась голова, – записал он, – а потом все прошло”. Но ему было ясно: речь шла о жизни и смерти.

Он умер, когда меня дома не было. Впервые с начала принудительных работ мне дали бюллетень, причем в результате встречи с еврейкой-врачом Хеленой Гутхерц. Едва мы на станции “Александерплац” обменялись несколькими словами, как она сказала: “Вы кашляете! Я выпишу вам больничный. Каждому из нас нужно денек-другой отдохнуть”. Я охотно согласилась. Правда, она не сказала, что ей самой необходим мой больничный, поскольку она почти ничего не зарабатывала.

Свадебная фотография Эмиля и Йоханны Кох, 1929 г.

Восемнадцатого марта 1941 года меня с утра пораньше вызвали к сименсовскому страховому врачу. Госпожа Кох предупредила, что зайдет в первой половине дня, а я предполагала вернуться домой примерно в полдень. Мы с отцом собирались взять ее с собой на обед к Данцигерам – пусть увидит, что это такое, – хотя обычно неевреи в подобные заведения не ходили.

Спустившись по лестнице на станцию “Александерплац”, я увидела госпожу Кох. Бледную как полотно.

– Ты давно здесь ждешь? – удивленно спросила я.

– Около часа, – ответила она. Ей хотелось подготовить меня, но вышло все очень неловко. – Папенька… – снова и снова повторяла она, что меня раздражало, звучало манерно и совершенно не соответствовало ее подлинному берлинскому диалекту, – папенька мне не нравится.

– Как это понимать?

– Нехорошо ему.

В таком вот духе она и рассуждала, пока мы не добрались до Пренцлауэр-штрассе. Там уже в подъезде я столкнулась с тетушкой Гретой.

– Твой отец заболел. Тяжело заболел. Безнадежно. Он умер, – пробормотала она.

Правда-правда, она именно так и сказала. Странным образом слово “безнадежно” потрясло меня сильнее, чем окончательное “он умер”.

Тем временем – вызванные телеграммой – подъехали Эмиль Кох и моя тетя Сильвия Азарх, дочка Дорис Шапиро. Все семейство и особенно мой отец не слишком ее жаловали, она считалась спесивой и избалованной и спустя десятилетия после бегства из России по-прежнему держалась как богатая помещица.

Госпожа Кох разрыдалась. Ее муж неподвижно стоял рядом. Понимал, что все знают: у его жены нервный срыв, оттого что умерла ее большая любовь.

Сильвия, женщина многоопытная, быстро разобралась в ситуации. И стала утешать Эмиля: взяла его голову в ладони, покачала из стороны в сторону, приговаривая на русский манер:

– Ну-ну-ну. Вы же особенный человек! Совершенно особенный! – Ведь у него незаурядная, гениальная жена, прямо как величайшие кинозвезды, и он любит ее вместе с ее любовью – такими вот банальностями она его успокаивала. Осыпая при этом его пожарный мундир своей всегдашней лиловатой пудрой. И старания Сильвии даром не прошли, в конце концов он тоже стал горевать о своем друге. Для ревности в самом деле уже не было повода.

Когда все ушли, мы с Гретой занялись неотложными делами. Похороны состоятся уже через день. Извещения о смерти можно бесплатно напечатать у одного из бывших клиентов отца. Поздно вечером мы отнесли письма на главный почтамт. Тетя Грета была очень близорука и шла по затемненным улицам крайне неуверенно. Мне приходилось поддерживать ее, чтобы она не споткнулась и не упала. Провожая ее под руку домой, я в отчаянии думала: “Вот моя судьба – поддерживать других. А меня никто не поддержит”.

На похороны пришло на удивление много народу. Представитель Палестинского ведомства минут пять сыпал стандартными фразами о “похоронах ветерана”, не сказав ни единого личного слова о моем отце. Мне хотелось влепить ему пощечину и сказать: “Прекратите!” Я ведь точно знала, что у отца обманом отняли шанс выехать в Палестину.

“Я не хочу умереть в этой гнусной стране”, – говорил он мне. Именно поэтому и отказался покупать участок на кладбище: “Мы уедем, так зачем? Выброшенные деньги”. На самом-то деле у него не было ни пфеннига. И я не могла похоронить его рядом с мамой. Ему отвели место далеко, у самой стены кладбища Вайсензее.

“Ожесточающий сердце свое будет ввергнут в несчастье” – эта фраза из надгробной речи раввина Зингермана предназначалась в первую очередь мне. Во всяком случае, мне так казалось. Ведь Зингерман достаточно хорошо меня знал. Потому и увещевал.

До похорон я была более-менее сдержанна и спокойна. Только потом сорвалась. И безудержно расплакалась. Внезапная утрата и полное одиночество донельзя меня напугали. Я шла по улице и плакала, когда столкнулась с матерью моей одноклассницы Лени Ример.

– Госпожа Ример! Госпожа Ример! Мой папа скоропостижно умер! – рыдала я.

– Да-да, – обронила она, не останавливаясь, потом обернулась и совершенно без эмоций добавила: – Пусть Господь вас утешит.

Тут я поняла: большинство людей эгоистичны и заняты только собой, тем более в нынешние времена. Придется мне внешне взять себя в руки и немедля стать взрослой.

Через несколько дней после смерти отца мне приснился очень яркий и страшный сон: мы оба бежали по асфальтированному шоссе. Спасались от погони. Я бежала быстро, но папа почему-то бежал по какой-то клейкой полосе. В войлочных тапках, которых у него на самом деле никогда не было. Через каждые два-три шага одна тапка прилипала, и он поневоле останавливался. Каждый раз я отдирала тапку от клея. Он обувался, делал несколько шагов, я убегала вперед, – и повторялась та же история. “Беги, дитя мое. Я не могу, ты же видишь, застреваю. Беги!” – упрашивал он. “Нет! – отвечала я. – Я тебя не брошу! Никогда!”

Все это мучительно повторялось снова и снова. Наконец я проснулась. И вдруг отчетливо осознала: папа умер, чтобы освободить мне дорогу. И я могу жить, должна и буду жить, потому что он так хотел.

Доктор Гутхерц сразу же выписала мне новый больничный. И вскоре меня опять вызвали к страховому врачу “Сименса”. Я коротко рассказала, что случилось после моего последнего визита к нему: дома я нашла мертвого отца.

– Самое большее, чем я могу вам помочь, это продлить больничный, на десять дней или на четырнадцать, – сказал он. Для военного времени срок был на удивление долгий.

Но я очень нуждалась в этом времени, чтобы уладить свои дела. В том числе с маленькой пенсией, которую отец получал за свою нотариальную деятельность. Такое пособие евреям предоставляли лишь в исключительных случаях, если они в прошлом были фронтовиками и не имели больше никакого дохода: восемьдесят марок в месяц, утвержденные лично председателем Берлинского апелляционного суда. Этими деньгами мы оплачивали основные расходы – квартиру, электричество и т. д. – и никому про свою привилегию не говорили.

Получив от почтальона упомянутую сумму, я отправилась прямиком в Апелляционный суд. Хотела сказать, что готова вернуть деньги, но одновременно попросить, чтобы мне сохранили пенсию. Я, конечно, не могла требовать, чтобы меня пропустили к председателю, а потому сказала на вахте:

– Мне бы хотелось поговорить с секретарем председателя Апелляционного суда, лично[15].

Эта молодая дама, по всей видимости, чувствовала себя весьма польщенной. Стройная блондинка, волосы собраны на затылке в пучок. Я остановилась метрах в двух от ее стола, зажав в руке деньги, и сказала:

– Я человек честный. Никто бы наверняка не заметил, если б я оставила эти деньги себе. – Затем я коротко обрисовала свое положение.

– Ах, ах!.. Боже мой!.. Ах, как мне вас жаль!.. Ах, да не стойте вы там, как солдат, – растерянно твердила она. На шее у нее были бусы из слоновой кости, которые она все это время смущенно покусывала. Потом сказала: – Подождите минуточку здесь. Я зайду к шефу, наверняка сумею уговорить!

Через две минуты она, сияя, вышла из кабинета:

– Пенсия оставлена за вами. Но без малейших юридических оснований. И создавать такой прецедент равносильно катастрофе. Так что никому ни слова.

Я поблагодарила и, конечно, обещала молчать. Но про себя думала: “Не только недруги с предубеждением относятся к нам, но и мы с предубеждением относимся ко всем неевреям. Секретарша была такая симпатичная и очень хотела помочь. Почему же мы противостоим друг другу как полные чужаки?”

Покусывание бус произвело на меня настолько большое впечатление, что я пошла в “Вулворт” и за пятьдесят пфеннигов купила себе самые дешевенькие, какие у них нашлись. Меня обуяла прямо-таки навязчивая идея: купить эти до ужаса безвкусные малиновые бусы, чтобы их покусывать. Увидев сие приобретение, моя подруга Ирена Шерхай изумилась:

– Ты с ума сошла? Что это за хлам? Такого я у тебя еще не видала.

– Да так, – сказала я, – завалялись в столе.

Потом я их выбросила.

Спустя несколько недель я вернулась на принудительные работы. Кое-что изменилось. Эдит Рёдельсхаймер, которая одно время выписывала зарплату, отстранили от этой высокой должности, поскольку она была еврейка. Ее место заняла некая Лоренц, разнорабочая с другого участка. Она хотя и испытывала трудности с чтением и письмом, зато была арийкой. А музыковеду Рёдельсхаймер пришлось трудиться на штамповке, выполнять работу, которую обычно делал автомат. Из-за однобокой нагрузки у нее ужасно болело плечо. Но она радовалась, что от нее больше не требуют сосредоточенности. Мысленно она пропевала целые оперные партитуры, от начала и до конца.

С нашим начальником, эсэсовцем Шёнфельдом, у меня по возвращении состоялся долгий разговор. Я пошла к нему в будку “сдавать” деталь, так это называлось на фабричном жаргоне: он должен дать добро – станок налажен правильно, деталь соответствует требованиям, так что можно начинать изготовление предписанного количества.

– Вы были на больничном? – спросил он, подняв винт к свету. В голосе сквозила озабоченность. В стеклянной будке, откуда он мог обозревать весь цех, мы, понятно, были на виду.

– У меня умер отец, – ответила я.

Он посмотрел на меня очень пристально и сочувственно, безмолвно соболезнуя. Руку он мне пожать не мог, но и этот взгляд от моих товарок не укрылся.

Я собралась с духом:

– Я бы хотела уволиться. Но не могу, поскольку работаю принудительно.

– Почему вы хотите уйти от нас?

– Хочу спастись.

– По-моему, мысль неудачная. Вас же немедля пошлют куда-нибудь еще. А такой симпатичной бригады вам нигде больше не найти. К самым симпатичным девушкам я назначил лучшего наладчика. – Судя по всему, он и правда думал обо мне. – Как же вы теперь совсем одна? – продолжал он. – За воротами завода вы одна, как в ледяной пустыне.

– Я хочу в ледяную пустыню, хочу быть одна. Вижу ведь, к чему все идет. Вы нас депортируете, а это конец для всех, – сказала я. Он кивнул, очень бегло, очень незаметно. – И нам, работницам военной промышленности, тоже этого не миновать, – добавила я.

– Ладно, – сказал он наконец, – я попробую. Уволим вас по болезни. И желаю вам счастья и благополучия на пути через ледяную пустыню.

Таковы были последние слова, какими мы обменялись. В цеху меня спросили:

– Ты так долго разговаривала с Шёнфельдом. И он что-то подносил к свету, словно елочный шарик. Что за ерунда?

Я ответила:

– Винт оказался какой-то странный.

До сих пор помню, винт был латунный.

А потом случилось чудо: Эльза Готтшальк, моя образованная подруга из бригады великанш, получила разрешение на выезд в Америку. На одном из самых последних пароходов перед тем, как капкан окончательно захлопнулся.

Собрав все бумаги, она еще раз зашла на завод, без халата, без типично рабочей одежды, в светлом элегантном пыльнике и весьма изящной шляпке. Прошла через весь цех, чтобы сдать ключ от гардеробного шкафчика. Попрощалась кое с кем из знакомых и со своим наладчиком. С ним, конечно, обошлось без рукопожатия. Ведь он носил на халате партийный значок.

На обратном пути она, не глядя ни налево, ни направо, снова прошла через цех. Нет, даже не прошла, свободно и гордо прошествовала по всему длинному проходу. Все на секунды отрывались от работы, оборачивались, смотрели ей вслед. Смотрели, по-моему, без обиды, без зависти. Но никогда больше я не видела такого множества сосредоточенных и тоскливых глаз.

Потом дверь отворилась, она вышла, а я подумала, что забыть такое невозможно. Две сотни женщин в неизбывной тоске мысленно повторяли одно слово: свобода! И этот беззвучный хор гремел громче трескучей нацистской пропаганды.

4

Уже вскоре по окончании шивы, семидневного траура после смерти моего отца, нашему хозяину Георгу Эрнсталю отказали от квартиры. Евреев-квартиросъемщиков теперь повсюду выставляли на улицу. Охрана прав съемщиков жилья на нас более не распространялась. Пришлось мне, стало быть, искать новое пристанище, что с каждым днем становилось все труднее.

В конце концов я устроилась у еврейского семейства на Шмидштрассе, 26, в трущобном квартале на севере Кройцберга, на границе с районом Берлин-Митте. Зигфрид и Франциска Якобсон имели двух очень симпатичных детей-подростков – Хильду и Вернера. Зато меблированная комната, которую я у них сняла, отнюдь не вызывала восторга: узкая, как кишка, и мрачная, потому что в тесный переулок солнце никогда не заглядывало. Вся безнадежность моего положения сосредоточилась в этой каморке. Меблировка состояла из крошечного столика, стула, огромного сундука и пианино без струн, которое перегораживало дверь в смежную комнату, где обитал другой жилец.

Поначалу госпожа Якобсон запросила денег за эту “частичную меблировку”. Но мне удалось успешно отмести ее претензии. На нескольких страницах школьной тетрадки я набросала договор, который показала опекуну, адвокату Морицу Якоби. Бывший отцовский компаньон просто обхохотался, читая этот опус, настолько подробный, будто я намеревалась снять или продать миллионный объект.

Потом с помощью тетушки Греты, которая на добровольных началах работала в еврейской общине, я раздобыла самую необходимую мебель. Рядом с кроватью поставила конторку – секретер с запирающимся полукруглым ящиком. Там я держала свои скромные припасы. Увы, иначе было нельзя. Госпожа Якобсон сгорала от зависти, если я, к примеру, на свои считаные мясные карточки покупала колбасу.

– Но, госпожа Якобсон, у вас вместо этого есть мясо, – говорила я.

– Да, но колбаса… мои дети голодают!

Я понимала ее, и все равно это нехорошо. Тем не менее мы постепенно подружились и часто вели долгие разговоры. Времени у меня было много, ведь я уже не ездила каждый день на завод.

Только вот денег у меня не было. Я ничего не зарабатывала, из пенсии, которую получала за отца, оплачивала жилье и электричество, после чего оставались сущие гроши. Я так обнищала, что продала угольные карточки, чтобы купить хоть немного еды. А зима выдалась до ужаса холодная. Но я решила: лучше голодать и мерзнуть и попросту проспать иные трапезы, чем тратить силы на принудительных работах.

Среди первых, кто осенью 1941 года получил приказ о депортации, была моя тетушка Грета. Дни перед ее отъездом были тягостны. Одна из знакомых уговаривала меня поехать с тетушкой. Мол, в концлагере мы, молодые, должны поддерживать стариков. Но я уже тогда инстинктивно чувствовала: кто поедет, тот умрет.

Тетушка Грета тоже спрашивала, не остаться ли нам вместе:

– Не хочешь поехать добровольно? Ведь рано или поздно это ждет всех и каждого.

С огромным трудом я сказала “нет”. Сама себе казалась жестокой. “Ты не можешь спастись. А я хочу сделать все возможное, чтобы остаться в живых”, – такое я сказать ей не могла. Но думала именно так.

При всей своей жуткой сварливости Грета, в сущности, всегда была самой доброй и щедрой в нашей родне. После безвременной смерти деда она весьма энергично и умно руководила его экспедиционной конторой. Когда в годы Первой мировой войны предприятие все же обанкротилось, она снова стала на ноги, сначала преподавала стенографию и машинопись, потом создала машинописно-копировальное бюро. Упорно трудилась, чтобы прокормить не только себя, но и дядю Артура. После смерти мамы мы с отцом часто ходили к ней в гости. Я всегда считала совершенно естественным, что она заботится о нас, и благодарила ее обычно вскользь, небрежно.

Последние дни перед ее депортацией мы провели вместе. Час за часом она рвала старые фотографии, которые не могла взять с собой, но и оставлять не хотела. Тогда-то она рассказала мне:

– Я любила тебя больше, чем твоя мама, но мне было не суждено найти мужа и завести ребенка. – Призналась она и кое в чем другом: – Всю жизнь мне очень нравился один мужчина. Его любили все женщины, и на мою любовь он совершенно не отвечал. Это был твой отец.

Я не подала виду, как потрясло меня это замечание.

Одним из многих клиентов, с которым тетушку Грету связывала и личная дружба, был господин Хидде. Он держал на Александерплац палатку по ремонту радиоприемников. Огромного роста, невероятно грузный и могучий – от такого мужчины ждешь раскатистого баса, а он говорил высоким фальцетом.

Хидде, разумеется, был противником нацизма. Когда тетушка Грета получила приказ о депортации, он сказал:

– Эгер, даю тебе слово: если они посмеют увезти тебя, я закрою свою лавочку. Ты делала для меня всю конторскую работу, один я не справлюсь, а никого другого не хочу. Может, нам с тобой выехать на Северный полюс? Я буду ловить китов, а ты – варить их в кошерном соусе.

– Хидде, не болтай чепуху. Все это очень серьезно, – отвечала тетушка Грета.

Эти последние разговоры перед ее депортацией были глубоко трагичны и одновременно забавны. С плаксивым выражением на лице она снова и снова рассказывала мне:

– В тот день, когда за мной придут, я положу под коврик у двери прощальное письмо для тебя. – По меньшей мере раз десять повторила: – Не забудь про письмо под ковриком!

Слов нет, как я жалела ее, как хотела ей помочь, но была уже просто не в силах все это выдерживать. И даже почувствовала некоторое облегчение, когда наступил конец. Ее квартиру опечатали, а я забрала из-под коврика письмо. Каллиграфическим почерком она писала, что наша семья всегда была честной и добропорядочной и что я должна остаться честной и добропорядочной. Она просит Господа благословить меня и так далее. И я думала: “Бог ты мой. Сколько театра вокруг этого письма”.

Я прочитала его трижды, потом порвала. Возвращаясь с Пренцлауэр-штрассе на Шмидштрассе, я сгорала от стыда. Мне казалось, я недостаточно горевала, расставшись с тетушкой Гретой.

Отчаявшихся людей тянет к воде. Во всяком случае, мне так представлялось, в свои девятнадцать лет я по-прежнему была очень наивна. Вот и пошла к Шпрее, перегнулась через перила и театрально застонала. Мимо как раз проходила бабенка в шляпке с перьями, взглянула на меня, заметила звезду и буркнула:

– Вон как, ну давай, чего уж проще.

Еврейке эта нацистка помощь не предложит. В этот миг я словно прозрела. “Довольно театра! – сказала я себе. – Никогда в жизни больше не стану разыгрывать фальшивую драму!”

Несколько дней спустя, проходя по Александерплац, я увидела: Хидде не врал. Его палатка была закрыта. В окне красовалось большое объявление: “Ввиду нехватки запчастей моя мастерская закрыта до окончательной победы”. Формулировка явно издевательская: люди останавливались, ухмылялись, веселились.

В следующий раз, проходя мимо, я уже не увидела объявления. На секунду задержалась возле палатки, нерешительно огляделась. Какой-то прохожий сказал:

– Удивляетесь, куда девалось объявление? К нему нагрянули партийцы, заставили убрать. Он, мол, над Германией насмехается.

– Ах, – сказала я, – такого я даже представить себе не могу.

В октябре 1941 года Грету депортировали в Лицманштадт. Так нацисты именовали польский город Лодзь. Я получила от нее одну-единственную весточку. Дело в том, что я дважды послала ей десять марок. По тогдашним моим обстоятельствам – целое состояние. И в первый раз пришло собственноручно подписанное ею подтверждение, что она деньги получила. После этого больше ни строчки. Уже поползли слухи, что почта до таких адресатов не доходит.

Со своей стороны тетушка Грета решила оставить все свое имущество мне. На Пренцлауэр-штрассе она сохранила целую коллекцию чудесных вещиц из давней России, доставшихся ей по наследству, прежде всего фарфор и бокалы. Я, разумеется, никогда их больше не увидела.

Начальник цеха Шёнфельд не зря предупреждал, что меня снова отправят на принудительные работы. Несколько раз мне удавалось получить больничный на десять-четырнадцать дней. Но вскоре с биржи труда приходили новые повестки.

Первую я просто проигнорировала. Невероятная наглость по отношению к властям, рассчитывавшим на покорный страх всех граждан перед законом. Потом пришла вторая открытка, на сей раз с пометкой “Повторное уведомление”. С ней я пошла на биржу и сказала:

– Как странно! Здесь написано: “Повторное уведомление”. А первого я вообще не получала.

Послали меня в прядильную мастерскую, маленькое предприятие с так называемым еврейским участком. А до того назначили осмотр гинеколога, невесть почему. Пожилой врач, независимо практикующий на Вюлишштрассе, вызвал всех нас, женщин и девушек, на одно и то же время, так что пришлось часами торчать в очереди. Там я встретила семнадцатилетних близняшек Ханнелору и Роземари Херцфельд, с которыми была шапочно знакома. На два года моложе меня, обе держались робко и уважительно, воспринимая меня как тетушку. Даже книксен сделали.

Когда вызвали первую еврейку, при осмотре возникла сложность. Врач вышел в приемную и спросил:

– У вас у всех так переполнен пузырь, что внутрь не попадешь?

Мы ответили:

– Нам нельзя воспользоваться туалетом, он здесь только для арийских пациентов, а где туалет для евреев, неизвестно.

– Дуры! – рявкнул он. – Моча есть моча, а дерьмо – дерьмо! У всех людей одинаковое! Живо все по очереди в туалет!

Затем настал черед близняшек. Он вышел из кабинета и громогласно объявил:

– Интереснейший случай! Однояйцовые близнецы, девицы, семнадцать лет! Вам всем надо посмотреть!

Его жена и четыре-пять других дам в нарядных шелковых платьях – кофейный кружок – пошли смотреть. А с ними какой-то ремесленник, который, опустив голову, смущенно мял в руках шапку, потому что чувствовал себя крайне неловко.

Работа в прядильне была кошмаром. Меня поставили в ночную смену, и на работу я шла по совершенно темным улицам. Впотьмах то и дело спотыкалась, а иной раз и падала. Помещение, где мы работали, тоже освещалось очень плохо.

Работницы стояли на большом расстоянии друг от друга у длинной стены, на которую насаживали все новые веретена и запускали станок. В первый раз нитка у меня сразу же порвалась. Бригадирша завопила:

– Это граничит с саботажем! Дура безмозглая!

Через несколько дней я пошла в контору и сказала одной из сотрудниц помоложе:

– Я правда очень стараюсь, но у меня больные нервы, и нитки постоянно рвутся. В последнее время мне довелось много пережить. Им от меня одно расстройство.

В этот миг вошла бригадирша и тотчас разоралась:

– Вышвырнуть надо эту жидовскую свинью, дуру набитую, она даже плевка не стоит!

Разобравшись в конторе с каким-то чепуховым делом, она опять ушла. А я сказала:

– Да, пожалуйста, увольте меня. Сама-то я уволиться не могу.

– Вот как, – ответила конторщица, – я не знала. Ладно, мы вас уволим. Ведь ваша бригадирша сказала, что вы полная неумеха.

Она выдала мне нужные документы и приветливо пожелала всего доброго.

Но обо мне, конечно же, сообщили на биржу труда. Я опять получила повестку и опять не явилась. Принесли вторую, но я решила, что пойду, когда получу третью. Однако вышло иначе.

До недавних пор моим соседом у Якобсонов был Гарри Каплан, официант, игравший на трубе. Когда его забрали на депортацию, я от неописуемого ужаса и отчаяния просто легла в постель и натянула на голову одеяло. И вот, когда я была дома одна, в дверь опять позвонили. Почтальон принес Каплану заказное письмо. Я объяснила, что его нет, забрали.

– Вот как! Тогда я знаю, чтó написать: “Не проживает, отбыл на Восток”, – сказал пожилой почтальон. – Кстати, у меня тут еще одно письмо. Здесь должна проживать барышня Ялович.

Я мгновенно узнала конверт: новая повестка на биржу труда.

– Вы и тут напишите: “Не проживает, отбыла на Восток”, – быстро сказала я.

Короче говоря, из картотеки биржи труда меня вычеркнули, потому что я имела наглость сообщить властям, что меня уже депортировали.

5

По выходным я часто встречалась с Рут и Норой. Мы вместе гуляли, и они рассказывали, что нового в цеху. Например, я узнала, как реагировали сименсовские наладчики на вышедшее в сентябре 1941-го полицейское распоряжение, которое обязывало евреев публично носить желтую звезду.

Шульц и Херман, понятно, возмутились. Нацист Штаковски тоже сказал, что так нельзя. А еще двое, Штраль и Бедурке, которых я вечно путала и считала закоренелыми нацистами и людьми очень недалекими, весьма внятно пробурчали: “Нами правят преступники!” У одного из них были родственники в деревне, и с тех пор он временами угощал девушек бутербродами с ветчиной.

Гуляя с Рут и Норой, я постепенно придумала особый план: решила использовать эти прогулки, чтобы хорошенько изучить город Берлин и его обитателей. У подруг моя социологическая игра энтузиазма не вызывала, но все же они в ней участвовали, ради меня. Нора намечала маршруты в разные места города, неизменно расположенные далеко от исходного пункта. В промежутках располагались различные остановки, где я рассчитывала спросить дорогу у полицейского.

Вот так я и ходила по улицам в компании этих двух красоток. Некоторые люди постарше, глядя на нас, говорили:

– Какая жалость! Красивые девушки – и должны ходить с еврейской звездой!

Полицейские тоже были не прочь поболтать, спрашивали:

– Ну что, красотки?

Тут я действовала, как требовал закон:

– Еврейка, город Берлин, личный номер икс-игрек. Разрешите спросить?

– Чего-чего? – изумлялся каждый, чем очень меня веселил. – Чего надо-то? А?

– Закон требует, чтобы мы представлялись таким образом. Называя место пребывания, личный номер и сообщая, что мы еврейки. А теперь, с вашего разрешения, можно спросить?

– Ишь ты, значится, и такой закон есть? Ну обалдеть, чего только не услышишь!

Лишь те, что помоложе, владели собой и старались не подавать виду, как они поражены и как им противно. Те, что постарше, только головой качали:

– Быть такого не может, ну-ка повторите, как вы сказали?

– Я еврейка, город Берлин, личный номер такой-то.

– Неужто впрямь такой закон?!

Отсюда я сделала вывод: даже полицейские не знали всех законодательных предписаний, всех мелких издевок, каким подвергали нас, евреев. Нормальные граждане знали еще меньше. Обычную немецкую домохозяйку интересовало, где по сносной цене купить на черном рынке фунт помидоров, и она рыдала, если пригорал суп. В голове у нее сидели антисемитские клише, а может, их и не было, но предписаний против евреев она знать не знала. И сей факт, с точки зрения последующего перехода на нелегальное положение, был для меня очень важен.

Вопрос, который я задавала полицейскому после этой болтовни, звучал так:

– Скажите, пожалуйста, как отсюда пройти на такую-то улицу.

Цель всегда намечалась весьма отдаленная, располагавшаяся в нескольких километрах.

– Это ж очень далеко, вам лучше подъехать, – отвечал полицейский.

– Мы не можем подъехать, нам только по будням разрешено пользоваться общественным транспортом, утром и вечером, на работу и с работы[16].

– Да ну, быть такого не может!

– Может. Закон такой.

– Стало быть, ехать нельзя, надо пешком, ах ты черт! Даль-то какая.

Разворачивали план города – и на тебе: путь проходил через правительственный квартал. Нора заранее придумала.

– На эти улицы нам заходить нельзя. Для евреев они под запретом, – объясняла я. Возле кино и театров тоже были улицы и площади, запретные для евреев.

– Выходит, и тут нельзя? Но этак-то еще дальше!

Затем мы заставляли полицейского разрабатывать окольные маршруты, вежливо благодарили и удалялись. А немногим позже повторяли то же самое в другом месте.

– Ох! – сказал один из полицейских, причем даже нестарый. – Три такие хорошенькие девушки, с виду по вам ничего не заметно. Снимите вы эти хреновы звезды, сядьте на метро, и дело с концом. – Это был самый решительный ответ, какой мы получили, и он очень ободрил нас и успокоил.

Для меня эта игра имела огромное значение, ведь я училась держаться уверенно, даже с теми, перед кем мы, собственно, жили в постоянном страхе. Я понимала: это наверняка пригодится мне на долгом пути через время нацизма.

И все же я снова и снова на собственном опыте узнавала, что любое мелкое нарушение правил может поставить мою жизнь под угрозу. Например, поход в магазин: евреям разрешалось заходить в магазины только в определенный час, ближе к вечеру, когда там ничего уже не оставалось. Но я часто шла туда с утра, мне ведь было больше нечем заняться.

Однажды, когда я со своей еврейской звездой и с авоськой неторопливо шагала по Шмидштрассе, навстречу мне попался маленький желтолицый горбун.

– Стой! – скомандовал он и достал из кармана удостоверение. – Продовольственное ведомство! Вам же известно, что евреи могут ходить в магазины только во второй половине дня. Я прикажу вас арестовать!

Все, конец, а я с пустыми руками. Даже бутылки нет, чтоб треснуть его по башке и убежать. Сердце безумно колотилось. Я отступила на шаг-другой, чтобы он не заметил, как я разволновалась, и сказала:

– У меня сменная работа, сейчас я работаю ночами.

– Вот как! Тогда предъявите документы.

– Я их дома оставила.

– Тогда я прикажу вас арестовать!

Я инстинктивно слегка согнула колени, наклонилась и запрокинула голову, чтобы смотреть на него снизу вверх:

– Как мило с вашей стороны напомнить мне про документы. Я не подумала, не знала, что их надо всегда иметь при себе. В самом деле, очень мило! Ведь встреться мне не такой любезный сотрудник, я бы впрямь заработала неприятности.

На лице у горбуна отразилась сущая мимическая битва: он не знал, радоваться ему или злиться, наградить меня плевком или обнять. Он помедлил, погрозил мне пальцем и сказал:

– Ладно, теперь будете знать. В другой раз имейте удостоверение при себе!

Обошлось. Опять повезло. Но я сразу же вернулась домой и решила теперь не ходить постоянно с этой окаянной звездой.

Я хорошо знала в окрестностях так называемые проходные подъезды. Летом все было проще простого: надеваешь на улицу легкую жакетку со звездой, ныряешь в какой-нибудь подъезд, снимаешь жакетку и выходишь через другую дверь, уже без звезды. Зимой, понятно, этот вариант отпадал.

Мать моей подруги Ирены Шерхай показала нам, как надо пришивать звезды. И мы одним движением могли оторвать звезду, а после иголкой с заранее вдетой ниткой, которую втыкали в подкладку пальто, мигом пришить снова. И теперь я шла по своему кварталу согласно предписаниям, со звездой на пальто. Но уже через десять минут была свободным человеком, без звезды. А на обратном пути водворяла звезду на место.

Если просто прикрыть этот знак, то все может кончиться прескверно. Однажды на Нойе-Шёнхаузер-штрассе я стала свидетельницей такой сцены. “Стой!” – скомандовали двое в штатском старику в нескольких шагах впереди меня. Затем щелкнули наручники. Этот человек, с виду типичный еврей, не рискнул выйти из дому без звезды, но и не хотел носить звезду открыто, как предписано. Он прижал к груди портфель и наполовину прикрыл звезду. Этого оказалось достаточно, чтобы взять его под стражу и увести.

Зимой 1941–1942 года угроза нарастала и, точно петля на шее, душила меня все сильнее. Я изнывала от страха. Хотела спастись, но не знала как.

Зачастую мне было совершенно нечем заняться. Тогда я бродила по городу, навещала знакомых, даже самых шапочных, чтобы побольше узнать. И постоянно слышала горестные вести: здесь кого-то забрали, там кто-то получил приказ о депортации. Я вконец изголодалась и была в таком отчаянии, что на лестнице сперва делала маленькое упражнение на расслабление и только потом нажимала кнопку звонка. Дыхательная гимнастика помогала расслабить лицевые мышцы. Когда дверь открывали, я быстро говорила: “Извините, я вас не задержу. Просто не могла пройти мимо, не спросив, как ваши дела”. Обычно у меня была заготовлена какая-нибудь любопытная новость, суды-пересуды, чтобы немножко развеселить хозяев. Если везло, меня угощали чашкой суррогатного кофе с сухариком или еще каким-нибудь пустяком.

Однажды я зашла и в кондитерскую “Добрин”. Некогда это кафе считалось в Берлине весьма престижным. В субботний вечер после прогулки по магазинам непременно заходили в “Добрин” на Кёнигштрассе. Филиал на Хакешер-Маркт существовал до сих пор, правда не такой изысканный, и посетители теперь были почти сплошь евреи. Я слыхала, что там можно немного развеяться и за считаные пфенниги выпить чашку суррогатного кофе.

Я пошла туда одна, как всегда. Открыв дверь, увидела помещение, полное мужчин в лыжных кепках[17]. Я терпеть не могла эти головные уборы, они походили на кепки штурмовиков и одновременно стали униформой опустившихся евреев. Наушники с помощью тонких тесемок, наподобие шнурков, можно было подвязать наверх. С бантиками на макушке эти кепки выглядели настолько глупо, что у меня руки чесались сбить их с еврейских работяг. “Сделайте наконец хоть что-нибудь! Зачем еще и в униформу рядиться! Зачем ходить в одинаковых овечьих шкурах!” – так мне хотелось крикнуть. Под кепками, увы, прятались не волки в овечьей шкуре. Скорее овцы.

Я села, заказала и выпила суррогатный кофе. Как вдруг меня обуял удушливый страх. Мне казалось, в любую минуту в этот свинарник ворвется гестапо. Я вправду подумала “в свинарник” и неловко уставилась в пол. Он был чисто выметен и навощен. Я ощущала не внешнюю грязь, а внутреннюю нечистоплотность этих людей, пьющих суррогатный кофе.

В нескольких столиках от меня какой-то мужчина в лыжной кепке кричал другому:

– А вот этот слыхал? В квартире, где в каждой комнате живет по еврейской семье, двенадцатилетняя девчонка читает оставленную кем-то книгу и спрашивает у отца: “Папа, а что такое комета?” И папаша отвечает: “Комета – это звезда с длинным хвостом”. “А-а! – отвечает девчонка. – Значит, дяденька Розенталь из соседней комнаты – комета”.

Громовой хохот. Меня буквально с души воротит. В этот миг я твердо решила: что бы ни случилось с этими людьми, со мной такого не будет. Мне с ними не по пути.

Неподалеку от меня сидел какой-то человек без головного убора. Рядом на вешалке висела шляпа. Я спросила:

– Извините, это ваша шляпа?

– Да, моя, – ответил он, – странный вопрос.

– Можно попросить вас об одолжении? Проводите меня до двери!

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую. В известном смысле так и было, от страха и отвращения. Я положила на стол монеты за суррогатный кофе плюс чаевые, и мужчина проводил меня до двери. Мне требовался провожатый, чтобы выйти наружу, и я была счастлива, когда вновь очутилась на улице.

Как часто папа цитировал “Пиркей авот”, то бишь “Поучения отцов”: “Не отделяйся от общины!” Но то, что деградировало, распадалось и обречено смерти, уже не было моей общиной. Я не желала к ней принадлежать.

6

Среди немногих людей, с которыми весной 1942 года я еще регулярно общалась, была и Тони Киршштайн. Знакомство наше состоялось на воскресной прогулке с папой. Однажды, когда мы проходили мимо театра Еврейского культурного союза на Коммандантенштрассе, там как раз закончился утренний киносеанс. Публика высыпала на улицу.

– Привет! – поздоровалась с нами какая-то дама с белокурыми кудряшками и хорошеньким личиком, вышедшая из кино.

– Тони Киршштайн! – обрадовался папа.

Семья Эгер знала доктора Антонию Киршштайн уже много лет. Она была женой школьного товарища моего дяди Херберта. Этот Феликс Киршштайн толком так ничему и не выучился, но любил жить на широкую ногу. Барышня Антония, за которой давали большое приданое, оказалась для него просто находкой. Он женился на ней, но годами без зазрения совести ей изменял. Ко времени упомянутой встречи они давно развелись.

Тони Киршштайн была человеком незаурядным. Она стала врачом, специалистом по неврологии и психиатрии, а еще раньше получила полное образование как оперная певица. Улыбаясь, она выглядела красавицей: на щеках появлялись ямочки и виднелись ровные зубки. Но как только вставала, все сразу замечали, что она инвалид. Двусторонний вывих бедра, а потому так называемая утиная походка: она по дуге выдвигала одну ногу вперед, после чего подтягивала другую.

Тогда, перед кинотеатром, она, подхватив под руку некоего мужчину, сказала: “Разрешите представить: папа Лев Двадцать Второй”. Этого человека действительно звали Лео, и, по ее словам, он был двадцать вторым по счету мужчиной, с которым ее связывали нежные чувства. Дело в том, что она без стеснения хвасталась количеством мужчин, побывавших в ее постели.

Мне она с первого взгляда очень понравилась. Мои родители не были мещанами, однако общение с Тони Киршштайн мама вряд ли бы одобрила. Но мама умерла, а нынешние безумные времена поневоле сближали людей, и они более не обращали внимания на традиционные условности. Словом, некоторое время мы разговаривали, стоя у входа в кинотеатр, пока Тони Киршштайн не сказала: “Нам ведь незачем пускать тут корни, а я, кстати говоря, живу совсем рядом, на Нойе-Якобштрассе”. В ближайшем будущем, продолжала она, мы непременно должны заглянуть к ней, чтобы поговорить в свое удовольствие. Чашечка суррогатного кофе всегда найдется. Вот так и началась наша дружба.

Позднее именно Тони помогла мне устроиться у Якобсонов. Самой ей пришлось отказаться от квартиры и вместе с сыном, который был немного моложе меня, снять комнату неподалеку от Софи-Шарлотте-плац, у спесивой старой дамы. Хозяйка когда-то была очень богата. Ее муж объездил весь мир и привозил ей дорогущие, ручной работы вещицы. У Тони Киршштайн – ее тоже лишили права работать врачом – денег не было. Поэтому она частенько брала из большого шкафа с сувенирами какую-нибудь безделушку и продавала ее на черном рынке. Обнаружив это, хозяйка завопила: “Какой ужас! Вы воровка!” – “А что же мне делать, черт тебя побери, старая кочерга!” – огрызнулась Тони.

Однажды мне довелось стать свидетельницей подобной ссоры. Кошмарное зрелище. С одной стороны, Тони Киршштайн совершенно опустилась, с другой же – была бесконечно щедра: делилась со мной и со своим сыном последним куском хлеба.

У нее регулярно собиралась веселая компания, в которой я тоже охотно участвовала. Там я познакомилась с доктором Людвигом Дальхаймом, пожилым господином из весьма ассимилированной семьи. Он отличался некоторой манерностью и не упускал случая упомянуть, что посещал гимназию “лаковых сапог” – так называли в ту пору элитарную Королевскую вильгельмовскую гимназию. Его жена Теа, урожденная Толлер, приходилась племянницей знаменитому Эрнсту Толлеру[18]. В квартире супругов проживала вдобавок сестра Дальхайма, Хильдхен, страдавшая слабоумием. Семья Дальхайм всю жизнь стыдилась ее, прятала от людей и фактически держала под замком в ее комнате.

Однажды, в присутствии чрезвычайно важного, до невозможности чванливого гостя, случилась беда: одну из дверей запереть забыли. Внезапно она отворилась, вошла Хильдхен и направилась к консоли, где стояла дорогая статуэтка собаки. Хильдхен сделала глубокий книксен и с идиотским смешком объявила: “Лев маленьких детей не обидит. Лев – зверь холёсий!” Секрет перестал быть секретом.

Рассказывая мне эту историю, Эва, сестра Дальхайма, добавила: “Понимаете, теперь Хильда вместе с нами в комнате. Ее больше не прячут. Нацисты отняли у нас все. Отнимают не только имущество и родину, отнимают и жизнь. Но странным образом это и своего рода освобождение: они отнимают и идиотские условности”.

Однажды на Шмидштрассе пришло письмо для меня. Я удивилась, увидев фамилию отправителя: мне писал участковый судья Бляй, человек, которого я лично не знала, но часто слышала о нем от отца. Довольно закорючистым почерком и со старомодной учтивостью он сообщал, почему обращается ко мне: “Девушке вроде вас, из почтенной семьи, не подобает – сколь бы сие ни было мило и весело – водить дружбу с особой, которая не только предала забвению все моральные устои, но ведет себя прямо-таки преступно и ради собственного существования готова вступить в сговор с самыми страшными врагами”.

Сформулировано было так, чтобы я поняла, а цензура ничего не заметила: Тони Киршштайн имела контакты с гестапо. Для меня это не стало большой новостью. Меня уже предостерегали. Реха Франкенштайн, мамина кузина, рассказывала, что докторша пыталась сделаться агентом гестапо, но на службу ее не взяли, так как эта гнусная контора не могла использовать инвалидов.

И наконец, Тони Киршштайн сама проболталась, что посылала за мной шпика. Эта чокнутая особа сразу же и предупредила: мнимый доктор Шпигель на самом деле мошенник и психопат.

Действительно, однажды вечером он завалился ко мне на Шмидштрассе и без обиняков объявил, что впредь мы будем видеться очень часто. Я, мол, должна сообщать ему обо всех своих знакомых. Потом он пытался произвести на меня впечатление всякими психофокусами. Твердил, что обладает сверхъестественными способностями. Вы, дескать, задумайте число от одного до десяти, и он скажет, какое число у меня на уме. Раз двадцать он успешно проделал сей фокус, пока я не решила обмануть его. И никакого конкретного числа не загадывала, просто с чувством подумала: “Гнида!” А он вдруг сказал: “Не знаю, о чем вы думали, но это не число от одного до десяти. Меня вам не обмануть!”

Я знала, в чем тут дело, – от Тони Киршштайн. Она мне рассказала, что слово, о котором человек усиленно думает, он мысленно еще и произносит, чем вызывает движения в области гортани, которые легко прочитать, когда выбор слов невелик, например числа от одного до десяти.

Господин Шпигель проводил на мне и другие опыты: сверлил меня взглядом и прикидывался, будто через него со мной говорит мой отец. Тут мне очень пригодился мой снобизм. “Папа никогда бы не заговорил тем языком, каким пользовался его конторский персонал, – сказала я, – но о подобных различиях вы, вероятно, вообще понятия не имеете”.

Тут он потерял ко мне всякий интерес и засобирался: “Поздно уже, пойду”. Я же, зная, что мне совершенно ни к чему наживать врага в лице этого человека, обещала информировать его, если замечу что-нибудь особенное.

Прежде чем порвать письмо участкового судьи Бляя, я заучила кой-какие его формулировки. Оставшись одна в своей меблированной комнатушке у Якобсонов, я вслух вела разговоры сама с собой. Представляла себе, что бы сказали в такой ситуации родители: “Судьба обошлась с этой несчастной женщиной как мачеха, и нам ее жаль. Но она опустилась, а утрату моральных устоев одобрять нельзя. Нужно порвать с ней”.

Приложив немалые усилия и забраковав несколько проектов, я написала участковому судье ответное письмо, в котором поблагодарила за благонамеренное предупреждение. Объяснила ему, что было бы неразумно показать означенной даме, что я хочу с нею порвать. Разрыв должен произойти очень осторожно и постепенно.

Но уже через несколько дней случился скандал. Вечеринки у Тони Киршштайн мало-помалу превратились в вульгарные полукриминальные сборища, нередко с оттенком непристойности. Я слыла там большим острословом и блестящей забавницей, что мне, конечно же, нравилось.

В тот вечер Тони Киршштайн посулила гостям замечательный сюрприз:

– Сейчас выключим свет – и вперед: каждый с каждой, и каждая с каждым.

Она вздумала устроить то, что теперь называют групповым сексом. Мне стало противно, но я, смеясь, сказала:

– Сперва мой сенсационный фокус. Я придумала очень веселую штуку, но для этого мне нужно пальто.

– Сгораю от любопытства! – сказала хозяйка и принесла мне пальто. Все вытаращили глаза, ожидая фокуса, а я сказала:

– Я ухожу.

– Я с тобой, – спокойно произнес ее сын Вольфганг, и мы оба вышли из квартиры.

– Куда пойдешь? – спросила я.

– Не знаю.

– И что прикажешь с тобой делать?

– Не знаю.

В общем, я взяла его с собой. Мы буквально прокрались в якобсоновскую квартиру. Ведь никто не должен услышать, что я пришла с парнем. На ночь мы могли устроиться только на моей узкой кровати. И очень гордились, когда улеглись рядом, как брат с сестрой. Наутро он ни свет ни заря тихонько ушел.

Позднее я сообразила, что из-за Тони Киршштайн впуталась в еще одну переделку. Госпожа Якобсон рассказала мне о своем зяте. Он был прикован к инвалидному креслу, страдал тяжелой формой болезни Паркинсона и почти не мог спать. Квартирная хозяйка спросила, нет ли у меня возможности достать побольше сильного снотворного. Она, разумеется, хорошо заплатит.

Я поговорила с Тони Киршштайн. “Нет ничего проще”, – сказала она. Однажды у нее уже случился конфликт с законом: она продавала наркоманам рецепты на морфий. Сейчас она тоже выписала несколько рецептов и предупредила, чтобы я покупала таблетки в разных местах по всему Берлину. Если аптекари спросят, надо говорить: “Нет, это не для меня, а для моей соседки”.

Таблетки я купила и половину полученных от хозяйки денег отдала Тони Киршштайн. Вскоре зять госпожи Якобсон умер. А несколько месяцев спустя я как-то раз приметила на ярмарке странную пару: женщину в безупречном, сшитом на заказ костюме довоенного качества, из тонкого английского сукна; мужчина, определенно лет семидесяти, все время ручищей поглаживал ее по заду, что ей, похоже, нравилось. Когда она обернулась, я узнала госпожу Лессер, сестру госпожи Якобсон и вдову больного паркинсоном. Слегка смущенно она представила мне своего нового друга, портье и соседа по кварталу. И рассказала, что его жена тоже страдала паркинсоном и умерла фактически одновременно с ее мужем. “Мы товарищи по несчастью”, – добавила она.

Когда я это услышала, у меня аж в глазах потемнело. “Вряд ли я тогда купила невинное снотворное, чтобы больного не мучила бессонница”, – подумала я. Но сколько ни пытала свою совесть, результат все время был один: я ничего плохого не замышляла. А вот Тони Киршштайн с ухмылкой заметила: “Этой штукой можно мамонта свалить”. Жизненный опыт мгновенно подсказал ей, о чем шла речь.

Часть третья

“Радуга неописуемой красоты”

Попытки бежать и переход на нелегальное положение

1

Вскоре после моего переезда на Шмидштрассе ко мне без предупреждения зашел Эрнст Вольф. Отпрыск весьма почтенной семьи берлинских евреев, он в свои без малого пятьдесят был не женат. Отец его долгие годы возглавлял Старую синагогу на Хайдеройтер-гассе.

Прежде чем меня отправили на завод “Сименс”, я некоторое время на добровольных началах работала в генеалогическом архиве Эрнста Вольфа. И влюбилась в него. Меня обуревали буйные, но еще весьма романтические чувства. Я тщетно надеялась на какой-нибудь знак с его стороны. Ведь девушке совершенно не подобало начинать первой.

И вдруг этот неожиданный визит.

– Ваш папенька взгрел бы меня хорошенько, вздумай я приблизиться к маленькой барышне, – объявил он, – однако ж теперь никто не защитит вас от мужской навязчивости.

Эта пошлость меня поразила. Папа умер всего несколько недель назад. Но я по-прежнему была влюблена, и между нами быстро завязался роман, обернувшийся для меня первой серьезной любовью.

Эрнст Вольф был очень глубоко связан с традицией, домашнее воспитание наложило на его образ мыслей столь глубокий отпечаток, что бóльшего еврея, чем он, просто представить себе невозможно. В этом заключалось его сильнейшее влияние на формирование мой личности.

Интимная близость с ним, однако, не принесла мне желанного. Телесный контакт разочаровал меня, только я не знала почему. Мне недоставало опыта в таких вещах, а рядом не было умного взрослого человека, которому я могла бы излить душу. Лишь гораздо позже я узнала, чтó с Эрнстом Вольфом было не так.

Теперь я часто находилась на кухне, когда госпожа Якобсон стряпала или мыла посуду. Мы с ней подружились и часами вели разговоры. Однажды я рассказала ей, что, по слухам, еврейские девушки, заключив брак с китайцем, якобы могут получить китайский паспорт, что защитит их от гонений и, наверно, даже позволит выехать из страны.

– Попробуйте, – сказала квартирная хозяйка, – вам ведь никто не мешает. Прямо через дорогу, на Нойе-Якобштрассе, есть дом, где живет уйма китайцев. На верхотуре, по-моему, на третьем или на четвертом этаже.

Я сразу пошла туда. На дверях большинства квартир красовались обычные фамилии, вроде Мюллер или Шульце, а вот на одной стояло “Пин Пан, Дин Дан, Ян Яо” и так далее. Туда-то я и позвонила. Дверь отворилась, и в коридор высыпали китайцы. Самый высокий и солидный, видимо, был у них главным. К нему я и обратилась:

– Извините… я ищу кого-нибудь, кто мог бы давать уроки вашего языка. Китайский – язык замечательный и связан с такой высокой культурой, поэтому мне хочется его выучить.

– Ты не искать китайский учитель. Ты искать фиктивный брак. – Он говорил на ломаном немецком, с сильным китайским акцентом.

– Верно, – признала я, – я еврейка и хочу уехать из этой страны. Но не хотела все с ходу выкладывать.

– Фиктивный брак стоит сорок тысяч марок, – сказал китаец. Я уже не помню точную сумму, но она была очень велика и для меня совершенно неподъемна.

– В таком случае извините за беспокойство. До свидания, денег у меня нет. – Я повернулась к выходу.

– Стой, стой! – поспешно сказал он. – Есть другая возможность. Настоящая женитьба. Бесплатно. Я приходить вечером, и мы праздновать помолвка.

Он спросил мой адрес, я охотно его сообщила. И действительно, несколько часов спустя он явился на Шмидштрассе, принес с собой уйму еды и бутылку вина. Праздник хоть куда! Я, конечно, поделилась с Якобсонами, так что в порядке исключения детям достался настоящий ужин.

Отныне я была помолвлена с Шу Ка Лином – или, соответственно, с Лин Шу Ка, как его называли по-китайски. Чтобы пожениться, нам требовалось разрешение городских властей. Мне надо было подать заявление, а я понятия не имела, что для этого требуется. Мой опекун Мориц Якоби послал меня к адвокату Лигницу, нееврею, специалисту по международному праву. Я представилась этому пожилому господину как дочь его покойного коллеги и перво-наперво спросила, сколько будет стоить консультация. Он успокаивающе положил свою руку на мою и сказал:

– Нисколько. Так чтó у вас за вопрос?

Я рассказала свою историю, и он объяснил, как и на чье имя составить заявление. А потом дал мне образец, который быстро надиктовал машинистке.

Мой китаец был человек симпатичный и щедрый. Несколько раз даже делал мне подарки. Но ближе мы друг друга не узнали, да и поговорить толком не могли. Про себя я думала: “Как было бы здорово получить через него китайский паспорт. Но это не роман, из которого что-нибудь получится”. Вероятно, он тоже чувствовал, что с моей стороны особой симпатии нет и что одновременно у меня развивается совсем другой, очень важный для меня роман.

Однажды он пришел ко мне вечером в пятницу, когда я как раз собиралась идти в синагогу на Хайдеройтер-гассе. И я просто взяла его с собой. С удовольствием предвкушала, как покажусь с ним под ручку перед другими еврейскими девушками. Сколь ни плачевны времена, таким манером у всех опять будет повод посплетничать. Многие ведь знали, что вообще-то у меня роман с Эрнстом Вольфом, принадлежащим к консервативной еврейской элите.

А несколько дней спустя ко мне неожиданно явился гость. У дверей стоял кантор Хехт, хотел поговорить со мной. Меня видели в синагоге с китайцем, сказал он. И правление общины поручило ему вразумить непутевую сироту, ведь такое недопустимо. У нас состоялся долгий диспут, я цитировала Писание, выдвигала в качестве аргумента Саула. На прощание кантор сказал:

– В общем-то вы правы. У меня три дочери на выданье. Может, у вас и для них какой китаец найдется?

Время шло, а разрешение на брак никак не выдавали. Мы попытались ускорить дело и вместе пошли в инстанцию.

– Я жду ребенка от моего жениха, – сказала я там, – мы не можем дольше ждать.

– Тогда принесите справку. Давно ли вы беременны?

Тут вмешался мой китайский жених.

– С прошлой ночи. Мой невеста хочет кислый огурец, – гордо объявил он.

Вся контора так и покатилась со смеху. Я чуть сквозь землю не провалилась от стыда. А Шу Ка Лин с нацистским приветствием вышел из конторы.

Помог мне Эрнст Вольф, посвященный в мой план. Поехал со мной в район Вильмерсдорф к своему кузену, гинекологу, который, разумеется, именовался теперь еврейским лекарем. Меня Эрнст предупредил: этот человек очень несимпатичный, трус, который норовит угодить всем. Говорить с кузеном будет он сам.

– Ты должен оказать мне услугу, – сказал Эрнст Вольф своему кузену. – Сейчас, в эти страшные времена, с нами кое-что случилось: моя подруга в положении. Поможет только аборт.

– Для тебя я сделаю что угодно, но не аборт! – воскликнул тот. – Ты меня до виселицы доведешь!

Некоторое время они препирались, потом Эрнст Вольф вроде как уступил: он-де понимает, что требует слишком много. В таком случае выдай нам справку, чтобы мои родители позволили нам пожениться!

И гинеколог выдал мне справку, согласно которой я была якобы на третьем месяце. Но все без толку. Разрешение я все равно не получила.

Мои отношения с Шу Ка Лином мало-помалу заглохли. Когда их общежитие разогнали, я помогла ему снять комнату на Блуменштрассе у некой госпожи Ури, которая жила с двоюродным братом моего отца. Через несколько месяцев я узнала, что в этом доме мой китайский жених завел роман с дочерью консьержа.

В ту пору совершеннолетие обычно наступало в двадцать один год. Но я решила не дожидаться 4 апреля 1943 года, хотела, чтобы меня признали совершеннолетней досрочно. Мой опекун Мориц Якоби не возражал и составил для меня нужное заявление. На заседании суда по делам опеки я изрядно позабавилась.

– Я хочу быть совершеннолетней, потому что иначе мне и опекуну определенно будет сложно вести переписку из концлагерей, – заявила я.

Судья чувствовал себя крайне неловко. Покраснел как рак и постарался как можно скорее покончить с этой сценой.

– Разрешение вступает в силу прямо в зале суда, – резко бросил он. И тем самым отделался от меня.

2

Вначале июня 1942 года я столкнулась на улице с Валли Носсек. Раньше мы каждую пятницу встречали в Старой синагоге эту простую женщину, которая помогала по хозяйству и работала то у нас, то у Греты. Обычно она сидела на одном из самых дешевых мест на второй женской галерее. По окончании службы она во дворе подходила к нам, пожимала каждому руку и говорила: “Пусть господа вымолят себе всяческое благополучие!”

Носсек рассказала, что уже получила приказ о депортации и ее чин чином забрали, с рюкзаком и скаткой одеял. Однако на вокзале на нее напал такой жуткий понос – это она расписала во всех подробностях, – что пришлось бежать в уборную. Когда она наконец вышла оттуда, “вот ведь беда”, эшелон “уже ушел”.

Тогда она обратилась к железнодорожному служащему, описала ему свое положение. Тот бегом догнал двух гестаповцев, которые как раз уходили с платформы, и привел их обратно.

– Эти господа из гестапо были страх какие любезные, – продолжала она. В общем, любезные гестаповцы отвели ее домой и распечатали ее комнату. Теперь она ждала, что через неделю ее, как положено, депортируют.

Я как раз шла к своей подруге Ирене Шерхай и ее матери и рассказала им эту историю, которая очень меня заинтересовала.

– У пьяных, у маленьких детей и у слабоумных есть ангел-хранитель! – так прокомментировала услышанное Сельма Шерхай. Меня ее замечание навело на странную мысль, которая немногим позже оказалась весьма полезной: надо просто прикинуться слабоумной, и тогда ангел-хранитель придет на помощь.

И еще одно происшествие этих дней произвело на меня впечатление. Через клиентку прачечной госпожа Кох свела знакомство с гадалкой. Раз в неделю гадалка практиковала в Грюнау, хотя в ту пору это строго воспрещалось. Ханхен Кох питала слабость ко всякого рода мистике и магии и непременно хотела пойти туда вместе со мной.

Пожалуй, эта госпожа Клемштайн, которая якобы знать не знала, кто я такая, все же имела некоторое представление о моей особой уязвимости. Во всяком случае, она сказала:

– Вас всякой чепухой не обманешь. Мне не нужны ни карты, ни стеклянный шар. Мы просто спокойно посидим вместе, закрыв глаза. Либо я установлю с вами связь и получу видéние, либо нет. Если нет, я вам честно так и скажу и верну госпоже Кох деньги. А если да, расскажу вам, чтó увидела.

Немного погодя – мы молча сидели рядом – она сказала:

– Я вижу. Вижу двух людей с ордером.

Она рехнулась, подумала я. Мне послышалось “с ореолом”, с нимбом. А она имела в виду ордер на арест.

– Эти мужчины, или один из них, – продолжала она, – прикажут вам идти с ними. И вот что я вам скажу: если пойдете с ними, вас наверняка ждет смерть. Если не пойдете – пусть даже спрыгнете с верхушки церковной колокольни, – то останетесь целы-невредимы, будете жить. Когда придет срок, вы услышите мой голос.

В скором времени ко мне действительно явился человек с ордером на арест. Только находилась я не на верхушке колокольни, а у себя в комнате. Было 22 июня 1942 года, в дверь позвонили в шесть утра. В тогдашней Германии это, понятно, был не молочник. Поголовно все пугались, когда в шесть утра раздавался звонок в дверь.

Человек был в штатском. Госпожа Якобсон открыла. Он потребовал меня, для разговора. Я еще спала, но в ужасе проснулась, когда он вырос у моей постели. Спокойно и дружелюбно он сказал:

– Одевайтесь, приведите себя в порядок. Мы хотим вас допросить. Это ненадолго. Через час-другой вернетесь. – Они всегда так говорили, во избежание криков, глотания капсул с ядом и прочего, нежелательного для гестапо.

В этот миг я и правда громко и отчетливо услышала у себя в комнате голос гадалки. И совершенно автоматически в голове возник девиз: “Не пойду, я чокнутая!”

Я притворилась, что верю ему, и с идиотской ухмылкой спросила берлинским говорком:

– Этакий допрос небось цельный час займет, а?

– Да, вполне возможно.

– А у меня тут харчей ни крошки. Вот у соседки внизу, в полуподвале, у ей завсегда на плите эрзац-кофей, а то и настоящий. Глядишь, и хлебца мне даст. Можно, я к ней сбегаю? Прям так, в исподней юбке… В шесть-то утра никто меня не увидит… и не сбегу я.

В результате он меня отпустил, “к соседке”. Единственное, что я украдкой прихватила с собой, были сумка с кошельком и пустая бутылка. Я знала: на арест всегда приходят двое. И если второй караулит внизу, разобьется либо бутылка, либо его башка. Без сопротивления я с ними не пойду.

Выходя из квартиры, я успела заметить, как госпожа Якобсон побелела, провела этого человека на кухню и сказала:

– Ах, заходите сюда, посидите, пока ей там внизу соорудят бутерброд. – Она усадила его на стул и придвинула поближе кухонный стол, так что он очутился как бы в ловушке.

Внизу в подъезде стоял второй. Я спонтанно сменила роль. Ни секунды не раздумывая, воскликнула:

– Батюшки! – Я прикинулась заурядной молодой бабенкой. – Собралась перед работой почистить дверную ручку, а младшенький, ему всего-то два с половиной годочка, возьми да захлопни дверь. Пришлось в исподней юбке к свекрухе идтить за вторым ключом, а тут на тебе! – мужик в колидоре, глазки строит! Нет, надо же! Все вы, мужики, одним миром мазаны! – И так далее.

Агент чуть со смеху не помер, дал мне шлепка по заду – развлекся на все сто.

– Ладноть, – сказала я, – никто меня не видит. Через пять минут вернусь.

Мне понадобилось огромное самообладание, чтобы не спеша дойти до следующего угла. Потом я кинулась бежать. Обратилась к первому встречному, пожилому работяге, коротко рассказала, что случилось.

– Заходи в подъезд! – сказал он. – Я дам тебе свою ветровку. Ты маленькая, а я большой. Куртка тебе до колен будет. А потом мы пойдем к какой-нибудь твоей знакомой, возьмешь у нее шмотки. – По всей видимости, он здорово обрадовался: – Пусть я даже на работу опоздаю, дело того стоит! Хоть маленько насолю этим гнидам.

Обрывком бечевки он связал на макушке мои непокрытые волосы и отвел меня на квартиру семьи Вольф. Эрнст жил тогда на Нойе-Кёнигштрассе, с родителями, теткой и младшей сестрой, искусствоведом Теей Вольф. Отцу его уже перевалило за восемьдесят, и фактически главой семьи был Эрнст. Родственницы его очень возмущались, что он, человек, который обо всем заботился и все решал, завел роман с девушкой много моложе себя. Они на дух меня не выносили.

Но сейчас незамедлительно пришли на помощь. Теа Вольф подарила мне летнее платье, в котором я вполне могла опять выйти на улицу. В остальном у меня, по сути, ничего не было, лишь несколько пфеннигов в кошельке да еврейское удостоверение. Пустую бутылку от сельтерской я пока выбрасывать не стала.

Позднее я окольными путями еще раз связалась с Якобсонами и узнала, что моя квартирная хозяйка на целый час задержала гестаповца разговорами, до полного идиотизма дошла – показывала ему семейные фотографии. И я действительно склоняюсь перед величием этой совершенно заурядной, простой женщины, которая перебралась в Берлин из провинции. Она знала: ей самой, ее мужу и детям не спастись. И на самом деле рискнула всем, была готова к тому, что их всех убьют на несколько месяцев раньше, лишь бы обеспечить мне преимущество перед гонителями.

Как эта история закончилась, я тогда тоже узнала. Через час с лишним второй гестаповец поднялся в квартиру и спросил коллегу:

– Ну, вы скоро?!

Когда оба поняли, что случилось, вспыхнула страшенная перебранка. Оба винили один другого, пока не вмешалась госпожа Якобсон:

– Господа, я с удовольствием подтвержу, что вы целый час ждали напрасно. Моя жиличка – девица беспутная, частенько не ночует дома. Стало быть, вы просто не могли выполнить свою задачу.

Но оба они так боялись друг друга, что не смогли согласиться на такую версию. Сдуру сказали правду. Госпожу Якобсон вызвали в гестапо и устроили ей очную ставку с обоими, физиономии у которых были сплошь в синяках.

– Вы узнаёте этих людей? – спросили у нее.

– Они очень изменились, – ответила она.

А один из давешних визитеров заметил:

– Если б знали, что такая молодая девчонка окажется крепким орешком, мы бы весь квартал полицией оцепили.

Засим госпожу Якобсон целую-невредимую отпустили домой. Немногим позже, в марте 1943-го, вся ее семья была депортирована и убита.

3

Час был ранний, и я не знала, куда податься. И пока что пошла к Ирене Шерхай, лучшей своей подруге. Ей я поверяла все свои мысли и чувства, планы и суждения. Ирена, еврейка наполовину, жила со своей матерью Сельмой на Пренцлауэр-аллее. Ее отец, еврей, уже умер. Нееврейка-мать постоянно боялась за дочку.

Встретили меня там очень сердечно, но я понимала, что долго у них оставаться нельзя. Вполне возможно, меня станут искать у друзей. Сельма Шерхай дала мне в дорогу носовой платок и рубашку на смену, потом мы в большом волнении распрощались:

– До встречи после освобождения!

Тем временем я смекнула, где меня будут искать в последнюю очередь: в логове льва. Надо спрятаться в полицейской казарме, точнее у Эмиля Коха. Он служил в полиции штатным пожарным. На участке, расположенном в восточном предместье Берлина.

Много часов я провела там, просто сидя на длинном столе и болтая ногами. То и дело заходили пожарные, для которых появление женщины в этом месте стало необычным и желанным развлечением. Каждый шутил со мной, получая веселый и кокетливый ответ. У меня было вполне хорошее настроение. “Первый решающий этап позади, – думала я, – здесь гестапо меня искать не будет”. На душе стало куда легче, нежели в мучительные предшествующие месяцы.

Ирена Шерхай, лучшая подруга Марии Ялович. 1945 г.

Эмиль каким-то образом умудрился предупредить Ханхен и шепнул мне, чтобы я приехала к ним в Каульсдорф ближе к ночи.

Я знала, что на них можно положиться. При жизни моего отца госпожа Кох без устали твердила: “Этот домик по-прежнему ваш. Наш дом – ваш дом”. Но вместе с тем мне было ясно, что и в Каульсдорфе надолго остаться нельзя. Среди тамошних соседей хватало и мерзавцев, фанатичных нацистов, перед которыми дрожала вся округа. Эти люди ни в коем случае не должны узнать, что я там. Поеду в Каульсдорф, когда хорошенько стемнеет, а день-то был, считай, самый длинный в году, и темнело поздно.

Уже ночью, собираясь спать, я попросила Ханхен Кох:

– Будь добра, одолжи мне, пожалуйста, ночную рубашку!

– Ах, барышне требуется ночная рубашка? – ехидно спросила она. И я поняла, что допустила ошибку.

В конце концов госпожа Кох принесла ночную рубашку, вышитую, с ажурной строчкой по вырезу. Ей подарили ее на конфирмацию, и она ни разу ее не надевала.

– Очень добротная вещь! – подчеркнула она. Сама-то спала всегда в нижнем белье.

Я получила урок: надо быть осторожной и побыстрее приноравливаться к жизненным привычкам людей, которые меня принимали. Без помощи мне не обойтись, и я не вправе никого сердить.

На следующий же день я опять отправилась в город. Перво-наперво на Розенталер-штрассе, 44. Мне было так страшно снова войти в знакомый с детства дом. Я по-детски боялась, что этот дом, который я так хорошо знала, тоже узнает меня и подставит под удар.

Я хотела навестить Хильду Хаушильд, многолетнюю приятельницу дяди Артура. Он не женился на ней, потому что она не была еврейкой и в тогдашнем обществе ее бы не приняли. Но он помог ей перестроить во флигеле мансарду. Я часто гостила в этой на удивление красивой и со вкусом обставленной квартире.

Познакомились они на рынке, где Артур держал палатку с шуточными товарами. Например, у него можно было купить металлическую имитацию большой чернильной кляксы, положить ее на документ и таким манером кого-нибудь разыграть. Или спичечные коробки, которые начинали жужжать и скакать, как только к ним прикасались.

С работницей рынка Хильдой Хаушильд Артур завел шашни, заговорив о ее невероятно густой шевелюре. Вообще-то она была скорее дурнушка: лицо красноватое, нос тоже не сказать чтоб изящный, да и зубы плохие. А вот волосы – просто чудо, она чуть не каждый день ломала застрявшие в них расчески. Артур представился ей, сказав: “Мадемуазель, я подарю вам расческу, которая нипочем не сломается”.

Тетушке Грете было ох как непросто, с одной стороны, вести строго кошерное хозяйство брата, а с другой – мириться с этими отнюдь не ортодоксальными отношениями. Она на дух не выносила Хаушильд. Нередко между ними случались жуткие перебранки. Грета на всю лестницу осыпáла бранью подругу брата, а та кричала в ответ: “Лучше сварите вашему братцу порядочную кастрюльку жратвы, чтоб он с голоду не помер!”

Правда, мои отношения с Хильдой оставались безоблачны, даже после смерти Артура. Я навещала ее, она подсовывала мне продукты и всегда принимала у себя как близкую родственницу. И вот сейчас я с замиранием сердца и в радостном предвкушении поднималась к ней в мансарду. Не сомневалась, что она мне поможет. Глядишь, отправит к своей семье на Балтику.

Подойдя к ее двери, я увидела табличку с незнакомой фамилией. Позвонила, но никто не открыл. Я попробовала позвонить к соседям. В конце концов какая-то женщина приоткрыла дверь и сказала:

– Барышню Хаушильд ищете? Она неожиданно вышла замуж и уехала в Росток, вышла даже за весьма приличного господина, за инженера.

Адреса она не оставила. Я печально побрела восвояси.

Несколько ночей я провела у Тати Купке, сестры моей тети Мии Линдеман. Отец у них был очень симпатичный старик – дедуля Линдеман, столяр, старый коммунист из района Панков. В 1933-м он сказал Мие: “Знаю, ты любишь приятности жизни и заполучила их благодаря мужу. Ты делила с ним хорошие времена. И если посмеешь уйти от него и ваших детей, поскольку теперь, когда у власти нацисты, уже невыгодно иметь мужа-еврея, я тебя так выпорю, что мало не покажется. В нашей семье этот номер не пройдет”.

В самом деле, Миа осталась с моим дядей Хербертом и вместе с ним, Куртом-Лео и Ханнеле незадолго до начала Второй мировой войны успела выехать в Англию.

Сестра Мии, Тати, тоже никогда не симпатизировала нацистам. Ее муж Вилли до 1933 года был активным коммунистом и остался верен своим убеждениям. В их квартирке, в комнатушке с кушеткой, для меня тотчас постелили свежие простыни.

В первую же ночь к моей постели пришел Вилли. Хилый мужичонка с морщинистым лицом, в слишком короткой ночной рубахе бормотал какие-то мерзкие сальности. Остальное легко можно домыслить. Я не могла ни устроить скандал, ни выставить его, поэтому пришлось терпеть. Но я не сомневалась, что Тати все слышала.

Я чувствовала себя так неловко, что вообще глаз на нее поднять не смела.

Следующей ночью Вилли опять, как привидение, явился передо мной. Впрочем, нашлись и другие причины не задерживаться здесь. Стены в многоквартирном доме тонкие, а среди соседей полно нацистов. По политическим праздникам из окон вывешивали море флагов со свастикой. Рано или поздно я бы попалась.

Дальше мне помог другой человек, Эрнст Шиндлер, старый друг моего отца. Как еврея его давным-давно принудительно отправили на пенсию. Жил он в так называемом смешанном браке, на Гаудиштрассе, на севере Берлина. В последние месяцы я несколько раз встречалась с ним и штудиенратом доктором Максом Беккером. Мы начали вместе учить шведский. Потому что Беккер, увлеченный педагог, после Первой мировой передвигавшийся в инвалидном кресле, считал: “Мы что же, будем рассказывать друг другу, что война – катастрофа, а нацисты – преступники? Вообще-то жаль тратить на это время”. К сожалению, добрались мы только до третьего урока.

Шиндлер, сам обитавший в крохотной квартирке, устроил меня на Карлштрассе[19], у своей подруги Лотты. По крайней мере с виду эта женщина соответствовала клишированному образу интеллектуалки par excellence[20]: лет сорока пяти, черные волосы подстрижены по-мужски, на носу толстые роговые очки. Изначально Лотта была работницей, получила образование в народном университете и до 1933-го была секретарем в социал-демократической партии.

– Никогда в жизни не стану нацисткой, – сразу же сказала она мне, – но и с социал-демократами больше не желаю иметь ничего общего. Пожалуйста, не задавайте мне об этом вопросов.

Она вообще мало со мной разговаривала. Хотела, чтобы ее оставили в покое. Я это заметила и попросила что-нибудь почитать.

Жила Лотта одна в двух смежных комнатах изысканной, буржуазно обставленной квартиры. К сожалению, туалет располагался на лестничной клетке, на полмарша ниже, что было для меня жуткой проблемой. Ведь днем я не могла выйти из квартиры.

Рано утром Лотта уходила и возвращалась домой поздно вечером. А я поневоле либо уходила вместе с ней и целый день слонялась по городу, либо оставалась в квартире и сидела тихо как мышка.

Вот Лотта и попросила меня обзавестись горшком, чтобы ходить по нужде. Опорожнять его я могла только после ее возвращения домой. Уже одно это достаточно противно, но на деле вышло еще хуже. Горшка не нашлось. Но каждые несколько дней я встречалась в Кёпенике с госпожой Кох. Она регулярно приносила мне так называемые бараньи ножки, которые без карточек брала у мясника. Это блюдо она доставляла мне в металлической кастрюльке с крышкой. Ее-то мне и пришлось задействовать вместо горшка.

Вскоре у меня уже глаза не глядели на эти бараньи ножки. Мутило меня от них, но, хочешь не хочешь, я ела их холодными, под каким-то ужасным соусом. Отвращение к еде из фекальной посудины настолько усилилось, что один ее вид вызывал тошноту. Тем не менее, конечно же, приходилось рассыпаться перед госпожой Кох в благодарностях за предназначенную мне еду. Однажды она принесла мне еще и кольраби. Я была не в состоянии проглотить ни кусочка.

Как-то в воскресенье Лотта пригласила меня на прогулку. Мы встретились с ее друзьями, довольно молодой парой, на станции “Бернау”. Я наслаждалась, потому что эти двое были очень начитанны. Мы оживленно беседовали, перескакивая с пятого на десятое. И ненароком я упомянула Кантову “Критику чистого разума”. После чего моя квартирная хозяйка отвела меня в сторонку и сказала:

– Вам надо еще многому научиться. Аугустины не нацисты и не противники нацизма, они милые люди, но и только. То есть вам надо держать язык на привязи. – Иными словами: не стоит привлекать к себе внимание замечаниями насчет Канта.

Примерно через две недели Шиндлер подыскал мне очередной приют. На сей раз у своей прежней приходящей прислуги. Помощница по хозяйству давно уже была им с женой не по карману, потому что жили они на грошовое жалованье, которое жена получала в какой-то конторе.

Ида Канке жила очень близко от него, на Шёнхаузер-аллее. Шиндлер знал, что она против нацизма. Выглядела беззубая старушенция как ведьма. Рот провалился, а нос сильно выдавался вперед. Вдобавок до ужаса тощая – высохшая, но не тонкая, как спичка, а плоская, как клоп.

Ида служила при туалетах в каком-то чиновном ведомстве, и каждый пфенниг был ей кстати. Она радостно хихикнула, когда Шиндлер, который сам сидел без денег, предложил ей десять марок за то, что она на две недели возьмет меня к себе. Правда, дала понять, что приняла бы меня и бесплатно. “По молодости я была коммунисткой, а на старости лет тянет к религии”, – часто повторяла Ида Канке. Она состояла в секте свидетелей Иеговы, в ту пору запрещенной.

Жила Ида во флигеле, занимая дворовую часть большой, некогда господской квартиры. Вообще-то у нее была всего одна комната, давняя кухня, с кафельным полом и крайне неуютная. Ее она сдавала добродушному молодому человеку. К сожалению, он был заика и мочился в постель. А мокрые простыни сушил у себя в комнате. Вонь стояла на всю квартиру. Помимо этой комнаты была лишь малюсенькая, переоборудованная под кухню комнатка прислуги, где, в свою очередь, отвели угол под туалет. Старушенция спала в подобии алькова, в дальнем углу прихожей, и эту большую старую деревянную кровать мне поневоле пришлось делить с ней.

Вся ее библиотека помещалась в выдвижном ящике кухонного стола и состояла из десятка растрепанных брошюр с пророчествами о конце света. Весь день я праздно сидела на шатком плетеном стуле, листая эти брошюры. До того замызганные, что страницы я переворачивала вязальными спицами.

Ходить по квартире не разрешалось. Ниже этажом жил инвалид, который мигом бы меня услышал. Вот я и сидела сложа руки, ждала госпожу Канке да жевала оставленный ею кусок хлеба.

В довершение всего именно в эти дни выпустили из тюрьмы брата Иды Канке, Хуго. Он отсидел довольно большой срок за убийство – не то своей жены, не то подруги. Старуха Канке боялась его как огня: вдруг заявится к ней вдрызг пьяный, потребует денег и прочая. Так оно и вышло. Я бы с удовольствием стала невидимкой, но он вообще не обратил на меня внимания. А через полчаса опять ушел, потому что, выйдя из тюрьмы, мигом подцепил какую-то бабенку.

Как-то раз на выходные Ида Канке пригласила гостей, на кофе, по случаю дня рождения. Я тихонько съежилась в уголке, однако мне было очень интересно. Пришли несколько мужчин, приятели Хуго, профессиональные уголовники. Вдобавок несколько подруг Иды, богомольные святоши-сектантки. “Общий знаменатель, – мысленно отметила я, – отщепенцы общества, маргинальные фигуры”. Они заводили допотопный граммофон с трубой и танцевали под допотопные же шлягеры, покачивая бедрами в манере начала века. Зрелище настолько нелепое, что я ущипнула себя за руку: “Это сон или явь?”

В общем, я начала задумываться о социальных вопросах. Ведь очутилась в обстоятельствах, которые мне и во сне никогда не снились. И поняла: эта жуткая квартира – совершенно нормальная вещь. Немало людей жили так же, как Ида Канке.

Я по обыкновению сидела на плетеном стуле, когда дверь вдруг открылась и послышались мужские шаги. “Грабитель!” – подумала я и перепугалась. Но это оказался болгарин, проживающий здесь же в доме. Ида Канке дала ему ключи от квартиры, так как он обещал ей подремонтировать кухню. Сейчас он сидел на больничном и явился с ведром краски, чтобы сделать Иде сюрприз.

Увидев меня, он тоже перепугался. Однако тотчас сказал на ломаном немецком:

– Такие хорошенькие женщины грабителями не бывают.

Он был очень обаятелен, и слово за слово мы разговорились. Когда под вечер вернулась Ида Канке, мы объявили ей о своей помолвке. Димитр Петров Чакалов – так его звали – заберет меня с собой в Болгарию. Надо лишь найти способ меня туда переправить.

Я влюбилась, даже очень. Парень был просто очаровашка: блестящая черная шевелюра, темные глаза, белоснежные зубы. Он часто пел болгарские народные песни, слегка сентиментально, но весьма приятным голосом. Я правда хотела с ним уехать. Ну а что втихомолку обдумывала план отправиться из Болгарии дальше через границу в Турцию и оттуда пешком пробраться в Палестину, я, конечно, никому не говорила.

Через две недели Ида Канке передала меня на Лихенер-штрассе, другой туалетной работнице, по фамилии Шульц. Десять марок за меня опять заплатил Шиндлер, сам вконец обнищавший. А я опять очутилась на почти идентичном плетеном стуле.

Шульц целый день была на работе, раз в неделю приносила из публичной библиотеки пачку тривиальных романов, читала и перечитывала одно и то же, да и мне что-нибудь подсовывала. Мы с ней почти не разговаривали. Ниже этажом проживала некая Лауэр, ее бывшая невестка, а ныне злейшая врагиня. Эта особа ни под каким видом не должна заподозрить, что я нахожусь в квартире Шульц. Огромная проблема.

Но в чем в чем, а в жизненном опыте госпоже Шульц никак не откажешь. И в один прекрасный день она сказала мне:

– Ну, вижу-вижу, в чем тут загвоздка. Ребятеночка ждете.

Что верно, то верно, и уже не скроешь. Которую неделю меня то и дело тошнило. А всю эту мерзость вроде бараньих ножек, принесенных госпожой Кох, я вообще видеть не могла. Знала я и от кого забеременела. С китайцем у меня давно ничего не было. С болгарином я познакомилась совсем недавно. Стало быть, остается Эрнст Вольф.

Помочь мне теперь мог только доктор Бенно Хеллер. Я много слышала про этого еврея-гинеколога. Все женщины, которые к нему обращались, просто боготворили его. Я тоже как-то раз пересеклась с ним, когда навещала Тони Киршштайн после операции в Еврейской больнице.

Бенно Хеллер тоже приходил ее проведать. Когда я вошла, он как раз собирался уходить. С преувеличенным старанием он надел дорогую велюровую шляпу и посмотрелся в зеркало над умывальником. Потом опять снял шляпу. Очевидно, просто хотел похвастать дорогущим головным убором. А я подумала: “Тщеславный шут!”

Женат Хеллер был на нееврейке. На первых порах этот брак спасал его от депортации. Он держал так называемую лекарскую практику на Браунауэр-штрассе[21] в районе Нойкёлльн.

Туда-то я и отправилась. Аборты были строго запрещены. Даже спросить его об этом невозможно, сначала надо завоевать его доверие. И я рассказала ему о нашей встрече у койки Тони Киршштайн, однако он начисто об этом забыл. Хотя и заметил:

– Такое выдумать, пожалуй, невозможно.

Тем не менее Бенно Хеллер остался недоверчив, ведь я могла оказаться доносчицей. По слухам, он еще до 1933-го отсидел за нелегальный аборт. Как еврей, да еще и левых взглядов, он находился в весьма щекотливом положении. Но и помочь хотел.

В конце концов он спросил меня о Шма, иудейском символе веры.

– Шма Исраэль, Адонай Элохэйну, Адонай эхад! Слушай, Израиль: Господь – Бог наш, Господь один! – произнесла я.

– Чужак этого и впрямь не знает, – решил Хеллер. И объяснил, что даст мне средство, которое вызовет выкидыш, но мне придется выдержать все в одиночку. Чистка затем не потребуется: – У тебя будут схватки, и все выйдет наружу. Ты это выбросишь, и дело с концом. – Он обращался ко мне на “ты”, как ко всем своим пациенткам.

И я проделала весь долгий путь обратно, на Лихенерштрассе. Когда через несколько часов начались схватки, госпожа Шульц дала мне ключ от летнего домика знакомых в Нордэнде и подробно описала, как туда добраться.

Одна-одинешенька я поехала в дачный поселок. Отперла калитку на участок, нашла в саду старое ведро и села на него. Вдобавок ко всему уже случившемуся теперь еще и это. Но все закончилось довольно быстро.

Я не заметила, что в саду был кто-то еще. На участке обосновался одинокий старик. После первого испуга он отнесся ко мне вполне дружелюбно:

– Эх, малышка, я ведь вижу, что деется. Могу чем пособить?

Потом принес мне попить, а я попросила газету, чтобы завернуть содержимое ведра и унести прочь. С этим свертком я поехала к Хеллеру и спросила:

– Что мне теперь делать?

– Ты с ума сошла! Зачем притащила сюда? – испугался он. – Выбрось где-нибудь, где никто не найдет.

Мне помогла госпожа Кох. Я отдала ей газетный сверток, и она закопала его под сливой.

Моральных угрызений я не испытывала. Хотела жить, а иного пути не было. Но все же опечалилась. Это определенно был мальчик, единственный потомок семейства Вольф.

Кстати, мне в голову не пришло предложить Бенно Хеллеру деньги. А он не потребовал. Быстро осмотрел меня и объявил:

– Все в порядке. Ступай, живот будет в лучшем виде.

Митко – это уменьшительное от Димитр – знал об этой мерзкой истории и не видел в ней ничего особенного. По-прежнему планировал взять большой отпуск и поехать со мной на свою родину. Я по-прежнему была в восторге от этой идеи и даже уговорила госпожу Кох купить мне самоучитель болгарского. И спешно учила этот язык.

Вскоре я возобновила свои странствия по Берлину. Если не сидела целый день на плетеном стуле, то вместе с хозяйкой в шесть или в семь утра уходила из квартиры и целый день бродила по городу. Ведь надо же чем-то заняться. Поздно вечером я возвращалась, ноги гудели от усталости. Тогда я часто думала: если родину можно измерить шагами, то я измерила родину, обойдя весь Берлин.

Перед отъездом в Болгарию я хотела попрощаться с людьми, которых, вероятно, никогда больше не увижу. В том числе с Лео Давидсоном, маминым двоюродным братом. С ним и его семьей мы не раз праздновали седер у тети Греты, хотя в остальном контактировали нечасто. С детства я помнила полноватого невысокого мужчину, отпускавшего банальные шуточки.

В молодости Лео, говорят, был весьма склонен к авантюризму, из тех парней, что носили набекрень шляпу-канотье. Но однажды мелким забавным приключениям настал конец. Он обручился с дурнушкой Гертруд Кон, дочерью очень богатого банкира. Незадолго до их свадьбы ее отец потерпел мошенническое банкротство и пустил себе пулю в лоб. Гертруд хотела сразу же вернуть Лео кольцо, но он отказался. “Человек для меня остается человеком, а ты еще и в беде, – так он якобы сказал, – я еврей и не толкну человека в пропасть”. Они поженились, и он получил небогатую, зато на редкость умную и дельную жену. Вместе с ним она постаралась создать оптовую фирму, торгующую бархатными тканями, и на этом они разбогатели.

Теперь Лео уже овдовел. Дочь его жила в Париже. А он съехался с двумя своими сестрами из Восточной Пруссии, которые вели ему хозяйство. В их прекрасную квартиру на Литценбургер-штрассе я попала впервые.

Горничная попросила меня подождать в чудесной передней. Я все внимательно рассмотрела: справа и слева небольшие комнатки, отделенные бархатными портьерами, гардеробные. Я принялась мерить шагами это на редкость уютное помещение. “Если уцелею, – думала я, – обязательно построю себе большую виллу с точно такой же передней”. Затем появился дядя Лео.

– Ты ходишь без звезды? – первым делом спросил он, толком не поздоровавшись. Он был явно возмущен.

– Да, хочу попытаться уцелеть. Я пришла попрощаться. Зайду еще к Рехе Франкенштайн, – ответила я. Реха была любимой кузиной моей мамы и ее ближайшей наперсницей.

– В этом нет нужды. На прошлой неделе ее увезли, – горько сказал он. Пенсне на носу дрожало. Лео отчаянно злился, что я явилась без звезды. – Ты некстати, – резко продолжал он, – у нас нет времени. Сестры готовятся к депортации, которой мы ожидаем в ближайшее время.

– Извините. Я вас долго не задержу. Просто хотела сказать до свидания.

– Ты что же, решила не ехать, когда тебя вызовут?

– Мне хочется выжить.

– Но если тебя поймают… знаешь, что они с тобой сделают?

– Что?

– Депортируют прямиком на Восток.

– Вот этого я и хочу избежать.

В этот миг он осознал, что логический круг замкнулся. И сказал, уже мягче, просто от смущения:

– Свое семидесятилетие я отпраздную бог весть где в Польше. – Последовала долгая пауза, он подыскивал слова: – Нет, “отпраздную” не то слово. Отмечу. – И напоследок процитировал “Пиркей авот”, “Поучения отцов”: – Не отделяйся от общины.

В проповеди я сейчас нуждалась меньше всего.

– Передай привет тетушкам, и пусть все у тебя будет хорошо, – сказала я, – до свидания.

Я обрадовалась, когда закрыла за собой дверь.

И тут на меня, как бродячая собака, накинулась одна мысль. Дядя Лео – человек очень обеспеченный: в могилу он свое состояние забрать не может. А мне сотня марок очень бы пригодилась. Но гордость не позволяла мне просить денег.

Пока я спускалась по лестнице, дверь наверху открылась еще раз. Громко и отчетливо Лео, который в передней говорил со мной шепотом, окликнул:

– Эй, мне нужно еще кое-что тебе сказать, вернись.

Я быстро взбежала наверх.

– Может быть, ты все-таки выбрала правильный путь, – сказал он, когда я очутилась перед ним. – Если уцелеешь и встретишь мою дочь Хильду, пожалуйста, передай ей от меня привет. Пусть она знает, что моя последняя мысль будет о ней. Я умру со Шма на устах и с мыслью о ней. – С этими словами он окончательно захлопнул дверь.

Совершенно другой настрой я застала у врача Хелены Гутхерц. Вместе с мужем Давидом, юристом из Австрии, она жила на Аугсбургер-штрассе. Когда я рассказала, что сбежала от ареста, оба возликовали.

– Мари, завари чай, только приличный, для особых случаев. Произошло большое радостное событие! – крикнула Хелена Гутхерц на кухню.

Оба просто не знали, куда деваться от радости. В конце концов решили подарить мне картину, написанную кем-то из их друзей: зеленые кони на лугу. Я сочла эту идею не слишком удачной и сказала:

– У меня нет крыши над головой, куда я ее дену?

Тогда они решили отдать мне мебель из столовой. Совершенно нелепая ситуация.

– Мы купили ее, превысив свои возможности, денег у нас было немного, – сказала Хелена Гутхерц. А ее муж открыл дверцу буфета и постучал по ней:

– Послушайте, какое прочное, хорошее дерево!

Я согласилась, что качество первоклассное, но постаралась объяснить, что мне эта мебель ни к чему. Куда ее девать?

После сердечных объятий, пожеланий счастья и благословений мы наконец распрощались. В них обоих не было ни капли ненависти, зависти, агрессивности, однако, выйдя на улицу, я почувствовала облегчение. Борьба против дареной мебели была до ужаса нелепой.

Мне предстояло убить еще не один час, и я присела отдохнуть в павильончике на трамвайной остановке. И там мне пришла в голову мысль, поразившая меня саму: что-то закончилось. Это были мои последние визиты к еврейским родственникам и друзьям. Я ступила на совсем другой путь.

Последняя встреча с Эрнстом Вольфом в августе 1942 года была ужасной. Его семья тоже получила “списки”. За несколько дней до депортации в эти списки надлежало внести все свое имущество. Я уже слышать не могла это слово – “списки”. И едва выдерживала страх перед грозящими новыми злодеяниями и всю эту странно деловитую атмосферу вокруг.

Эрнст питал слабость ко всему военному. И рассказал мне, что велел дома раздвинуть огромный обеденный стол, за которым обычно праздновали седер. На нем укладывали в рюкзаки вещи его родителей, тетки и сестры Теи. Там же он устраивал старикам-родственникам тренировки: “Надеть рюкзаки!”, “Снять рюкзаки!” – и так далее. Рассказывая, он использовал жуткое слово, говорил о “путешествии”, которое им всем предстоит. “Путешествие” – так он это называл.

Мы оба испытывали огромное напряжение. В смертельном страхе я шла с ним по Мемхард– и Мюнцштрассе. Он – с еврейской звездой, я, конечно, без нее. Это ужасно меня мучило.

– Кто из нас выбрал лучший путь, кто пойдет к жизни, а кто нет, выяснится позднее, придется подождать, – сказал он.

Я не стала снова повторять свои аргументы. И все же он, подняв вверх палец, напутствовал меня еще несколькими нравоучениями: я, мол, из хорошей еврейской семьи и не должна забываться. “Ну хватит, – решила я, – не желаю больше этого слушать”.

Шли мы к его кузену Херберту Кёбнеру. Бывший директор стоматологической клиники успел переквалифицироваться и занялся подделкой документов. Эрнст Вольф хотел нас познакомить.

В квартире Кёбнера на Кайзер-Вильгельм-штрассе мы пожелали друг другу всего хорошего и попрощались. Такое вот банальное расставание. А собственно, каким оно вообще могло быть?

4

Моя тетушка Сильвия Азарх некогда жила в Болдерае под Ригой. И поэтому имела советский паспорт, пока что спасавший ее от депортации[22]. Летом 1942-го она осталась единственной из маминой семьи, с кем я поддерживала контакт. Все прочие бежали из Германии, были депортированы или уже скончались.

Мы часто чаевничали вдвоем. Конечно, я рассказала Сильвии о Митко и о своих планах уехать с ним.

– Что? – в ужасе спросила она. – Неквалифицированный рабочий? Тебе нужен богатый мужчина, чтобы жить в соответствии со своим положением!

Нелепость, конечно. Сильвия сама пережила, как семья возмущалась по поводу ее друга – нееврея, а вдобавок рабочего. Притом что этот Отто Штарке был необычайно порядочным человеком. После того как они расстались, он много лет, даже в годы войны, регулярно слал ей посылки.

В 1917-м Сильвия, оставив детей, бежала от русской революции. Весь ее багаж составляла картонка с несколькими дорогущими парижскими шляпами, с нею она и явилась в Берлин. В семье ее считали с тех пор бессовестной жестокосердой матерью, которая пожертвовала детьми, зато спасла шляпы. Только теперь она рассказала мне, что произошло на самом деле: с парадного крыльца в помещичий дом ворвались большевики, а она, переодевшись крестьянкой, в последнюю минуту прошмыгнула через черный ход на улицу. “Если я выдам себя как хозяйка поместья, – так она рассуждала, – нас всех перебьют. Сочтут кулаками и расстреляют”. Но если она оставит детей, Советы их пощадят и отправят в сиротский приют. Там их будут кормить, воспитают коммунистами, а уж дальше они найдут свою дорогу. Под огромным секретом она до сих пор хранила фото этих четверых подростков – Таси, Бруно, Рут и Фили. Однажды она мне его показала.

Сильвия была невысокая, пухленькая, с мощным задом. Сама она считала себя красивой и очень значительной. Каждый ее шаг говорил: важная, важная, важная. На лице у нее заметнее всего был крупный пористый нос. Она любила яркий макияж: губы всегда подводила темно-красной помадой, а лицо пудрила чуть лиловатой пудрой.

Ее тщеславие вообще совершенно не вязалось с тем фактом, что в Берлине она долгие годы жила только благодаря поддержке родни. Когда тетя Миа однажды позволила себе сшить на заказ дорогой костюм и вертелась в нем перед нами, все восхищались. Только Сильвия обронила: “Что ж, весьма недурно, хотя первый портной в Санкт-Петербурге все-таки работал лучше”.

Сама она как-то купила шелк, которым декорировали витрину в мебельном магазине. Вконец выгоревший, но дорогой материал она отдала покрасить в темно-лиловый цвет и сшила себе чрезвычайно экстравагантный костюм – платье с жакетом, накидкой и шарфом. Прохожие невольно оборачивались, настолько броско она была одета.

Сильвия Азарх с мужем Борисом Азархом. До 1914 г.

Однажды Сильвия несколько недель жила у нас на Пренцлауэр-штрассе. И чтобы принести хоть какую-то пользу, вздумала что-нибудь испечь. Мама заказала ей кекс и назвала ингредиенты: фунт муки, примерно сто граммов сливочного масла и четыре яйца.

“Что?! – воскликнула Сильвия. – Четыре яйца?! Господи, какое мерзкое крохоборство!” У нее пирог пекли по следующему рецепту: желтки тридцати шести крутых яиц растираются в ступке. Это основа теста.

Подобные заявления приводили маму в ярость. “Ты способна всю кровь из человека выпить!” – вскипела она. После чего Сильвия, хлопнув дверьми, зимой, без пальто покинула квартиру, и все о ней тревожились. Через час она вернулась.

Еще в самом начале нацистского правления Сильвия уехала из Германии, перебралась в Лондон, к своему брату Максу. Однако, по ее словам, его жена Бобби так ее донимала, обижала и эксплуатировала, что через несколько месяцев она вернулась в Берлин. По счастью, даже в Вильмерсдорф, в прежнюю меблированную комнату у двух престарелых дам.

Абсурдности военных лет позволили Сильвии наконец-то найти прилично оплачиваемую работу. У так называемого полуеврея по фамилии Хофер, мастера-серебреника, который изготовлял в своей мастерской модные украшения и пользовался большой популярностью. Дай ему старую серебряную ложку или что-нибудь в этом роде, и он превратит эту вещицу в подвеску для цепочки или в браслет. В продаже-то ничего не найти.

Сильвия вела у него всю канцелярскую работу. Хозяин ее жил с некой дамой, на которой не мог жениться, поскольку она была чистокровной арийкой. Однажды, когда я зашла к Сильвии в контору, она представила меня этой даме, вернее наоборот.

– Рада представить тебе нашу барышню Рихольд, – сказала мне Сильвия.

Элизабет Рихольд годилась мне в матери. Пышногрудая, очень привлекательная дама. Она слегка скривилась, но тотчас постаралась сделать вид, что все в порядке.

Когда мы остались одни, я спросила у Сильвии:

– Как ты только можешь? Представляешь мне особу, которая намного старше меня, будто она прислуга.

– Да? – ответила Сильвия. – А ты разве из последних? – Это была ее излюбленная присказка: “Ты ведь тоже не из последних”.

Всю любовь, какую так и не смогла дать своим четверым детям, Сильвия летом 1942 года сосредоточила на мне. Стала посредницей, делала визиты, для меня самой невозможные. Например, она навестила Тони Киршштайн, сообщила ей, что я перешла на нелегальное положение. Вдобавок отыскала в каком-то кривом переулке пыльный писчебумажный магазинчик, где еще продавалось кое-что очень для меня важное: “Смерть чернилам”. Эту жидкость давно изъяли из продажи и строго запретили, ведь с ее помощью можно было подделывать документы. Но продавщица об этом не знала и была рада отделаться от лежалого товара.

Однажды за чаем Сильвия встала и объявила:

– Сейчас я скажу тебе одну вещь, которая очень тебя удивит. Никогда не забывай: я потеряла все, пережила ужасы бегства, никогда больше не увидела своих детей. Тем не менее в целом мой жизненный опыт гласит: большевики были правы.

Это повлияло на всю мою жизнь.

Мой план уехать в Болгарию тоже занимал Сильвию, причем весьма своеобразно.

– Тебе необходим первоклассный гардероб, – сказала она, – без вечернего платья ехать никак нельзя. Оно должно быть из шелка, цвета зеленого горошка.

Чтобы добыть такой гардероб, она хотела провернуть крупное дело. У нее был приятель, тоже болгарин, некто Тодоров, жил он в том же доме, что и она, занимался табачной торговлей. Ему было лет семьдесят, и от меня не укрылось, что тетушка в него влюблена. В свои без малого шестьдесят она отличалась весьма эротичной и страстной натурой.

Этому обаятельному господину Тодорову она отдала все, что имела. Никаких мелких гешефтов, достать где-то десяток сигарет, а потом перепродать с барышом в несколько пфеннигов – это не для Сильвии. Она хотела провернуть крупное дело. Но в результате Тодоров подвел ее под расправу.

Я обо всем узнала, потому что Сильвия организовала мне встречу с этим господином, в Тиргартене, на определенной скамейке. Тетя твердо верила, что мне будет чрезвычайно полезно поговорить с образованным и обеспеченным болгарином о тамошних обстоятельствах.

Он должен был держать в руках некий условный знак, но этого не потребовалось. Я уже издалека узнала его. С виду точь-в-точь такой, как описывала Сильвия. Меня ждал весьма привлекательный, одетый в серое, седовласый, ухоженный господин. Однозначно преступник. “Бедная Сильвия, – подумала я, – нарвалась на брачного афериста”.

Издалека я заметила, как уголки губ у него разочарованно опустились: я для него интереса не представляла. Совершенно неказистая, одета бедно.

Мы обменялись несколькими вежливыми фразами, а потом он сказал с сильным славянским акцентом:

– Азарх закрыли.

Закрыли? Я как дурочка уставилась на него, переспросила:

– Что вы сказали?

– Арестовали ее, – пояснил он.

Через день-два после того, как тетя отдала ему все свои деньги, он явно настрочил донос, чтобы избавиться от нее. Мне надо пойти с ним к нему домой, сказал Тодоров, он даст мне хлеба. Как в дурмане, я пошла с ним на Шаперштрассе. На пороге комнаты он велел мне подождать. Напротив двери виднелся письменный стол с выдвинутым ящиком. И там я увидела перстень Сильвии. Я часто любовалась этим перстнем, и он очень мне нравился – большой, закрывающий всю нижнюю фалангу ее среднего пальца и выше, и работа прекрасная: крохотные птички как бы клевали осколки самоцветов. Уже по причине филигранной ручной работы перстень стоил уйму денег.

Тем самым последние сомнения развеялись: он даже успел обчистить тетину квартиру. С идиотской ухмылкой он обернулся ко мне и задом задвинул ящик. Потом дал мне краюху хлеба. До того черствую, что мы с Идой Канке даже с помощью зубила не сумели ее размельчить. И хотя все было ужасно, обе хохотали до слез.

Господин Тодоров дал мне еще две пары полушерстяных чулок. Толстый материал никогда не сидел гладко, вечно сборился или, как говорят в народе, шел борами. При всей моей нищете такие чулки я носить не могла. Подарила их Иде Канке.

– Ах, неужто до сих пор выпускают! Полушерстяные чулки! – с блеющим стариковским смешком радостно вскричала она.

На следующий день я первым делом отправилась в мастерскую, где работала Сильвия. Рассказала Элизабет Рихольд, что случилось.

– Как только Азарх могла так поступить? – вздохнула она. – Советская еврейка затевает делишки с идиотским спекулянтом!

Мастерскую после ареста Сильвии тщательно обыскали.

– Она поступила так не ради себя, – сказала я, – а ради меня.

Тут на глаза у Рихольд навернулись слезы:

– Хорошо, что вы мне об этом сказали. Азарх несколько экзальтированна, но теперь я вижу ее в совершенно ином свете. Никогда бы не подумала, что она такой добрый человек.

Тетушку Сильвию я больше не видела. Спустя много лет после войны я случайно оказалась за столом в компании, где зашел разговор о ювелирной мастерской Хофера. Одна из участниц сказала:

– Вы только подумайте, там работала советская еврейка, некая Сильвия, которой несказанно повезло жить под такой защитой. А она по глупости и жадности занялась крупными спекуляциями, ну и попалась.

Я не стала ничего уточнять, просто спросила:

– Она уцелела?

– Нет, подробностей никто не знает. Говорят, ее расстреляли.

5

Странное настроение царило на перроне в Загребе. Я беспокойно расхаживала туда-сюда, ожидая, когда поезд отправится. Когда я поворачивалась спиной к зданию вокзала, впереди висели зловещие сизые тучи. А оглянувшись, видела лучезарно-голубое летнее небо.

Потом хлынул проливной дождь. А спустя считаные минуты на фоне черных туч возникла двойная радуга. Она сияла такими роскошными красками, каких я в жизни не видывала. Меня охватила глубокая благодарность. И я мысленно сказала: “Спасибо Тебе за этот знак. В Библии радуга – символ завета. Значит, Ты не отменяешь завет со мною. То есть я буду жить”.

Достигну ли я своей цели? Удастся ли мне через Болгарию и Турцию вырваться на свободу? Вот о чем я спрашивала себя тогда снова и снова. Все мое существо было натянуто, как струна. Снова и снова поезд стоял в чистом поле, снова и снова нам приходилось делать пересадку, и часто мы не успевали к нужному поезду. Пока что добрались до Хорватии, и мне было здорово не по себе в этой аннексированной нацистами стране. Я слыхала, что усташи[23] лютуют еще свирепее, чем СС. Я предпочла бы вообще не выходить из вагона в хорватской столице. Но ведь так приятно хоть чуточку размять ноги. Девчушка лет шести плясала вокруг нас, просительно протягивая тощие ручонки. Мы опять сели в поезд, который через несколько минут тронулся в направлении Софии.

Была уже середина сентября 1942 года. В последние берлинские недели я собирала бумаги для этой поездки. Началось все с визита к Херберту Кёбнеру, который изготовлял и доставал документы, необходимые для бегства из Германии. Его сына Хайнца я немного знала: он руководил хором в Старой синагоге. Сквозь решетку, за которой пели хористы, я часто видела его лицо, словно расчерченное растром. Он был помолвлен с очень красивой художницей-графиком, которая тоже жила у Кёбнеров. Белокурые ее кудряшки в общем-то не слишком сочетались со смуглой кожей и карими глазами. Она жила на нелегальном положении, под фамилией Хенце, и с величайшим тщанием выполняла практическо-техническую часть работы над фальшивками.

Эрнст Вольф твердил, что его кузену для фальсификаторской конторы требуется умная и надежная подопытная особа, поэтому денег он с меня не возьмет. Мне это очень польстило, и я ему поверила. Правду об их сделке я узнала гораздо позже.

Сперва надо было достать документы, которые Кёбнер мог подделать. Ханхен Кох сразу же предложила организовать что-нибудь подходящее. В общинной прачечной, где она работала в конторе, бывало множество народу. И из кармана пальто, висевшего в коридоре, она стащила удостоверение какой-то клиентки.

Случайно фамилия этой женщины оказалась Абрахам, урожденная Хирш. Вполне возможно, она могла предъявить безупречное арийское генеалогическое древо, однако обе ее фамилии звучали типично по-еврейски. Госпожа Кох сразу смекнула, что мне не годится удостоверение, которое у любого вызовет подозрения.

Удостоверение Йоханны Кох с фотографией Марии Ялович. Штемпель на фото подрисован от руки, дата рождения подделана.

– Так судил Господь, – решила она, – ты будешь называться не Хирш, не Абрахам и не Шульце, ты получишь мои бумаги. А коли у меня вдруг потребуют удостоверение, я в эту самую минуту и обнаружу, что потеряла его.

Ханхен достала себе так называемое почтовое удостоверение, эрзац-документ, для получения которого требовалось только, чтобы почтальон подтвердил ее личность[24].

Кража того удостоверения уже стала для нее огромным внутренним конфликтом. А еще труднее было теперь разыграть честную женщину и вернуть безмерно счастливой хозяйке якобы утерянный документ. Ханхен сказала, что нашла его на угольной куче во дворе прачечной, и долго отказывалась принять щедрое вознаграждение за находку.

Однако с бумагами госпожи Кох возникла новая проблема: она родилась в 1905-м, то есть была семнадцатью годами старше меня. Я же выглядела моложе своих двадцати. Мне часто давали семнадцать и спрашивали, хожу ли я еще в школу. Чтобы немножко смягчить это несоответствие, Кёбнер сумел сделать только одно: переправил ноль в цифре 1905 на единицу. Так что по документам мне было двадцать семь лет, что опять-таки выглядело не слишком правдоподобно.

Вытравить чернила, какими был заполнен документ, благодаря “Смерти чернилам” оказалось довольно легко. Фотографию Ханхен Кох Кёбнер заменил моей. Ту часть штемпеля, которая попадала на фото, барышня Хенце тоненькой кисточкой подрисовала вкупе с орлом и свастикой. Прочие сведения остались прежними: отныне меня звали Йоханна Элизабет Кох, урожденная Гутман. Эта девичья фамилия опять же не вызывала у меня восторга. Ведь евреев Гутманов куда больше, чем неевреев, но ничего не поделаешь, выбирать не приходится.

Итак, я обзавелась удостоверением, но не имела ни загранпаспорта, ни визы, ни билета, а во время войны добыть все это ох как трудно. Херберт Кёбнер придумал кое-что особенное: сделал из меня частную предпринимательницу, арендаторшу армейского магазина-столовой, путешествующую за собственный счет. Так что вермахтовский проездной мне не понадобится. Да я бы его и не получила. Но все же власти решат, что я как-то связана с вермахтом, а потому, надо надеяться, не станут проверять слишком тщательно.

Придумал он мне командировочное предписание, якобы выданное командованием военно-воздушного округа в Варшаве. К счастью, очень далеко. Будь бумага из Берлина, проверить ее подлинность было бы куда легче. Сын соседки Кёбнеров, парень примерно моих лет, служил при штабе военно-воздушного округа в Варшаве и украл там нужный бланк. Его мать, убежденная сопротивленка, впоследствии еще раз спасла мне жизнь.

Было бы гораздо проще ехать через Польшу, поскольку такой маршрут проходил только через оккупированные нацистами территории. И мне бы не потребовалась виза. Но я отказалась, из-за панического страха. Проехать средь бела дня мимо концлагеря, именно там, где убивают моих соплеменников? Мысль об этом терзала меня как ночной кошмар.

Потому-то Кёбнер поддался на уговоры и измыслил мне другой маршрут, через Вену и Загреб. И я с замиранием сердца отправилась за транзитной визой в хорватское посольство, располагавшееся в вилле с зеркальным паркетом в аристократическом районе Груневальд.

Долго ждать не пришлось, вскоре я предъявила сотруднику посольства изготовленное Кёбнером командировочное предписание. Он, конечно, сразу понял, что здесь что-то не так. Сперва скептически осмотрел бумагу, немного подумал, рассмеялся кудахчущим смехом, а мне деловито сказал:

– Ну разумеется, сейчас все сделаем!

Я старалась сдержать страх, но потом заметила, что он боится меня еще больше, чем я его.

Что он думал обо мне на самом деле, я не знаю. Так или иначе, во время сей официальной процедуры мы оба хихикали, вымученно, фальшиво, как в скверной пошлой комедии.

– Раз уж наши государства так дружат, – несколько раз подчеркнул он, – поставим вам печать. – Хорватский герб представлял собой что-то вроде шахматной доски. И печать выглядела весьма внушительно.

При покупке билета вся затея едва не пошла прахом. Кассир, неприятный, злобный тип, что-то заподозрил.

– У вас командировочное предписание? Почему же тогда нет вермахтовского проездного? – буркнул он. – Что-то здесь не так, надо взять вас под арест.

– Я очень спешу, – как можно спокойнее сказала я, – но раз вы не можете выписать мне билет, подожду до следующей недели, а пока выправлю паспорт и визу. Хайль Гитлер! – И я ушла. К счастью, он не мог оставить свое окошко и побежать за мной.

Я пошла на другой вокзал и там купила билет до Софии без всяких приключений – словно билет на трамвай от Шёнхаузер-аллее до Панкова. Кассиру было совершенно безразлично, что я затеяла. Деньги на билет пожертвовал начальник госпожи Кох, некто Биркхольц, в прошлом клиент моего отца. Вдобавок он дал мне еще сто марок на дорогу. Я спрятала купюру в ботинке, на черный день, даже Митко про нее не сказала.

Мария Ялович и Димитр Петров Чакалов. Сентябрь 1942 г., София, Болгария

В общей сложности дорога в Софию заняла трое суток. Ехали мы, конечно, в жестком вагоне, что было чертовски утомительно. Но я путешествовала не одна. Со мной ехал Митко, и мы были влюблены. Я твердо верила, что мы предназначены друг для друга, не в последнюю очередь из-за симметричности дат рождения: я родилась 4.4.1922, а он – 5.5.1911.

В Вене мы сделали короткую промежуточную остановку. Первые впечатления от этого города меня разочаровали. Я ожидала чего-то необыкновенного, воображала себе прекрасные кофейни и кондитерские. Но окрестности вокзала, где мы гуляли, были такими же серыми и унылыми, как берлинские предместья. Выпив по чашке суррогатного кофе в дешевой кондитерской, мы поехали дальше.

Когда мы наконец прибыли в Софию, Митко первым делом снял номер в гостинице. Хочешь не хочешь, выложил в дешевом грязном заведении весьма крупную сумму, чтобы у меня не проверяли документы. Но деньги у него пока были: два года он вкалывал в Германии как иностранный рабочий, добровольно, как он признавался с большой неохотой. На эти накопления он вообще-то рассчитывал купить в Болгарии земельный участок, построить дом и жениться. А теперь все его деньги довольно быстро уходили на меня.

В одну из первых наших ночей в притоне устроили облаву. Всем постояльцам пришлось предъявлять документы. Мне впаяли штраф за бродяжничество, который Митко тотчас оплатил. А когда он предложил добавить еще небольшую сумму, чтобы они не вносили это дельце в протокол, полицейские сразу согласились.

София показалась мне довольно бесцветной. Не произвела на меня особого впечатления. Почти в первую очередь мы отправились к одной из кузин Митко, которая вместе с мужем держала парикмахерскую. Жили они в большом доме южной архитектуры, с длинными коридорами и множеством съемщиков. Не очень-то много понимая, я все-таки слышала, что Митко говорил с ними весьма взволнованно, описал мою ситуацию, а потом спросил, каким образом можно легализовать мое пребывание в Болгарии. Он хотел на мне жениться, несомненно.

Кузина с мужем явно очень разнервничались: их родственник опять угодил в неприятности. Однако хотели помочь и рассказали, что по соседству живет поэт, возглавляющий коммунистическое Сопротивление. Думаю, насчет Сопротивления они слегка преувеличивали.

Этот пожилой господин, которого затем привлекли к совету, звался Христо Христов. Выглядел он довольно бедным и истощенным, зубы через один, одет плохо. С ним тоже состоялся взволнованный разговор. Немного погодя он попросил показать и перевести мои документы.

– Просто чудо Господне и подарок судьбы, что вы добрались сюда с этой липой. Ваши бумаги, – пояснил он, – никуда не годятся. Вермахтовских столовых вообще не существует. Спрячьте документы подальше и никому не показывайте.

Тем не менее кое-что Христов посоветовал: в Софии для нас слишком опасно. Лучше поехать в Тырново[25]. Там жила еще одна кузина Митко.

Путешествие по Болгарии стало для меня чудесным приключением. Впервые я столкнулась с незнакомым южным миром Балкан. Мы не спешили, осматривали все, что только возможно, тут и там останавливались в гостиницах. Меня восхищали и климат, и фауна, и флора, и продукты питания, и как люди сообща обедали. Я радовалась каждому болгарскому слову, каждому услышанному выражению. Особых тревог я не испытывала. Просто положилась на Митко, который в этой стране был дома. Мой план пробиваться в направлении Турции отступил далеко-далеко.

Стояла пора сбора винограда, которым мы почти исключительно и питались. Я ела его килограммами и полностью окрепла. После ужасного выкидыша, после мерзостей вроде бараньих ножек в ночном горшке и прочих гадостей я превосходно оправилась и набралась сил.

При нас в Тырново, древней болгарской столице, живописно карабкающейся по склону высокой горы, болгары под нажимом Германии ввели еврейскую звезду. Точнее, мы видели попытку ввести ее. Уникальный, единственный в своем роде спектакль, показавший целый народ в сопротивлении. На улицах я стала свидетельницей множества сцен, которые произвели на меня глубокое впечатление.

Однажды я видела, как по улице шли три-четыре еврейские девочки с желтой звездой на школьной форме. Подружки-нееврейки окружили их защитным кордоном. С гордо поднятой головой эти школьницы вызывающе смотрели в лицо каждому прохожему, и мне тоже, словно говорили: “Только попробуй обидеть наших подружек, мы тебя убьем”.

В другой раз я увидела еврейскую девочку лет десяти-одиннадцати, она шла совершенно одна, и вдруг ее подозвал к себе полицейский. Схватил побледневшего как полотно ребенка за воротник, сорвал звезду, швырнул ее на мостовую и растоптал. При этом он приговаривал, даже я поняла:

– У нас такое не пройдет, болгары не преступники!

Эту фразу за считаные дни стали повторять все и каждый: “Мы, болгары, не преступники!” Старик с пастушьим посохом и в лохматой овчинной куртке спросил у нас:

– Где тут можно устроить демонстрацию, чтобы наших сограждан не депортировали?

Протестовали все давние политические партии, протестовали Союз адвокатов, и Союз стоматологов, и церковь – грандиозно. Одна только я, увы, не могла демонстрировать против еврейской звезды и очень расстраивалась. Я находилась в стране нелегально и не имела права привлекать к себе внимание, как бы мне этого ни хотелось.

Тырновская кузина Митко была женщина весьма здравомыслящая. Через несколько дней она спросила, что мы, собственно, намерены делать дальше, нельзя же вечно гостить у нее. Она навела справки насчет того, что можно сделать для легализации моего пребывания, и нашла адвоката, который за деньги обстряпывал всевозможные темные делишки. Митко немедля пошел к нему.

Адвокат уже видел нас на улице.

– Вы здесь с той очаровательной женщиной из Германии? – спросил он у моего друга. – Я бы взял ее гувернанткой к своему сынку! Тогда бумаги получите даром. Мы понимаем друг друга?!

Он вульгарно подмигнул, Митко же в своей наивности и порядочности возмутился.

– Черт побери, обойдемся без ваших услуг, – резко бросил он и ушел.

– Как вам угодно! – крикнул адвокат ему вдогонку. – Вы еще пожалеете.

Он-то на меня и донес. Сообщил в полицию, что я в Болгарии нелегально и, возможно, занимаюсь шпионажем в пользу русских. На следующее утро нас подняли с постели двое болгарских полицейских. Я, что называется, упала с небес на землю. Меня вырвали из яркого, приятного сна, полного цветущих лугов.

Полицейские говорили вполне спокойно и разумно:

– Вам наверняка бы не составило труда сбежать от нас, но тогда нам каюк. А у нас семьи. Сделайте одолжение, поезжайте в Софию и добровольно сдайтесь властям. Иначе придется нам за вас расплачиваться.

Мы смотрели друг на друга. Да уж, нам совершенно ни к чему навлекать беду на других.

Первое в жизни тюремное заключение я провела в обшарпанной софийской гостинице. Я не могла покинуть номер и находилась под надзором полиции. Внизу, под моим окном, стоял в слезах мой друг Митко, махал рукой. Мы общались записочками, через уборщицу. За небольшие чаевые.

В Софии Митко незамедлительно пошел к Христо Христову. Старик ужасно ругался, что вынужден вообще заниматься таким делом, как мое. Однако выяснил, что в Софии есть ответственный за использование болгарских иностранных рабочих в Германии. Ханс Голль считался человеком порядочным и явным недругом гестапо. Через посредников быстро удалось организовать мне встречу с ним.

За мной заехали в гостиницу, и Митко, стоявший на улице, тоже поехал. Все было очень странно, как в сказке. Нас провели в большую приемную и вскоре пригласили к Голлю.

С самого начала он говорил со мной весьма доброжелательным тоном. Его подготовили к моему визиту, но я не знала, много ли ему известно обо мне. Некоторое время он молча смотрел на бумаги, которые я ему предъявила.

– Вы можете себе представить, что человек, никогда и никому не причинивший зла, никогда не нарушавший законы, а тем паче не совершивший никакого серьезного преступления, находится в огромной опасности? – без обиняков спросила я.

– Я уже все понял, – ответил он, – и попробую помочь.

Митко сидел с нами в кабинете. Он как-то раз немного переводил в эшелоне для иностранных рабочих и сейчас, в самый неподходящий момент, завел речь об оплате своих услуг. Говорил он на ломаном немецком, и уже поэтому было ясно, что о настоящей работе переводчика речи быть не могло. Мало того, он еще и спокойно задрал штанину, сдвинул вниз носок и с удовольствием почесал икру. Я готова была провалиться сквозь землю.

Ханс Голль, рыжеватый блондин (у таких людей легковозбудимая вазомоторная система), при виде этого побагровел и рявкнул:

– Вон! – Когда Митко вышел, он уже спокойнее сказал мне: – Я запрещаю вам подобные знакомства. Это ниже вашего достоинства. Но помочь вам стоит. – Говорил он так, будто я ему близкая родственница.

Затем он куда-то позвонил, при мне.

– Ну да, настоящих документов у нее нет, идиотская любовная история, но мы должны помочь, пароль “Виктор Кох, дочка”, – услыхала я, не имея понятия, кто такой этот Кох[26]. – Нынешняя молодежь из-за любовных историй делает уйму глупостей, – продолжал он. Потом прикрыл трубку рукой и шепнул мне одно слово, по всей вероятности “гауляйтер”.

Когда он положил трубку, я испуганно сказала:

– Кох – фамилия моего мужа, во всяком случае по документам… но мой отец никак не может быть Кохом?

– Господи, как же вы наивны, – сказал он, – дело не в проверке ваших документов. Главное – изначально действовать так, чтобы никто не задавал вопросов.

Потом он выпроводил меня из кабинета. Я села рядом со злополучным Митко. Очень странно, но именно в этот миг я впервые почувствовала: Голль прав. Мои отношения с Митко лишены будущего. Любовь действительно была, прекрасное, весеннее чувство, но короткое, как вспышка. Оно уже догорало, и скоро останется лишь кучка пепла.

Через некоторое время Голль опять позвал меня в кабинет.

– Возвращайтесь в гостиницу, – велел он, – но как свободный человек. Можете гулять сколько угодно. Завтра или послезавтра я заеду за вами на автомобиле. И вы без проверки получите настоящий немецкий паспорт, который выдержит любой контроль. Правда, в паспорте есть пометка: “действителен только для возвращения в Германию”.

Он также объяснил, как пройдет это возвращение: пароходом по Дунаю я отправлюсь из Лома через Будапешт в Вену. А он тем временем разузнает, не выдан ли в Германии ордер на мой арест. Если да, он пришлет мне на пароход телеграмму с каким-нибудь пустяковым сообщением.

– Если получите телеграмму, то, независимо от ее содержания, сойдете в Будапеште с парохода. Возьмете корзину для покупок, будете держаться поблизости от камбуза и вместе с экипажем сойдете на берег. – Он вручил мне запечатанный конверт: – Вскройте его, только если придется сойти на берег, и ступайте по адресу, который там найдете. Вам помогут. Если телеграммы не будет, останетесь на пароходе, а конверт сожжете. Дайте мне честное слово.

Я дала твердое обещание и клятвенно заверила, что на меня можно полностью положиться. Через день-два он поехал со мной в немецкое посольство в Софии. Снова мне пришлось ждать, меж тем как он исчез в задних комнатах. А когда вернулся, очень громко сказал:

– Я ведь столько лет знаю вашу семью, вот и смог поручиться, что вы Йоханна Кох. Приведите в порядок ваши брачные документы, а потом приезжайте сюда опять, уже легально. Расходы, связанные с вашим возвращением, берет на себя мое ведомство. Всего вам доброго и до свидания.

Ханс Голль в возрасте 34 лет. В 1942 г. отвечал в Софии за использование болгарских иностранных рабочих в Германии.

Я даже не сумела как следует поблагодарить его.

Паспорт мне вручила очень симпатичная молодая женщина, которая многословно пожелала мне счастья и всех благ. Она сама замужем за болгарином, сообщила она, и ее муж – прекрасный человек. Она надеется, что и мне удастся выйти за моего болгарского жениха. Пока говорила, она гладила меня по плечам.

Митко проводил меня до Лома. Мы опять жили в гостинице и питались превосходным виноградом. И опять Митко был для меня возлюбленным: изящный мужчина в сказочных красках – белый как снег, красный как кровь, черный как эбеновое дерево, с чарующе ласковым голосом. Но теперь я отчетливо ощущала, насколько мы разные. Он часто напевал немецкий шлягер, который то и дело передавали по радио: “Подари мне удырку, Мария, под вечер в “Санта-Лючии”, жутко слезливый опус. Однажды я его поправила: “Не удырку, Митко, а улыбку!” – и тут выяснилось, что он вообще все понял неправильно. И думал кое о чем другом. Вот тогда-то я окончательно поняла: роман был очаровательный, но хорошо, что кончился.

Через день-два в Ломе мой друг попросил прощения, что дольше оставаться здесь не может. Он, мол, уже которую неделю в Болгарии, а до сих пор даже не послал весточки родителям. Ему пора было ехать домой, в деревню, но все оставшиеся деньги он отдал мне. Прощались мы со слезами. Обнялись, поплакали и заверили друг друга, что увидимся вновь. Но больше мы никогда не встречались.

Лом оказался совершенно унылой дырой. Если там и были какие-то красоты или достопримечательности, то я их не обнаружила. После расставания с Митко никто и не мог мне ничего показать.

Временный загранпаспорт “Йоханны Кох” на въезд в Германию, выдан 9 октября 1942 г. посольством Германии в Софии

Но все же я старалась оттянуть отъезд. Каждый день, проведенный не в Берлине, думала я, это лишний день в безопасности, лишний день ближе к концу войны. Я придумывала новые и новые причины, чтобы задержаться в Болгарии. Человек, ведавший перевозками из Лома, был немец. Сидел он на улице за столиком, составлял списки пассажиров. Я совала ему справку о лечении, которое еще не закончено. Твердила, что должна дождаться судебного заседания. Все без толку.

– Вас высылают, – отвечал он, – так записано в вашем паспорте.

Напоследок я сделала еще одну попытку.

– Какая досада, придется ехать без зимнего пальто, которое осталось в Тырново, – сокрушенно сказала я. – Его должны выслать сюда почтой.

И это подействовало. Он задрожал, в шутку изобразил, будто трясется от холода. Была середина октября, а Пруссия, по всей видимости, представлялась ему этакой Восточной Сибирью.

– В Пруссию без зимнего пальто? Нет, так не годится. Можете остаться еще на десять дней. – Он вычеркнул меня из одного списка и занес в другой.

Так я выиграла немного времени, но не знала, куда его девать. Праздно слонялась по городу. Однажды мне на глаза попалась большая компания греков, с виду обнищавших и запущенных, – вероятно, иностранные рабочие для Германии.

Как-то раз ко мне обратился немолодой венгерский офицер:

– Вы говорите по-немецки? Позвольте пригласить вас на бокальчик вина?

Я согласилась, но очень скоро пожалела, потому что повел он себя до отвращения нагло. Пять-шесть вечеров кряду мы вместе пили вино. “Прямо за Будапештом начинается Азия” – подобные фразы он изрекал то и дело. Закоренелый антисемит, хорошо осведомленный о положении на фронте, он заявил:

Отметка в паспорте: “Владелица паспорта не доказала, что является гражданкой рейха. Паспорт действителен только для возвращения в Германию по Дунаю”. Штемпели на странице справа подтверждают выезд из Лома 31 октября 1942 г. и въезд в Вену 4 ноября 1942 г.

– Знаешь, мы победим. Хотя я понимаю, как трудно это будет на самом деле, и все-таки принимаю в расчет катастрофу.

Тут я сдержаться не смогла. Ответила громко, так что люди за ближними столиками обернулись в нашу сторону:

– Я катастрофу в расчет не принимаю. Твердо верю, что правое дело победит.

Он уставился на меня как дурак:

– Ты что имеешь в виду?

Мы, разумеется, были на “ты”, потому что вместе пили вино.

– Ты сомневаешься, чье дело правое, тебе нужны объяснения? – упрямо ответила я.

Тут он сказал:

– Есть в тебе какая-то странность. Образование и финансовые возможности, проживание в самом дешевом квартале и жалкая одежда – все это как-то не вяжется.

Я наплела ему про большой чемодан, который якобы потеряла. И снова получила урок: надо быть внимательнее. Этот человек может стать опасен. К счастью, на другой день он уехал.

В конце октября я на пароходе покинула Лом. Поскольку уже пошли разговоры, что я немного говорю по-болгарски, меня попросили переводить. На пароходе было полно болгар, которые вообще ни слова по-немецки не знали. Переводить нужно было самые простые указания, к примеру, куда им пройти на борту. Но я гордилась, что смогла принести пользу.

Одна женщина из числа организаторов рассказала обо мне начальнику этого транспорта, и он захотел со мной познакомиться. В прекрасную погоду мы сидели на палубной скамье; мимо тянулся береговой ландшафт. Он скучал, хотел как-то развлечься в моем обществе и поминутно весело смеялся. Потом спросил, почему меня, имперскую немку, выслали. Я привычно рассказала, что хотела выйти замуж за болгарина, но уехала из Германии впопыхах, а потому не выправила нужные бумаги.

– Не откажите в любезности, покажите мне ваши документы, – сказал он. – Никогда еще не видел паспорта, выданного имперской немке под ручательство гаранта.

Я мгновенно насторожилась. Открыла сумку, собираясь для начала показать ему удостоверение, но в руке оказался загранпаспорт. Ошибку я заметила слишком поздно. Снова убрать паспорт в сумку и достать удостоверение? Я бы только вызвала подозрения.

Он достал лупу и тщательно изучил мой паспорт. Потом вернул его мне:

– Ну вот, теперь и поболтать не грех. Документ в полном порядке. По мне, там могло бы стоять: “Если бы да кабы во рту выросли грибы” или… – Он поискал еще какую-нибудь дурацкую присказку, а я закончила:

– Тогда бы был не рот, а целый огород.

– Главное, штемпели на фото подлинные, – продолжал он, – я ведь недавно прошел курс распознавания поддельных документов. В результате нам удалось разоблачить нескольких югославских партизан с превосходными немецкими документами. Они и по-немецки очень хорошо говорили, только одна мелочишка в документах их подвела: поддельные уголки штемпелей. – Рукой он указал на берег. – Гляньте вон туда: чуть дальше в лесу мы повесили этих партизан на мясницких крючьях.

Я была так потрясена и испугана, что лишь с огромным трудом не показала виду. Ясно ведь: дай я ему удостоверение, он бы тотчас заметил подделку. И меня бы ждала верная смерть.

Потом он рассказывал мне о других славянах, которые имели поддельные документы, прекрасно говорили по-немецки, только вот не умели произносить легкое начальное “х”. Мне сразу вспомнилось, что моя русская бабушка называла своего сына Херберта “Герберт”, а зятя Хермана – “Герман”. Вслед за тем я сама вдруг странным образом на несколько часов разучилась произносить “х”. Пришлось избегать таких слов. Абсурдное последствие смертельного страха, который мне снова пришлось испытать.

Какое счастье – Будапешт позади. Силуэт города, слывущий таким красивым, мне вообще не понравился: в моих глазах Будапешт выглядел как тот противный офицер, с которым я в Ломе пила вино. Вдобавок, пока мы не добрались до Будапешта, я напряженно ждала телеграммы от Голля. Он заверил, что будет точно знать, когда я уеду, и просил ни в коем случае контакта с ним не искать.

Погода стояла приятная, и последнюю часть поездки я провела на палубе, болтала с рабочими, которые, как и я, направлялись в Вену. У одного из них была с собой медная пепельница. Под каким-то предлогом я ненадолго ее позаимствовала. Пошла в уборную и сожгла нераспечатанный конверт Голля, испытывая при этом некоторую внутреннюю гордость: морально я не настолько пала, чтобы из любопытства нарушить слово. Потом вычистила пепельницу и вернула владельцу.

Вечером мы были в Вене. Пароход опустел, на набережной формировалась маршевая колонна. Пройдя первый паспортный контроль, я спросила начальника транспорта, стоявшего в очереди рядом со мной:

– Теперь я могу уйти?

– Нет, – сказал он, – нет, на Морцинплац все пройдут проверку гестапо. Вы тоже, из-за этого странного паспорта. Становитесь сюда.

Идти было далеко, маршевая колонна усталых, нагруженных багажом людей шагала медленно. Когда мы проходили мимо какого-то вокзала, меня вдруг осенило: я побежала в кассовый зал, сдала чемодан в камеру хранения, а потом вернулась в колонну. Так я чувствовала себя свободнее и подвижнее.

На Морцинплац нас завели в огромное помещение с нарами и соломенными тюфяками. Ночь прошла ужасно. Я глаз не сомкнула от страха перед тем, что будет. И наутро, когда гестапо каждого из нас вызывало на проверку, была совершенно измучена. Ждать пришлось не один час.

Наконец настал мой черед, я заставила себя в железном спокойствии войти в контору.

– Ждите здесь, – сказал кто-то с сильным венским акцентом и указал на стул. Ему нужно по телефону выяснить, соответствуют ли истине мои личные данные и адрес.

Он вышел, и я услыхала, как он что-то говорит за закрытой дверью: очевидно, звонит в полицейский участок на берлинской Ницвальдер-штрассе.

Через минуту-другую он вернулся с сияющим видом:

– Все в порядке: номер удостоверения, адрес, девичья фамилия и дата рождения.

У меня гора с плеч свалилась. Подделанной цифры 1915 никто не заметил. А это явное несоответствие могло бы стоить мне жизни.

– Я могу идти? – спокойно спросила я. – У меня есть в Вене кой-какие дела, а потом поеду дальше, в Берлин.

– Пока нет, будьте добры, погодите еще немного, мне надо переговорить с полицейским управлением Берлина.

– Ах, вот как, это долго?

– Ну, сейчас мне недосуг, так что придется вам подождать.

Я спросила у него, где здесь туалет. Организм резко реагировал на волнение, и я вдруг почувствовала, что не выдержу в этом здании больше ни минуты. В туалете я достала из-под стельки стомарковую купюру. Потом глянула в окно. Всего в нескольких метрах внизу стояли в карауле двое немецких солдат. Секунда – и я придумала.

– Да бегите же за ними, кавалеры! Эти балканские сволочи сперли мой чемодан, вон они, догоните их! – крикнула я солдатам.

– Нет, мы в карауле, нам нельзя.

– Да неужели!

– Караул есть караул!

– Тогда помогите мне вылезти в окно, я сама их догоню, – злобно тявкнула я.

Солдаты послушно вытащили меня в окно, и я устремилась в погоню за мнимыми ворами.

Дальше все пошло очень быстро. На следующем углу я спросила дорогу к вокзалу. И тотчас подошел трамвай, я вскочила в вагон и через считаные минуты была у цели. Быстро к окошку камеры хранения, чемодан выдали беспрепятственно. Потом в кассу, купить билет. Никакого паспортного контроля, Вена располагалась в так называемой Восточной марке. Я спросила, когда отходит поезд на Берлин.

– Не волнуйтесь, – сказал кассир, – спокойно подымайтесь по лестнице, у вас еще пять минут в запасе.

Чистейшая случайность, что отсюда, с вокзала Франца-Иосифа, вообще ходили поезда в Берлин, да еще и прямо сейчас.

В купе я оказалась в приятном обществе молодых австрийских солдат. Когда я попросила положить мой чемодан в багажную сетку, они до слез посмеялись над моим берлинским произношением. Потом порезали на ломти чудесный крестьянский хлеб, намазали маслом, сверху положили сыр и колбасу и пригласили меня закусить с ними вместе. На сей раз в дороге мне действительно не пришлось голодать.

Утром 6 ноября 1942 года я вернулась в город, откуда семью неделями раньше сбежала, – в Берлин.

Часть четвертая

“Во всем виноват враг”

Первая нелегальная зима

1

Под вечер все мы одновременно собрались в квартире Кёбнеров на Кайзер-Вильгельм-штрассе. Мне опять бросилось в глаза, как тщеславен Бенно Хеллер и как заботится о своем гардеробе. Шарф и перчатки он, раздеваясь, сложил так, чтобы все видели: они куплены в дорогом спортивном магазине на Курфюрстендамм.

Мы расселись вокруг большого обеденного стола. Госпожа Кёбнер подала травяной чай. Это совещание я созвала вскоре после возвращения в ноябре 1942-го и пригласила на него Хеллера. Ведь он тоже обращался в мастерскую фальшивок Кёбнера, хотел сбежать из Германии, а без поддельных документов сбежать невозможно. Потому-то я хотела предупредить, что бланками варшавского военно-воздушного округа пользоваться нельзя. В свете всего, что мне довелось пережить, они просто никуда не годились.

Первой слово взяла Ханхен Кох. У нее я провела первую ночь после возвращения. Пока муж Ханхен отрабатывал смену в полицейской казарме, я почти сутки крепко проспала в их супружеской постели. Ханхен решила в дальнейшем не посвящать Эмиля в мои дела. “Я в одиночку осуществлю эту спасательную акцию и пойду на все необходимые жертвы”, – по обыкновению патетично заявила она мне.

Сейчас госпожа Кох очень робко и тихо произнесла несколько фраз, в которых свалила в кучу все, что знала о магии, мистике, оккультизме и толковании снов. До крайности путано она сообщила, что пытается повлиять на политическую обстановку, нанося вред астральному телу Гитлера. Мне было ужасно неловко, но никто из присутствующих даже бровью не повел. Через минуту-другую я протянула руку, взяла ее за плечо и сказала, к сожалению слишком громко:

– Ханхен, это замечательно.

В ту же секунду раздался пронзительный звонок. Мы все жутко перепугались. Кто там, за дверью?

Дальше все произошло очень быстро: госпожа Кёбнер пошла к двери, а ее муж и сын быстро переставили мебель в гостиной. Сдвинули к стене обеденный стол и стулья, свернули ковер и завели патефон. Пластинка уже лежала на диске. Тотчас зазвучала музыка: началась танцевальная вечеринка. Хеллер с изящным поклоном пригласил госпожу Кох, а из патефона доносился старый, подчеркнуто ритмичный шлягер: “Вот квартирка, где бы я поселиться рад, там хозяйка хоть куда, телефон да ванная”.

Музыка вливалась мне прямо в кровь: под первые же такты Фриц Кёбнер, один из хозяйских сыновей, вывел меня на импровизированный танцпол. Старший его брат Хайнц с невестой отсутствовали. Я видела, как госпожа Кох закрыла глаза. Несмотря на страх и волнение, она, казалось, была в полном восторге от танца с доктором своей мечты, который выглядел в точности так, как простушка-обывательница представляет себе кинозвезду в роли женского доктора. Лицо ее в этот миг выражало этакое щемящее наслаждение, верх блаженства. Хеллер дисциплинированно и умело направлял ее в танце, а Ханхен аж вся выгнулась и при каждом шаге виляла задом налево-направо чуть не на полметра.

Фриц Кёбнер завел меня в угол комнаты, легонько потрепал по плечу и едва слышно выдохнул на ухо:

– Я вас предупреждаю.

Я вопросительно воззрилась на него. Он помолчал, так как в эту минуту рядом очутились Хеллер и виляющая задом Ханхен Кох, потом тихонько пробормотал:

– Насчет моего отца.

Мое сознание отказывалось принимать эту информацию, закрылось, так сказать, ввиду переполненности.

Все это происходило на протяжении считаных тактов. Затем дверь распахнулась, и госпожа Кёбнер провозгласила:

– Отбой. Приходила всего лишь соседка снизу, госпожа Хансль, любезно принесла фунт сахару.

Патефон тотчас выключили и восстановили нормальный порядок. Я немножко расстроилась, когда музыка умолкла. С удовольствием посмотрела бы еще на Ханхен Кох и ее нелепый танец.

Но теперь пора было наконец рассказать про мою поездку. И посоветоваться, как быть дальше.

Когда я закончила, кто-то поинтересовался, куда я собираюсь в следующий раз.

– Во Францию… пора поглядеть на эту страну, – с удивлением услыхала я собственный голос. Только вот реальность, я знала, выглядела иначе: мне требовалось убежище в Берлине, и в этом смысле я целиком зависела от собравшихся. Со своими еврейскими друзьями и знакомыми я больше контактировать не хотела – ни с Иреной Шерхай, ни с Эрнстом Шиндлером, ни с Максом Беккером. Им даже знать не надо, что я опять в Берлине.

Госпожа Кёбнер с самого начала отнеслась ко мне очень сердечно, и мне тоже сразу понравилась эта симпатичная и умная женщина. Ее муж, напротив, держался со мной корректно и вежливо, однако весьма холодно. Мне даже почудилась некоторая неприязнь с его стороны. Сейчас он нехотя сказал, что должен сперва обдумать новую стратегию. Хеллер же вдруг очень разволновался. Он выложил за варшавские бланки кучу денег и не знал, сможет ли вообще ими воспользоваться.

В конце концов Фриц кое-что придумал. До 1933 года Кёбнеры летом часто снимали на озере Ванзее дачу у некоего пожилого человека. До выхода на пенсию он командовал огромными океанскими лайнерами, а позднее водил баржу по Шпрее. Как считал Фриц, этот капитан, печальный, одинокий холостяк, наверняка обрадуется женскому обществу в своей полуподвальной квартире. Кроме того, он никогда не скрывал своего мнения о нацистах. После их прихода к власти разослал письма всем знакомым евреям и сообщил, как его возмущает отношение к ним нацистов.

Фриц Кёбнер решил завтра же съездить к этому господину Клаару в Кладов. На том все и разошлись. Я проводила Ханхен Кох до Александерплац. В этом районе я выросла, здесь у меня всегда было много родственников и друзей. Но теперь я не знала, где переночевать. Смена Эмиля Коха закончилась, стало быть, в Каульсдорф ехать нельзя. И без того едва ли не чудо, что к Ханхен Кох до сих пор не заявилось гестапо. Я ведь под ее именем добралась до самой Болгарии и не раз имела дело с полицией.

На прощание Ханхен сунула мне в руки молочный бидон. Это, мол, защитит от подозрений: если меня остановят для проверки документов, я должна просто сказать, что еду за молоком для ребенка. Только после ее ухода я сообразила, как это нелепо. Среди ночи никто за молоком для ребенка не ездит. Вдобавок пальцы, которыми я стиснула металлическую дужку бидона, мало-помалу немели. Ноябрьский вечер был весьма холодный.

Я села в вагон окружной железной дороги и несколько раз прокатилась вокруг Берлина. Но в конце концов мне надоело. Хотя я прекрасно понимала, что ничего другого не остается, только не спать до утра и бродить по городу.

А потом вдобавок возникла вполне конкретная проблема: мне захотелось по-большому.

Я шла по незнакомым улицам, где-то в юго-западной части города. Из-за бомбежек подъезды ночью запирать воспрещалось, чтобы при пожарах спасательные команды могли без помех проникнуть в дом. Я зашла в один из таких мещанских домов и тихонько поднялась по лестнице наверх. Отыскав на двери табличку с именем, которое показалось мне несимпатичным и звучало по-нацистски, я присела там и справила нужду. Даже кусок газеты там оставила. Что подумают люди, когда наутро найдут на коврике этот подарочек?

На другой день я все же вспомнила, кого можно навестить в Берлине. На борту дунайского парохода я познакомилась с болгарином Тодором Неделчевым, высоким блондином примерно моих лет, с простоватым, каким-то детским лицом. На пароходе он часто ошивался подле меня. “Я говорить по-немецки очень хорошо, очень красиво”, – раз сто повторил он. Но тем его немецкий лексикон и исчерпывался.

Я знала, что Тодор тоже ехал в Берлин. Он дал мне свой адрес, в Тельтове, рядом с большим заводом, где он работал. И я отправилась туда.

Действительно, Тодора я нашла сразу. Он обрадовался встрече и показал мне барак, где жили иностранные рабочие, в том числе и он. После бессонной ночи нервы мои были на пределе. И занимал меня только один вопрос: где устроиться на ближайшие дни. Кроме Тодора, надеяться не на кого, и я сразу взяла быка за рога.

– Где мы можем здесь спокойно побыть одни? – спросила я на ломаном болгарском. Хотела предложить ему немножко любви, а потом помолвку. Тогда он найдет жилье для нас обоих – конечно, ненадолго, ведь у меня нет документов, чтобы зарегистрироваться в полиции. Но одну-две недели, пожалуй, можно бы перебиться.

Несколько смущенно Тодор провел меня в общую душевую, где сейчас, утром, не было ни души. Я затащила его внутрь, заперла дверь на задвижку и сказала:

– Я ведь знаю, чего хотите вы, мужчины: никаких долгих прелюдий! Сейчас мы быстро с этим покончим, а потом обручимся. – В общем, у меня сгорел предохранитель.

Он смотрел на меня как дурак. Примерно с тем идиотским выражением, какое порой изображал Чарли Чаплин, – смесь смущения и растерянности. А когда я попыталась его обнять, стоял в полном оцепенении. Потом, запинаясь, признался, что никогда еще не бывал с девушкой. Сгорал от неловкости.

Я попыталась растолковать ему, что предлагаю помолвку. Когда он понял и преодолел страх, то пришел в восторг. И мы сразу же пошли искать себе пристанище.

Весь день мы провели вместе, говорить было не о чем, только “хорошо” да “отлично”, побывали у разных его знакомых. Но комнаты для нас ни у кого не нашлось. Так что вечером мы с добрыми пожеланиями распрощались: на том мои отношения с Тодором Неделчевым и закончились.

Фрицу Кёбнеру повезло больше: он застал капитана Клаара дома, и тот сразу согласился поселить меня у себя.

На другой день Фриц отвез меня туда. До станции “Ванзее” окружной дороги мы добирались врозь. Фриц был брюнет, явно еврейской наружности, и, конечно же, не мог не носить звезду. В дорожной сумке он прихватил вторую куртку, без звезды. И надел ее в станционном туалете в Ванзее. Последний отрезок пути до Кладова мы проделали вместе. По дороге он рассказывал о своем отце.

Херберт Кёбнер всегда был превосходным и добрым отцом семейства, сообщил Фриц, любил и уважал жену и вел образцовую, если и не педантично ортодоксальную еврейскую жизнь. Но сейчас он определенно съехал с катушек.

– У него какие-то делишки с гестапо и с эсэсовцами, он делает им фальшивые документы, на случай если все обернется иначе, – рассказывал он. – И одержим бредовой идеей стать долларовым мультимиллионером. Мысленно он задумал для всей семьи кругосветное путешествие, копается в атласах, составляет планы. Мама в полном отчаянии… Ты заметила, как он временами этак противно усмехается? – спросил Фриц.

Я кивнула. Что-то в этом человеке пугало и меня тоже.

– Это симптом безумия, – объяснил Фриц. – Раньше он таким не был.

Капитан Клаар встретил нас радушно. Человек пожилой, приветливый, но вправду какой-то печальный. Жил он в полуподвале трехэтажного дома. Соседи у него слишком культурные, чтобы проявлять любопытство или доносить, успокоил он меня. Он сказал им, что дал ключи от квартиры своей знакомой. То есть я могу не прятаться и чувствовать себя как дома. Клаар показал мне кухню и кладовку, запасы топлива и свою спальню. А затем попрощался: уходил в многодневное плавание.

Несмотря на все его заверения, ходить по квартире я толком не смела. И от его запасов держалась подальше, ведь так изголодалась, что могла бы слопать все подчистую. В полуподвале было сыро и холодно, но и топить я опасалась. Спала на неразобранной кровати, питалась хлебом и банкой фасоли, которую мне дала госпожа Кох. После всего пережитого я страшно устала и пала духом.

Выехать из Кладова я могла только паромом через Ванзее. Капитан предостерег меня насчет паромщика: дурной человек, страшно любопытный, вдобавок фанатичный нацист. В самом деле, когда через несколько дней я поехала в город повидаться с госпожой Кох, этот тип донимал меня вопросами. Упорно допытывался, где я живу да с кем.

– Неужели непонятно, в чем дело? – спросила я. – Вы же не древний старик…

– Просто хотелось бы знать, кто этот счастливчик, – ответил он, – молодых-то здесь почти что нету.

Я была просто счастлива, когда наконец-то сошла с парома.

Потом я зашагала в сторону города по одной из ведущих на запад вылетных магистралей. Хотела как можно бóльшую часть пути в Кёпеник пройти пешком, но очень проголодалась. Проходя мимо ресторана, некогда весьма фешенебельного, я решила передохнуть. В любом ресторане людям, у которых не было при себе карточек, подавали так называемый комплексный обед. Как правило, плохонькое блюдо из брюквы и картошки, без всяких признаков жира. Все знали, что такие обеды брали в первую очередь дезертиры и прочие сомнительные личности без продуктовых карточек.

Кой черт меня дернул зайти в этот ресторан? Да еще и сесть по дурости не за маленький столик, а за огромный дубовый стол, явно предназначенный для завсегдатаев?

Едва я сделала заказ, как ко мне подсели несколько очень хорошо одетых мужчин, вероятно сотрудники какого-то ведомства. По их взглядам было легко понять, чтó они думали о непрошеной соседке за столом: безобидная сумасшедшая, наверняка заблудилась. Я как можно спокойнее съела свой обед, подслушав при этом их разговор: речь шла о Риббентропе. Потом я молча расплатилась и поспешила на улицу. Оставив их в неведении касательно того, понимаю ли я вообще по-немецки. Сидеть с ними за одним столом уже было более чем опрометчиво.

Когда капитан Клаар через неделю приехал домой, его ожидало большое разочарование. Он рассчитывал увидеть уютный, натопленный дом со свежезастланными постелями и горячей едой на плите. Я объяснила ему, что просто не посмела прикоснуться к его хозяйству. Но дольше оставаться у него я, конечно, не могла. Расстались мы по-дружески, пожелали друг другу всех благ.

Я вернулась в центр Берлина. И отправилась прямиком на Кайзер-Вильгельм-штрассе, к Кёбнеру. С надеждой, что поддельщик что-нибудь для меня придумал, пошла вверх по лестнице.

Но поднялась недалеко. На втором этаже приоткрылась дверь. Пожилая седовласая дама высунула в щелку голову и прошептала:

– Вы к Кёбнерам?

Это была госпожа Хансль, любезная соседка. Она быстро затащила меня к себе в квартиру, заперла дверь и шепнула мне на ухо:

– Наверху гестапо.

Уже несколько часов она стояла в темной передней, прислушивалась к шагам на лестнице, чтобы перехватить возможных кёбнеровских посетителей.

Рано утром она в глазок увидела, как вниз по лестнице увели нескольких человек, скованных друг с другом. А теперь гестапо вернулось и обыскивало квартиру. На подносах вынесли бутылочки с чернилами, растворитель, бумагу и прочие принадлежности мастерской по подделке документов. Мы стояли в темной передней, а сверху то и дело доносился шум.

– Вы та девушка, для которой мой сын привез бланки из Варшавы? – тихо спросила госпожа Хансль. Я кивнула. Кёбнер, рассказала она, прямо-таки взбесился, узнав о моем возвращении в Берлин: “Дура, добралась почти до турецкой границы и вернулась обратно!” Тогда его жена тоже подняла голос и сказала, что я и без того совершила невозможное, сумев целой-невредимой выйти в Болгарии из-под ареста: “Если кто здесь и должен стыдиться, так это ты. Вместо того чтобы поточнее все разузнать, изготовляешь идиотское командировочное предписание, а в основном занимаешься своим кретинским кругосветным путешествием!”

Потом вниз по лестнице опять протопали шаги. В окно передней комнаты госпожа Хансль увидела, как гестаповцы сели в машину и укатили.

– Теперь вы можете выйти на улицу, – сказала она мне.

– Огромное вам спасибо, – просто сказала я и ушла. Госпожа Хансль спасла мне жизнь. За самые щедрые подарки обычно благодарят слишком мало.

Когда я вышла из темной передней сперва на лестницу, а потом на улицу, меня ослепил дневной свет. Казалось, небо рухнуло и от одной стены до другой улицу накрыла бетонная плита. Я чувствовала себя как в туннеле. Вообще-то мне хотелось поскорее убраться отсюда. Я боялась, что меня узнáют. Но пришлось ждать, пока глаза снова хоть что-то увидят. Голова кружилась, я прислонилась к стене дома.

А немногим позже я сбегáла по лестнице в метро. Решила съездить в Нойкёлльн к Хеллеру, предупредить его. Вдруг он тоже в опасности. Я вызвала его с приема пациентов и сумела минуту-другую переговорить с ним наедине.

– Кёбнер и вся его семья арестованы, – с трудом переводя дух, сообщила я.

Хеллер побледнел.

– Спасибо, что сразу пришла сообщить, – сказал он.

– Для меня это означает, что не осталось никого, кто поможет мне бежать. Я никогда больше не найду человека, который сделает мне фальшивые документы. Да и платить нечем.

– Кто знает, стал бы Кёбнер еще раз делать для тебя новые документы, – отозвался Хеллер, – ведь твое командировочное предписание было дорого оплачено последними накоплениями Вольфов.

Это известие меня ошеломило. Я постаралась не подать виду, но сообразила: Эрнст Вольф из чистого благородства сыграл на моем честолюбии. Причем семейство Вольф заплатило за меня, да еще и избавило от необходимости благодарить, хотя все они меня недолюбливали.

А Хеллер продолжал, не заметив, как я растрогана:

– Кстати, Кёбнер говорил, что его кузена и эту молодую девицу связывают весьма странные отношения. Наверно, вы были для Эрнста Вольфа идеальным мальчиком.

И опять я прозрела. Мне ведь в голову не приходило, что Эрнст Вольф был гомосексуалистом, потому и жил холостяком. По этой же причине дам в его семье так возмущала наша связь.

Теперь я, конечно, поняла и почему во дворе Старой синагоги после каждого богослужения его обступали юноши. Одного из хористов, Георга Блумберга, я часто видела вместе с Эрнстом Вольфом. Мы с ним немного дружили. Несколько раз Георг, который был немного моложе меня, намекал, что у нас с ним есть кое-что общее. Я тогда не понимала, чтó он на самом деле имел в виду.

Значит, Георг Блумберг был одним из мальчиков Эрнста Вольфа, как и я. В душе у меня царило смятение. Только вот поговорить об этом было не с кем.

2

Вмолодости Бенно Хеллер придерживался правых политических взглядов. Состоял в христианско-еврейской студенческой корпорации и гордился дуэльным шрамом на щеке. Позднее он поменял убеждения, увлекся коммунистическими идеями, даже вступил в компартию. Однако поездка в Советский Союз отрезвила его: он пришел в ужас от обстоятельств, какие там увидел.

Из компартии Хеллер вышел, вероятно, еще до 1933 года, во всяком случае, его никогда не преследовали как коммуниста. Но он остался убежденным левым. И против параграфа 218 о запрете абортов выступал не только на словах.

Поэтому за помощью к нему обращались не только еврейки. Попав в беду, арийские пациентки, которых ему после 1933-го принимать запрещалось, тоже вспоминали о еврее-гинекологе. Одной из них была Карола Шенк, проживавшая в Нойкёлльне на той же улице, где Хеллер держал практику, на углу Паннирштрассе. Когда она неожиданно и совершенно некстати забеременела, он помог ей и не взял денег. Но с тех пор она была его должницей.

Вот об этом он ей теперь и напомнил. Я ждала в его кабинете, а Хеллер тем временем пошел к своей бывшей пациентке и объяснил ей, что она должна на две недели принять к себе еврейскую девушку-нелегалку. Бывшая циркачка скрепя сердце согласилась. Она не была фанатичной сторонницей нацистов, но к властям относилась лояльно, сопротивление считала непорядочным и политикой совершенно не интересовалась. Так что эта изящная, очень интеллигентная дама встретила меня в своей квартире корректно, учтиво, но крайне холодно.

Через два-три дня, которые я провела, сидя на плетеном стуле, она вдруг оттаяла и рассказала мне, каким образом устроила мне проверку: вставила в петли всех шкафов крошечные кусочки спичек, чтобы проконтролировать, открывала ли я их в ее отсутствие. Ей невыносима мысль, что кто-то роется в ее вещах, сказала она. Но сама она вряд ли бы выдержала такое – праздно сидеть целый день в чужой квартире, не копаясь в чужом имуществе. Мою дисциплинированность она восприняла как вершину аристократизма.

– С этой минуты переходим на “ты”, – объявила она. – В награду можешь перемерить все мои шляпки. Ведь это для любой женщины удовольствие!

Она показала мне элегантные, сделанные на заказ шляпки из превосходнейшего велюра. Ни одной фабричного изготовления. Позволила мне даже надевать ее жакеты и костюмы. А я рассказала ей, что как-то раз на улице со мной заговорил мужчина, предложил поработать натурщицей: якобы у меня лицо исключительно под стать шляпкам. Он предлагал очень хорошую плату, и я хотела согласиться, но отец категорически запретил: это совершенно неприлично и недостойно.

Мы с Каролой быстро подружились. Она выросла в Баварии, в обеспеченной предпринимательской семье, и подростком не раз сбегала из дома, странствовала с циркачами. Свое полное имя, Каролина, она сократила до Ролы. С мужем – цирковой псевдоним Даннас – она познакомилась в цирке. Но в конце концов помирилась с семьей и получила настоящее цирковое образование. Вместе с мужем организовала труппу и много лет благодаря этому вела вполне буржуазную жизнь, как другие пары живут за счет мыловарни или зубоврачебной практики.

Она очень сокрушалась, что у них нет детей. И они взяли ученика, которого назвали Бой. “Рола – Даннас – Бой” звучало как цирковая семья и эмоционально вызывало у публики симпатию, хотя мнимый ребенок не состоял с ними в родстве.

Когда Даннас, которого на самом деле звали Альфред Шенк, тяжело заболел, труппу пришлось распустить. Карола поступила на службу в контору и самоотверженно ухаживала за мужем. Бывший ученик по-прежнему жил с ними, в маленькой комнатке. Вот с этим-то парнем, который годился ей в сыновья, у Каролы после смерти мужа случился короткий роман, и она тотчас забеременела.

Всего через несколько дней, которые я провела в ее квартире, Карола спросила:

– Как ты умудряешься целый день праздно сидеть на стуле?

– С трудом, – ответила я, – но ведь ничего другого мне не остается.

– Есть идея получше, – сказала она и свела меня со своей соседкой Эллой Штайнбок, портнихой. Та работала на швейную фабрику и нуждалась в помощнице, которая пришивала бы пуговицы и подшивала подолы. Карола сказала ей, что я из цирка, но из-за травмы колена не могу выступать и буду рада любой работе.

И вот я по нескольку часов в день сидела в теплом, хорошо освещенном помещении и даже получала за свою работу немного денег. Могла не прятаться, в любое время пойти в туалет и даже послушать музыку по радио.

Правда, госпожа Штайнбок была очень молчалива. Только когда речь случайно заходила о политике и упоминалось имя фюрера, эта одинокая интровертка и старая дева улыбалась до странности восторженно и прикрывала глаза. Так я впервые столкнулась с феноменом страстного восторга перед Гитлером, на грани религиозного экстаза.

Карола тоже работала у фанатичного нациста. Этот господин Леман занимался официальными (и неофициальными) сделками. Поскольку же секретарша при этом оказывала ему важные услуги, он предоставил ей определенные льготы. Она могла не сидеть в конторе, как рабыня, от звонка до звонка, а через хозяина имела доступ к товарам с черного рынка, о которых обычные потребители могли только мечтать: кто в ту пору ел на ужин помидоры или копченую рыбу?

Этот деляга был намного моложе Каролы, женат и, как желал фюрер, имел нескольких детишек. Однако ж мерзким образом преследовал свою секретаршу и постоянно к ней приставал. “Свинья этот Леман”, – часто с отвращением говорила она.

Меня она две недели баловала по всем правилам искусства обольщения. В выходные готовила парадный обед и декорировала стол разноцветными лентами. Превосходное баранье жаркое подавала с зеленой капустой, такой вкусной, какой я в жизни не пробовала. Однажды я вскользь обронила, что уже много лет не ела птицы. Она ужасно расстроилась, что сама не додумалась сварить куриный супчик.

Каждый вечер она приходила к моей белоснежной постели, чтобы поцеловать на сон грядущий. А один раз даже протопила колонку в ванной. Когда я сидела в горячей воде, она пришла вымыть меня. Специально для такого случая нашла кусок превосходного душистого довоенного мыла. Эта сдержанная, весьма холодная женщина с нежным лицом и глубоко посаженными глазами неожиданно сказала:

– Я ждала тебя долгие десятилетия. Ты моя подруга, моя сестренка, та, о ком я всегда тосковала, – моя дочка.

После этого она осыпала меня поцелуями, восхищаясь мною так, как обычно восхищаются только мужчины. Странная вспышка, впрочем не неприятная. Я не сопротивлялась, но никак не реагировала и все время думала: “Господи, это же грех, извращение”.

Через минуту-другую она прекратила эту сцену, обсушила меня полотенцем. Я легла в постель и, чтобы каким-то образом со всем этим покончить, прочла покаянную молитву.

Однажды Карола предупредила, что после обеда съездит к золовке в Цойтен, маленький городишко неподалеку от Берлина. Вернувшись поздно вечером, она бросилась мне на шею и сказала:

– Получилось, моя надежда сбылась, Камилла тебя примет.

Мой срок у нее закончился. Карола все это время страдала, что делает нечто запретное, хотя мы с ней много веселились и часто хохотали до слез. Сейчас она испытывала облегчение. И не позвала меня приехать снова.

Прежде чем я отправилась к Камилле Фьоки, Хеллер обеспечил мне другое прибежище. Герда Янике тоже жила в Нойкёлльне, но немного южнее. Мало-помалу самые бедные улицы этого района стали моей новой средой обитания. В здешних пролетарских кварталах евреев всегда было мало, а уж таких, что “из общества”, тем паче. Оно и хорошо – никто меня не знал. Я могла не опасаться, что нарвусь на доносчика.

У госпожи Янике меня поселили под видом сиделки при бабушке. Эта старуха, вообще-то проживавшая в каком-то тюрингском городишке, болела воспалением легких. В больнице хорошего ухода не будет, но и дома ее одну оставлять нельзя: всюду не хватало врачей, ведь большинство медиков были на фронте. И на дом к рядовым пациентам больничной кассы никто, кроме Бенно Хеллера, уже не ходил. Навещал он арийскую пациентку, разумеется, нелегально. Но охотно шел на это, чтобы обеспечить мне новое убежище.

У Герды Янике был сынишка, лет двух с половиной. Муж на фронте. В крошечной двухкомнатной квартирке на Ширкер-штрассе, 18 она и жила со своей бабушкой, обожаемым ребенком, а теперь еще и со мной. Я очутилась в окружении, воплощавшем самое мелкое обывательство. В квартале, в ту пору еще новостройке, проживала уйма мелких нацистов. По праздникам всюду развевались флаги со свастикой.

Роль сиделки была сущим кошмаром. Госпожа Янике выдала мне белый халат, я повязала голову белой косынкой, но понятия не имела, что надо делать. Бабуля постоянно звала меня на своем тюрингенском диалекте, и я постоянно с важным видом сновала по квартире. Хеллер внушил госпоже Янике, что уход за больной стоит очень дорого, потребует огромных усилий и что для всех будет лучше, если я поселюсь у нее как помощница. Но в общем-то работы было немного.

Насчет питания не договаривались. И я ужасно голодала. Раз в неделю в полдень я встречалась с госпожой Кох в дешевом кёпеникском ресторанчике и съедала там комплексный обед. Она давала мне и немножко карманных денег, буханку хлеба и граммов сто маргарина. Но досыта этим никак не наешься. А мне еще и приходилось смотреть, как Йоргельхен, пухленький сынишка Янике, уплетает еду за обе щеки. Мысленно я называла этого жующего ребенка Маленьким Германцем.

А ее бабка, старая дура, обожавшая фюрера, с самого начала не доверяла мне. Как-то раз, когда Герда Янике ушла с сыном на прогулку, старуха крикнула: “Сестра, бутербродика хоцца!” На кухне лежала буханка чудесного черного хлеба, запах которого буквально сводил меня с ума. А мне пришлось намазывать один ломоть за другим, по крайней мере четыре штуки. Внучке она потом рассказала, что съела всего два бутерброда. И я попала под подозрение как воровка. Госпожа Янике размечала буханку снизу, чтобы сразу заметить, если я украдкой отрежу кусок.

Герда Янике, квартирная хозяйка, зимой 1942–1943 гг., с сыном Йоргом, Маленьким Германцем

И все же я выкручивалась. В отсутствие хозяйки ставила масленку на горячую мокрую тряпку, а затем переворачивала. Сверху на масле был узор, который не воспроизведешь. Зато снизу я могла незаметно срезать тоненький ломтик и съесть его. Госпожа Янике, конечно, удивлялась, что масло быстро кончается, но так и не поняла, в чем дело.

Чтобы справиться с укорами совести, я мысленно набросала юридическое обоснование своей ситуации и назвала его “Имперские правила кражи съестного для нелегалов”. Записать сей опус я не могла, так как не имела бумаги, но, высмеивая власти, испытывала некоторое облегчение.

Раз в неделю около полудня я ходила к Хеллерам, которые жили рядом со своей практикой. Порой оставалась совсем ненадолго, говорила только: “Все хорошо, ничего нового нет”. Во время одного из таких визитов я познакомилась с их столовой, обставленной с большим вкусом: стол красного дерева и прочая мебель в стиле конструктивизма. Старинные резные буфеты и серванты здесь отсутствовали.

Стулья были обтянуты кобальтово-синим плюшем. Когда Хеллер предложил мне сесть, его жена тотчас вмешалась:

– Стоп! Сперва газета! – И положила ее на сиденье, чтобы защитить обивку, будто я пришла вся в грязи. И это лишь одно из многих ужасных унижений, каким подвергала меня эта пара. Позднее я узнала, что все, кого приглашали в столовую, поневоле сидели на газете.

Гинеколог Бенно Хеллер и его жена Ирмгард. Ок. 1930 г.

Госпожа Хеллер невероятно дорожила своей столовой. И содержала ее в неукоснительном порядке. Однажды, ожидая гостей, она решила, что прислуга недостаточно надраила пол, сама взялась за тяжелую щетку и терла паркет, пока у нее, страдавшей хроническим сердечным недугом, не случился тяжелый приступ.

Вот такими были Хеллеры: с одной стороны, героически рисковали жизнью, помогая другим. С другой же стороны, блестящий паркет был им не менее важен, чем сопротивление нацистам.

В доме Герды Янике меня держали под надзором. Ниже этажом жила консьержка по фамилии Краузе, которая считала, что все вокруг ей в подметки не годятся. Ее сын был инженером, а сама она – отъявленной нацисткой. Эта Краузе постоянно допытывалась у госпожи Янике:

– Почему вы не зарегистрируете, как положено, эту особу, которая живет у вас и ухаживает за бабушкой?

Герда Янике придумывала отговорки. Твердила, что я буду ночевать в квартире лишь от случая к случаю. И тем не менее у всех на виду часто с утра пораньше посылала меня за молоком.

– Госпожа Янике, это обязательно? – спрашивала я.

– Ну пожалуйста, хоть чуточку пользы вы можете принести? Я-то достаточно для вас делаю. Вдобавок я в халате.

И вот однажды я спозаранку отправилась к молочнику, лавка которого была самой настоящей кухней сплетен. С молоком, купленным на карточку для малолетних детей, я зашла в первый попавшийся подъезд и отпила большой глоток. Но теперь бидон необходимо долить. Поблизости была колонка, но я не знала, как мне в одиночку скачать в бидон точное количество воды.

Но тут мимо прошел штурмовик.

– Помочь? – дружелюбно спросил он. – Вижу, руки у вас заняты.

И он налег на насос. Я набрала пригоршню воды и сумела долить бидон. От всей души поблагодарила, и штурмовик распрощался, словно помочь мне разбавить молоко – самое обычное на свете дело. Только госпожа Янике заметила, что молоко какое-то голубоватое.

– А я тут при чем? – обиженно сказала я. – Откуда мне знать, чтó там привозят молочнику.

Когда она сама ходила за молоком, оно было нормальным.

Между мной и доктором Хеллером тоже нарастала напряженность. Я узнала, что госпожа Янике недовольна моей работой.

Как-то раз я сказала ему:

– Больная старушка так исхудала. Мне кажется, у нее цепень. Я видела что-то такое, когда сажала ее на горшок.

– Это бы многое объяснило, – сказал он, – в другой раз не выливай горшок.

При следующем визите, рассмотрев содержимое горшка, он сказал:

– Ну ты и дуреха, это клочки кишок, которые в любое время могут выйти, а вовсе не цепень. Ты совсем ничего не соображаешь!

– Откуда же мне это знать?

– Ученица медсестры уже через два месяца должна знать элементарнейшие сведения по уходу за больными.

– Так я ведь не ученица медсестры!

– Нет, ты у нас достославная выпускница, прекрасно знаешь латынь и французский и необычайно высокообразованна, но практически ничего не умеешь.

Такие перепалки возникали между нами часто и очень ранили мое самолюбие. Мы ссорились и злились друг на друга. Потом опять мирились и чувствовали тесную близость.

Однако его жена однозначно терпеть меня не могла.

Ирмгард Хеллер, женщина очень стройная, высокая, всегда причесывалась на старонемецкий манер. В войну такую прическу называли “отбой”, то бишь бомбежка кончилась, “все наверх”. Когда она слегка откидывала голову назад, меня не оставляло ощущение, что вообще-то надо обращаться к ней на средневерхненемецком: “oh hohe Frouwe – о благородная дама!”.

Происходила она из семьи крупных лейпцигских буржуа и, в сущности, должна бы выйти за человека из этих кругов. Но грянула Первая мировая война, она пошла работать в лазарет помощницей сестры милосердия и там безумно влюбилась в студента-медика и врача-ассистента Бенно Хеллера. И вышла за этого парня из семьи еврейских коммерсантов, которые жили в Бад-Дюркхайме, и всю жизнь обожала его.

У жены Хеллера были причины недолюбливать меня: по моей вине возобновилась нежная связь, существовавшая ранее между ее мужем и госпожой Янике. Спрятав звезду, он порой приходил к ней на квартиру, причем не только ради больной бабки. Сам Хеллер однажды сказал мне со злостью:

– По-твоему, мне это доставляет удовольствие? У меня и так уйма забот, вдобавок все мы недоедаем. Я плачу за твое убежище госпоже Янике своей потенцией!

Мне было крайне неловко, но что я могла сделать?

Хозяйка же пыталась утаить от меня эту связь. Твердила, что у нее есть новый знакомый, дантист. Пока он у нее, я должна уходить из квартиры. Она выкладывала перед дверью коврик, в длину, давая мне сигнал: путь свободен!

Хотя у Ирмгард Хеллер очень даже хватало причин для бешеной ревности, в случае опасности супруги крепко держались друг за друга. Еврея Бенно Хеллера брак с нееврейкой спасал от депортации. А когда у него в свое время была возможность эмигрировать к брату в США, он отказался, потому что не мог взять с собой сердечницу-жену[27].

3

Сувлекательным цирковым миром я впервые соприкоснулась через Каролу Шенк. А благодаря ее золовке, к которой переехала в декабре 1942-го, узнала его поближе.

Камилла Фьоки была одной из десятка детей семейства Шенк. Все они родились в жилом фургоне и получили от родителей экзотические имена. Потому что всем была уготована цирковая карьера.

В школу Камилла Фьоки ходила от случая к случаю, но как артистка была очень честолюбива и успешна. Она сумела вырваться из бродячего цирка и получала ангажементы в стационарных заведениях вроде Фридрихштадтпаласта[28]. Проработав на манеже много лет, она влюбилась в Паоло Фьоки, итальянца, тоже циркача, чуть моложе ее. Они поженились, и Камилла на свои средства построила в Цойтене[29] прелестную виллу. Хотела счастливо жить там с Паоло и все-таки надеялась забеременеть. Но эта мечта не сбылась. В один прекрасный день Паоло уехал на родину, познакомился там с молоденькой танцовщицей, отчаянно влюбился, и очень скоро у них родился ребенок.

Камилла по-прежнему жила в цойтенской вилле, к юго-востоку от Берлина, туда-то приехала и я.

– Мои сотрудники всегда живут в приличных условиях, – сказала она при встрече. И провела меня в очаровательную девичью комнату с белой лаковой мебелью. Я была в полном восторге от такого жилища.

Потом она предложила мне угадать, сколько ей лет – волосы окрашены в цвет платины, личико ухоженное, миниатюрная фигурка, одета как молодая девушка. Я, разумеется, решила доставить ей удовольствие:

– Я бы могла сказать, вам лет двадцать пять, но покривила бы душой. Вижу ведь, что вам за тридцать, возможно, даже под сорок.

Она радостно засмеялась и воспылала ко мне живейшей симпатией. Я заметила на ее руках желтоватые пятна и тонкие белые штрихи на радужной оболочке глаз и поняла, что на самом деле ей лет пятьдесят – пятьдесят пять.

Карола Шенк заранее предупредила меня.

– Камилла – сумасбродка. Тебе придется с ней нелегко, – сказала она, когда мы поездом ехали в Цойтен. – Она из себя выходит от ярости, если в доме вдруг нет сигарет, коньяка или натурального кофе.

Все это доставали только на черном рынке, втридорога, а Камилла успела вконец обнищать. Ей отключали то газ, который она не смогла оплатить, то свет и телефон.

– Трогательно, что при всем при том она готова тебя принять. В сущности, она человек добросердечный, – добавила Карола.

С уходом Паоло “Трио Фьоки” перестало существовать, но Камилле хватило честолюбия создать новую группу. Правда, в ее распоряжении была одна-единственная ученица, пятнадцатилетняя девочка по имени Инга Хуббе. В глубине души обе знали, что циркачки из Инги никогда не получится. В школе девочка получала по гимнастике прекрасные оценки, но это ведь еще не все. Госпожа Фьоки ужасно к ней придиралась, а порой и поколачивала. Я часто наблюдала, как она разучивала с Ингой балетные позиции или пыталась научить ее перекатам, когда нужно поочередно переходить от стойки на руках к мостику и опять к стойке на руках, двигаясь таким образом вперед.

Камилла и мне поручала работать с Ингой. Но ничего не выходило, Инга, выбившись из сил, вся в поту падала на стул, как только ее наставница выходила за дверь. Обычно госпожа Фьоки оставалась в пределах слышимости.

– Давай, Инга, действуй! – кричала я в таких случаях сидящей на стуле Инге. И наконец: – Ну вот, уже кое-что! Вполне хороший перекат!

Тотчас же в комнату входила Камилла Фьоки. И, как ни удивительно, теперь упражнение Инге в самом деле удавалось.

Инга страдала от уймы проблем подросткового возраста и большую часть дня скучала. Я относилась к этой девочке в целом с симпатией, но скорее прохладно и равнодушно. И даже не предполагала, что позднее ее семья сыграет важную роль в моей жизни.

Все Шенки специализировались на так называемых икарийских играх, представлениях, когда людей подбрасывают в воздух, будто они могут летать. Например, три человека составляли башню: один “приземлялся” на плечи другого, оркестр же сперва умолкал, а потом играл туш. Каждое движение надлежало рассчитать с точностью до миллиметра, чтобы эти трое могли сохранить равновесие. Настоящая игра начиналась, когда две такие башни стояли друг против друга. Мужчины, стоявшие наверху, начинали тогда бросать друг другу еще одного участника – обычно миниатюрную молоденькую девушку.

“Трио Фьоки” давно упростило этот номер до упражнения “Трижды вверх”. Но чтобы снова разучить его, недоставало третьего участника.

Рекламная открытка цирковой труппы “Сестры Фьоки и Паоло”, ок. 1927 г. В верхней части снимка изображены перекаты.

У Камиллы Фьоки я чувствовала себя хорошо, потому что она была страстной противницей нацизма. Выросшая в цирковой среде, она любила бродячий народ и терпеть не могла полицию и власть: ее глубокая симпатия принадлежала всем номадам, а значит, и цыганам и евреям. “У меня все и всегда накормлены, – подчеркивала она. – Мы, цирковые, народ особенный. Все, что есть, делим на всех”. Я приносила продукты, которые давала мне госпожа Кох, и завтракала, обедала и ужинала вместе с Камиллой Фьоки и Ингой Хуббе.

Вечером мы играли – в мюле, в шашки и в незнакомые мне игры вроде костей или китайского маджонга. Камилле по-детски хотелось постоянно выигрывать, хотя играла она не особенно хорошо. И я нарочно допускала ошибки, давая ей выиграть. Тогда она от радости хлопала в ладоши.

С другой стороны, Камилла эксплуатировала меня на всю катушку. Пользуясь случаем, заставляла меня тщательнейшим образом наводить чистоту во всем доме. Я ползала на коленях, вылизывая каждый угол. К сожалению, она не умела четко сформулировать, чего хочет. Говорила до странности манерно, а вот грамматически, увы, зачастую неправильно. Вдобавок постоянно путала значение сходно звучащих слов. Когда Камилла волновалась, голос ее срывался на истерический крик, и я понимала только одно: что-то надо было сделать не так, а вот так. От злости она багровела, обзывала меня идиоткой и таскала за волосы. Но спустя полчаса униженно просила прощения, гладила по щеке и говорила:

– Я сама идиотка, душевнобольная, психованная! У меня нет денег на хлеб, а я пускаю в дом человека, которого еще и кормить должна.

Иногда в гости заходила Лизхен Саббарт. Камилла выучила ее на цирковую артистку, и выступала она весьма успешно. Про себя я называла ее Три Прически, потому что волосы у Лизхен были настолько густые, что фактически она носила сразу три прически. Сверху этакое гнездо, на какое у любой другой женщины ушли бы все волосы. Потом полудлинная, очень пышная стрижка, из-под которой выглядывали еще и крутые кудряшки. Цвет тоже потрясающий – блестящий каштановый. Лизхен Саббарт часто говорила: “Я наверняка единственная циркачка во всей Германии, которая не делает перманент и не красит волосы”. Выросла она в пригородном садовом поселке в Нордэнде, в семье старого заслуженного анархо-синдикалиста. Этому человеку удалось вырастить всех своих детей антифашистами. Поэтому Лизхен относилась ко мне исключительно хорошо, угощала сигаретами и дарила карамельки.

В выходные приходила и Карола Шенк. Все радовались встрече. Подруги втроем отрабатывали номер “Трижды вверх”.

– Господи, какое наслаждение, – говорила Камилла Кароле, когда та вставала ей на плечи, – ты легкая как перышко!

Инга смотрела, но оставалась инертной, как колода, и никоим образом не реагировала на то, что ей демонстрировали.

Не все Шенки жили в цирковом окружении. Например, Аманда, сестра Камиллы, вышла за портного, притом фанатичного нациста. И именно против этого человека мой отец однажды вел судебный процесс, представляя интересы совершенно обнищавшего восточного еврея, который подрабатывал в этой пошивочной мастерской, а денег так и не получил. В конторе у отца я случайно стала свидетельницей встречи обеих сторон: здоровенный толстый хозяин-портной обрушил на тощего, рыжего, совершенно нищего еврея сущий град угроз, я такого никогда не видала.

Все это ожило в моей памяти, когда Аманда приехала в Цойтен с визитом и мне назвали фамилию ее мужа. К счастью, она приехала без него. Меня представили как русскую прислугу, с загадочной улыбкой я молча подала кофе, а потом убрала посуду.

Той паре, что жила в мансарде над нами, Камилла тоже рассказала про меня какую-то историю. Правда, сразу же и забыла, что именно говорила соседям. Кто я для них? Русская? Или работница-полька?

Однажды меня послали что-то отнести наверх. Я выполнила поручение молча. Молодая женщина как раз была очень занята: портниха, стоя на коленках, подкалывала ей подол. Она примеряла платье для беременных и выглядела совершенно очаровательно.

В другой раз, когда прибирала в угольном подвале, я нашла затрепанную брошюру издательства “Реклам” с кантовской “Критикой чистого разума”. Сделала перерыв, села на кучу угля и стала читать. Неожиданно передо мной выросла молодая женщина из мансарды. Как и я, она жутко перепугалась и густо покраснела.

– Вы говорите по-немецки? – шепотом спросила она.

– Да, конечно, – ответила я. Врать не имело смысла, я ведь читала книжку.

– Подождите минуточку, – сказала она и пошла наверх. А немного погодя вернулась и протянула мне несколько печеньиц, завернутых в серебряную бумагу.

– Спасибо, – поблагодарила я. Больше я никогда эту соседку не видела.

В переоборудованной под гараж части подвала я обнаружила большой дорогой автомобиль. Принадлежал он господину Леману, начальнику Каролы Шенк, который жил с семьей в Цойтене. Камилла и Карола знали, что он срочно ищет прислугу. Жена его совершенно не справлялась с маленькими детьми и множеством больших вечерних приемов, которые ему, высокопоставленному нацисту, приходилось устраивать.

Выступление во Фридрихштадтпаласте: Паоло Фьоки, Камилла Фьоки и Лизхен Саббарт – Три Прически.

И обе дамы пришли к мысли предложить на эту роль меня. Леман, считали они, мог бы даже организовать мне значок “Р”, который носили работники-поляки. У него в доме никто не заподозрит во мне еврейку-нелегалку. Но я все же испытала огромное облегчение, когда узнала, что Леман не согласился. Мне совершенно не хотелось играть роль прислуги у важного нациста.

В Цойтене я, по договоренности, должна была оставаться две недели. Когда этот срок истек, Камилла Фьоки попрощалась со мной до странности холодно. Пожелала всего хорошего и поблагодарила за работу. Но что-то было не так. Только вот я не знала, что именно.

Снова меня ждала неизвестность. Конечно, был уговор о моем повторном пребывании у госпожи Янике, правда уже в новом году. И кроме Бенно Хеллера, обратиться мне сейчас было не к кому.

Он дал мне адреса двух женщин в Нойкёлльне, которые якобы сдавали комнаты, но обе они мне отказали. Самую последнюю возможность – на крайний случай – он назвал мне, только когда эти две попытки кончились ничем: послал меня к Фелицитас, в ту мрачную пивнушку на Вассерторштрассе. И она продала меня Карлу Галецкому, Резиновому Директору с жилым бараком на заднем дворе.

4

Когда я проснулась утром после первой ночи в бараке, Резиновый Директор уже ушел на работу. Он не стал меня будить, хотя накануне вечером просил покинуть квартиру до прихода прислуги. Ей пока незачем знать, что у него живет женщина. Сотрудникам же он непременно хотел меня показать. Поэтому велел мне утром прийти в мастерскую.

Много лет спустя на сцене Берлинского ансамбля я увидела нищих в “Трехгрошовой опере” и подумала: “Господи, это же работники Резинового Директора!”

Человек десять работников, которых наскреб Галецки, были фигуры совершенно невероятные: пенсионеры, бюллетенщики и инвалиды; всех он нанял и хорошо им платил.

– Послусюнрод, – так он начал. Имея в виду: – Послушайте сюда, народ. – И повторил в нескольких вариантах, пока его не поняли. Потом объявил: – Это – моя супруга. Я уже не один, и вы должны слушать ее, как меня.

Я сказала несколько дружелюбных слов и улыбнулась. Просигнализировала: “Мы с вами поймем друг друга”, – и ушла.

Вечером Галецки сказал мне:

– Я смотрел, как ты прошла по двору. Видала, как шаркает Фелицитас? В том-то и заключена большая разница, очень для меня важная: она шаркает, а ты шагаешь гордо и свободно.

Я порадовалась этому комплименту, который, как мне казалось, относился не к моей персоне, а ко всем евреям вообще: “Ты шагаешь гордо и свободно”.

Правда, в этом замечании сквозил еще и невысказанный недоверчивый вопрос: а ведь ты не опустившаяся шлюха из низов, на которую я рассчитывал? Кто ты и откуда? Тем же вечером он рассказал мне, что настолько ненавидит евреев, что чует их за сотню метров. Я повернулась к рыбкам, чтобы он не видел, как я покраснела. И рискнула спросить, как же пахнут евреи. Он не сумел описать.

Однажды вечером нас пригласила к себе его мать, жившая неподалеку. Ее муж, отец Галецкого, умер давным-давно. Она вышла замуж вторично, но опять овдовела. Меня эта древняя старушенция встретила с огромным любопытством.

Худшего обеда я в жизни не едала. Она приготовила “фальшивого зайца” (так в Берлине называют мясной рулет). Он стоял на краю плиты и успел остыть, был чуть теплый. Главным его ингредиентом оказался гнилой репчатый лук. Скверный жир соуса застыл, то бишь фактически в пищу не годился. Галецки, который любил и уважал свою мать, опасливо наблюдал за мной, не отпущу ли я какого замечания. Но я держалась вежливо и дружелюбно, съела чуточку, и он опять удивился моей огромной терпимости.

После ужина Галецки по обыкновению улегся на диван. Его мать пошла на кухню, а я сказала, что помогу ей вымыть посуду. Выглядела старуха ужасно, крашеные угольно-черные волосы подчеркивали каждую морщину на лице. Но то, что последовало, было, в сущности, очень трогательно: она сказала, что все время наблюдала за мной.

– В твоем лице нет фальши, – сказала она, – ты ничего дурного не замышляешь. Я знаю жизнь, хотя теперь вообще ничего не понимаю. Чего ты хочешь от моего Карла? Он инвалид, а ты симпатичная молодая женщина. Мне тебя жаль, я предупреждаю тебя, не привязывайся к нему, иначе попадешь в беду.

Несколькими учтивыми фразами я вывернулась из этого разговора.

Однако несколько дней спустя меня едва не сгубило то, что Фелицитас подробнейшим образом поведала посетителям своей пивнушки, что ходила в больницу, по женскому делу. Она назвала имена нескольких врачей, упомянув, что прежде лечилась у Хеллера. В этой связи Галецки сказал мне:

– Она была в еврейской больнице, называла-то сплошь еврейские фамилии… поэтому и ты тоже у меня на подозрении.

– Что? – спросила я. – Еврейские фамилии?

К собственной неожиданности, я вдруг полностью овладела собой. Постаралась внушить себе, что рыбки в его аквариумах за меня и служат мне защитой.

– У евреев совсем другие фамилии, – сказала я и выдала цепочку совершенно идиотских слогов: – Пичи-пачи-кляч-пучпич-папа-какак.

Галецки смеялся до слез, счел все это очаровательным, и я добавила еще несколько глупостей наподобие “пинг-панг-понг” или “бим-бам-бум”. В конце концов он не выдержал и опять прыснул:

– Тебе просто цены нет, так и брызжешь молодым весельем.

В эти дни Резиновый Директор прикидывал, не пора ли познакомить меня с приятелями из пивнушки. Я была в ужасе. Но прежде чем дошло до дела, его опять обуяло недоверие. И на сей раз он буквально приставил мне нож к горлу. Успел тайком перерыть мою сумку, пока я была на кухне или в ванной. И подробнейшим образом расспрашивал о ситуации, которая вынудила меня уйти из дома. Я давно поняла: чтобы поверили, надо вполне реалистично описать знакомые обстоятельства – без вранья, которое придется потом держать в уме, – только связать их иначе. Поэтому я просто описала ему жуткую тесноту в квартире госпожи Янике и изобразила ее ужасных родителей как якобы своих свекра и свекровь. У Герды Янике я познакомилась с этими пенсионерами, на лицах которых застыло вечное недовольство. Они будто только что надкусили гнилой лимон и считали себя навеки обделенными. К впечатлительной дочери они относились враждебно, не понимали ее. А что они вдобавок закоренелые нацисты, я, конечно, Галецкому не сказала.

Правда, потом Фелицитас опять разболтала в пивнушке что-то, вновь повергшее Резинового Директора в большие сомнения насчет моего происхождения.

– Я больше не верю твоей истории, – сказал он, – надо прояснить это дело, причем как можно скорее. Если расово с тобой не все в порядке, тогда конец, жди беды.

Я знала: моя жизнь под угрозой. Физически Галецкому, конечно, со мной не справиться. Но он в любую минуту мог пойти в мастерскую и оттуда позвонить в гестапо. А я не могла просто сбежать, ведь таким образом подвергла бы огромному риску Ханхен Кох. Ведь он знал ее имя и адрес.

Спокойно и как бы равнодушно я ответила:

– Ты можешь выяснить все завтра. А сейчас пора на боковую.

– Ладно, – сказал он, – завтра сходишь для меня за покупками.

Он написал записку и оставил мне крупную купюру. Купить нужно было по мелочи кое-что у пекаря, у мясника и т. д.

А дальше случилось чудо. Едва я наутро вышла на улицу, как встретила Фелицитас, она шаркала ко мне. Из-под зимнего пальто выглядывал подол нижней юбки, вид совершенно заспанный. Она делано зевнула:

– Ах, я ужасть как устала. И напрочь забыла кое-что тебе передать. Могла бы сказать Резиновому Директору, но и про это забыла.

– Что же именно? – спросила я.

Она опять зевнула:

– Доктор Хеллер специально зашел ко мне вечером, когда я аккурат собиралась в пивнушку, и сказал: ты должна кое-что передать барышне, которую куда-то там определила.

Он вдолбил ей текст и заставил несколько раз повторить. Так что теперь она отбарабанила, как ребенок стишки: дама из виллы в Бранденбургской марке покорнейше просит простить ее за то, что она меня обидела, и приглашает незамедлительно приехать к ней погостить.

Я не подала виду, какое облегчение принесла мне эта весть.

– Ты могла бы сказать мне и несколько дней назад, но сейчас тоже не поздно, – спокойно обронила я и добавила: – Ну, пока, мне надо кое-что купить для Резинового Директора.

В магазинах тогда приходилось выстаивать бесконечные очереди. Но тут случилось второе чудо: я пришла в совершенно пустую булочную, купила то, что записал Галецки, и через минуту снова была на улице. У мясника и у зеленщика – то же самое.

С некоторой гордостью я свернула авоську цветком и положила на кухонный стол, а вокруг разместила покупки и сдачу. И при этом думала: “В ваших кругах сдачу бы зажилили, но не в наших. Мы другие”.

Потом я пошла во второй барак. Спросила у первого попавшегося работника:

– Шеф здесь?

– Не-а, пошел матерьялы закупать.

– Ладно, – сказала я, – квартиру его я заперла, покупки оставила на столе. Вот ключи… Будьте здоровы. Вполне возможно, я больше не вернусь. Хочу помириться с семьей. – И с этими словами ушла.

С мастерской, кстати говоря, обстояло непросто. Там стояли станки фирмы “Болей”, знакомые мне по “Сименсу”. Сырье для производства мелких деталей, которые на них делали, с помощью сложнейших махинаций крали на военных предприятиях, и Резиновый Директор щедро за это платил. А потом он с умилением поставлял готовые детали той же военной промышленности, а значит, любимому фюреру. В этом заключалась нелепая двойственность натуры Галецкого: дело, вызывавшее у него пламенный восторг, одновременно было средством для достижения цели, – и он мошеннически на нем наживался.

5

Совершенно спокойно я пешком отправилась на станцию “Гёрлиц”. Там прошла на перрон, от которого отходил поезд на Цойтен. Пяти минут не минуло, а паровоз уже элегантно въехал под крышу вокзала. Я села в вагон и всю поездку чувствовала себя так свободно, так легко, что едва не воскликнула: “Ой, как же здорово!”

Морозы ослабли, на берлинских улицах лежал мокрый, грязный снег. Но я ехала под сияющим солнцем через сверкающий белизной ландшафт и любовалась снежными шапками на заборах и телеграфных столбах. Вспоминалось детство. По воскресеньям отец часто брал меня на небольшие прогулки, в парк Тиргартен, в Груневальд или в Вульхайде. Однажды, когда я уже стояла готовая к выходу, он попросил немножко подождать: “Минуточку, мне нужно доделать один документ, я быстро”. Глядя ему через плечо, я увидела, как он написал на последней странице тома документов “зак.”, и сказала: “Зак и точка!”

Он рассмеялся и объяснил, что это сокращение и означает “закончено”. А затем нам обоим вдруг пришло в голову одно и то же: мы запели, а мама тем временем собирала в кухне съестное на дорогу. Под мелодию немецкого национального гимна мы, чеканя шаг, маршировали вокруг большого стола в столовой и распевали: “Зак и точка! Зак и точка!..” С того дня я часто, когда было закончено какое-то неприятное дело, говорила: “Теперь можно песней прогнать эту историю”. Так же я поступила и на сей раз. Сидела в вагоне и про себя пела наш с папой гимн на мелодию Императорского квартета Йозефа Гайдна[30], чтобы навсегда закончить главу “Резиновый Директор”.

Странным образом, Камилла Фьоки меня поджидала. Я заметила ее издалека, она стояла у калитки на ярком солнце. В элегантном черном домашнем костюме еще довоенных времен: тяжелый шелк благородной матовой стороной вверх, блестящим был только кантик. И в блузке цвета старой розы.

Фьоки раскинула руки. Секунда – и я поняла, чего она ждет. Помчалась ей навстречу, упала в ее объятия, позволила, как ребенок, закружить меня. А сама спрашивала себя: “Это сон или явь?” Женщина, которая орала на меня и таскала за волосы, теперь радостно заключила меня в свои объятия?

Первым делом я сделала ей комплимент по поводу наряда.

– Черный и старая роза – классическое сочетание. Позднее пойдет и вам, – сказала она.

Обнявшись, мы вошли в калитку.

– Карола очень рассердилась, – начала она, – сказала, что кобольды-домовые бывают только в сказках.

Лишь немного погодя из разрозненных обрывков фраз я поняла: Камилла Фьоки предположила, что новая жена ее бывшего мужа, гнусная особа, тайком пробралась к ней в дом и устраивала всякие каверзы.

Я несколько растерялась, но заметила, что ей хочется немножко меня потомить. Она строила комичные гримасы, на которые я отвечала, и так мы какое-то время веселились. При этом я узнала: она не сомневалась, что в Цойтен я приеду трехчасовым поездом, как и произошло на самом деле. Уже третий день она поджидала меня в этом красивом костюмчике, накрыв кофе на двоих. Если бы я не приехала сегодня, она бы перестала ждать.

Мы расположились у большого окна. Снаружи вливался яркий снежный свет. Госпожа Фьоки заранее сварила суррогатный кофе. А из подвала принесла две сахарные плюшки, по одной для каждой. Она многим пожертвовала, купив их за продуктовые карточки на пшеничную муку. Я была рада, чувствовала себя в безопасности, была спасена, меня приняли с любовью, угощали. Радость моя была куда больше, чем желание узнать, что произошло.

Дальше настал мой черед. Я было начала рассказывать про Резинового Директора с его аквариумами, но быстро осеклась:

– Не хочу продолжать. Боюсь, все это звучит совершенно неправдоподобно.

Камилла возразила:

– Есть вещи настолько абсурдные, что их придумать невозможно, даже киносценарист с самой богатой фантазией не сумеет.

В конце концов она все-таки рассказала, что случилось: кто-то рылся у нее на письменном столе, пока она была у дорогого парикмахера на Курфюрстендамм. При этом опрокинули чернила. Особа, устроившая это паскудство, схватила в спальне дорогие французские штанишки, тоненькие, кружевные, вытерла ими чернила, а улику выбросила в окно – от страха, что ее поймают на месте преступления. На следующее утро один из соседей позвонил в дверь Фьоки и вернул сей странный предмет, держа его двумя пальцами.

Вся косметика была начата и испробована. В подвале кто-то пооткрывал банки с консервами, чтобы полакомиться. Она была абсолютно уверена, что преступления совершила я, и, по ее словам, даже не обиделась на меня. Ведь такое поведение – совершенно нормальная реакция на ситуацию, в какой я находилась.

Потом она рассказала об этом своей золовке Кароле Шенк. Но та сочла ее подозрения нелепостью. “Ханни? – (Они знали меня под этим именем). – Да никогда!” Госпожа Фьоки стояла на своем: “Ее тут в хвост и в гриву эксплуатировали и терзали, так что вполне возможно. На ее месте я бы все тут спалила!”

Однако через некоторое время после нашего холодного расставания неприятные происшествия в доме продолжились. И она направила свои подозрения на новую госпожу Фьоки, которая жила далеко в Италии.

Не сразу она рассказала мне, что случилось дальше: как-то вечером она, вернувшись из Берлина, позвала Ингу. А в конце концов нашла ученицу в подвале: при виде наставницы девчонка испуганно вскрикнула и опрокинула себе на голову банку земляничного компота. Эту сцену Камилла описала мне раз двадцать, и мне пришлось снова и снова расспрашивать и удивляться: “Неужели вправду компот? Земляничный компот?”

В ту пору консервированная земляника представляла собой невероятный деликатес. В саду у Камиллы Фьоки были одна-две земляничные грядки, а в продаже этих ягод вообще не сыщешь. Наверно, Инга просто со скуки открыла банку и как раз собиралась выпить сироп, когда Фьоки вошла в подвал. Вот так и выяснилось, кто на самом деле бедокурил в доме. Чтобы не попасться с поличным, девчонка хотела быстренько бросить банку за спину и при этом выплеснула компот себе на голову.

Между тем стемнело, пора было готовить ужин. Кликнули Ингу, та пришла, повесив голову, и сказала, как велено:

– Извини! – На большее она была неспособна.

– Ладно, все в порядке, – ответила я.

Я ни секунды не злилась на нее. Вся эта история была мне глубоко безразлична.

Второе мое пребывание в Цойтене мало чем отличалось от первого. Однако теперь я знала, что все неприятные сцены очень быстро кончаются, причем по-хорошему. Иной раз Камилла обзывала меня идиоткой, но уже вскоре мы обе начинали смеяться, и она сокрушенно качала головой. Как-то за ужином понадобился еще один бутерброд. И я сказала:

– Давайте я сделаю. Кухня в безупречном порядке, и мне не хочется, чтобы на полу были крошки.

Она захихикала как маленький ребенок, обошла вокруг стола, обняла меня и сказала:

– Вы такая же сумасшедшая, как и я.

Циркачка всегда носила брюки, ведь в них удобно тренироваться. Во всех возможных ситуациях она вдруг совершала прыжок ноги врозь, а затем садилась на шпагат. И очень сердилась на свою ученицу Ингу, что та не упражняется без конца в балетных позициях и не делает мостик.

Акробатические тренировки теперь часто происходили в репетиционном павильоне у Кауфхольдов. Эта труппа роликобежцев, друзья Фьоки, проживала по соседству. Я обычно держала лонжу, страховочную веревку гимнаста, висевшего на трапеции под куполом павильона.

Так вот: Инга, пристегнутая к лонже, взобралась вверх по лестнице на трапецию и стала делать свои упражнения. Точнее, пыталась. Я держала толстую прочную веревку, а Инга мешком висела под куполом.

Госпожа Фьоки рвала и метала, а потом решила сама показать упражнение и пристегнулась к лонже. Немногим раньше она опять жутко меня выругала и проверила ватным тампоном, не осталось ли пыли в углах комнаты.

Я жутко разозлилась. И теперь отомстила: когда пришло время спустить хозяйку из-под купола, я нарочно действовала очень медленно.

– Ты что, хочешь, чтоб я до конца своих дней болталась в воздухе? – яростно гаркнула Камилла. В ту же секунду я ослабила лонжу, так что хозяйка прямо-таки рухнула вниз, и лишь почти у пола снова натянула веревку. Перепуганная Камилла громко вскрикнула.

Камилла Фьоки регулярно ходила к своему адвокату. И в один прекрасный день доктор Хильдегард Штальберг, чья контора располагалась неподалеку от Курфюрстендамм, заявила, что более не может тратить по нескольку часов на каждый разговор с клиенткой. Из путаных рассказов Фьоки она не могла толком ничего понять и попросила ее заранее точно записывать, какие именно претензии она имеет к своему бывшему мужу. Теперь эта задача перешла ко мне: час за часом я сидела с акробаткой, пока не извлекла из ее невразумительных рассуждений четыре-пять четких пунктов и коротко, по-деловому не изложила их на листе бумаги. Все это я под заголовком “Информация” переписала набело, как было принято в конторе моего отца.

“У вас есть второй адвокат!” – якобы вскричала Штальберг, увидев эту бумагу. Тогда Камилла Фьоки рассказала ей, что прячет у себя еврейскую девушку, отец которой был адвокатом. Узнав об этом, юристка, убежденная противница нацистов, поделилась бесценными продуктовыми карточками. Позднее госпожа Фьоки рассказала мне, что Хильдегард Штальберг вдобавок дала ей для меня двадцать марок и пачку сигарет. Деньги она истратила сама, на продукты, а сигареты выкурила. Обещала все мне вернуть после войны. Заработок, выплаченный мне Леманом, она тоже прикарманила. Я отмыла его грязнющую, спрятанную в подвале машину.

Я очень обрадовалась, когда вскоре в гости опять заглянула Лизхен Саббарт. Она принесла мне кулечек карамели, да и вообще ее сердечность и дружелюбие действовали на меня благотворно. В выходные зашла и Карола Шенк.

Им обеим я подробно рассказала про дни, проведенные у Резинового Директора. Меня очень угнетал конец моего пребывания у Галецкого: я опасалась, что после моего внезапного ухода он мог начать разыскания. Он знал имя Йоханны Кох, вдобавок я назвала ему ее адрес в Каульсдорфе. Возможно, она в большой опасности.

Но Карола и Лизхен меня успокоили: никогда в жизни Резиновый Директор не станет раскапывать эту историю. Он явно был счастлив найти порядочную женщину. Потом у него забрезжило подозрение, что с ее происхождением что-то не так. Но поскольку ситуация для него разрешилась без позора, он просто забудет про свое смутное подозрение.

Поздно вечером Камилла попросила меня проводить ее золовку на вокзал. Я с радостью согласилась, потому что Карола по-прежнему вызывала у меня восхищение. В светлой норковой шубке и дорогой велюровой шляпке она выглядела ослепительно. По дороге она взяла меня под руку, и мы тесно прижались друг к дружке. Потом она рассказала о своем визите к Хеллеру.

Карола отправилась к еврею-гинекологу, чтобы замолвить словечко за меня. От Камиллы она узнала, что в Цойтене я попала под незаслуженное подозрение. Для нее, законопослушной гражданки, не антифашистки и не противницы нацистов, это был непростой шаг. По дороге к Хеллеру она панически боялась угодить в лапы гестапо, хотя такая вероятность была весьма невелика.

Доктор как раз вышел с пациенткой из смотровой, когда заметил Каролу. И хотел на минутку пригласить ее к себе в столовую. Но, заглянув туда, тотчас снова захлопнул дверь. “О Господи, сюда нам тоже нельзя, там другие мои пациентки”. Карола мельком видела, что на каждом стуле в столовой кто-то сидит, разумеется на газете.

Она остановилась, обернулась ко мне и проникновенно сказала:

– Обещай мне, что никогда не пойдешь к Хеллеру в числе тех других пациенток. Никогда!

– Этого я обещать не могу. Не знаю ведь, что со мной будет. Но что в этом дурного? – спросила я.

И тогда она сказала странную фразу:

– Те, что молча сидели там на красивых стульях, сплошь были еврейки-нелегалки.

– А как ты догадалась?

– Догадалась, и всё. Каждую поодиночке я бы еврейкой не посчитала, но всех вместе – да. – Точнее она сформулировать не могла. Но теперь-то я поняла, чтó она имела в виду.

– Давай исходить из типичной штюрмерской карикатуры на еврея[31], – стала рассуждать я, – там примерно десяток признаков: курчавые волосы, жирное пузо, плоскостопые ноги, громадный нос и прочее. Если кто-то обладает всеми этими признаками, сразу понятно: ага, еврей. Обладая же лишь одним признаком из этих десяти, еврей, окруженный девятью германцами, совершенно не бросается в глаза. Только когда вместе собирается десяток евреев, каждый с одним из упомянутых признаков, они образуют типично еврейскую группу.

– Точно! Так четко я бы никогда не сумела сформулировать. – Она обняла меня, крепко прижала к себе. И еще раз шепнула на ухо: – Пожалуйста, запомни: никогда не ищи контакта с еврейскими группами!

Однажды воскресным днем в Цойтен нагрянула и мать Инги. Первым мужем Труды Нойке был Рудольф Хуббе, коммунист-функционер из Магдебурга, убитый штурмовиками в апреле 1932 года. Чтобы не оставаться одной с двумя маленькими детьми, она вскоре вышла за другого коммуниста, Юлиуса Нойке.

Труда была маленькая, корпулентная, с крепкими ногами и огненно-рыжими волосами, которые немедля привлекали все внимание. Она носила гладкую прическу с пробором, собирая волосы на затылке в тяжелый узел.

Со мной она поздоровалась очень сердечно и сразу перешла на “ты”:

– Я уже слышала, ты – Ханхен. Имя, понятно, фальшивое, а фамилию я даже знать не хочу. Меня зовут Красная Труда, и не только из-за волос. Взгляды у меня еще краснее, – объявила она.

С самого начала нашего знакомства я заметила, что уголки рта у нее порой на секунду опускались вниз, меж тем как она продолжала громко и вроде как весело говорить. И тогда вид у нее вдруг делался очень печальным.

Мы сидели вчетвером, пили суррогатный кофе. Главным предметом разговора были проступки Инги. Труда возмущалась, кипела от злости и обрушивала на дочь залпы брани, ведь та явно не впервые доставляла ей неприятности.

– Ах, мерзавка, ах, мерзавка, – то и дело восклицала она, – из-за твоей дури и безобразий человек, к несчастью живущий нелегально, попал под ложное подозрение!

Инга сидела как каменная и вообще не реагировала. Потом Труда потребовала, чтобы дочь попросила у меня прощения.

Девчонка в синем тренировочном костюме встала, обошла вокруг стола, подала мне руку и снова без малейших эмоций пробормотала:

– Извини.

Затем Труда совершенно спокойно, без всякой экзальтации, сказала кое-что очень для меня важное:

– Отныне и до победы Красной армии я беру на себя ответственность за твою жизнь и твое спасение от нашего общего врага.

Она протянула мне руку, маленькую изящную дамскую руку, очень напомнившую мне о маме. Я взяла ее и крепко пожала. Позднее этот миг казался мне одним из важнейших в моей жизни.

Камилла тоже почувствовала, что произошло нечто особенное.

– За это надо выпить, – торжественно объявила она. Сходила в подвал и принесла остатки вишневки, хранимые для особых случаев. Напиток разлили по четырем крохотным ликерным рюмочкам, которые она достала из горки, где собирала всякие безделушки и произведения искусства.

Мы встали, придвинули стулья к столу. А затем Камилла Фьоки произнесла краткую речь, сформулированную на редкость четко:

– Мы все, собравшиеся здесь, немцы и любим свою родину. Но страна, совершающая величайшие преступления в истории человечества, это не родина. Мы пьем за поражение вермахта, чтобы человечество, а значит, и Германия могли жить. Выпьем за победу союзников.

Мария Ялович зимой 1943 г.

– Победа и свобода! – поддержала Труда, поднимая свою рюмку. При слове “свобода” что-то вроде жизни и света впервые озарило и лицо злополучной Инги. Она тоже подняла свой стакан и кивнула мне, а я кивнула в ответ. Так мы по-настоящему помирились.

Вечером я проводила Труду Нойке на вокзал. Легким движением руки и кивком она направила меня в темный угол, наклонилась ко мне и на прощание прошептала так тихо, что и вправду никто не мог услышать:

– Рот фронт!

Спустя несколько дней я рассказала госпоже Кох об этой первой встрече с Трудой. Глупо, конечно, ведь она мгновенно воспылала смертельной ненавистью к этой женщине, которая объявила себя моей второй защитницей, а тем самым стала ей соперницей.

Третьего февраля 1943 года я вместе с Ингой Хуббе и Лизхен Саббарт услышала у Камиллы Фьоки чрезвычайно драматичное радиосообщение – объявили о капитуляции 6-й армии в Сталинграде. Эта весть привела меня в такое волнение, какого я никогда прежде не испытывала. Мне было совершенно ясно: исход войны решен, союзники победят, мировая история сохранит свой смысл. Человечество, а с ним и Германия будут спасены от окончательной гибели.

Посреди выпуска новостей, когда коричневый репортер описывал случившуюся катастрофу, Камилла неожиданно сказала:

– Господи, мой племянник Гюнтер! – Она вдруг осознала, что этот ее родственник, вероятно, погиб в сталинградском котле.

Эта фраза вызвала у меня абсолютно неуместную реакцию: я чуть не рассмеялась. Наверно, в результате собственных душевных переживаний. Пришлось выбежать вон из комнаты, запереться в ванной и сгорать там от стыда за свою нелепую выходку. Лишь через несколько минут я сумела успокоиться.

Лизхен Саббарт в тот день рассказала мне, что ее отец, анархо-синдикалист, очень старается подыскать для меня прибежище. Этот старик, страдающий астмой и с трудом передвигающийся, потихоньку обходил своих давних знакомцев. Иных уже не было в живых, иных он не нашел по привычному адресу. Часто ему открывали унылые женщины, рассказывали, что мужья много лет сидят в тюрьме или в концлагере. В общем, пока что его старания, увы, успехом не увенчались. Меня очень растрогал ее рассказ.

– Ты даже представить себе не можешь, как много для меня значит, что незнакомый старый человек целые дни проводит в дороге, ища для меня пристанище, – утешила я Лизхен, – а ведь он никогда меня в глаза не видел.

Вскоре после этого я распрощалась с Цойтеном, сердечно и с большой признательностью. Мой срок у Камиллы Фьоки истек во второй раз, я снова переезжала к Герде Янике.

– Запомните нынешнюю дату, – сказала Фьоки, – если через год война не закончится, если я не повешусь и если вам придется по-прежнему жить нелегально, приезжайте снова ко мне, на месяц.

– Оставайтесь в живых, – ответила я. Так многие люди прощались во время войны.

6

Квартира Янике на Ширкер-штрассе вообще-то состояла из одной комнаты, которая вдобавок плохо отапливалась. Как повсюду в здешнем квартале, ее использовали как спальню: мебель для спальни да красивые прикроватные коврики – единственная гордость низших мелкобуржуазных слоев. Во второй, совсем крошечной комнатушке без отопления помещался так называемый комби – комбинированный шкаф для посуды, книг и белья. Кроме того, в этой холодной каморке стояла кушетка, на которой я и спала.

Вместо немощной бабушки, вернувшейся теперь в Тюрингию, в этой малюсенькой квартирке жила еще одна молодая нелегалка. Эва Дойчкрон была на несколько лет старше меня, и направил ее к Герде Янике тот же Бенно Хеллер. Обе женщины жили душа в душу, обе обихаживали Йоргельхена, Маленького Германца, которого я вновь увидела.

Эва Дойчкрон была профессиональной портнихой и весь день сидела за швейной машинкой. Шила мальчугану ползунки, переделывала его одежду, а равно и гардероб госпожи Янике. Шитье, по ее мнению, не должно кончаться никогда. Квартирная хозяйка гордилась, что у нее – как, к восторгу обеих женщин, выразился Хеллер – есть “лейбпортниха”.

– Знаешь, твое шитье просто как сказка тысячи и одного шва, – как-то раз сказала я ей.

Вообще вся жизнь происходила на кухне. Даже там, несмотря на угольную плиту, никогда не бывало по-настоящему тепло. Обе дамы вместе с малышом Йоргельхеном всегда там трапезничали. Я смотрела, вернее отворачивалась. У меня слюнки текли, но они меня не угощали.

В остальном Герда Янике большей частью праздно сидела на ящике с углем. В сущности, она была женщина миловидная, слегка пухленькая. Но вечно опускала уголки губ и плечи. “Платья на ней плакали”, как сказала бы моя бабушка.

Выросла моя хозяйка в самой что ни на есть мещанской семье. Всю жизнь ее, как говорится, водили на помочах: сперва ужасные родители, которых я видела, потом муж. Никогда в жизни она никем не командовала. Но все изменилось, когда появилась я. Разумеется, ради меня она рисковала жизнью. Но получала и огромное удовольствие, потому что могла наконец-то насладиться властью. “В любую минуту вы должны быть под рукой для домашней работы, – к примеру, заявила она мне, хотя особой работы вовсе не было. – Я не потерплю, чтобы вы ездили в Кёпеник встречаться с подругой”. Это означало, что я останусь даже без скудного продуктового рациона, который Ханхен Кох отрывала от себя. Целыми днями я сидела без еды, то есть абсолютно без еды, и голодала как никогда.

В эти дни я начала смертельно ненавидеть Эву Дойчкрон. И одновременно стыдилась, поскольку считала свои эмоции неуместными, неприличными и неблагодарными. Она же ничего дурного мне не сделала. Но из-за страшного голода я почти не могла мыслить ясно.

Снова и снова я читала покаянную молитву. По-детски стремилась приписать себе как можно больше грехов. В надежде, что мои страдания, мой страх и беда суть возмездие за мои проступки, ведь тогда есть вероятность, что все это кончится, когда я покаюсь за все.

Не в пример мне, Эва Дойчкрон имела собственные продуктовые карточки. Откуда они взялись, она как-то рассказала мне за мытьем посуды. Мы коротали время, пытаясь выяснить, нет ли у нас общих знакомых. И в результате наткнулись на Мирьям Грунвальд, мою одноклассницу.

Эта умная, одаренная, очень образованная девушка выросла в буржуазно-интеллигентской еврейской семье. И, как и я, была одной из лучших учениц в классе. Мы с ней общались очень вежливо, но недолюбливали друг дружку.

Родители Мирьям получили возможность эмигрировать. Но Мирьям угодила в ловушку. Ее забрали на принудительные работы. Для родителей, конечно, было ужасно покидать Германию без дочери. Чтобы найти выход из этого конфликта, они оставили ей все свое “черное” состояние. Я весьма образно представляла его себе как большой денежный мешок с монетами, покрытыми черным лаком. Предполагалось, что деньги помогут Мирьям уцелеть и как можно скорее уехать вслед за родителями в США.

На заводе, где принудительно работали также Эва Дойчкрон и ее муж, женщины и познакомились. Эва рассказывала о своем недавнем браке, показывала всем фото мужа. Супруги очень удивились, когда вскоре в выходные были приглашены к Мирьям Грунвальд на кофе и сказочно провели время.

Потом Мирьям сообщила им, что у нее есть возможность перейти на нелегальное положение: есть деньги, есть прибежище и источник получения продуктовых карточек. Но со смертельным страхом она способна справиться только в объятиях мужчины. Вот и предложила им странную сделку: Эва на неопределенное время одолжит ей своего мужа и за это получит деньги и карточки, а с мужем будет видеться только раз в месяц: никаких объятий, никаких порывов чувств. Встреча будет только подтверждением, что все пока живы.

Это предложение повергло Эву в полную растерянность. Она пошла к Хеллерам за советом. И те ее уговорили: “В абсурдное время все абсурдно. Спастись можно только абсурдным образом, потому что нацисты хотят всех вас истребить”. И в конце концов молодая пара согласилась. Все это Эва Дойчкрон рассказала мне, горько рыдая. Госпожа Янике знала ее историю. Но Эва попросила не говорить ей, что теперь и я тоже знаю.

Сама я достигла низшей точки своей жизни. Целыми днями мерзла, стучала зубами от холода и голода. А потом вдруг добавилась еще одна неприятность, и большая: острые боли в мочевом пузыре и недержание. Все началось, когда я зашла к молочнику, за покупками для госпожи Янике. Подо мной образовалось озеро. Не знаю, заметили ли окружающие, но я ничего поделать не могла. В отчаянии думала: “Во всем виноват враг”. Быть может, другим куда легче представить себе подобные мерзости, нежели горы трупов, нежели величайшие преступления в человеческой истории.

Особенно неприятно было, что я не имела возможности стирать и сушить свои вещи. Нижнее белье ледяным холодом облепляло тело, сохло медленно и – воняло. Теперь Эва Дойчкрон и Герда Янике впрямь могли смотреть на меня свысока.

Ходить ночью в туалет мне не разрешалось. Но рано утром я ходила за молоком. Вот и брала молочный бидон с собой в ледяную постель и использовала сколько нужно. Утром я холодной водой мыла его в ванной – увы, не слишком старательно. “Это свинство, – думала я, – мы тоже запишем на счет врагов”.

Однажды после обеда обе дамы с Маленьким Германцем отправились на длительную прогулку, а мне было велено до блеска надраить кожаным лоскутом кухонную мебель. Я быстро заметила, что толку таким манером не добьешься, да и сил не осталось. Вот почему я просто легла на кушетку и стала читать. По какому-то особому случаю господин Янике получил в подарок сочинения Достоевского в превосходных кожаных переплетах. На время я отвлеклась от своих неурядиц. Впервые читала “Братьев Карамазовых”, книга заворожила меня, хотя зубы стучали.

Внезапно я сообразила, что троица скоро вернется с прогулки. Быстро влезла на стул и мокрой тряпкой стерла пыль со всех шкафов, полагая, что госпожа Янике именно там и будет проверять. Потом я опять легла на кушетку, готовая вскочить, как только услышу на лестнице шаги.

Я не заметила, что пыль с верхней крышки шкафа черной жижей сбежала по гладким боковым стенкам – ни дать ни взять бутылку чернил расплескали.

Об этом инциденте, разумеется, немедля рассказали Хеллерам. Ведь и Янике, и Дойчкрон обожали своего голливудского доктора. Как и я, они регулярно ходили к нему с докладом. И особенно охотно развлекали его историями о катастрофах, учиняемых мною в домашнем хозяйстве.

– А-а, наша достославная выпускница пришла, – такими словами встретил меня Хеллер в следующий раз. – Чудненько, гордись аттестатом, Марихен! Ведь практически ты совершенно ничего не умеешь. – Он сел за фортепиано, сыграл несколько тактов. Двери в кабинет стояли настежь, все пациентки наверняка могли слышать. – Хорошо, что мы не пьем, просто воду отдаем, – пропел он, а потом на пару с женой отбарабанил переделанный припев походной песни. Вместо “фалери-фалера” они громко на два голоса грянули: – Дребеди-дребеда-дребеда-ляля-ляля.

– Я могу объяснить, что случилось, – с отчаянием сказала я. – Я болею, у меня цистит. Пожалуйста, дайте мне какое-нибудь лекарство.

– И не подумаю, – со злостью ответил он.

– Но ведь есть же какие-то средства, чтобы прекратить все это? – спросила я.

– Нет, – снова отрезал он. А потом обронил странную фразу: – Евреи-нелегалы не болеют.

Той ночью я вообще глаз не сомкнула. Мысли путались. Я боялась, что от голода и болезни просто рухну на улице в обморок. И если меня заберет полиция, вся моя борьба окажется напрасной.

Лежа в постели и дрожа всем телом, я вдруг услышала песенку “Гансик мал”[32]. Пела не я, а мальчик, сынишка прислуги, которая очень помогла нам в год смерти мамы. Этот Фред Хайнцель еще ребенком был против нацистов.

“Почему я вдруг опять слышу эту песенку? – думала я. – Наверно, есть какая-то связь меж отказом Хеллера помочь мне и маленьким Фредом Хайнцелем”. А затем, пребывая в этом странном душевном состоянии на грани сна и яви, я решила: если разгадаю загадку, пусть это станет добрым знаком. Если же нет, не сочту дурной приметой. Иначе впаду в суеверие, что в еврейской традиции недопустимо.

Все это время я слышала голос Фреда Хайнцеля, напевающий “Гансик мал”. И вдруг перед глазами возникла картина: мы сидим у камина в столовой, в квартире моего детства на Пренцлауэр-штрассе. Мальчик рассказывал моему отцу про школу: не справлялся он с трудными упражнениями военной гимнастики, выполнения которых от него требовали, и потому на уроке физкультуры расплакался. Учителю, закоренелому нацисту и садисту, он объяснил, что больше не в силах, ему больно. А “педагог” рявкнул: “Немецкие мальчики не болеют!” Вот она, связь: “Евреи-нелегалы не болеют”, – сказал Хеллер. Хороший врач, умный диагност и психолог, всегда находивший подход к пациенткам, не терпел, когда посетители из двух его приемных перемешивались. Для него я могла быть еврейкой-нелегалкой, но не больной еврейкой.

Наутро я проснулась с облегчением. Я разгадала загадку, и со мной все опять наладится. И действительно, ровно за восемь дней я одолела болезнь.

Мало-помалу фантазия у Эвы Дойчкрон иссякла, не знала она, какими еще модными идеями удержать госпожу Янике в добром настроении. Когда-то давно Эва мечтала стать модельером и успела набросать для своей подруги эскизы пляжного комплекта, походного костюма и вечерних платьев. На дворе стоял февраль, и я предложила:

– А ты набросай костюмы для карнавала!

– Слушай, отличная идея, тем самым я убью целый день, – ответила Эва. Она вправду была мне благодарна.

Когда она показывала эскизы, зашла речь и о рождественском сочельнике, и Герда Янике рассказала про гадания на расплавленном свинце. В этой связи я упомянула о своей встрече с гадалкой, госпожой Клемштайн, и так возникла мысль обратиться к ней еще разок.

– Хотелось бы узнать, разбомбят мою квартиру или нет, – сказала госпожа Янике.

Я помнила, в какой деревне живет госпожа Клемштайн. Но чтобы выбить для себя лишнюю отлучку, заявила, что должна спросить адрес у госпожи Кох. Звонок по телефону может отнять много времени, потому что она часто расхаживает по огромной территории прачечной.

– Ступайте, времени у вас сколько угодно, – милостиво разрешила квартирная хозяйка.

Пользуясь случаем, я решила хорошенько отпраздновать свое выздоровление. В двух разных нойкёлльнских забегаловках съела по комплексному обеду. В одной – тушеную капусту, в другой – капусту с брюквой. Вкуснотища, пускай без грамма мяса или жира, но хотя бы горячее. Потом зашла в обшарпанную кафешку, выпила чашку суррогатного кофе. Такую расточительность я позволила себе только потому, что впереди маячили деньги. Ведь я решила на самом деле не ездить к этой мадам Клемштайн, а деньги, выданные на гадание, проезд и телефон, оставить себе.

Довольная, я вернулась на Ширкер-штрассе, рассказала, что госпожа Кох назвала мне только деревню, где жила гадалка, и до ее дома придется добираться расспросами. Гадание было нелегальным, и каждое толкование стоило якобы пять марок. Тогда госпожа Янике еще раз самолично погадала на свинце, вместе с одной из своих знакомых. И в тот день, когда мне по уговору предстоял первый визит к Труде Нойке, я сказала, что еду к гадалке.

Свой адрес Труда назвала мне один-единственный раз. В ту пору никто ничего не записывал, но я запомнила этот адрес на всю жизнь: Шёнляйнштрассе, 13, в Кройцберге. И вот я радостно поднялась вверх по лестнице. На втором этаже увидела овальную фарфоровую табличку с фамилией Нойке. Позвонила, услыхала за дверью шаркающие шаги. Открыл высокий худой мужчина лет сорока с лишним. По его суровому лицу скользнула мягкая усмешка, на щеках обозначились ямочки. Эта смесь суровости и человечности сразу вызвала у меня симпатию.

Хозяина звали Юлиус Нойке, или просто Юле. Инга Хуббе кое-что рассказывала мне о своем отчиме. Токарь по профессии, он выполнял очень тяжелую работу, все время стоя, а поскольку на ногах у него были трофические язвы, работа за станком становилась для него пыткой. И волей-неволей он часто сидел на больничном. Семья с трудом сводила концы с концами.

Обо мне Юле Нойке знал все. Он провел меня на кухню. Едва войдя, я сразу подумала: “Здравствуй, милая кухня!” Притом что помещение было совершенно обыкновенное, не отличалось ни особой красотой, ни экстравагантностью обстановки. Но в тамошней атмосфере я мгновенно почувствовала себя уютно.

– Располагайтесь, прошу вас, – сказал он, предлагая мне стул. Я несколько растерялась от подобной учтивости. А он с радушным жестом повторил: – Располагайтесь, прошу вас!

До сих пор не могу объяснить, почему он обращался ко мне так старомодно.

Впрочем, Юле Нойке встретил меня очень сердечно. Жена, сказал он, сейчас в Магдебурге. Иногда ездит туда, навещает свою старую мать Анну Эрнеке и трех сестер, живущих в родном городе. Но я догадывалась, что на сей раз особой целью ее поездки были поиски прибежища для меня в большой семье.

Юле Нойке угостил меня чашкой суррогатного кофе и ушел в соседнюю комнату искать печенье, припрятанное для особых случаев. Отсутствовал он довольно долго. Пока я ждала, мой взгляд упал на почтовую открытку, заткнутую за стекло кухонного буфета. Очевидно, она была от Труды, я смогла прочитать только одну сторону: доехала хорошо, с мамой все в порядке. Дальше следовало сообщение, которое я прочитала раз десять и запомнила наизусть. С неправильной расстановкой знаков препинания и произвольными заглавными и строчными буквами там было написано: “Элла, которая Могла бы говорит нет. Эрна Готова на шесть недель”. Мне сразу стало ясно, о ком и о чем идет речь.

Эта первая встреча прошла так же, как и все последующие: Юлиус Нойке оказался одним из весьма немногих мужчин, которые просто симпатизировали мне, без малейших сексуальных намеков. Никаких домогательств. Мы договорились, когда я могу прийти снова, и вскоре попрощались.

День выдался очень холодный, и я не знала, где бы мне убить время. И потому довольно скоро вернулась в квартиру Герды Янике. Подруги очень удивились, что я возвратилась так быстро. Я соврала, что все прошло удачно, прямо на окраине деревни я спросила про госпожу Клемштайн, и меня проводили к ней. Я заранее выпытала у Герды Янике, какие проблемы интересовали ее в особенности. У ее знакомой, молодой вдовы, дело шло о какой-то новой любви. Вот я и придумала истории более-менее под стать этим темам и с запинкой и большими паузами “вспомнила”, что якобы сказала гадалка. Мой рассказ имел огромный успех. Все были довольны. А мне выпал свободный день, я поела и заработала двадцать с лишним марок.

Так мое чувство собственного достоинства мало-помалу восстановилось, улучшились и отношения с обеими женщинами. Как-то раз они сказали, что с удовольствием сходили бы в кино. Шел фильм с Марикой Рёкк[33], на который зрители тогда валом валили. Людям очень хотелось отвлечься, и перед кинотеатрами выстраивались длинные очереди. Ради такого удовольствия все были готовы отстоять по нескольку часов даже в сильный мороз или под проливным дождем.

Я и сама с наслаждением смотрела эти халтурные фильмы. Отождествляла себя с кинозвездами, носила их бесподобные бальные наряды и в танце порхала по залам. Другая же часть моего сознания четко анализировала политический посыл этих фильмов – “терпи и отвлекайся!” – и презирала халтурные опусы как нацистское свинство.

В общем, я пошла и заняла очередь за билетами для обеих дам. И уже несколько часов простояла на морозе, когда из кинотеатра вышел какой-то человек и крикнул: “Больше в очередь не становитесь, через пять минут билеты закончатся!” Я так разозлилась, что упрямо торчала там, даже когда касса закрылась и народ разошелся. Мне ведь ужасно хотелось достать билеты и подольститься к дамам на Ширкер-штрассе.

Неожиданно ко мне подошел весьма благообразный старый господин и сказал:

– У меня есть еще два билета.

Я посмотрела на него так, словно он свалился с неба.

– В этакий холод, – объяснил он, – я вышел из дома не ради смехотворной суммы, потраченной на билеты. Просто я знаю, с каким удовольствием многие посмотрят этот фильм. А моя жена неважно себя чувствует и не может пойти в кино.

Я до того обрадовалась, что он спросил:

– Для вас от этого зависит вечное блаженство?

– Да, – ответила я совершенно серьезно.

– В таком случае позвольте подарить вам билеты, – сказал он, – а вообще вам не мешает незамедлительно выпить чего-нибудь горячего, чтобы поддержать жизненные силы.

Мы попрощались, пожав друг другу руки.

Я тогда решила: если уцелею и останусь порядочным человеком, то постараюсь всю жизнь прислушиваться, не нужна ли кому моя помощь. Ведь порой достаточно лишь нескольких слов, самого незначительного отклика в нужную минуту, чтобы человек в беде воспрянул духом.

Поздно, однако торжествуя, я вернулась домой с билетами и, конечно же, взяла за них деньги. Эва Дойчкрон, взглянув на меня, воскликнула:

– Господи, Ханни совсем закоченела! Герда, можно?

Госпожа Янике сразу все поняла и кивнула. И Эва отрезала мне на кухне большой ломоть хлеба, хорошенько намазала его маслом и налила чашку горячего суррогатного кофе. Мало-помалу я воспрянула. Чудесный миг солидарности и товарищества между нами тремя.

7

Хеллеры до самого конца оставались глубоко противоречивой парой. Когда Ирмгард Хеллер слегка откидывала голову назад, демонстрируя свой красивый профиль со старонемецкой прической, мне неизменно казалось, что на евреек со звездой в мужниной приемной она смотрит со всеми традиционными антисемитскими предрассудками. Тем большего уважения заслуживало, что все свои силы она отдавала спасению евреев от величайших преступников в истории человечества.

С Хеллером, твердым сторонником левых взглядов, я порой говорила о политике. И как-то раз обронила, что надо проиграть войну, чтобы избавить Германию и человечество от гитлеровского режима. “Но ты ведь не можешь желать поражения нашему верм…” – вырвалось у него. Тут он осекся и в испуге даже рот ладонью закрыл, словно заталкивая эту фразу обратно в горло. Я пришла в ужас. Никогда еще я не встречала противника нацизма – от туалетной работницы Иды Канке до пожарного Эмиля Коха и сименсовского наладчика Макса Шульца, – который бы не был уверен, что победить в войне должны союзники. Я не стала затевать с Хеллером дискуссию, поскольку он и сам заметил, чтó сказал. Но заявленная им позиция вполне соответствовала шрамам на его лице.

Мы снова и снова спорили. Однажды госпожа Хеллер, которая постоянно жаловалась на сердце, лежала на диване у них в столовой. На столе стояла довольно большая коробка конфет, открытая. У меня слюнки потекли. В обычных магазинах ничего такого давным-давно не продавали.

Бенно Хеллер заметил мой взгляд.

– Мы делим конфету, – смеясь сказал он. – Сперва она съедает половину, а оставшуюся половину мы опять делим, потом еще раз и еще, пока она не съедает все в одиночку!

– Надеюсь, когда-нибудь я заживу нормальной жизнью, – ответила я, – и тогда приглашу вас обоих на кофе. Ну и конфетками полакомимся. – Последняя фраза вырвалась у меня нечаянно. Ввиду болезни госпожи Хеллер замечание было, конечно, совершенно идиотским и бестактным.

И от Хеллера это не укрылось. Он тотчас с размаху влепил мне пощечину. Удар был несильный. Скорее от него горела моя душа, а не щека. Я восприняла его как глубокое унижение.

Не говоря более ни слова, я выбежала из комнаты. Врач последовал за мной.

– Марихен, прости! – крикнул он мне вдогонку.

Я уже спустилась на полмарша, но повернула обратно.

– Нервы ни к черту, не хотел я тебя обидеть, – сказал он.

Я приняла извинение. На долгие примирительные разговоры у нас не было времени.

Вскоре состоялся наш последний и самый жаркий спор. Оба мы просто кипели от злости. Я считала, что он совершенно зациклился на идее спасти как можно больше евреев. Днем человек пять-шесть нелегалок торчали в его квартире, пытаясь изобразить ту или иную полезную деятельность – мыли оконные рамы или чистили овощи. А Хеллер постоянно осаждал своих нееврейских пациенток просьбами кого-нибудь у себя спрятать. Я опасалась, что рано или поздно все это кончится катастрофой.

– Что будет, если нелегал попадет к людям, которые успели передумать и сдадут его гестапо? – спросила я.

Подобное уже случалось. Многие еврейки, которых он уговорил перейти на нелегальное положение, были вообще не готовы к такой жизни.

– Вы просто толкаете этих женщин в пучину. А ведь многие из них не умеют плавать, тем более под водой, – бросила я гинекологу.

Хеллер совершенно не понимал, о чем я толкую, и все больше горячился. А потом у него вырвалось:

– Я тебя раскусил! Хороша, ничего не скажешь! Ты просто хочешь, чтобы я помогал одной тебе! Если я найду десяток квартир, ты хочешь все использовать для себя, чтобы жить там по одной неделе. Рассчитываешь таким манером продержаться до конца войны. Но речь-то не только о тебе. Мы должны спасти как можно больше людей!

Для меня это был конец.

– Вы оскорбляете мою честь, – заявила я, – а значит, между нами все кончено.

Не прощаясь, я ушла. Он снова выбежал за мной на лестницу и язвительно крикнул:

– Ха-ха! Ты же все равно будешь приходить, как обычно? Будешь, будешь!

Я обернулась и, собрав всю гордость, на какую была способна, крикнула:

– Никогда! – А затем ушла.

Мне не хватало духу вернуться к госпоже Янике и рассказать ей про эту ужасную сцену. Я бесцельно брела, удаляясь от центра города. Было очень холодно, ноги окоченели. Чтобы согреться, я при каждом шаге сильно топала по земле. Одинокая и безутешная, я всей душой желала встретить единственную многолетнюю наперсницу и союзницу, которая у меня осталась: Ханни Кох. “Хочу повидать Кох, хочу повидать Кох”, – бормотала я, топая ногами, но понимала, что в этом районе нипочем ее не встречу. Вероятно, она сидела на своей конторской табуретке в кёпеникской прачечной.

Как вдруг я увидела впереди знакомую фигуру. Миниатюрная женщина, но точно не госпожа Кох. Она куталась в чудесный зеленый палантин из превосходной шерсти, дорогóй, у Ханхен Кох такого никогда не было. Фигура подошла ближе, остановилась прямо передо мной и сказала:

– Ну, ты что-то здорово злишься. – Это оказалась Лизхен Саббарт.

Лизхен, которую я случайно встретила на улице в Нойкёлльне, тоже была очень сердита: она шла от коллеги, которая сообщила, что сильно вывихнула ногу. Из-за этого всей цирковой труппе пришлось отказаться от хорошо оплачиваемого выступления перед солдатами вермахта. Но Лизхен, человек отзывчивый, проделала дальний путь с самого севера Берлина на юг, чтобы навестить коллегу. А застала там только мать якобы пострадавшей особы. “Чего? Ногу вывихнула? – удивилась та. – Я и не знала. Она познакомилась с офицером, который приехал в Берлин только на три дня. Вот и развлекается на всю катушку!”

Тут Лизхен Саббарт со злостью повернула обратно, пешком отправилась восвояси. И по дороге встретила меня. Дальше мы пошли вместе, а через минуту-другую она затащила меня в кафе, заказала нам суррогатного кофе и угостила меня пирогом. Мы просидели там очень долго и всласть наговорились.

– Знаешь, – сказала она мне, – хочу рассказать тебе кое-что, о чем никто понятия не имеет. Дай мне честное слово, что никому не проболтаешься.

И вот что я услышала: у нее, ученицы Камиллы Фьоки и по сей день близкой ее подруги, был внебрачный ребенок от Паоло Фьоки. Случилось это пять не то шесть лет назад, когда все они жили в Цойтене под одной крышей. Паоло уже тогда завел роман со своей большой любовью, итальянской танцовщицей. Но оба они были молоды и скучали, вот и затеяли интрижку. Я была шокирована, в ту пору я понять не могла, как такое возможно.

На прощание Лизхен Саббарт вручила мне два пакетика, явно приготовленные для ее коллеги:

– Вот, мне они не нужны, возьми.

В одном была пятидесятиграммовая плитка шоколада в красивой обертке, в другом – коробочка с двумя десятками сигарет, украшенная цветными бантиками. Воспрянув от этих подарков, я пошла на Ширкер-штрассе.

Уже свечерело. Герда Янике и Эва Дойчкрон ждали меня в большом волнении. Они тревожились в первую очередь, конечно, не обо мне. Случись что со мной, им бы тоже грозила опасность. Чтобы их умаслить, я достала из сумки пакетики и сказала:

– Сегодня со мной случилось кое-что особенное. И вот это я принесла для Йоргельхена.

Спустя две минуты я, по примеру госпожи Фьоки, уже обозвала себя идиоткой. По-глупому отдала все, чем с наслаждением угостилась бы сама. Госпожа Янике даже толком не поблагодарила, небрежно бросила пакетики в ящик.

А затем на меня сворой собак навалились разные мысли, залаяли мне в ухо, чтó надо сказать этим женщинам, и я экспромтом прочла им огромную лекцию. Произнесла блестящую рацею про мою тетушку Грету, рассказала историю всей ее жизни, описала ее внешность и свойства характера и объявила, что-де ее-то, бывшую соседку-нееврейку, я и повстречала на улице. И она настояла, чтобы я прихватила с собой подарочки для сынишки моей хозяйки. Но эти подарочки сперва нужно было еще купить, вот почему я и застряла так надолго.

Я заметила, что Герда Янике скривилась: я однозначно перестаралась. Она чувствовала фальшь, так как понимала, что Маленький Германец мне не очень-то по душе.

Уже лежа в постели, я услыхала в коридоре шаги, а затем негромкий стук в дверь.

– Вы не спите? – прошептала Янике.

– Нет! – Я села, ожидая, что сейчас будет скандал.

– Не вставайте, – сказала она с порога, – я просто хочу кое о чем вас спросить. Вы рассказали захватывающую историю, и я, хотя не поверила ни единому слову, все же думаю, что так врать совершенно невозможно. Все подробности правдивы, а целое – нет. Скажите мне правду!

– Хорошо, скажу, – ответила я. – Это неретушированная фотография, где все детали правдивы. Но я вынула ее из одной рамки и вставила в другую. Я совершенно точно изложила вам историю жизни моей тетушки Греты и описала ее характер, но отнесла все это к другому человеку.

– А что случилось на самом деле? – спросила она.

– Я не хочу говорить об этом, потому что сегодня пережила кое-что, огорчившее меня до глубины души.

С этим она примирилась. Подошла ближе, села на край кушетки.

– Ханни, не могу вам не сказать: вы гений.

– Ну что вы, госпожа Янике! Есть люди куда более одаренные, чем я, – запротестовала я.

– Нет-нет! Доктор тоже недавно так говорил, а госпожа доктор согласно кивнула. Он рассказал мне, что очень вам симпатизирует. В насмешку зовет достославной выпускницей, но потому только, что хочет воспитать из вас практичного человека.

Этот ночной разговор утешил меня и примирил с Хеллерами. Тогда я еще не знала, что никогда больше их не увижу.

Через несколько дней Герда Янике опять отправилась к доктору. С ребенком осталась Эва. Она считала его очаровательным, и Маленький Германец любил ее как вторую маму. Так же отчетливо он, чувствуя мою антипатию, побаивался меня. В самом деле, иной раз мне хотелось хорошенько ущипнуть его или обозвать паршивцем. Я безмерно сокрушалась, думая о том, как много еврейских детей было убито. И этот горластый бутуз, который очень любил поесть, но очень поздно выучился говорить, не вызывал у меня расположения.

– Я беспокоюсь, – сказала Эва после обеда, – Герда так долго не возвращается. Не иначе как что-то случилось.

В конце концов госпожа Янике вернулась бледная как полотно, в слезах и говорила с трудом. Хеллера арестовали, сообщила она, рыдая. Двое гестаповцев забрали его на квартире. Там, как обычно, было несколько нелегалок, но на них никто и внимания не обратил.

Потрясенные, мы долго сидели и плакали. Потом Герда Янике встала, подошла к настенному календарю и пометила 23 февраля маленькой галочкой.

– С сегодняшнего дня, – сказала она, – будем бороться против несправедливости. Время романтических мечтаний пришло к концу… Если не возражаешь, Эва, – продолжала она, – Ханни теперь будет питаться с нами. Хоть я и знаю, что ты платишь за свои продуктовые карточки высокую и тяжкую цену: отныне мы будем все делить.

– Мне давно этого хотелось, – тотчас согласилась Эва.

Я от души поблагодарила ее и попросила прощения, что иногда вела себя не слишком дружелюбно. Затем, отдавая должное этому особенному дню, мы все выпили по чашке натурального кофе.

Едва мы сели ужинать, грянула сирена – воздушная тревога. По указанию Герды Янике Эва как раз натопила угольный бойлер в ванной, обе они собирались искупаться, но пришлось идти в бомбоубежище. Я осталась в квартире, потому что официально меня тут не было, а Эву выдавали за приятельницу, которая иногда здесь ночевала.

– Ханни, вы искупайтесь, – сказала Герда Янике, – не то колонка вскипит.

Вот здорово! Я забралась в ванну, шлепала ладонями по воде, развлекалась, как могла. “От кофе шумит в голове, я шлепаю ладошкой по воде”, – напевала я, слегка опьянев от непривычного напитка.

После отбоя они вернулись в квартиру.

– Вам-то хорошо, – укоризненно сказала госпожа Янике. – Мы мерзли в бомбоубежище, а вы тут в горячей ванне нежились.

Это замечание сродни советскому анекдоту, который я слышала много лет спустя: народ стоит в очереди за мясом, но мяса нет. Сперва из очереди выгоняют евреев, потом тех, кто живет не в этом районе, потом беспартийных. В конце концов из подсобки выходит мясник и говорит: “Мне только что позвонили, и я, к сожалению, должен отправить по домам всех, сегодня мяса не привезут”. Народ расходится, сердито ворча: “Вечно евреям везет”.

Герда Янике сдержала слово. Честно заботилась о госпоже Хеллер, у которой после ареста мужа случился тяжелый сердечный приступ. Моя квартирная хозяйка ходила с ней к адвокату и в следственную тюрьму. Ирмгард Хеллер доверилась ей и сообщила, кто где устроен: Кон – у Мюллер, Леви – у Майер и так далее. Госпожа Янике навещала их всех, информировала и сама собирала информацию. Таким образом мы узнали, почему Хеллера арестовали.

Гинеколог уговорил некую еврейку, особу лет тридцати пяти, совершенно аполитичную, перейти на нелегальное положение и на две недели устроил ее к одной благодарной нойкёлльнской пациентке. Когда этот срок истек, нелегалка, однако, не пожелала покинуть свое прибежище. Хозяйка же твердила, что дольше ей оставаться нельзя. Вокруг-то живут нацисты. Она заранее сказала, что у нее гостит кузина из провинции, но соседи уже несколько раз предупреждали, что необходимо зарегистрировать гостью в полиции.

Короче говоря, “не умевшая плавать” еврейка осталась без крова. Несколько суток она бродила по окрестностям, голодала и мерзла, не имела возможности ни умыться, ни сходить в туалет. А потом снова пошла к своей квартирной хозяйке и спросила:

– Можно мне опять пожить у вас?

– Нет, нельзя, – ответила та.

– Тогда я вам вот что скажу: за последние дни я натерпелась таких ужасов, что в концлагере наверняка будет лучше. Там, конечно, нет никакого комфорта и кормят не как в ресторане. Но хотя бы баланду дают, и крыша над головой есть, и соломенный тюфяк. Этот врач – преступник, он только беду на людей навлекает.

Она действительно пошла в гестапо, добровольно сдалась и донесла на Хеллера. Правда, имя квартирной хозяйки не выдала.

Немногим позже Ирмгард Хеллер переехала к своей сестре в Лейпциг. И через несколько месяцев, в сентябре 1943 года, там скончалась. Она страдала тяжелым сердечным недугом и была уверена, что мужа ее нет в живых: полиция сообщила, что при перевозке из следственной тюрьмы в Заксенхаузен Бенно Хеллер оказал сопротивление властям и его застрелили. На самом деле в начале 1945 года он был еще жив[34].

После ареста Хеллера в докторской квартире по-прежнему жили евреи-нелегалы. Ирмгард Хеллер перед отъездом оплатила квартиру за несколько месяцев вперед. Нелегалов обеспечивали продуктами, которые Герда Янике выпрашивала у бывших пациенток Хеллера и в маленьком чемоданчике относила на Браунауэр-штрассе. В этом было ее сопротивление, и оно полностью заполняло ее дни, меж тем как Эва Дойчкрон заботилась о ее ребенке.

8

Шла одна

В домик Бенно Хеллера

Там бардак

Девочка

Чья в том вина? Терпи теперь сама, –

как обычно, я напевала про себя на мотив “Гансика”, с чемоданчиком в руках направляясь пешком с Ширкер-штрассе на Шёнляйнштрассе. Было это в самом конце февраля 1943 года. Я спрашивала себя, не грешно ли петь, ведь, может статься, именно сейчас Хеллера пытают до смерти. Потом мне вспомнилось продолжение “Гансика”:

Будь спокоен,

Радуйся,

Все еще уладится.

“Разве кому во вред, если я весела и полна надежды?” – думала я. В конце концов, мне предстояло кое-что совершенно необычное и замечательное: встреча с женщиной, которая заявила, что до самого освобождения берет на себя ответственность за мое спасение.

Труда была дома и приняла меня очень радушно.

– Каждый минувший день – это победа и очередной шаг к освобождению! – воскликнула она.

Я сразу почувствовала себя в этой семье как дома. Гостиная, где я ночевала на диване, была обставлена разномастной старой мебелью, но производила весьма благородное впечатление, потому что Труда обладала тонким чувством цвета и не держала халтурной дешевки. Нашлась там и маленькая библиотечка художественной литературы, и письменный стол.

Пока что мне предстояло провести там неделю. Сперва Труда ни в коем случае не хотела, чтобы я помогала по хозяйству, но у меня просто руки чесались, когда я видела перемытую, но не вытертую посуду. И в конце концов она предоставила мне свободу действий. В ее глазах Камилла Фьоки была подлой, бессовестной капиталистической эксплуататоршей. Когда заходил разговор о цойтенской вилле, она воинственно взмахивала кулаком:

– После войны, когда все останется позади и опять будут профсоюзы, ты пойдешь туда и потребуешь неполученный заработок! – твердила она.

Я считала это полным абсурдом.

– А как насчет того, что Камилла ради меня рисковала головой, пускала жить без регистрации и кормила без карточек? – спрашивала я.

Выслушав подобные аргументы, Труда великодушно говорила:

– Если вдуматься, я понимаю: ты совершенно права.

Ее соседку по этажу звали Штайнбек.

– Эта женщина – воплощение глупости и отъявленная нацистка, – рассказывала Труда. – Мало того, она крепко дружит с самой противной нацисткой во всей округе.

Тем не менее ей хотелось поскорее познакомить меня с этой соседкой: ни под каким видом та не должна заподозрить, что здесь что-то утаивают. И вот Труда открыто пошла со мной за покупками, а на обратном пути мы нарочно с шумом поднялись наверх. Неожиданно соседская дверь распахнулась, и на лестницу выглянула Штайнбек.

– Опять гости из Магдебурга, – весело сообщила Труда, показывая на меня, – кузина, приехала на несколько дней в Берлин погостить.

– У вас просто уйма родни! – удивилась Штайнбек.

– Да уж, сотни, – пошутила Труда, и обе рассмеялись. После дружеского рукопожатия мы вошли к себе в квартиру. Едва входная дверь закрылась, Труда приложила палец к губам: она знала, что Штайнбек, навострив уши, стоит на площадке. Только когда мы закрыли двери в коридор и на кухню, можно было поговорить.

Я наградила соседку прозвищем Ускользающая, а Труду это так развеселило, что от смеха она аж побагровела. У Штайнбек все ускользало – и лоб, и подбородок, и затылок, и задница. Она нарочно взбивала волосы, чтобы затылок казался менее плоским, и ходила пригнувшись, чтобы выпятить ускользающий зад. В самом деле, презабавная фигура.

На выходные дни меня взяла к себе Трудина сестра, которая жила на задворках улицы Плануфер в Кройцберге. Мне пришлось пересечь несколько дворов, пока я добралась до той части жуткого многоквартирного дома, где Анна Адам занимала так называемую комнату-кухню. В длинном коридоре находились водопроводные краны для квартир и для каждого жильца стоял шкаф.

Само помещение было не таким ужасным, как я опасалась. Все до блеска надраено и очень опрятно. У одной стены – большая кухонная плита, служившая и для отопления. По другую сторону расставлена комнатная мебель: кровать и обеденный уголок с диванчиком. Возле лампы – фотография дочки. Анна Адам горевала о потере единственного ребенка – девочка умерла от дифтерии, после чего Аннин брак распался.

В семье Эрнеке, где они с Трудой выросли, к политическим убеждениям относились как к религии. Вот почему Анна Адам, разумеется, тоже была коммунисткой. В эти выходные она делила со мной свое пропитание и вообще держалась очень дружелюбно. Работала Анна поварихой в какой-то столовой. Внешне невзрачная, с грубоватым лицом и пористой кожей, она по мере сил старалась не падать духом и отличалась некоторой вульгарностью, не в пример своей умной старшей сестре.

С Трудой Нойке у меня быстро завязались добрые отношения, хотя и не вполне теплые. Конечно, мы превосходно ладили, однако ж встречались не как личности, а как аллегории. Труда воплощала для меня коммунистическое Сопротивление, я для нее была гонимой еврейской девушкой, которой необходимо помогать из принципа.

Вдобавок мою покровительницу постоянно снедало внутреннее беспокойство. И нередко она срывала злость на муже, на Юле. Чихвостила его на чем свет стоит, а он большей частью покорно все это выслушивал. Частенько Труда еще и заставляла мужа и сына Вольфганга переставлять мебель в квартире.

– Вот глупость-то, – кричала она тогда, – кухонный стол стоит вдоль стены, а ведь куда лучше поставить его боком!

Бедолаги безропотно двигали стол и прочую мебель туда-сюда, пока все опять не оказывалось на прежних местах.

Юле Нойке был человек в высшей степени порядочный. Труда то и дело ужасно на него орала, потому что он якобы что-то сделал не так. Дети, Инга и Вольфганг, без конца попадали в неприятности, и ему здорово мешало, что он всего лишь отчим.

Как-то раз, когда мы разговаривали с глазу на глаз, он рассказал, что знал первого мужа Труды по партийной работе и очень уважал. Сам он тогда сидел без работы и находился в очень тяжелом положении. А на вдове Рудольфа Хуббе женился вскоре после его насильственной смерти, чтобы помочь ей и детям. При его деликатности он ни словом не намекнул, что несчастлив. Но я все равно заметила.

У Труды и Юле родился общий ребенок. Тем самым для него сбылась заветная мечта.

– Никогда я на своем не настаивал, – сказал он, – только в тот раз. Дочку назвали именем, которое мне особенно нравилось: Роземари. Но малышка очень скоро умерла.

Впрочем, в жизни супругов Нойке были и менее печальные стороны. Труда, убежденная магдебургская патриотка, еще в школе завела подругу, которая стала певицей и сделала карьеру под именем Лиза Летко. Когда она выступала в премьерных спектаклях театра “Метрополь”, Труда непременно получала контрамарки, и эти походы в театр служили ей своеобразным жизненным эликсиром. Что родители подруги принадлежали к числу ненавистных богатеев, а вдобавок были нацистами, она в таких случаях великодушно не замечала.

Юле отличался большой музыкальностью и прекрасно пел. Много лет он состоял в мужском певческом обществе. Да и Труда порой тоже звонким голосом напевала песенки.

Незадолго до моего отъезда в Магдебург Труда изложила мне особую просьбу:

– Наверно, ты заметила, что я принадлежу к коммунистической группе Сопротивления. Как насчет помочь нам и отвезти в Магдебург листовки?

Я с восторгом согласилась. Мне очень хотелось наконец-то что-нибудь сделать, я даже мечтала совершить великий подвиг. Но тотчас заметила, что Труде мой энтузиазм не слишком понравился. Очень спокойно, очень по-деловому и с ноткой иронии она спросила:

– Ты вправду считаешь это разумным?

Затем она ушла, дав мне время на размышление. Я представила себе, как с чемоданчиком, полным листовок, буду сидеть в поезде и, быть может, мне придется открыть его для проверки, на предмет товаров с черного рынка. Случись такое, вся моя борьба за жизнь – и весь риск, на какой шли ради меня другие, – обернутся бессмыслицей. А значит, с листовками связываться не стоит.

Потом я прикинула, как перед отъездом отделаться от листовок. Для этого надо вызвать на вокзал Ханхен Кох и в туалете отдать ей пакет. А она возьмет отгул и попытается незаметно уничтожить листовки.

Когда Труда вернулась, я спросила:

– А можно посмотреть такую листовку?

Содержание меня изрядно разочаровало. “Положите конец войне!” – вот что там было написано, и Труда резким ироническим тоном спросила:

– Может, у тебя есть идея, есть рецепт, как положить конец войне?

– Нет, – призналась я.

Потрясающе: с одной стороны, эта женщина была настоящей героиней Сопротивления, а с другой – критически осмысливала все свои дела.

– Но почему ты занимаешься этой опаснейшей работой, если не очень-то в ней уверена? – спросила я у Труды.

– Это не для тебя, – сказала она, – нельзя тебе везти в Магдебург листовки. За тобой охотятся убийцы. А вот я смогу жить дальше, только если постараюсь остановить убийц. Иначе я вообще потеряю право на жизнь.

Она объявила, что вместо листовок я повезу ее сестре Эрне картошку, полученную от Красной помощи “для советской парашютистки”. Последние слова вырвались у нее нечаянно.

Как выяснилось, Труда доложила ячейке, что помогает еврейской девушке. И там это восприняли в штыки – не из антисемитизма, а по причинам партийной дисциплины и “великих задач”, которые им всем предстояло выполнять. От негодования она рассказывала так сумбурно, что я поняла ее с большим трудом.

– Да пошли они в задницу! – возмущалась она. – Кому польза от того, что мы тайком встречаемся, шепчем какие-то пароли и сжимаем в кармане кулаки? Единственное, что имеет смысл, – это спасение человеческих жизней!

Труда решила эту проблему по-своему. На следующей встрече рассказала товарищам, что все поняла и теперь помогает советской парашютистке.

9

Поездка пассажирским поездом в Магдебург заняла несколько часов. Сидя в самом дешевом купе, я разглядывала попутчиков. Молодая женщина с маленьким ребенком на коленях вполне внятно шепнула своему соседу, чтобы он спросил, сколько девчушке лет. Он так и сделал. Малышка вскинула ручки и сказала:

– Два годика, и пока не замужем.

Все смеялись до слез.

Когда в купе стало поспокойнее, я откинулась на спинку сиденья и погрузилась в воспоминания, решив за время поездки как можно подробнее вспомнить все, что касается нашей давней прислуги.

К примеру, вспомнила Эрну Найгенфинд. Мы познакомились с ней, когда мама ездила лечиться в Исполиновы горы. Мне тогда было лет семь, и мы с папой на несколько дней съездили к ней в гости. Ночевали в пансионе в Круммхюбеле[35], где Эрна работала подавальщицей. Мне она ужасно понравилась: невероятно густые белокурые косы она уложила так, что они закрывали почти весь затылок и уши. Невольно я то и дело смотрела на нее. В моих глазах Эрна была красавицей, хотя из-за сильной близорукости носила очки в металлической оправе, которая глубоко врезалась в переносицу.

Надо сказать, в пансионе с подавальщицей обращались скверно, постоянно на нее кричали. Я умоляла родителей забрать ее в Берлин. И действительно, Эрна Найгенфинд приехала к нам, оказалась милой, работящей и осталась довольно надолго. Она рассказывала, что раньше другие дети дразнили ее Арапкой, и научила меня силезской народной песенке, где речь шла про сбор черники. “Когда кружечки наполним, мы опять пойдем домой”, – гласил припев.

Потом появилась Вера Собаняк, дочка крестьян из Бранденбургской марки. Как-то раз ее родители пригласили нас к себе и вздумали показать, что значит приличная порция мяса. Принесли огромные миски, полные жареных куриных ножек и шницелей. Мы, конечно, отказываться не стали, ведь у нас в семье придерживались принципа: дома ешь что хочешь, в гостях – что велят. И по дороге я, понятно, угощалась венскими сосисками. Мы ведь жили в Берлине, а не в польском гетто.

Но дома (теперь я и об этом вспомнила) мы так же естественно вели кошерное хозяйство. Хотя так было не всегда. Я пришла в ужас, узнав, что до моего рождения родители некоторое время жили некошерно, так как считали иудейские законы о пище сугубо формальными, неудобными и неважными. Но когда родилась я, они решили снова переключиться на кашрут[36]. “Поколеблется один камень, поколеблется все здание”, – гласит Талмуд. Родители хотели передать мне еврейскую традицию, хоть это и не всегда было просто: кошерное мясо стоило очень дорого.

Когда мне исполнилось девять, у нас опять появилась новая прислуга, девица по имени Гретель Штиверт. Всего через несколько дней она сказала мне: “Уже полгода я не имела ни с кем половых сношений. Ни один человек такого не выдержит!” Я вообще не поняла, о чем она толкует.

Гретель Штиверт, миниатюрная, пригожая блондинка, очень прилежная, рано осиротела, а молодой человек, с которым она была помолвлена, разбился на мотоцикле. Некоторое время она дважды в месяц, по выходным, продолжала навещать его родителей. Эти люди, по фамилии Чёпе, как-то позвонили нам по телефону и кое-что рассказали про Гретель, что для моей мамы новостью не стало: эта молодая особа вполне примирилась с гибелью жениха и вечерами ходила на панель. Там она превосходно зарабатывала и нередко была одета чрезвычайно элегантно: белая юбка в складку из отличной шерсти, темно-синий жакет, а на голове шляпка, похожая на сбитые сливки. Мне она казалась ослепительно красивой, и я мечтала когда-нибудь выглядеть так же элегантно. Да и ее профессию считала не такой уж и плохой. Честно говоря, куда унизительнее заниматься идиотской работой на других людей. К сожалению, она довольно скоро от нас ушла, трудилась уже только на панели.

Вскоре после того, как к власти пришли нацисты, мы навестили супругов Чёпе в их квартире на Таборштрассе, чтобы обсудить так называемую трагедию, случившуюся с Гретель. Двое стариков, поперек себя шире, в войлочных туфлях, провели нас через переднюю комнату, набитую несчетными безделушками и всякой безвкусицей. Мы расположились в большом красивом зимнем саду. Господин Чёпе, который, как и его жена, принадлежал к какой-то секте, умеренно ругал нацистов. Когда речь заходит о вещах глубоко религиозных, приличные люди на берлинском диалекте не говорят. Но господин Чёпе несколько перегибал палку: произносил “г” даже там, где вообще-то на месте “й” или “и”. Например, “наш Господь Гисус”, а потом вдруг, от волнения забыв обо всем, переходил на диалект. От этого контраста я чуть не прыснула.

На обратном пути мы заметили на трамвайной остановке записочки, явно изготовленные с помощью детской типографии: “Геббельс говорит: пушки вместо масла”. Родители мигом подхватили меня под руки и со всех ног припустили прочь, буквально волокли меня за собой, раньше такого никогда не бывало. На следующей остановке – те же записки. Не останавливаясь, мы несколько раз свернули за угол и в конце концов поехали домой на метро. Родители жутко перепугались, как бы кто не заподозрил нас в расклейке этих записок. Но едва мы покинули зону опасности, сразу успокоились и повеселели. Искренне обрадовались, что такие записки вправду еще существуют.

Потом у нас работала Марта Зилль, особа медлительная, нерадивая, тупо возившая пылесосом по коврам. Однажды она без приглашения заявилась к нам в столовую с женихом, парнем в форме штурмовика. Тот вежливо поздоровался, сказал “хайль Гитлер”, вскинул руку и объяснил, что пришел получить задержанное жалованье. “Ах, прошу вас, – учтиво произнес папа, – пройдемте в контору, я покажу вам всю бухгалтерию”. Совершенно спокойно папа продемонстрировал штурмовику, что жалованье всегда выплачивалось без задержки. “Что ж, порядок”, – только и сказал тот.

После этого родители ледяным тоном объявили прислуге: “Марта, с первого числа вы уволены, но уйдете прямо сейчас. Мы выплатим вам жалованье за весь месяц. Вам есть куда пойти, есть родные?” Зилль ушла, не прощаясь, тогда как штурмовик сердечно пожал всем руку, сказал “до свидания”, да еще и поблагодарил.

Папа потом пояснил мне: “Этот паренек простоват, но добродушен. Кто-то из его товарищей-штурмовиков внушил ему, что жених прислуги, работающей у евреев, может теперь их шантажировать. Но, судя по всему, инструкции тем и ограничились, и когда я ему доказал, что все в полном порядке, он шаркнул ножкой, как положено воспитанному молодому человеку”.

Марта Зилль была у нас последней прислугой-нееврейкой. В 1935-м вступили в силу нюрнбергские законы, по которым арийки моложе сорока пяти лет не могли проживать под одной крышей с евреями.

Площадь перед магдебургским вокзалом выглядела в точности так, как описывала Труда. Я обратилась к какой-то древней старушенции, спросила насчет нужного трамвая. Вместо ответа она подозрительно уставилась на меня: “Откуда ж вы будете? Вы ведь нездешняя!” При этом она неприятно приблизилась к моему лицу. Я постаралась поскорее от нее отвязаться и обратилась к пожилому мужчине, который тотчас мне помог.

Этот маленький инцидент привел меня к важному выводу: в Берлине я никогда и никому в глаза не бросалась. Была берлинкой по разговору, по внешности и поведению. Могла гордо и свободно смешаться со всеми прочими городскими обитателями. Но в Магдебурге я сразу же обратила на себя внимание – как чужая. Вот и решила на будущее: если я хочу жить нелегально, но не прячась, то жить должна только в Берлине.

Трамвай пустел от остановки к остановке. Как и договорено, на конечной меня ждала довольно молодая женщина, сестра Труды, Эрна. Она выпустила руку маленького мальчика, чтобы с распростертыми объятиями и сердечной улыбкой поздороваться со мной.

Круглое лицо, не вполне здоровые зубы, маленькие, круглые, голубые глаза. Волосы осветлены, как у многих женщин в ту пору. Но у нее не слишком удачно: в волосах виднелись зеленые точечки. От этого лицо казалось слегка рыхлым.

Забрав у меня из рук чемодан, чтобы водрузить его на прихваченную с собой тележку, она испугалась: вопреки ее ожиданиям, он оказался совсем легким. Все мое достояние заключалось в единственной смене нижнего белья. Несколько фунтов картошки, которую я везла из Берлина, высыпались из бумажного кулька и свободно перекатывались в чемодане. Но ей-то сообщили, что я везу листовки. И она сказала мне хрипловатым голосом:

– Это ж листовки гремят.

Жила она неподалеку от сахарного завода Магдебург-Зюдост, в новостройке, в светлой, чистенькой квартире на первом этаже. Меня поместили в комнате, смежной с кухней. Муж Эрны был на фронте.

В первое утро я услышала тихий стук, а потом хрипловатый шепот:

– Помочь со шнуровкой?

– Простите? – недоуменно спросила я.

Вскоре недоразумение уладилось. Осторожно, стараясь не обидеть ее, я объяснила, что я не из прошлого века. Дело в том, что Эрна некоторое время служила в магдебургской еврейской семье и по утрам помогала старой хозяйке шнуровать корсет. С тех пор она считала, что таков еврейский обычай.

Труда рассказывала, что всей семье пришлось изрядно попотеть, чтобы Эрна усвоила школьные премудрости. Вообще Труда однозначно возглавляла семейство Эрнеке, и для младшей сестры ее распоряжения были приказами. “Старшая” велела обращаться со мной в Магдебурге так, будто у меня санаторный режим. Мне даже посуду вытирать не давали, вместо этого я, как привязанная, сидела на плетеном стуле, который специально для меня принесли на кухню. А поскольку я невзначай сказала Труде, что люблю вязать, для меня организовали рукоделие – распустить вязаную кофту из тонкой машинной пряжи. Нитки то и дело рвались, приходилось все время их связывать. Из этих ниток я решила связать на спицах шарф. На изнанке были сплошные узлы. Попробуй кто-нибудь немножко растянуть шарф, он бы просто развалился.

С маленьким сыном Эрны я бы охотно подружилась. Мне хотелось рассказывать пятилетнему мальчугану сказки, играть с ним. Хотелось через белокурого Рольфа возместить все то, что я не сумела дать белокурому Йоргельхену. Но Рольф вообще на меня не реагировал. Знай себе катал по полу деревянные железнодорожные вагончики да машинки, изображая при этом звуки езды.

Когда однажды утром его золотая рыбка плавала в аквариуме кверху брюхом, маленький Рольф тоже не слишком расстроился. Пока я спрашивала себя, как бы его утешить, он смекнул, что рыбка подохла, и сказал на тамошнем диалекте: “Мне ее мама дала”.

Тут я невольно вспомнила, что когда-то и у меня была золотая рыбка и однажды утром я обнаружила, что она умерла. В ту пору мне тоже было пять лет, но я голосила как резаная. Родители терпеть не могли криков, воплей и рева. Короче говоря, папа повел меня на прогулку и обсудил со мной проблему смерти. Впервые я услышала о Сократе и о Книге Кохелет[37]. На обратном пути мы вернулись к будничным темам и зашли в шоколадный магазин, где папа позволил мне выбрать шоколадную фигурку. Я выбрала льва. Дома папа развернул его, отломил голову и дал мне. Я опять разревелась. На секунду-другую он побагровел от злости, потом воскликнул: “На сегодня реветь довольно! Шоколадный лев неживой! Ешь!” Вот таково мое воспоминание о берлинской золотой рыбке. А в Магдебурге мальчик просто сказал: “Мне ее мама дала”.

Четвертого апреля 1943 года по почте пришла крошечная посылочка от Йоханны Кох: Йоханне Кох у Эрны Хеккер.

– Ну и ну, посылочка тебе? – спросила Эрна.

– У меня сегодня день рождения! – ответила я.

В посылочке оказались крутое яйцо, кусок пирога, несколько сигарет и письмо. В письме госпожа Кох (очень ловко все сформулировав, так что ни один цензор ничего не поймет) сообщала про фабричную акцию, то есть про депортацию из Берлина всех подневольных рабочих-евреев. Сообщила она и о демонстрациях на Розенштрассе и об аресте моего дяди Карла, младшего папиного брата. Правда, через пять дней его выпустили.

Вечером мы еще посидели вместе с Эрниной соседкой. Госпожа Краузе, женщина очень милая, любезная и совершенно аполитичная, знала, чтó со мной случилось, и старалась выступать в качестве моей защитницы. Поскольку днем я носа из квартиры не высовывала, она каждый вечер выводила меня на прогулку вокруг квартала, как собачку. При этом очень ласково, почти нежно держала под руку и уговаривала дышать поглубже.

Большей частью эта госпожа Краузе в папильотках, обмотав голову платком, сидела у Эрны за кухонным столом. Они с Эрной почти все вечера проводили вместе. Я старалась не мешать, но знала, что и от меня ждут участия в разговоре. Если, к примеру, речь заходила о кулинарных рецептах, то я прекрасно понимала: бестактно вылезать с рецептом, ингредиенты для которого в Магдебурге не достать. И после долгих раздумий решилась поделиться рецептом сливового цимеса, конечно же не под этим еврейским названием. Рассказала, что моя тетя Грета готовила в чугунной сковородке чудесное жаркое из говядины с черносливом.

Как же часто я мечтала, чтобы отпала необходимость постоянно быть начеку, постоянно следить за тактикой поведения. Мне хотелось снова говорить, не задумываясь, не взвешивая каждое слово, под стать ли оно лексикону собеседников, не оскорбляет ли их чувства.

С второй по старшинству из сестер Эрнеке мы однажды встретились в Старом городе, в кондитерской. Эльсбет, сокращенно Элла, состояла в браке с одним из братьев мужа Эрны и тоже носила фамилию Хеккер. Разумеется, и она была убежденной коммунисткой, хотя любила приятности жизни. И никак не могла с утра до вечера горевать о том, что коммунистическая партия разгромлена.

Муж ее служил в армии, и денег на жизнь ей хватало. Эльсбет Хеккер не пожалела карточек на пшеничную муку, чтобы заказать всем нам по куску пирога. Мне она, как приказывала Труда, принесла еще и подарок: пакетик карамели.

Она рассказала, что некоторое время назад получила повестку с биржи труда: ей надлежало записаться на работы в военной промышленности. Она, понятно, пришла в ужас. И, позаимствовав у разных знакомых самую экстравагантную и нелепую одежду, расфуфырилась, как рождественская елка, напялила шляпку с вуалью, ярко накрасилась, явилась в таком виде на биржу и объявила, что она артистка. И физический труд вредит ее искусству. Этого оказалось достаточно. Больше ее не беспокоили.

В другой раз мы через весь город поехали к Эрниной сестре Эдит. Мороз уже отступил, но ветер дул ледяной. И все-таки я наслаждалась, что наконец-то вышла из дома. В Магдебург-Ротензее нам пришлось довольно долго идти полевой межой. Ветер выбивал слезы из глаз, а я в эти минуты просто радовалась жизни. Глядя на здешний пейзаж, на фабричные трубы у горизонта и вьющийся из них дым, я очень растрогалась.

Начиналась весна, и мне хотелось нагнуться, зачерпнуть горстку земли и понюхать. Но я не стала. Эрна сочла бы меня сумасшедшей.

– Ах, Эрна, я пережила зиму, первую зиму на нелегальном положении, – весело сказала я.

Она улыбнулась. Я заметила, как по ее щекам сбежало несколько слезинок.

– Погоди, – сказала она. Наклонилась, взяла щепотку земли и, не то сделав книксен, не то поклонившись, поднесла к моему лицу.

Мы подошли к городскому поселку. Эрна прихватила с собой несколько сахарных улиток: мол, с Эдит нет никакой уверенности, что она приготовилась к небольшой военно-полевой пирушке. И действительно, Эдит встретила нас так, как она и предполагала: лежала в гостиной на диване, недомогала и жаловалась. Две ее маленькие дочки затеяли потасовку, потому что обе одновременно хотели на горшок. Эрна в два счета всех угомонила.

На кухне мы увидели заскорузлую грязную посуду, скопившуюся за несколько дней. Мы с Эрной замочили ее в большом стиральном тазу, накрыли на стол, сварили суррогатный кофе, и все вместе пополдничали. Заметив, что состояние квартиры улучшилось, Эдит мало-помалу оттаяла и встала со своего одра.

Третий визит мы нанесли мамаше Эрнеке. Эта чрезвычайно корпулентная особа с большущими темными косами, в длинной юбке из грубой исчерна-коричневой хлопчатобумажной ткани напомнила мне толстого Будду. Ее внешность так меня позабавила, что пришлось призвать на помощь всю сдержанность и дисциплину, чтобы не расхохотаться во все горло. Но в ее чистенькой кухне я чувствовала себя очень уютно. В маленьком помещении стояли банки с запасами, выстроенные на полках по ранжиру, как солдаты: мука, соль, сахар и так далее до саго. Такой порядок в стиле минувшего века пришелся мне очень по душе.

Анна Эрнеке знала мой псевдоним и низким голосом называла меня Ханной. Как и у всех Эрнеке, у нее были толстые ноги, на которых все они храбро топали по жизни как убежденные коммунисты, бескомпромиссные противники нацистов и добрые люди.

В этот день собралась почти вся семья: Эльсбет, Эдит и Эрна с Рольфом, а вдобавок младший брат Херберт, который случайно получил несколько дней отпуска на родину. Только у него одного волосы были огненно-рыжие, как у Труды. На плите стояла большущая кастрюля с поварешкой, откуда по чашкам разливали суррогатный кофе. Мамаша Эрнеке, говорившая очень медленно, произнесла торжественную речь весьма незатейливого содержания: она заявила, что отныне я – член их семьи. На меня это произвело огромное впечатление. В своем незримом дневнике я записала крупными буквами, несколько раз их подчеркнув: “Удочерение коммунистическим кланом в военном 1943 году”.

10

Пробыв в Магдебурге примерно шесть недель, в апреле 1943-го я вернулась в Берлин. Лишь много позже мне стало известно, что эти полтора месяца принадлежали к числу едва ли не самых значительных событий в жизни Эрны Хеккер. Моя квартирная хозяйка знала, что совершила нечто из ряда вон выходящее и рисковала ради меня своей жизнью. И выполнила она эту задачу с такой радостью, какую мало кто выказывал. Я и сама чувствовала себя в Магдебурге прекрасно и жила без страха. А все же возвращалась в Берлин с удовольствием, ведь ехала я к Нойке.

Правда, атмосфера на Шёнляйнштрассе, 13 была весьма напряженная. Труде пока не удалось подыскать для меня новое убежище. Ей и без того хватало забот – больной муж, собственное здоровье, сложности с детьми, бедность и вечная боязнь ареста за работу в Сопротивлении, – а она еще и меня повесила себе на шею.

В один из первых дней после моего возвращения Труда пришла домой очень веселая. Госпожа Штайнбек подсказала ей, что там-то и там-то задешево продают еврейскую мебель. И за три марки она купила гардероб для прихожей, со стойкой для зонтов и шляпной полкой. До сих пор Нойке вешали свои куртки в прихожей на гвозди.

– Ты не в обиде? – смущенно спросила она и продолжила: – Этих людей депортировали. Если я не куплю мебель, ее купит кто-нибудь другой.

Я согласилась, но в глубине души мне было до странности больно.

Тем же утром случился еще один маленький инцидент. Труда хотела послать сына к булочнику, а мальчишка огрызнулся:

– Почему я? Мы тут кормим чужачку, вот ее и посылай за хлебом.

– Ты прав, – ответила Труда. Она не знала, что я все слышала, и послала за хлебом меня. Мне, конечно, ничего не стоило сходить к булочнику. Но было обидно, что в семейной иерархии я стою ниже ее сыночка.

Мальчишка как раз надевал форму гитлерюгенда. Когда немного погодя он в нацистском мундире пришел на кухню, Труда извинилась передо мной. Считала, что могла бы избавить меня от этого зрелища. А на мой взгляд, тут она опять-таки перегибала палку. Я же знала, что всех подростков в обязательном порядке записывали в гитлерюгенд.

– Увы, в наши дни приходится остерегаться собственных детей, – сетовала Труда, – как знать, чтó мальчик рассказывает своим друзьям. Или что выпытывает у него какой-нибудь фюрер.

Я по-прежнему регулярно встречалась с Ханхен Кох. Раз в неделю она в кёпеникской забегаловке передавала мне точно отмеренное количество хлеба, жиров и сахару.

К сожалению, Ханхен не могла удержаться и снова и снова подчеркивала, с каким трудом отрывала эти крохи от собственного продуктового пайка. Не то что Труда, которая постоянно с преувеличенной бодростью твердила, что не делает для меня “почти что ничего”.

Эти женщины никогда не встречались, но не любили одна другую. Обе предостерегали меня, обе называли друг друга “подлыми” и “ненадежными”. “Она политически опасна, просто бегала за твоим отцом, а по сути, скрытая шизофреничка”, – говорила Труда о госпоже Кох. А та в свою очередь называла Труду “красной нацисткой”.

На одной из встреч в душной, битком набитой кёпеникской забегаловке я ненароком рассказала Ханхен Кох о своих новейших впечатлениях в доме Нойке. Конечно, не слишком умно с моей стороны, но на Ханхен мой рассказ подействовал чудесно: ей представилась возможность высказаться о своей сопернице якобы с пониманием и превосходством.

– Надо же, – сказала она, – эти люди именно что политические фанатики, по-настоящему они за тебя не болеют. Не любят они тебя.

В какой-то мере я с нею согласилась.

– Я благодарна Нойке, уважаю их, преклоняюсь перед тем, что они делают, – сказала я, – но любить их тоже не могу.

Ханхен Кох прямо просияла, даже глаза повлажнели.

Однажды вечером, когда мы сидели на кухне и Труда, по обыкновению, говорила слишком громко, Юле исполнил самую настоящую пантомиму: вытянув длинную руку, он указал пальцем вверх, вниз, налево и направо, а потом прикрыл ладонью рот. Просигналил: “Ради бога, тише! Соседи!” Но Труда лишь по-хамски передразнила его:

– Идиот! Тряпка! Нас может услышать только Штайнбек, а она и так все знает!

– Ты с ума сошла? – возмутился Юле.

И тут она, покраснев от злости, выкрикнула:

– Ты просто бестолковый работяга!

Меня это поразило. Она же постоянно с ненавистью бранила буржуазию и до небес превозносила рабочий класс как спасителя, и на тебе – обозвала мужа работягой.

Труда сама открыла соседке секрет, рассказала ей, что я еврейка и меня нужно прятать. Сообщать было, конечно, очень рискованно, но Труда сделала это умышленно. Знала, что соседка, материально хорошо обеспеченная, изнывает от скуки. И Труда нашла ей дело: поручила наблюдать за приятельницей, занимавшей какой-то нацистский пост в этом районе, выуживать у нее информацию и в случае опасности вовремя нас предупредить. Затея сумасбродная, но все сработало.

Таким манером Трудина сопротивленческая ячейка тоже была обеспечена подробными сведениями об упомянутой нацистской функционерке. Я, правда, задавалась вопросом, как они могут использовать эти данные. Порой мне казалось, все эти собрания крошечных ячеек Сопротивления скорее похожи на масштабную, но совершенно бесплодную игру, истинный смысл которой в том, чтобы поддерживать боевой дух ее участников.

Через много лет после войны я увидела на выставке обзорное изображение деятельности так называемой организации “Зефков-Якоб-Бестляйн”, в которую тогда входила Труда. Ниточка, протянутая по географической карте из Берлина в Магдебург, показывала, что здесь существовало курьерское сообщение. Все ясно: курьером была я, и листовки, якобы привезенные мною, гремели в моем чемодане.

Труда во многом отличалась двойственностью. В ней не было ни малейшего антисемитизма, но лицо искажалось от ненависти, как только речь заходила о так называемой буржуазии. И я была для нее, с одной стороны, гонимой еврейкой, с другой же – дочерью адвоката, то есть принадлежала к вражескому лагерю, а именно к буржуазии. Как-то раз в ходе жаркой дискуссии она яростно на меня напустилась:

– Ты вообще понятия не имеешь о политике!

– Мне было одиннадцать, когда к власти пришли нацисты, – защищалась я, – где же я могла получить политическое образование?

Правда была сложнее: в доме родителей политике и истории уже в моем раннем детстве придавали огромное значение. Но речь у нас шла о еврейской истории и еврейской политике. Еще дошкольницей я, например, хорошо знала о гонениях на евреев в Испании. И ребенком кое-что понимала в различиях между сионистами и несионистами, ассимилянтами, ЦО или членами крайне правой “группы Наумана”[38]. Знала, что среди сионистов есть фракция, верная Закону, Торе, но есть и другая, не верная Закону. И так далее. Но подобные вещи я Нойке объяснить не могла.

Иногда конфликты у нас вспыхивали и из-за пустяков. Однажды Труда с таким размахом налила в чашку суррогатный кофе, что он расплескался.

– В Магдебурге говорят: чашку надо наполнять до краев, – объяснила она.

Я, смеясь, согласилась.

– Ага! – крикнула она. – Я тебя поймала, ты врешь! Вы ж были из господ, а господа наполняют чашки только на три четверти!

Я объяснила, что из вежливости должна приспосабливаться к своему окружению, иначе мне не уцелеть.

– Понятно, – сказала Труда, и на сей раз примирение было весьма эмоциональным. Она даже погладила меня по голове – единственный раз за все время нашего общения.

Между тем поиски убежища для меня становились все более безнадежными. Часто Труда покидала квартиру на долгие часы, и я оставалась одна. Иногда я закрывала двери в прихожую, чтобы никто меня не видел, и занималась там гимнастикой.

Как-то раз в подобной ситуации я решила отметить Песах. Но вспоминать о седере на Розенталер-штрассе, обо всех людях, что собирались за большим столом, я себе запретила. Отметила собственный, современный Песах, снова и снова напевая припев “Даену”. Это значит: “Нам будет довольно”. Или точнее: “Если ты сделаешь для нас то или это, нам будет вполне довольно”. С большой благодарностью я перебирала в памяти уже оставшиеся в прошлом ситуации, когда сумела уцелеть. И твердо верила: Труда что-нибудь для меня найдет.

Совершенно без сил, в полном унынии, Труда вернулась очень поздно. Ноги отекли, и она попросила принести скамеечку. Бледная и расстроенная, рассказала, что побывала у многих товарок, с которыми много лет не виделась. Они страшно пугались, вдруг увидев на пороге Труду. Часто даже впускали ее не сразу. Мужья этих женщин по многу лет сидели в тюрьмах или в концлагерях. И теперь принять к себе еврейку? “Боже упаси, мы и так в опасности, в беде, в нищете – ни за что”, – говорили ей снова и снова. С поисками квартиры для меня у нее обстояло так же, как и у отца Лизхен Саббарт.

Потом Труда, полуприкрыв глаза, откинулась назад. Тут-то у нее и разыгралась фантазия: она рассказала, что мечтает пристроить меня у аристократов. Весьма ярко описала мне этакий замок Спящей Красавицы, окруженный огромными высокими деревьями и стенами. Даже цветочные клумбы не забыла. Жила там высокообразованная старая дама, и в мою задачу входило только одно – читать ей вслух французские романы. Там была даже небольшая библиотека, которой я могла пользоваться, чтобы учиться дальше. Старая дама много спала и после дневного сна непременно желала подышать свежим воздухом. Но мне категорически запрещалось выносить ее на руках, для этого в замке хватало прислуги. Я отвечала только за чтение вслух.

Труда аж вздрогнула, когда до нее дошло, чтó она мне тут насочиняла. Обычно-то она знай обрушивала на буржуев враждебные тирады. А вот аристократию, особенно высшую, втайне по-прежнему очень уважала.

Как нарочно, решилось все благодаря Херберту Штайнбеку, соседу и нацистскому унтер-офицеру. Неожиданно он на несколько дней приехал в Берлин, в отпуск. Жена, конечно, мигом рассказала ему, что творится непосредственно по соседству.

А вскоре она постучала в дверь Труды и объявила:

– Муж сказал, жидовке надо отсюда убираться. Но вдобавок он сказал, что доносить на вас не станет. После Сталинграда никому не известно, чем кончится война и на что еще понадобятся коммунисты.

Как поскорее отделаться от “жидовки”, Херберт Штайнбек тоже успел придумать.

Часть пятая

“Я была барышней без имени”

С 1943 г. почти нормальная жизнь

1

Труда Нойке называла его чокнутым голландцем. Геррит Бюрхерс был на два года старше и на полголовы выше меня и вообще-то выглядел вполне симпатично – фигура стройная, лицо узкое, волосы очень густые, светло-каштановые, лоб высокий, глаза выразительные. Несколько портили впечатление кривые, коричневатые передние зубы. В глаза бросались его чудачества и странноватое поведение.

На улице он постоянно носил шляпу с широченными полями. И при всей своей стройности и хорошем росте ходил, слегка скособочившись в левую сторону. К тому же он никогда не расставался с портфелем, который носил на шее, на ремешке, так что портфель этот косо висел на груди и при каждом шаге подпрыгивал. “Болван, – прокомментировала Труда, а затем добавила нечто прямо противоположное: – И интеллигентный человек, с которым приятно побеседовать”.

Она познакомилась с Бюрхерсом, когда тот снимал угол у соседей, у Штайнбеков. В Берлин он приехал как иностранный рабочий, и, по мнению Труды, квартирная хозяйка беспардонно его грабила. Согласно договоренности, госпожа Штайнбек должна была закупать для него провизию и готовить, но бóльшую часть продуктового пайка, который выдавали занятым на тяжелых работах, она прикарманивала для себя и своего мужа. Вдобавок, когда Бюрхерс после долгого трудового дня возвращался домой, ему приходилось еще и мыть окна, выносить мусор и прочее. Он со всем этим мирился, по привычке, потому что в Голландии им тоже постоянно командовала мамаша.

Геррит Бюрхерс в возрасте 25 лет. Февраль 1946 г.

Его дружба с Трудой и Юле Нойке началась, когда он однажды, громко рыдая, стоял на лестничной площадке: госпожа Штайнбек выставила его из квартиры. Склонный к неуправляемым вспышкам эмоций, в тот день Бюрхерс излил Труде душу. Он приехал в Германию добровольно, потому что искал работу, но не был сторонником нацистов. И потому сразу почувствовал себя на кухне у Нойке очень уютно. После того как нашел себе другое жилье неподалеку от моста Обербаумбрюкке, он субботними вечерами всегда заходил на Шёнляйнштрассе выпить чашечку суррогатного кофе.

Подружки у этого голландца никогда не было, он попросту не решался подойти к женщине. Так он однажды признался госпоже Штайнбек, еще когда не имел в Берлине других знакомых. Квартирная хозяйка грубо, по-хамски высмеяла его и, конечно, тотчас доложила обо всем мужу. Вот так Херберт Штайнбек и додумался соединить меня и Бюрхерса.

И теперь Труда изложила мне сей план. С крайне смущенным видом. О сказочном замке с прекрасным старинным парком тут и речи не было. Правда, Труда, женщина умная, сумела увидеть преимущества этой затеи, где учитывались интересы обеих сторон. Так что благодарить мне никого не придется. Это она сказала с явным намеком на Ханхен Кох.

В следующую субботу, когда голландец под вечер явился к Нойке выпить суррогатного кофе, Труда сперва отослала меня вон из кухни. Но уже через несколько минут позвала снова. Ей не понадобилось много времени, чтобы объяснить Бюрхерсу, какая возможность сексуального освобождения ему здесь открывается. Кроме того, рядом будет женщина, которая станет вести его хозяйство, не воруя продукты, ведь и нынешняя хозяйка тоже его обворовывала. Он тотчас загорелся.

Труда представила его мне по-берлински:

– Йеррит Бурьерс.

– Понятно, – вежливо сказала я, протягивая ему руку, – Геррит Бюрхерс.

На свое четырнадцатилетие я ездила к одной из тетушек в Амстердам и усвоила кой-какие крохи нидерландского. Он радостно хмыкнул и весело улыбнулся. Потом неловко, широко открыв рот, чмокнул меня в щеку. Совершенно обслюнявил, но вытирать щеку было бы бестактно.

Родился он в Неймегене, пограничном городке, и уже там говорил на смеси немецкого и нидерландского, а теперь, изрядно расширив словарный запас, мог в Берлине поговорить с кем угодно. Поскольку же на самом деле меня звали не Йоханна, он решил называть меня Фрауке, Хозяюшка, и с восторгом объявил:

– Фрауке, допьем кофе и вместе пойдем домой!

Весь путь от Шёнляйнштрассе до Шпрее мы проделали пешком. Я все время держалась на некотором расстоянии от голландца. Его наряд вызывал у меня неловкость, и я не хотела привлекать внимания, не хотела, чтобы прохожие на меня глазели.

Мост Обербаумбрюкке располагался недалеко. И все-таки я ни разу еще не бывала в этих местах, которые мне сразу же необычайно понравились. Здесь Берлин был по-настоящему берлинским. Шпрее была моей Шпрее, моей рекой. Я очень надеялась, что проблема с жильем наконец-то решится надолго.

Прямо у моста, на другом берегу Шпрее, проходила короткая улочка. На ней стояли в ряд три многоквартирных дома. Мы вошли в тот, что посередине. Уже в подъезде меня охватило доброе предчувствие. На перилах висел старый картонный кухонный подносик с надписью: “Свеже натерто”. В другом месте я увидела еще одну табличку, написанную той же рукой: “Па причини ваздушнай тривоги дверь падвала низапирать”. Меня здорово развеселила замечательная берлинская орфография.

Мы поднялись по лестнице. На втором этаже квартира была только одна. “Кницек” – стояло на табличке.

– Жилец всего один? – спросила я у Бюрхерса.

– Да, это же узкая постройка между двумя большими угловыми домами, – объяснил он.

– Как мило, – обрадовалась я. Чем меньше соседей, тем лучше.

Маленькая картонная табличка с надписью от руки указывала, что здесь живет еще один съемщик. КиНель – прочитала я и удивилась. Позднее выяснилось: съемщика звали Киттель, просто палочки от “т” слились и съехали вниз, вот и получилось вроде как “н”.

Этажом выше жили консьержи, чета Грасс. На четвертом этаже квартировала Луиза Блазе, хозяйка голландца. На пятый этаж мы сейчас подниматься не стали.

Перед тем как мы ушли, Труда быстро отвела меня в сторонку.

– Я сказала Бюрхерсу, что ты наполовину еврейка, попала в большие неприятности и поэтому тебе пришлось слинять, – тихонько шепнула она мне.

Как выяснится, идея была гениальная, она здорово облегчила мне жизнь в этом окружении: ведь с такой легендой я по меньшей мере наполовину не принадлежала к тем чужакам, которых надлежало всеми средствами подавлять. Наполовину я принадлежала к тем людям, которые теперь примут меня в свой мир.

Семидесятивосьмилетняя госпожа Блазе очень плохо видела и, как по дороге рассказал Бюрхерс, была отъявленной сторонницей нацистов. Голландец сразу перешел к делу: сказал ей, что нашел женщину, которая отныне поселится у него. Я, мол, буду вести его хозяйство, а также в любое время помогать госпоже Блазе. И вскользь добавил, что, поскольку в расовом плане у меня есть крошечный изъян, в полиции меня лучше не регистрировать. Последнее, видимо, старуху совершенно не интересовало. Но она тотчас принялась торговаться с Бюрхерсом насчет квартплаты: потребовала удвоенную плату за то, что я буду спать вместе с ним на широкой деревянной кровати. Голландец посчитал, что это уж чересчур, и в конце концов они сошлись на какой-то сумме посередине. Вот так я с конца апреля 1943 года и переехала в дом по адресу Ам-Обербаум, 2.

Квартира мне понравилась сразу, едва мы вошли в просторную переднюю. Справа располагалась кухня, слева – светлая, большая передняя комната, где жил Бюрхерс. Оттуда дверь вела в смежное помещение, которое тоже сдавалось. Там жили поляк и венгерка с маленьким ребенком.

Покои госпожи Блазе я обнаружила лишь через несколько дней. Поначалу я терялась в догадках, каким манером она иной раз просто исчезала из кухни, ведь в передней я ее не видела. Но потом я сообразила, куда вела узкая дверца на кухне, за которой вроде бы должен скрываться чулан. Там был второй, маленький коридорчик, ведший в спальню госпожи Блазе. В этом коридорчике стоял огромный шкаф. Какие бесценные сокровища там хранились, я тоже узнала позднее.

На следующий день после моего вселения госпожа Блазе попросила меня сходить с ней за покупками. В одиночку она выйти из дому не могла, да и нести покупки ей было уже не по силам. Обычно этим занимались ее сын Курт или консьержка.

Она надела выходную шляпку двадцатых годов, натянула перчатки, взяла сумочку и подхватила меня под руку. Нарядилась по-воскресному для первого за долгое время выхода, которому суждено было стать в ее жизни и последним.

Молочная располагалась на другом берегу Шпрее. Владельцу, некоему господину Пофалю, она представила меня как новую жиличку.

– Как поживает ваша супруга? – спросила она у него.

– Плоховато, – коротко ответил он. Когда мы вышли из магазина, Блазе рассказала мне, что госпожа Пофаль страдала тяжелыми депрессиями и неоднократно лежала в психушке.

В следующий раз я пошла за покупками одна.

– Кланяйтесь вашей квартирной хозяйке, – сказал молочник, – передайте ей, что с первого числа мы закрываемся. Не выходит ничего. Жена опять в клинике.

Луизу Блазе это сообщение потрясло до глубины души.

– Больше я за покупками не пойду, – объявила она и отдала мне продуктовые карточки, свои и Бюрхерса. Дескать, я могу ими расплачиваться где угодно, по своему усмотрению. С закрытием молочной для нее закончился определенный этап жизни. Постепенно она все больше перекладывала на меня ответственность за свое хозяйство.

Первая бурная ссора между Бюрхерсом и госпожой Блазе стала для меня полной неожиданностью. Повод был смехотворный. Голландец хорошенько помылся на кухне (он всегда так делал, да и я тоже). В квартире хотя и была ванная, но по назначению ее никто не использовал, потому что в самой ванне хранили уголь.

Поначалу квартирная хозяйка тактично отсиживалась у себя и пришла на кухню, когда Бюрхерс уже закончил мытье. Только вот по нечаянности он оставил один сапог посреди кухни. Подслеповатая старушенция споткнулась об него, чуть не упала и очень испугалась.

– Такими разгильдяями бывают только грязные иностранцы, – тотчас злобно завопила она. – Мы, немцы, народ чистый и аккуратный!

Бюрхерс в долгу не остался, от обиды тоже завопил во все горло. Дело в том, что он был прямо-таки помешан на чистоте и без конца дезинфицировал туалет. И вот оба лаялись, осыпая друг друга площадной бранью. Отвратительно.

Потом старуха побагровела, подбородок у нее задрожал, и она пригрозила сию же минуту вышвырнуть своего голландского жильца на улицу. Хуже того, на его “жидовскую дульцинею”, то бишь на меня, она донесет в гестапо, чтоб ее наконец-то прикончили. И во всех подробностях расписала, как она себе это представляет. Смесь кровожадности и порнографии, словно в “Штюрмере”. Откуда она, никогда в жизни не прочитавшая ни одной книги или газеты, извлекла эти мерзости, для меня загадка. Она изрыгала жуткие сексуально-извращенные угрозы, а он поливал ее бранью, по-детски топая ногами, ероша волосы, хныча и именуя ее мамашей.

Я до смерти перепугалась, сердце молотом стучало в груди. Тогда я еще не знала, что спустя час-другой без малейших объяснений наступит примирение. Потому что Бюрхерс и госпожа Блазе ненавидели друг друга так же сильно, как и любили.

Отношение нашей хозяйки ко мне было не менее противоречивым: с одной стороны, я была жидовкой, которую, разумеется, надо шпынять и эксплуатировать. С другой же – она избрала меня дочкой, которой никогда не имела и о которой всегда мечтала.

Получение денег всегда было для Луизы Блазе особенным праздником. Ведь она взвинтила голландцу квартплату, поскольку терпела мое присутствие в квартире. Что при всем при том речь шла о смехотворной сумме – о десяти-пятнадцати марках в месяц, – она не понимала. Я-то слыхала, что в пансионах на Курфюрстендамм нелегалы платили за одну ночь без регистрации около сотни марок. Госпожа Блазе давным-давно перестала ориентироваться в таких вещах.

Итак, получив от Бюрхерса эти добавочные марки, она с блеющим старческим смешком удовлетворенно потирала руки и говорила мне:

– Вот, дорогая дочка, денежки. Сходи-ка к Альтерману и принеси пивка. Насыпали ему перцу на хвост, дочка. Теперь денежки у нас в кармане, и выпить не грех.

Разумеется, отличалась она и любопытством. Например, непременно хотела узнать, кем был по профессии мой отец. Отвечать “адвокат” никак не годилось, ведь для нее это сущий небожитель. Однако что-нибудь совсем уж простенькое тоже называть не след. Когда она подступила ко мне с этим вопросом, я как раз стояла на кухне у большой кирпичной плиты, на углу которой лежали пожелтевшие газеты. И мой взгляд упал на объявление некоего кёпеникского маляра.

– Мы держали в Кёпенике магазинчик лаков и красок, – сказала я.

– По какому же адресу? – спросила Блазе.

Я быстро назвала адрес, вычитанный в другом объявлении. Тогда она принялась с большим интересом расспрашивать меня про лаки и краски, в которых я, понятно, совершенно не разбиралась.

Вот почему я постаралась поскорее наведаться в москательную лавочку в Нойкёлльне и засыпала продавщицу вопросами про – большей частью отсутствующие – товары.

– Где ваша справка о бомбежке? – в свою очередь поинтересовалась пожилая продавщица. Она имела в виду бумагу, где на канцелярском немецком подтверждалось, что твое жилье разбомбили, а значит, ты имеешь право приобрести столько-то рулонов обоев и проч.

– Нет у меня такой справки, – сказала я.

– Вы еще не заметили, что идет война? – ехидно спросила она.

– Почему? Я просто хотела узнать, чем тут раньше торговали.

– Что за чепуха! – Продавщица всерьез разозлилась: – В жизни никто надо мной этак не насмехался! Впору в полицию заявить!

При слове “полиция” меня мгновенно охватил удушливый страх. Конечно, она преувеличивала и сказала так просто в сердцах, вовсе не собираясь поднимать шум. Но для меня это стало сигналом к бегству. Я поспешно распрощалась и вышла из магазина. А свернув за угол, помчалась во весь дух. Сама удивилась собственным легкоатлетическим достижениям, ведь на физкультуре была по бегу в лучшем случае середнячком.

Но однажды утром в дверь и правда позвонили. Старая госпожа Блазе еще не вставала с постели, а Бюрхерс уже ушел на работу. И я сказала себе: если по каким-то причинам на меня донесли, то не все ли равно, кто впустит гестапо. Я же здесь, они так и так меня найдут. В общем, пошла и открыла. На пороге действительно стояли двое агентов с ордером на обыск, только интересовались они вовсе не мной, а польско-венгерской парочкой.

Полиция приходила из-за этих людей не впервые. Мужчина слыл тунеядцем, что в ту пору было преступлением, за которое сажали в концлагерь, а то и к смертной казни приговаривали. Полицейские сразу же забрали всех троих – его, женщину и ребенка. В квартиру они больше не вернулись.

Признаться, я испытала облегчение. Эта пара относилась ко мне с любопытством и недоверием и на кухне вела себя нестерпимо нагло. Ребенок часто орал. Вряд ли мы бы долго выдержали под одной крышей. Дальнейшая судьба этого семейства меня в ту пору не слишком занимала.

После этого происшествия госпожа Блазе объявила, что полиция в самом деле не желает, чтобы они жили в ее квартире. И она больше не станет сдавать комнаты “грязным иностранцам”. Я могу переехать в опустевшую комнату, но, понятно, за деньги. Бюрхерс предложил ей приплачивать еще несколько марок, если она твердо обещает оставить эту комнату пустой. Блазе сразу же согласилась.

Следующий скандал между Бюрхерсом и госпожой Блазе случился из-за того, что в квартире кишмя кишели клопы. Голландец рассказал мне об этой напасти, еще когда мы в первый раз шли к Обербаумбрюкке. Населенные беднотой районы Берлина были сплошь заражены клопами. Эффективных средств борьбы с паразитами в ту пору еще не придумали. Чтобы извести насекомых, пришлось бы полностью очистить от людей все три дома и пустить газ. Ведь уничтожение десятка-другого клопов не помогало: уцелевшие в побоище сквозь щели уходили к соседям, а потом спокойненько возвращались.

Бюрхерс пробовал бороться с клопами дезинфекцией, но с ничтожным успехом. Победить этих тварей было невозможно, наоборот, они плодились еще больше. В конце концов он снимал тапку и бил их прямо на стене.

Своему сыну, который часто ее проведывал, госпожа Блазе поручила проинспектировать нашу комнату. Курт Блазе служил в штурмовых отрядах и верил в окончательную победу. Хрестоматийный нацист. Обнаружив у нас на стене кровавые пятна, он доложил о них матери, и она немедля подняла хай: вместо того чтобы извиниться за клоповник и снизить квартплату, потребовала возмещения убытков за пятна. Опять обзывала Бюрхерса “заграничной свиньей”. Опять разыгрались жуткие сцены, опять я тряслась от страха. Но через несколько часов, без долгих разговоров, вновь воцарилась полнейшая гармония.

Когда подобная сцена грозила повториться по другому поводу, я быстро пошла на кухню поговорить со старухой:

– Между прочим, Геррит собирался завтра вымыть вам окна. При нынешних бомбежках во всем Берлине не сыскать мойщика окон. Так что давайте без скандала обойдемся, вы же только себе вредите.

А Бюрхерсу я сказала:

– Ради бога! Жилья в Берлине становится все меньше. Нам страшно повезло. Не стоит скандалить с этой древней старушенцией. На самом деле она тебя обожает. – Потом я взяла его за руку, отвела на кухню, и инцидент был исчерпан.

Однако вскоре между мной и Бюрхерсом тоже случилась первая ужасная ссора, а все потому, что я читала тривиальный роман, который мне дала Труда. Открытая книжка лежала на письменном столе в комнате Бюрхерса. Он пришел с работы, мы оба сидели на диване. Но разговаривать с ним было до ужаса скучно, так что я поминутно вставала, делала несколько шагов к письменному столу и читала дальше весьма увлекательный, хотя и низкопробный роман.

– Нечего читать, когда я дома, – ворчал он, поначалу спокойно, потом резче, а потом уже чуть ли не орал: – Ты должна быть в моем распоряжении!

Я уступила лишь на минуту-другую, а затем продолжила читать прямо с дивана, с довольно большого расстояния. Заметив это, он до того оскорбился, что снял ботинок и довольно сильно вмазал мне им по лицу.

В результате я довольно долго ходила с фонарем, здоровенным синяком вокруг глаза. Сперва я очень расстраивалась. Но потом сообразила, что только теперь вполне вписалась в свое нынешнее окружение: синяк не привлекал внимания, наоборот, делал меня незаметной. Я, так сказать, стала своей среди своих.

Но все равно была напугана, унижена, испытывала отвращение и злилась на незримых врагов, которые, выражаясь юридически, были отдаленными виновниками этой ситуации. И сказала себе: я ведь тоже не из последних, как говаривала моя тетушка Сильвия. Я дама, выпускница гимназии и дочь непростого человека. Я принадлежу к буржуазии, хотя и к образованной, а не денежной.

И вот я назначила сама себе задание, которое должна была выполнять каждый день, и назвала его работой. Решила сохранить достойную, литературную речь и в течение определенного срока писать свой внутренний дневник на литературном языке, а затем – опять же на определенный срок – переходить на самый жуткий уличный жаргон. Хотела даже временами думать гекзаметрами и использовать старинный немецкий, но от этого пришлось отказаться: язык XVIII и XIX века я не умела употреблять правильно, так как не имела под рукой ни одной книги тех времен. И это очень меня сердило.

2

Еще в ту пору, когда я снимала жилье у Якобсонов на Шмидштрассе, страх и заботы нередко уже при пробуждении наваливались на меня тяжким грузом. Это был период берлинских депортаций, и меня окружали сплошные несчастья. Теперь же, когда жила на Обербаум, я почти всегда просыпалась утром после крепкого, благотворного сна.

Бюрхерс уходил на работу очень рано. Я вставала с ним, но потом нередко опять на часок ложилась в постель. В хорошую погоду я позднее распахивала окна нашей комнаты и делала гимнастику. Совершенно раздетая. Поначалу я не замечала, что наше окно расположено прямо напротив дежурки станции надземки “Штралауэр-Тор” и начальник станции мог меня видеть. Однажды этот пожилой господин, точь-в-точь железнодорожник из книжки с картинками, весело помахал мне сигнальным кругом. Я тоже весело ему отсалютовала, но с тех пор предпочитала задергивать гардину.

Как-то утром в конце весны неожиданно зашла Труда Нойке. Принесла мне крошечный букетик первоцветов. Даже добилась, чтобы в магазине его завернули, хотя бумага была в огромном дефиците. Труда всегда придавала очень большое значение условностям и безупречному поведению. Она развернула букетик и вручила его мне без излишних церемоний, но с изысканной элегантностью. Я очень обрадовалась, пригласила ее зайти, и мы сели на плюшевый диван в комнате Бюрхерса. Цветы я поставила в стакан на столе.

Мы немножко поболтали о пустяках, а потом Труда осторожно спросила, терпимые ли у меня отношения с Бюрхерсом. В общем, я могла ответить положительно: мы начали привыкать друг к другу. Мое влияние на него возросло, и госпожа Блазе и сам Бюрхерс часто твердили, что сейчас о них заботятся как никогда.

Мне не составило большого труда подстроиться к голландцу и его причудам. Вечером, незадолго до возвращения Бюрхерса с работы, я, к примеру, часто снова лила на пол воду и аккуратно ее размазывала. Уходило на это минуты две, но он был в восторге. Его земляки и особенно его мать – люди очень-очень чистоплотные, подчеркивал он, но чтобы домохозяйка вечером еще раз мыла пол, такого он еще не видывал. И просто нарадоваться не мог.

Первоцветы, принесенные Трудой, стояли очень долго. Часто я просто сидела и любовалась ими. Сама того не зная, Труда исполнила мое огромное желание: я мечтала, наперекор всей мерзости, хоть иногда вести так называемую нормальную жизнь.

Впрочем, в первые полгода на Обербаум у нас с Бюрхерсом случилось еще несколько жутких скандалов. Например, он пришел в ярость, узнав, что госпожа Блазе вымогала у меня продукты. Каждую неделю я встречалась с Ханхен Кох, которая приносила мне большую черную хозяйственную сумку, полную провизии. Увидев это, Луиза Блазе тоже раскатала губы. И дала мне с собой вторую сумку. Я чувствовала себя до крайности неловко, особенно когда заметила, что Ханхен Кох теперь не просто распределяла мой рацион по двум сумкам, но еще больше отрывала от своего скудного рациона, чтобы обе сумки выглядели мало-мальски полными.

Однажды я вернулась с такой встречи очень поздно. Бюрхерс был уже дома, увидел сумки и заметил, что одну я отдала Блазе. Он уже переобулся в тапки, и, чтобы влепить мне оплеуху, ботинок снимать не потребовалось.

Следующая ссора разгорелась из-за того, что ему было очень важно, чтобы я во всем действовала с ним заодно. Само по себе, конечно, очень мило с его стороны, но, к сожалению, у него и тут не обошлось без фанатизма. Любимое его лакомство – тогдашний скверный хлеб, смоченный суррогатным кофе и щедро посыпанный сахаром. Когда он потребовал, чтобы и я тоже это ела, я с отвращением отказалась. И опять получила фингал.

Однако потом мне все же удалось объяснить ему, что вкусы у всех разные и незачем обижаться, что мне не нравится его хлеб с сахаром. А вот что он дымил как паровоз и требовал того же от меня, я не воспринимала как наказание. Потому что сама много курила.

Словом, мало-помалу наши отношения стали проще. Мне почти всегда удавалось вовремя предупредить приступы его бешенства. Не в пример госпоже Блазе, он, кстати, никогда не грозил донести на меня или выгнать на улицу.

Я часто говорила себе, что сделка, которую мы заключили, в общем-то вполне нормальная. Бюрхерс получил благодаря мне большую выгоду, но и я тоже, благодаря ему. Если оба доживем до освобождения, то мы квиты, и я немедля оборву эту связь. В конце концов у меня достаточно опыта в беге, в бегстве, в прыжках с колокольни.

Со временем я все чаще и все осознаннее стала задавать себе и другой вопрос: смогу ли я когда-нибудь освободиться от долга благодарности перед Ханхен Кох и каким образом?

Продукты, которые вымогала у меня Луиза Блазе, в итоге часто съедала я сама. Ведь старуха, собственно говоря, клевала, как птичка. Все чаще она предлагала мне отведать ее стряпни. Вот так и повелось, что я составляла ей компанию за обедом и таким манером мне перепадало немного горячего. Часто мы с ней часами сидели вдвоем.

Луиза Блазе до сих пор отличалась хорошей осанкой и фигурой. Жидкие желтовато-седые волосы местами перемежались с белокурыми прядями. Она заплетала их в длинные косы, из которых сооружала вполне приличный пучок. Кое-где в волосах просвечивала кожа, пепельно-серая, почти черная. Но лицо было розовое, руки ухоженные.

Обычно она сидела за крошечным раскладным столиком, который по причине плохого зрения все время передвигала туда, где ее не слепило солнце. Этот легонький столик всегда находился при ней – как неотъемлемый реквизит. Говорила она на берлинском диалекте, на том языке большого города, на каком говорили до Первой мировой войны, и я слушала ее с удовольствием. Почти слепая, одряхлевшая, эта женщина в разговорах со мной вспоминала всю свою жизнь.

Внебрачная дочь прислуги, она родилась в 1865 году. Поначалу Луиза Шике – такова ее девичья фамилия – воспитывалась у деда с бабкой, но те вскоре умерли. Потом она кочевала по разным родственникам, которым зачастую была в тягость. Мать ее тем временем сумела немного подняться по общественной лестнице – вышла замуж за мелкого буржуа.

“Она выбилась в люди, – говорила госпожа Блазе, – имела приличную квартиру, могла больше не работать”. И в конце концов мать забрала дочку к себе. Когда Луизе было десять, родилась ее единоутробная сестра Клара. А еще через десять лет – последыш, малышка Анна.

Когда родилась эта девочка, Луиза, как некогда ее мать, работала прислугой и жила отдельно. Но к Анне она питала очень нежные, почти материнские чувства. Каждые несколько недель, когда хозяева давали ей выходной, она ехала к матери. Но там ее неизменно встречали холодом. И особенно ее ненавидела сестра Клара.

Как-то раз Луиза выкроила немного денег из своего скудного жалованья и купила для Анны кулечек карамели. А когда вручала кулечек Анне, Клара со всей силы выбила его у них из рук. Растоптала сласти и сказала младшей сестренке: “Ты же знаешь, у этой паршивой Луизы ничего брать нельзя!” Так Луиза и Клара до конца своих дней стали смертельными врагами.

Много лет Луиза Блазе служила горничной у еврейской супружеской пары, которая жила в огромной аристократической квартире на Котбусер-Уфер. Отец этого семейства желал, чтобы двое его сыновей воспитывались в закалке и суровости, а впоследствии стали серьезными дельцами. Его жену, хозяйку дома, Луиза Блазе описывала как типичную еврейку – жирную богачку-парвеню. Растопыривалась в кресле, передразнивала ее каркающий голос и поясняла: “Так сидела эта откормленная барыня”. Она еще хорошо помнила, о чем в ту пору подробнейшим образом судачили, когда приходили гости: например, где достать замену, если разобьется крышка или чашка из хорошего фарфора.

У откормленной барыни была сестра, совершенно на нее не похожая. Гибкая и стройная, белокурая и голубоглазая – непоседа, которая все время чем-то занималась по хозяйству, к прислуге относилась по-доброму и всегда любила подвигаться и посмеяться. Эта сестра тоже была богата и давала большие приемы. В таких случаях Луизу иной раз отряжали к ней.

Госпожа Блазе до сих пор восхищалась этой женщиной, единственным человеком, который относился к ней по-хорошему. Когда ее посылали помочь, хозяйка, завидев ее на пороге, радостно раскидывала руки и восклицала: “Вот и наша Луизочка!”

Тамошние званые ужины госпожа Блазе описывала в мельчайших подробностях. Как я легко поняла, меню было кошерное. Сначала подавали бульон, потом отварную форель, а затем множество других вкуснейших деликатесов. Провизии закупали очень много, чтобы и персонал на кухне отведал того же, что и гости. Но прислуга отказывалась. “Не-а, форель, на что она нам, мы ее знать не знаем, да и все прочее, притом понемножку. Кухарка просила, чтоб нам разрешили приготовить что-нибудь другое, а именно большущую кастрюлю картофельного супа”, – рассказывала госпожа Блазе. А для супа нажарили невероятное количество шкварок. И они уютно сидели на кухне и ели густой жирный суп. Потом всем вдруг стало плохо. А поскольку кухарку и вторую ее помощницу затошнило одновременно, они больно столкнулись головами над кухонным сливом. Над этим воспоминанием старуха Блазе смеялась до слез. То было одно из самых веселых событий ее жизни.

Луиза Шике долго служила горничной и в конце концов поневоле признала, что, как говорят в народе, осталась в девках. У домóвых консьержей, в центре сплетен для всей прислуги, она услышала про вдовца с двумя сыновьями-подростками, который спешно подыскивал жену. Старая госпожа Блазе преувеличенно карикатурно расписывала, какими великолепными качествами якобы отличался сей жених: человек не из простых, состоятельный, превосходно одет и так далее. Оглядываясь назад, она комментировала упомянутые качества кратким “н-да”. И этим было сказано все.

Итак, мамзель Луиза встретилась с этим господином в парке Хазенхайде. Вскоре она вышла за него и переехала в квартиру, где и жила вот уж тридцать с лишним лет: Ам-Обербаум, 2.

Карл Блазе служил конторщиком в каком-то ведомстве. Близорукий, в пенсне, намного старше ее, нытик, педант и вообще противный, он ужасно тиранил свою жену. Госпожа Блазе никогда не знала, почему и когда он ее ударит. Он придавал огромное значение чистым, хорошо отутюженным рубашкам. Тут Луиза вполне могла ему соответствовать. Но когда она вручала ему стопку только что отглаженного белья, он все равно нацеплял пенсне, чтобы тщательно проверить, нет ли где складочки или пятнышка. Однажды госпожа Блазе не выдержала. Со злости достала из ящика его письменного стола лупу и подала ему, чтобы он мог еще тщательнее изучить свои рубашки. За это он так ее отколотил, что она несколько дней не могла сидеть.

Сыновьям его было примерно двенадцать и четырнадцать лет, когда Луиза Блазе стала их мачехой. Младший, сущий олух, постоянно трепал ей нервы. Старший еще подростком пошел по кривой дорожке. Госпожа Блазе жила в вечном страхе перед этим бессердечным парнем, который носил странное имя Фридот. Судя по всему, происходили мерзкие истории, о которых она, как правило, предпочитала молчать. Но иной раз, к примеру после великого примирения с Бюрхерсом, она, размякнув, впадала в благостное настроение и тогда все же кое-что рассказывала. “Фридот кидался на родного отца с ножом”, – однажды сказала она совершенно изменившимся голосом.

Денег в доме всегда было в обрез. Куда утекали мужнины доходы, госпожа Блазе узнала совершенно случайно. Она стояла на трамвайной остановке поблизости от Ноллендорфплац и вдруг увидела его на другой стороне улицы: красный как рак он вывалился из конторы букмекера.

Пасынки рано покинули дом. Дети, которых позднее родила Луиза, почти не знали своих единокровных братьев. Старшего ее сына звали Герхард. Когда я переехала к ней на квартиру, он уже погиб. Курта, младшего, я знала, потому что он регулярно навещал свою мать. Он был очень поздним ребенком. Когда она ощутила движения плода, ей было уже около пятидесяти, и она думала, что давно в климаксе. Обрадовала ли ее эта беременность или привела в ужас, она не говорила.

Ее роль в семье и после рождения двух собственных сыновей осталась безнадежной. Муж хотя и оплачивал квартиру и газ, но на хозяйство давал сущие гроши. Чтобы прокормить семью, она взялась за работу приходящей уборщицы. В частности, много лет трудилась в очень хорошем канцелярском магазине и в дорогом магазине парфюмерии на западе Берлина.

Там она и добыла сокровища, которые хранила в огромном волшебном шкафу в коридорчике между кухней и спальней. Одна его половина была снизу доверху набита превосходными писчебумажными товарами, всевозможными тетрадями и коробками почтовой бумаги. В другой половине лежали великолепное французское мыло, туалетная вода и чудесные шампуни. Она откровенно рассказала мне, как эти вещи попали к ней: ее всегда считали прилежной, расторопной и старательной уборщицей, вдобавок абсолютно надежной и честной. Однако последнее, увы, истине не соответствовало. Много лет она, убирая в писчебумажном и парфюмерном магазине, чуть не всякий раз умыкала какой-нибудь особенно дорогой товар.

В лице этой старой женщины я познакомилась с той, что, отвергнутая буржуазным обществом, мстила ему, всю жизнь, где только возможно, нарушая законы. Во времена Веймарской республики она однажды даже прятала оружие для группы тайных убийц[39]. “Эти господа были очень симпатичные, давали мне такие чаевые, каких я в жизни не получала”, – снова и снова твердила она.

Муж ее умер в середине 20-х в бане, где регулярно посещал так называемую испанскую парилку. Когда посыльный принес госпоже Блазе весть, что ее мужа нашли мертвым в парной кабинке, покойного уже отвезли в морг.

Сперва она окаменела от ужаса. А через несколько часов печалилась уже только о том, что овдовела. До рассвета заливалась слезами. Потом наконец уснула, а проснулась в совсем другом настроении: “Я вдруг подумала: Господи, он помер. Чуть сызнова не разревелась. Ведь все враз переменилось. Не-ет, так не бывает. А потом вдруг подумала: эта сволочь больше меня не ударит. Я свободна”. Она возликовала, когда поняла: доходов у нее будет меньше прежнего, потому что вдовья пенсия крайне мала, зато нет больше никого, кто понесет денежки в букмекерскую контору. Наконец-то она сможет жить так, как ей хочется. И с того времени она растила своих сыновей в одиночку.

Порой глаза у Луизы Блазе были заплаканы. Тогда я знала: старуха горевала о своем любимом сыне Герхарде. Она часто о нем рассказывала. Но лишь после долгих уговоров показала мне особенное сокровище: вещицу, которую он сделал, когда выучился на лепщика и золотильщика. Это была деревянная шкатулочка, покрытая толстым слоем гипсовой штукатурки, украшенная чрезвычайно пышными розочками и сплошь тщательно вызолоченная.

Во всех подробностях рассказывала она и о Герхардовых днях рождения. Я в точности узнала, какие пекли пироги, сколько пива госпожа Блазе притаскивала домой и какую огромную кастрюлю сарделек водружала на стол как кульминацию торжества. Эту кастрюлю она ощупью извлекла на свет, чтобы показать мне. А огромную миску картофельного салата, гарнир к сарделькам, описывала до мельчайшего огуречного кубика.

О Курте ничего такого никогда не рассказывалось. У ловкого старшего брата и его окружения он всегда слыл тупицей. В четырнадцать лет – в ту пору маленький, бледный и очень ребячливый – Курт бросил школу. Мать пошла с парнишкой на фирму “Осрам”[40]. Заводская высотка располагалась совсем рядом с Обербаумбрюкке. И дело выгорело: Курта приняли лаборантом к физику-еврею.

Этот человек заботился о полусироте, мальчике не слишком интеллигентном, но послушном и симпатичном. Часто гладил его по голове, а на Пасху, Рождество и день рождения дарил ему подарки. Госпоже Блазе физик запомнился как сущий ангел. От растроганности у нее даже голос срывался.

– Что с ним сталось? – спросила я, нарочито наивно. – Он по-прежнему работает в “Осраме”?

– Нет, этот богатый еврей ни капельки не любил Германию, хотя поднялся здесь так высоко и разбогател. Трусливый жид смылся в Америку, – ответила она.

Я, конечно, не сказала ни слова.

Я ненавидела эту мерзкую, склочную, преступную нацистскую вымогательницу. И любила ее как образ матери. Такова жизнь, в ней много сложностей.

Курту Блазе меж тем сравнялось двадцать восемь. Свои белокурые волосы он зачесывал назад и по нацистской моде склеивал помадой или сахарной водой. Одет был всегда опрятно. Уже взрослый, отец семейства, а лицо по-прежнему детское, как бы совершенно пустое.

– Если сравнить это лицо с вокзалом, – сказала я Бюрхерсу, – надо вешать объявление: поезда не ходят.

Со своей женой Трудхен Курт познакомился в зеленной лавке. Молодая девушка, худенькая, с курчавыми волосами, развешивала там картошку. Прежде чем подошла его очередь, какая-то покупательница сказала Трудхен: “Ох и шикарный у вас перманент, парикмахер здорово постарался”. На что Трудхен ответила: “Мне перманент ни к чему, это все от природы. Я к парикмахеру не хожу, экономлю”.

Курт, у которого никогда не было друзей и который никогда не решался заговорить с девушками, подумал: женщина, которой не нужен парикмахер, как раз то, что надо. Он пригласил ее на свидание, сводил в кино, раз и другой, а потом женился. Вскоре у них было уже трое детей.

Иногда они заявлялись в гости всей семьей. Дети уже подросли, но в школу пока не ходили. Бледные, истощенные, умственно отсталые и совершенно невоспитанные, они шумно бесились на кухне. Мне было жаль госпожу Блазе. Ей, конечно, хотелось любить внуков, но это было невозможно.

Трудхен тоже не выносила своих детей. Большей частью она сидела на угольном ларе и курила. Наверно, и дома поступала примерно так же. В первый раз мы еще участвовали в этой суррогатнокофейной компании на кухне. Старший ребенок все время молотил мать по коленям и орал: “Хочем домой, домой, домой!” Старуха Блазе обиженно загрустила, а в конце концов передразнила ребенка: “Домой, домой”.

А Трудхен вдруг разразилась поистине идиотским смехом. Свекровь просеменила к угольному ларю, присела на корточки, приблизила свое лицо к лицу невестки, так что их носы соприкоснулись, разинула собственный беззубый рот и хамски скопировала этот смех. Беззащитный Курт в отчаянии сидел рядом. Таким я себе штурмовика не представляла.

Мы с Бюрхерсом сбежали к себе в комнату. Минутой позже в дверь постучали – Курт:

– Можно я немного побуду у вас? Не могу больше.

Некоторое время мы втроем вполне гармонично беседовали о будничных вещах, пока семейство не собралось восвояси. Так мало-помалу и подружились.

3

Когда я прощалась с Цойтеном, госпожа Фьоки сказала, что при случае я могу пойти к ее младшей сестре Миранде – та живет в Кройцберге – штопать чулки. Мол, там бы я сидела в тепле, меня бы кормили, да еще и платили бы по пятьдесят пфеннигов в час – такова была договоренность. Кстати, муж Миранды, некий Камилло фон Вайсенфельд, служит в министерстве пропаганды. Я пришла в ужас, но она тотчас меня успокоила: никогда в жизни Камилло не станет ни на кого доносить, он самый порядочный человек во всем семействе.

И однажды я отправилась с Обербаум по этому адресу на Котбусер-Дамм. Что в прошлом Миранда фон Вайсенфельд была цирковой танцовщицей, уже нипочем не скажешь. Она очень располнела и по-немецки говорила до ужаса неправильно. Шесть часов кряду, пока домой не пришел хозяин, я штопала огромную гору чулок. Камилло фон Вайсенфельд прекрасно знал, кто я такая, поэтому от смущения оба мы неловко и бессвязно заговорили о погоде.

Потом Миранда велела нам отнести чулки в спальню. На ночном столике сразу бросалась в глаза брошюра под названием “Как правильно говорить по-немецки”.

– Вам это, знаете ли, ни к чему, а ведь вы в таком тяжелом положении, – сказал Камилло фон Вайсенфельд и опять покраснел.

Между мной и этим стройным мужчиной спонтанно установилось взаимопонимание, непосредственное, через зрительный контакт. Белозубый, с узким лицом, в огромных роговых очках, он был совершенно непохож на кровожадного врага, с которым мне хотелось хоть разок встретиться лицом к лицу.

Вечером я вернулась домой поздно. Бюрхерс пришел раньше меня и заявил, что нет никакого смысла работать за эти жалкие три марки. А я бы охотно продолжила, чтобы поближе познакомиться с тамошней средой и с сотрудником геббельсовского министерства.

Днем, когда Бюрхерс был на работе, я не сидела сложа руки. Фактически все хозяйство было на мне. Одни только покупки отнимали уйму времени. Кроме того, я возобновила свои многочасовые странствия по городу. И вскоре хорошо изучила территорию между Обербаумбрюкке и Гёрлицким вокзалом, Штралауэр-аллее и Трептов-парком.

Я испытывала большую потребность в умственных занятиях. Хотелось наконец-то почитать что-нибудь разумное. Поэтому я попросила Ханхен Кох приносить мне книги, лучше всего из библиотеки Карла Яловича. Сама я давно уже не поддерживала связь с папиным братом. Слишком это опасно. Но я знала, что он по-прежнему живет в Панкове и благодаря браку с нееврейкой Фридой депортация миновала его стороной.

Я не сомневалась: в книжном шкафу у Карла дешевого чтива нет. А Ханхен Кох жаждала завязать контакт с еврейским интеллектуалом, да еще и братом моего отца, и потому с радостью согласилась выполнить мою просьбу.

Правда, когда она притащила мне в кёпеникскую забегаловку третью или четвертую толстую книгу, с ней случился своего рода срыв. Она так рыдала, что народ начал глазеть на нас. Ради меня она готова на любые жертвы, всхлипывала Ханхен, с упреком протягивая мне хлеб, купленный втридорога на черном рынке. И дело не в том, что она таскает толстые книги. Хуже всего, что Карл не должен знать, кому они предназначены. Вот она и прикинулась, что сама обожает серьезную литературу. И теперь вынуждена обсуждать с Карлом содержание каждого тома, который ему возвращает. А это уж чересчур, у нее и так забот полон рот, не может она еще и читать по ночам толстые и совершенно непривычные для нее книги.

Обербаумбрюкке на исторической открытке: справа – жилой квартал Ам-Обербаум, 1–3. В среднем доме № 2 Мария Ялович жила у Луизы Блазе в 1943–1945 гг.

Мне было донельзя неловко. И я поспешно сказала, что с этим надо немедля покончить. Она, конечно, запротестовала. И теперь я прилагала к каждой книге, которую она относила Карлу, коротенький текст: несколько строчек с общей оценкой, составленной так, что дискутировать было не о чем. В поезде по дороге в Панков она должна была выучить мою записку наизусть. Что и делала со всем старанием.

После войны Карл рассказал мне, что всегда очень радовался таким приветам от меня. “Я сразу узнал твои формулировки, – сказал он, – ни секунды не сомневался, что такие оценки могут принадлежать только тебе”. Правда, через несколько недель обмен прекратился, потому что поездки в Панков стали госпоже Кох совершенно не по силам.

Труда придумала кое-что другое. Она активно пользовалась библиотечными абонементами и просто записала меня в один из филиалов и внесла залог. Конечно, там были преимущественно тривиальные романы. Но все же лучше, чем ничего, подумала я и решила написать работу об этом виде литературы. Ведь вскоре я обнаружила, что и в дешевых романах нет-нет да и попадаются пассажи, содержащие очень хорошие описания. Вероятно, авторы описывали в таких случаях собственный жизненный опыт.

Как-то раз в абонементе мне попал в руки растрепанный том Теодора Фонтане. Корешок был оторван, последние страницы отсутствовали, но тем не менее я решила непременно взять эту книгу.

– Она здесь по недосмотру, даже в каталог не занесена, – сказала библиотекарша. – Я не могу ее выдать.

– Мне все равно, я просто хочу почитать Фонтане! – запротестовала я.

– Вам знакомо имя Фонтане? – недоверчиво спросила библиотекарша.

Я до смерти перепугалась: вдруг она позвонит в гестапо, потому что я вызвала у нее подозрения?

– Слыхала эту фамилию в школе. Что тут особенного? – спросила я в ответ, как можно спокойнее.

Потом сдала последнюю книжку, ничего нового не взяла, забрала залог и никогда больше в этой библиотеке не появлялась.

Таким образом, и этот источник книг иссяк. А ведь я уже начала делать заметки к работе о тривиальной литературе. Заносила их в красивую толстую клеенчатую тетрадь из роскошной довоенной бумаги, которую госпожа Блазе достала для меня из своего волшебного шкафа. Под тем или иным заглавием, фамилией автора и годом издания я временами ставила крошечное “с”. Это означало: теперь кое-что Собственное! Туда я записывала высказывания госпожи Блазе, разговоры с Юле и Трудой Нойке и будничные наблюдения, которые хотела непременно сохранить. Это был единственный раз, когда я рискнула записывать на бумаге свои переживания и мысли.

Мало-помалу я познакомилась со всеми обитателями дома на Обербаум. Прямо под нами жили консьержи, Августа и Александер Грасс. Жена была на несколько лет старше мужа и со своими зачесанными вверх и собранными на макушке в пучок волосами выглядела как персонаж рисунков Цилле[41]. Сам Грасс, как мне шепотом донесла госпожа Блазе, был неоднократно судим. С тех пор супруги ненавидели любую власть и выказывали мне, барышне-нелегалке, огромную солидарность. Оба они были добрые люди, хотя и далекие от идеала и особой симпатии у соседей не снискавшие.

У них жила и престарелая, не встававшая с постели мать Александера Грасса. Никто ее в глаза не видал, но из квартиры доносился неприятный едкий запах, а часто и крики. Госпожа Грасс ругала свекровь последними словами, а соседи в свою очередь считали госпожу Грасс мегерой, которая совершенно не ухаживает за больной старухой. В тех же сочных, красочных берлинских выражениях госпожа Грасс обрушивалась и на нацистов.

Со всеми обитателями дома, в том числе и с Бюрхерсом, супруги, разумеется, были на “ты”. Только мне уважительно выкали. Я была барышней без имени.

На втором этаже проживала чета Кницек, как их называли немцы. Оба пришли в восторг, когда я сказала:

– Вас наверняка зовут Книжек, галочка над “z” потерялась тут, в Германии, да?

Эти толстячки были чешскими патриотами, много лет жили в Берлине, торгуя зеленью на крытом рынке.

Их жилец, господин Киттель, не вписывался в здешнее окружение: старый господин, очень одинокий, очень ухоженный, чуть ли не чрезмерно учтивый, но при этом очень сдержанный. Много времени прошло, пока я выяснила, что он знал, кто я и что я. С тех пор он, здороваясь со мной, плутовато улыбался.

Он тоже принадлежал к числу моих защитников и друзей: хотя при дефиците топлива каждый старался удержать в своей комнате немножко тепла, ночами он спал с открытой дверью в коридор, чтобы слышать, не происходит ли в доме что-нибудь опасное. И был слишком хорошо воспитан, чтобы сказать мне об этом. А я твердо верила, что при малейшем непривычном шорохе сама проснусь и убегу.

Но однажды утром консьержка спросила меня:

– Что вы думаете про минувшую ночь? Тут такой тарарам устроили.

Я спала как убитая и ничегошеньки не слышала. А ведь в дом заявились не то двое, не то трое пьяных солдат, скандалили, орали, валялись на лестнице. Господин Киттель мгновенно проснулся и очень встревожился. Надел форму пожарного и разбудил консьержа. Вдвоем они спустили пьяную солдатню с лестницы и вышвырнули на улицу, чтобы защитить меня.

На самом верху жила госпожа Хаазе, вдова, почти совершенно глухая. Она улыбалась всему, что я говорила, очень дружелюбно, но не выказывала ко мне ни малейшего интереса.

Курт Блазе регулярно заходил к матери. Иной раз она посылала его проконтролировать нашу комнату. И однажды он обнаружил тонкие проволочки, протянутые наискосок через все помещение.

От одного коллеги, страстного радиолюбителя, Бюрхерс получил сигаретную коробку, в которую был встроен детекторный приемник. Но чтобы принимать радиопередачи, требовалась антенна. Для того-то мы и протянули по всей комнате тонкую проволоку. Аппарат работал: мы могли – хотя и без точной настройки и выбора радиостанции – слушать новости из-за рубежа. А это нас очень интересовало, ведь мы хотели знать правду о ходе войны.

Лучше всего было слушать радио во время воздушной тревоги. Тогда, по выражению Юлиуса Нойке, “лживая германская морда” молчала, а зарубежные станции принимались громко и четко. С каким же приятным волнением я слушала знаменитый колокольный перезвон лондонской радиостанции. Как-то раз я узнала голос немецкого диктора Вальтера Хертнера, которого на самом деле звали Херц; актер Еврейского культурного союза, он эмигрировал в Англию. До войны я просто обожала этого артиста и считала его невероятно значительным.

Однако же самые волнующие минуты я пережила, когда воздушная тревога случилась средь бела дня. В бомбоубежище я не пошла, села перед детекторным приемником. И вдруг издалека донеслось: “По Ерушалаим (Говорит Иерусалим)”.

Я постучала по стенке над приемником и крикнула:

– Хаверим (товарищи), я здесь, у нацистки Блазе, в кишащей клопами квартире с совершенно невозможным голландцем! Но я хочу жить, я борюсь, изо всех сил стараюсь уцелеть! Шалом, шалом!

Потом я услышала в эфире еще несколько обрывочных слов на иврите, но во фразы они не складывались.

Курт, конечно, понял, зачем нужны эти проволочки, и сообщил матери. Грянул новый жуткий скандал с Блазе, перебранка, угрозы и, наконец, примирение. Радио у нас осталось.

Поздней осенью в квартире стало холодно и сыро. Однажды, потрогав печку в нашей комнате, госпожа Блазе заметила, что печка по-настоящему горячая, куда горячее, чем у нее. Во-первых, дело в том, что у нас стояла современная печь, а печи в двух других комнатах смахивали на памятник Битве народов: высоченные, до потолка, украшенные дешевой лепниной, они имели одну-единственную топку, где дрова или уголь перемешивались с золой. И из-за этих недостатков конструкции никогда толком не нагревались. Во-вторых, топливо, которое в ту пору продавали по карточкам, было дегазировано и практически не давало тепла.

Мы же топили довоенным углем, и вот как это вышло. Герриту вменили в обязанность носить из подвала уголь. И он обнаружил, что в подвале госпожи Блазе по длинной стене сложено много центнеров отличного довоенного угля, маслянисто поблескивающего, жарко горящего. До сих пор понятия не имею, откуда взялись эти запасы.

– Рано или поздно дом разбомбят. Так зачем пропадать этим огромным запасам чудесного довоенного угля? – сказал голландец.

– Если хочешь согреть нашу комнату, тогда тащи, – ответила я. – Но я чужого не беру.

Для меня это был вопрос самоуважения: я не хотела опускаться до уровня немецкой черни. Бюрхерс в этом смысле угрызениями совести особо не мучился.

И теперь госпожа Блазе велела Курту выяснить, не жжем ли мы ее прекрасный довоенный уголь. Сын так прямо и спросил.

– Ты будешь смеяться, Курт, но мы именно этим и занимаемся, – ответил Бюрхерс, – а запасов, пожалуй, хватит на куда более долгое время, чем проживет твоя мамаша. С какой же стати нам мерзнуть?

– Ах, – задумчиво сказал Курт, – а я-то дома зубами стучу от холода.

Он жил на Тэерштрассе во Фридрихсхайне, в сущем леднике, натопить который было вообще невозможно.

Отныне мы стали сообщниками в деле с довоенным углем, и Курт заходил почти каждый день. Прежде чем наведаться к матери, он сперва с лестничной площадки стучал в стенку моей комнаты. Я тихонько открывала, давала ему ключ от подвала, он спускался вниз, набивал портфель углем, где-нибудь его прятал и только потом звонил в дверь и шел к матери, а после уходил с добычей. Эти регулярные визиты очень укрепили нашу дружбу.

Курт симпатизировал мне, а я ему. Когда он вскидывал бровь, что бывало часто, казалось, будто он удивляется. Да он и вправду удивлялся, потому что впервые в жизни познакомился с феноменом дружбы. О национал-социализме и евреях Курт никогда ни словечка не говорил. Почему он стал нацистом и что думал по этому поводу, я предпочитала не спрашивать. В размышлениях он вообще был не силен.

Как-то раз за работу на предприятии Курт Блазе получил премию – не то двести, не то двести пятьдесят марок. Для него это была крупная сумма. Он объявил нам, что Трудхен про деньги не скажет, а наконец-то чем-нибудь порадует себя самого. Госпожа Блазе пришла в восторг. Даже в ладоши захлопала от удовольствия: ненавистную невестку наконец-то обведут вокруг пальца. По удачному стечению обстоятельств Курт недавно ездил в командировку во Франкфурт-на-Одере и по дороге познакомился с двумя симпатичными молоденькими девушками – медсестрой и конторщицей. Он даже рискнул немного пофлиртовать и обменяться с ними адресами.

Вскоре одной из них предстоял день рождения. Курт хотел подарить ей цветы и с некоторым трудом сумел их добыть. Мать посоветовала ему обратиться ко мне с просьбой написать письмецо, может даже в стихах. Я охотно согласилась, чем очень его порадовала, тем более что девушка была очень польщена.

Премию Курт целиком потратил на обеих девушек: встречался с ними и водил на разного рода невинные увеселения. Потом он сказал мне, что этот контакт, увы, придется оборвать, потому что деньги кончились.

– А тебе не хочется по-настоящему подружиться с одной из них? – спросила я.

– Ты об интиме? Нет, это невозможно, – отрубил он. – Ежели мне это доставит удовольствие, так после того, что я до сих пор пережил…

Он не договорил, замялся и в конце концов расплакался у меня на плече. Я с трудом сдерживала смех, но взяла себя в руки. Так мы и сидели в полном согласии на мягком диване. Я утешала его, обняла за шею; перефразируя Гёте, можно сказать: “Кто делит с душой родной, втайне от людей, то, что презрено СА или чуждо ей”[42].

Спустя несколько дней со мной произошел очень неприятный инцидент. Зимнее пальто, которое я носила, было мне велико, с чужого плеча, старое, уродливое. Я пыталась хоть немного возместить его недочеты кушаком. Вдобавок я обычно надевала ботинки на босу ногу, чулок-то у меня не было, да и без карточек на текстильные товары их не достанешь. В тот день на улице какая-то тетка уставилась на меня, а потом завопила:

– Ха-ха-ха, в жизни ничего подобного не видала, пальтишко шикарное, – она ничуть не иронизировала, – а ноги-то босые, без чулок!

Она покрутила пальцем у виска, продолжая сыпать бранью, когда я быстро отвернулась и поспешила прочь, потому что она меня напугала. Я снова посетовала на собственное решение остаться с нищими, эксплуатируемыми, угнетенными или, выражаясь по-христиански, труждающимися и обремененными. Не нравилось мне это окружение, попросту не нравилось.

– Минуточку, – сказал Курт, когда я рассказала ему про эту сцену.

Он метнулся к матери и через несколько минут вернулся сияющий, с ее карточкой на текстильные товары.

– Я сказал мамаше, что хочу подарить тем девушкам по паре чулок. И что Трудхен, узнай она об этом, лопнет от злости. – Он открыл бумажник и дал мне не только карточку, но и денег на чулки. Я была искренне тронута. А госпожа Блазе всегда радовалась, если невестка хоть чего-нибудь да лишалась.

В том числе и табачных изделий, которые Трудхен потребляла беспрерывно. Поскольку ни Курт, ни госпожа Блазе не курили, все табачные карточки доставались ей. Свекровь просто кипела от злости. Однажды я услышала на кухне кашель и какие-то нечленораздельные звуки: госпожа Блазе в свои семьдесят восемь лет впервые закурила, причем крайне неудачно. Ей вздумалось приучиться к курению и самолично использовать свои табачные карточки.

4

Зимой 1943–1944 года госпожа Блазе тяжело захворала. Сперва сильно простыла, потом стала кашлять и целыми днями лежала в постели. Правда, умывалась на кухне, ходила в туалет и готовила себе еду. От моей помощи она упорно отказывалась и себя не берегла – дисциплина не позволяла.

Но затем ее состояние ухудшилось. Поднялась температура, дыхание стало хриплым, ее шатало, и, чтобы не упасть, она поневоле держалась за кухонную плиту. Я несколько раз предлагала позвать врача, хотя это было почти невозможно, большинство врачей находились на фронте. Она и тут отказалась:

– Умереть я могу и без врачей, но пока что не хочу умирать и не умру.

Как-то раз, чем-то занимаясь на кухне, я услышала крики о помощи. Волшебная дверь, конечно, была закрыта, но дверь спальни Луиза Блазе на всякий случай предусмотрительно оставила открытой. В сильном жару старуха упала с кровати и потеряла ориентацию. С большим трудом я подняла ее на руки и опять уложила в постель. В первый и единственный раз я зашла к ней в спальню. Потом принесла чаю.

Как выяснилось, это был кризис. Затем температура стала мало-помалу понижаться, но по-настоящему Луиза так и не поправилась. За считаные недели постарела на десять лет. Не могла уже обойтись без посторонней помощи, подолгу лежала и никогда не выходила из спальни раньше одиннадцати утра.

Чем беспомощнее становилась Луиза Блазе, тем проще было мне: я теперь целиком и полностью отвечала за домашнее хозяйство и, как могла, заботилась об этой старой, немощной женщине. Таким образом она оставалась в привычной обстановке и сохраняла известную независимость. За это и она, и Курт были мне очень благодарны. Временами она дарила мне кусок чудесного мыла или шампунь из волшебного шкафа. Уже сам аромат доставлял блаженство.

Вот ведь абсурд: я нелегально жила у нацистки-вымогательницы и получала от нее такие вещи, каких даже привилегированные лица едва могли достать. По утрам, когда была на кухне одна, я наполняла водой бельевой бак, ставила его на две газовые конфорки, а потом перетаскивала на два стула, поставленных друг против друга. И принимала горячую сидячую ванну, плескалась и напевала. Порой я чувствовала себя в этой квартире настолько уютно, что даже не знаю, что сказать по этому поводу.

У Кохов ситуация тоже слегка разрядилась. Эмиля – ему было уже за сорок, и он страдал сильнейшей близорукостью – перевели в другую казарму, причем спросили, кто он по профессии. Ответил он так, как отвечали в ту пору все пройдохи: назвался поваром. О стряпне он, ясное дело, понятия не имел, но жена быстренько преподала ему кой-какие элементарные сведения.

Отныне Эмиль мог прибрать к рукам изрядное количество провизии. Ханхен сшила ему из клеенки что-то вроде жилетки с множеством карманов, которую он надевал под одежду. Когда, как бывало часто, в пожарной части готовили мясной рулет или биточки, она жертвовала карточками на белый хлеб, чтобы Эмиль мог “разбавить” фарш. И он в клеенчатых карманах килограммами таскал этот фарш домой. А кроме того, регулярно приносил целые буханки солдатского хлеба. Мне больше не приходилось выслушивать, в какие огромные суммы обходится на черном рынке хлеб, что я ем.

Теперь Ханхен Кох открыла мужу и ту правду, о которой он и так уже догадался: что я давным-давно не в Болгарии, а в Берлине. Ведь по возвращении я один раз ночевала на их супружеской кровати в деревянном каульсдорфском домишке. Эмиль Кох нашел тогда мою шпильку и сделал соответствующий вывод.

Когда я однажды опять сидела с Ханхен Кох в Кёпенике, в забегаловку неожиданно вошел Эмиль. Мы очень сердечно поздоровались и с тех пор иной раз встречались втроем. Тогда он угощал меня стаканом пива и одной-двумя сигаретами. Но у меня никогда не возникало ощущения, будто я у него в неоплатном долгу.

Карманные деньги, пять марок в неделю, я получала от Ханхен Кох по-прежнему, что очень меня угнетало. Она ведь вправду отрывала их от себя, потому что зарабатывала меньше ста марок в месяц. А вдобавок по-прежнему часто твердила мне манерным тоном: “Такая уж у меня натура, я всегда жертвую собой”.

С теми продуктами, какими мы располагали, я худо-бедно старалась вести хозяйство. Голодать никто не голодал, но зачастую еда была до ужаса однообразной и лишенной витаминов. Тем больше госпожа Блазе радовалась всему мало-мальски особенному, что я умудрялась добыть. Соль и горчицу, к примеру, по карточкам не продавали. Чтобы их достать, требовались знакомства в магазинах. Но слишком близкие знакомства я заводить не хотела, ведь иначе люди примутся задавать личные вопросы.

Вот почему я искала собственные пути и средства. Однажды я что-то купила в зеленной лавке и получила на сдачу лишних пятьдесят пфеннигов. Заметила я это только дома. Пятьдесят пфеннигов – сумма, конечно, ничтожная, ведь деньги не имели покупательной способности. Но я хотела быть честной, а потому на следующий же день опять пошла в зеленную, чтобы вернуть этот излишек. Продавщица искренне растрогалась, что в войну, когда весь народ очерствел, еще встречаются честные люди.

К этому фокусу я потом прибегала во многих других магазинах. Говорила: “Две недели назад я что-то у вас покупала. И дома заметила, что мне сдали лишних пятьдесят пфеннигов, но в ваши края снова попала только сейчас и хочу вернуть деньги”. Ответом всегда были радость и уважение, так что я, например, получила без карточек фруктовую пасту, которую продавали только из-под прилавка: целых три пачечки. Бюрхерс был счастлив, Блазе в восторге, а третий пакетик я вручила Ханхен Кох.

Однажды я пошла в крытый рынок на Ригаэр-штрассе в районе Фридрихсхайн. Луиза Блазе раньше работала там приходящей прислугой у супругов, державших мясную лавку.

– Сходи к ним, передай от меня поклон, – попросила она.

К моему удивлению, после короткого разговора лавочница без всяких карточек подарила для госпожи Блазе большой круг кровяной колбасы, а еще две небольшие колбаски – “для вас и для голландца”.

Я была ошарашена:

– Откуда вы меня знаете?

– Так ведь ясно же, кто вы. Курт живет тут неподалеку, и он мне рассказывал, как тяжко вам приходится.

Значит, на самом деле здешний народ язык за зубами не держал, но мне постоянно везло – никто на меня не доносил.

Как обычно, когда я приносила госпоже Блазе какую-нибудь весточку, она приходила в восторг, оттого что я, как она выражалась, что-то за нее пережила. В таком вот веселом, радостном настроении она сообщила мне, что чета мясников всегда считала ее очень добропорядочной. А ведь каждый раз, когда работала у них, она уводила с прилавка мясо и колбасу. Здорово наловчилась.

За каждой покупкой приходилось подолгу стоять в очередях, в среднем около часа. У меня это время удваивалось. Дело в том, что из осторожности я каждый раз отоваривала продуктовые карточки Бюрхерса и госпожи Блазе в разных магазинах, чтобы любопытная продавщица не спросила: “Так вы Бюрхерс или Блазе? И кто этот второй?”

Вообще-то полагалось записывать на карточке полное имя. Но я указала только первую букву: Г. Бюрхерс.

– Надо отгадывать, как вас зовут? – спросила как-то продавщица. – Герда!

– В точку, – просияла я. Она соответственно заполнила карточку. В этом магазине я отныне была Гердой Бюрхерс.

Нередко в очереди меня просили поменяться местами, потому что двое знакомых хотели поболтать. И однажды я таким манером познакомилась с женщиной лет сорока, внешне очень симпатичной. Эта госпожа Розе очень громко рассказывала тугоухой собеседнице о своей престарелой матери, которая нуждалась в постоянном уходе. Так я узнала, что ее вечно мучает нехватка стирального порошка, ведь раны на ногах матери надо часто перевязывать, да и постельное белье приходится менять по нескольку раз за день.

Тут я могла помочь. Госпожа Кох дала мне целую горсть помятых карточек на так называемый стиральный порошок и хозяйственное мыло. Это были карточки клиентов, которые вообще-то надлежало куда-то там вклеивать, но ей не хотелось взваливать на себя еще и это. Но и использовать карточки она тоже не могла, ведь каждый бы смекнул, откуда они взялись. Словом, я подошла к той женщине, вежливо извинилась, что подслушала разговор, и предложила ей карточки на мыло, если у нее найдется что-нибудь в обмен.

– Без проблем, у меня полно продуктов, – сказала она, – мама почти ничего не ест. Могу предложить хлебные карточки.

Потом она назвала мне свой адрес, на одной из улиц неподалеку от Штралауэр-аллее, и сообщила, что раньше была помощницей зубного врача и придает огромное значение гигиене. Сделав большую эффектную паузу, она добавила, что вообще-то всегда жила в Темпельхофе. Я не сразу поняла, как реагировать на это сообщение, но на всякий случай слегка кивнула. И правильно сделала: Темпельхоф считался куда как благоприличным районом.

С тех пор я примерно раз в десять дней заходила к госпоже Розе. Мы производили обмен, а заодно и разговаривали. Каждый раз меня подробнейшим образом информировали о состоянии матери, так что, к счастью, самой мне открывать рот особо не приходилось. Тем более странно, что однажды, провожая меня к выходу, Розе сказала:

– Вы знаете, наши отношения уже не назовешь просто знакомством, скорее это дружба.

Теперь у нас было столько хлеба, что мы с Герритом, каждые две недели по субботам навещая Нойке, могли принести в гостинец полбуханки.

– Откажись от хлеба! – в конце концов сказал голландец.

– Что это значит? – спросила я.

– Скажи своей подруге, что хлеб тебе больше не нужен, хватит.

Это замечание открыло мне, что Бюрхерс прекрасно понял, сколь напряженными стали мои отношения с госпожой Кох. Такого внимания я от него никак не ожидала.

Разговоры в очередях я слушала с огромным интересом, потому что таким образом узнавала о политических настроениях. Как-то раз из громкоговорителя квартиры нижнего этажа донесся трескучий репортаж, в котором шла речь о евреях. И одна женщина довольно громко сказала:

– Хватит уж талдычить об этом, год за годом одно и то же. Геббельс сказал, всех евреев вывезли. Пускай вот лучше скажут, когда в продаже опять будет копченая рыба и когда прекратятся бомбежки.

Все согласно закивали.

В другой раз я услышала, как две женщины говорят о демонстрациях на Розенштрассе, которые происходили почти год назад, в феврале 1943-го. Одна сказала другой:

– Ваша кузина ведь участвовала. И вы тоже с ними ездили? Как все было?

– Ну, мы кричали: “Свободу нашим мужьям!” А им не хотелось в центре города стрелять по немецким женщинам. И в конце концов их отпустили.

– Ах, очень рада. Если б вовремя узнала, тоже бы пошла.

– Многие пошли, просто из солидарности, – сказала ее знакомая.

Впрочем, большей частью люди в очередях сетовали, например, на большую нехватку жиров. И что многое другое, чего им хотелось, – прежде всего овощи и фрукты – из продажи исчезло. Даже так называемые стопроцентные арийцы, причем работающие, питались очень плохо. Н-да, думала я, хотите жить нормально, так нечего было выбирать Гитлера и затевать войну.

Однажды я четыре часа кряду стояла в жуткий мороз за кониной. В войну это был деликатес. Ведь на мясо шли не старые клячи, которых отправляли на бойню, а убитые на фронте породистые кони.

Ноги у меня уже совершенно закоченели, когда какая-то девушка, стоявшая далеко впереди меня, вышла из магазина с покупкой и поспешила мимо очереди. Внезапно она остановилась передо мной. Узнала меня, да и я теперь тоже вспомнила, что временами видела ее во дворе синагоги.

– Вот так встреча, я же тебя знаю! Мы ведь одного поля ягоды, – дерзко сказала она.

Я незаметно кивнула.

– Ты из кошерной семьи, – продолжала она, теперь уже очень тихо, – и все-таки покупаешь конину?

– Да, – ответила я, – решила, что при правильном состоянии духа конина очень даже кошерная[43]. Я сама сейчас – верховный раввинат. – Тут я невольно рассмеялась.

В тот день мне повезло. Мяса завезли столько, что по мясным карточкам выдавали в четыре раза больше: вместо фунта – два кило плюс мозговые кости, из которых получался чудесный бульон. Поскольку о продаже объявили заранее, карточек у меня было три – госпожи Кох, Бюрхерса и госпожи Блазе. Счастливые, благодарные, все очень меня хвалили.

Я не первый раз встречала людей, как и я, скрывавшихся от властей. Если сталкивалась на улице с кем-то, знакомым по прежним временам, мы обычно быстро переглядывались, но виду не подавали. Позднее я сосчитала – в целом оказалось двадцать две встречи с людьми, находившимися в такой же ситуации.

Первое место среди них занимал Фриц Гольдберг. Сын наших бывших хозяев с Ландсбергер-штрассе, ему было уже за тридцать. Когда мы жили у его родителей, я мало с ним общалась. Но когда в начале 1944-го столкнулась с ним у Шлезишер-Тор, мне показалось, будто я в пустыне встретила земляка. С этой минуты мы подружились.

Он жил со своей невестой Рут Лахоцке в подсобке молочного магазина. У меня тогда сложилось впечатление, что все берлинские евреи-нелегалы живут в молочных магазинах. Фриц Гольдберг поддерживал связь с разными группками нелегалов и рассказывал мне, где они встречались. При первой же нашей встрече он спросил, не хочу ли я пойти на одну из таких сказочных меновых бирж.

– Мне нечего менять и нечего продать, – ответила я, – и я не хочу контактировать с такими кругами. Это против всех правил конспирации.

Фриц знал об опасности. Знал имена евреев-шпиков вроде Стеллы Гольдшлаг, по кличке Белокурый Призрак, и Рольфа Изаксона. И о Рут Данцигер, дочери хозяев столовой “Данцигер”, рассказал мне именно он. От него я впервые услышала слово “хапуга”.

Шпики шныряли там, где встречались евреи-нелегалы. У кого еще были деньги, те проводили вечера, скажем, в Государственной опере. В конце спектакля немалое их число по милости доносчиков отправлялось за решетку.

– Ты живешь в этом районе? – полюбопытствовал Фриц Гольдберг.

– Да, – ответила я, – не очень далеко.

– И где же именно?

– А зачем тебе знать?

Адрес я ему не сказала. Когда мы попрощались, даже сделала вид, будто иду нарочно в другую сторону. Демонстративно направилась к дому, где на самом деле жила, и заговорщицки улыбнулась ему: пусть думает, что я хочу его обмануть и живу вовсе не здесь. Он считал себя большим умником.

С того дня мы временами случайно сталкивались у Шлезишер-Тор. Если никуда не спешили, то гуляли по Трептов-парку, сидели там на лавочке. Поскольку всех обязали работать, надо было соблюдать осторожность, не привлекать внимания. Заметив прохожего, мы изображали влюбленную парочку, приникали друг к другу, улыбались. И тогда какая-нибудь старушенция приветливо нам кивала.

Однажды я случайно зашла в магазин, где он жил в подсобке. Когда я протянула через прилавок новую продуктовую карточку, чтобы ее отметили, продавщица ущипнула мою ладонь. Только теперь я узнала Рут Лахоцке, невесту Фрица. Я быстро спрятала карточку, чтобы она не видела ни адреса, ни фамилий Блазе и Бюрхерс.

– Я только хотела поздороваться, – объяснила я и поспешила попрощаться.

Я знала, что отношения между ними хуже некуда. Фриц цеплялся за эту девушку ради ощущения безопасности. Она была белокурая и голубоглазая, то есть внешне никак не скажешь, что еврейка. А ночами они постоянно ругались. Обоюдная ярость и ненависть были так велики, что они вовсе не думали об осторожности и ни на что не обращали внимания. Он твердил, что из-за нее совсем рехнулся, ведь она такая требовательная, например, требует от него доставать сливочное масло, а не маргарин.

По повинности Фриц работал на вывозе мусора, и там у него был коллега, который вправду мог достать сливочное масло. И однажды, когда он опять явился на свалку, этот человек предупредил его:

– Я ведь знаю, ты из этих, со звездой. Больше не приходи. Тут есть нацисты.

Чистейшее безумие с его стороны, что он потом еще не раз ходил туда. В конце концов кто-то опознал еврея без звезды, сообщил в гестапо, и все кончилось.

Фриц Гольдберг буквально сам искал смерти. Я узнала об этом от Рут Лахоцке. Через несколько дней после его ареста я в обеденный перерыв встретила ее на улице.

– Фрица взяли – сообщила она, – все очень печально. Но, по мне, так пусть пытают его сколько угодно. – Она заметила ужас на моем лице и добавила: – Извините, я неудачно выразилась. Конечно, я все глаза выплакала. А сказать хотела вот что: он никогда не проговорится, что жил со мной и где меня найти.

Конечно, очень печально потерять такого собеседника, как Фриц Гольдберг. От него я получала важную информацию и с ним, единственным представителем прежнего моего мира, могла поговорить о своем положении, о тревогах и страхах.

Теперь мне только и оставалось держаться за еврейские традиции. “Не знаю, что станется с еврейством в США или в Палестине, – говорила я себе, – но я здесь, я – миньян[44], я – весь Израиль и исполняю свой долг”. Лавочку в парке, где мы так часто сидели, я теперь называла Вайсензее и долгое время регулярно ходила туда, чтобы прочитать кадиш[45]: Фрицу Гольдбергу полагается достойный еврейский памятник.

Геррит Бюрхерс, человек, в сущности, мне чужой и безразличный, все же мало-помалу стал моим наперсником. Когда не впадал в бешенство, он был очень мил, внимателен и чуток.

Тем для разговора нам всегда хватало. Вернувшись с работы, он рассказывал мне про тамошние события. А после дневного воздушного налета мы говорили о том, где и как провели это время.

Каждый день я покупала газету “Берлинер зюден”, а Бюрхерс каждую неделю прихватывал домой “Рейх”. Он очень интересовался политикой, а в том, что касается хода войны, стал настоящим диванным стратегом. Из газет мы вырезали карты. Геррит булавками размечал фронты, и мы интерпретировали каждое новое изменение. “Рейх” мы по очереди читали вслух и обсуждали. Геррит был прекрасно подкован в географии и тотчас умело классифицировал всю информацию. Вдобавок он с удовольствием и хорошо решал кроссворды, знал все притоки какой-нибудь неведомой африканской реки и всех опереточных персонажей из четырех, пяти или восьми букв. Самих оперетт он никогда не слышал.

После отбоя воздушной тревоги мы с Герритом часто выходили на улицу. Мысли в голове у меня так и бурлили, я с трудом сдерживала их, не давала вырваться наружу. И придумала для такой ситуации особый ритуал: пока мы смотрели на красное зарево у горизонта, я про себя пела на мотив “Хорста Весселя”[46]: “Qui sème le vent récolte la tempête” – “Кто сеет ветер, пожнет бурю”, эта строчка очень нравилась мне еще в школе.

Для меня налеты означали не поражение, а победу. Я бы с радостью крикнула бомбардировщикам: “Давайте, ребята! Войны можно было избежать. Пусть теперь тот, кто выбрал Гитлера, почувствует последствия на своей шкуре”.

Иногда по выходным мы ходили в кино, конечно, не в роскошные кинотеатры на западе Берлина, где проходили премьеры, а в заштатные киношки в Нойкёлльне или у Гёрлицкого вокзала. Когда в конце войны Марика Рёкк слащаво распевала “Все в жизни проходит”, было ясно: теперь-то у них очко заиграло.

Язык рабов и специфический юмор подданных диктатуры в ту пору понимал каждый, кто хотел понять. Свидетельство тому я увидела, когда однажды снова шла по Адальбертштрассе в Кройцберге. Мне очень нравилась эта улица с великим множеством задних дворов; для меня она символизировала пролетарские районы.

Знойным августовским днем 1944-го я увидела, что возле крошечной булочной собралась кучка прохожих и люди смеются. Я осторожно, как полагается в таких случаях, подошла ближе. В витрине выставили торт, на котором кремом было искусно выведено “С Новым годом!”. Картонная табличка рядом разъясняла, что это работа подмастерья, а вторая табличка коротко сообщала: “Муляж”.

В тогдашних обстоятельствах поистине политическое заявление – высказывание против войны: мол, настоящий торт с настоящей сахарной глазурью по причине нехватки продуктов не испечешь. То есть речь однозначно шла о муляже, а комментарий гласил: что ж, с Новым годом – в такую-то жару!

– Ну до чего ж хорошо, честное слово, вот уважили, прям со смеху помрешь, – сказала какая-то старушка.

Через несколько дней перед булочной опять толпился народ. Полицейский в форме разогнал маленькое сборище и удалился. Я стояла на почтительном расстоянии, но после ухода полицейского подошла к лавочке и спросила женщину, вышедшую из двери:

– Что тут произошло?

– Полиция потребовала убрать из витрины торт и таблички.

– А при чем тут полиция?

– Они сказали, на то есть причины, но им велено помалкивать. Чего доброго, поймут неправильно.

На той же Адальбертштрассе я стала свидетельницей другого инцидента, который произвел на меня еще большее впечатление. Длиннющая колонна солдат с песней шагала по улице. Репертуар был всегда один и тот же, и, как обычно, грянули “Лесной коричневый орех”[47]. Шагая подле такой маршевой колонны, я очень старалась не попасть в ногу с солдатами. Но бороться с ритмом, который прямо-таки проникал внутрь, было очень трудно.

Неожиданно я заметила весьма запущенного пожилого мужчину, который, чеканя шаг, шел рядом с колонной. В прошлом он, наверно, был певцом, потому что пел замечательно, с превосходной дикцией. На голове у него был котелок, а из кармана пальто выглядывал красный носовой платок. Чудак, каких на улице редко увидишь.

Этот человек очень громко изобразил трубное вступление “Марша Радецкого”, а потом пропел на эту мелодию, громовым голосом и невероятно серьезно: “Голой задницей сверкаю, марш Радецкого играю”. Сотни солдат оборвали песню и расхохотались. А я бодро и совершенно сознательно маршировала в том же ритме, какой задал певец “Маршем Радецкого”.

Не могу описать невероятный восторг, вызванный во мне этой какофонией, смесью идиотской темно-коричневой песни про орех и заявления “голой задницей сверкаю”. Дисгармония воодушевила меня, стала для меня знаком сопротивления.

Этот случай еще долго меня не отпускал: ведь подпоясанный веревкой бродяга сумел приложить сотни солдат. И с ним самим ничего не случилось. Так чего же можно добиться разумно организованным сопротивлением, спрашивала я себя, сейчас, когда война уже вряд ли продлится очень долго?

Стоит, думала я. Стоит маршировать не в такт. И стоило терпеть все эти страхи и мерзости. Ведь жизнь прекрасна.

5

Наш консьерж Грасс был одаренный комик. А поскольку нацисты, как все диктаторы, чувством юмора не обладали, едва ли не всё, над чем можно было от души посмеяться, связывалось с Сопротивлением.

Однажды под вечер я шла в сторону Обербаумбрюкке в нескольких шагах за Александером Грассом, когда нам навстречу попался местный нацистский павлин. Так в народе прозвали определенных чинуш из НСДАП. Неожиданно Грасс начал двигаться так, будто у него нет хребта. Он отсалютовал павлину гитлеровским приветствием, вскинув руку, и одновременно, извиваясь угрем, отвесил поклон. А при этом выдал этакий словесный салат из “хайль Гитлер” и “добрый день, дорогой сосед”. Павлин захохотал и невольно выдал в ответ не менее идиотский салат, над которым я еще долго потом смеялась.

Грассов назначили также старшими по бомбоубежищу, что мне было очень на руку. А чтобы держать господ в мундирах на расстоянии, Александер Грасс даже добровольно стал помощником дружинника ПВО. Вообще-то такой должности не существовало, по крайней мере официально. Но он объяснил ответственному дружиннику, что в нынешнее тяжкое время все соотечественники должны держаться заодно и потому он готов взять на себя полную ответственность за квартал Ам-Обербаум, 1–3. Он позаботится, чтобы все, в том числе старики, в случае воздушного налета проследовали в бомбоубежище. А после отбоя проконтролирует, не упала ли где зажигательная бомба. И все это он сделал только затем, чтобы я могла спокойно спуститься в бомбоубежище. Когда однажды вдруг появился-таки какой-то деятель в форме, Грасс немедля взял его в оборот и убалтывал до тех пор, пока тот не ушел.

Бомбоубежище представляло собой одно большое помещение, где сидели жильцы всех трех домов. Некоторые на собственных стульях, большинство на примитивных лавках, сколоченных Грассом. При воздушной тревоге народ всякий раз притаскивал с собой самое необходимое. Мадам Грасс, особа весьма корпулентная, с важным видом стояла тогда посредине убежища и очень громким голосом указывала каждому его место, которое он и так знал.

Так называемая молодежь собиралась в углу. Там мы регулярно видели Грету, дочь Грассов, продавщицу из продуктовой лавки. Помимо нее, была еще жонглерша, снимавшая комнату в одном из соседних домов. Она страдала хроническим конъюнктивитом и лечилась у окулистки д-ра Марты Юн, известной как антифашистка и ярая противница режима. Однажды жонглерша объявила мне, что прекрасно знает, кто я такая. Один из учеников цойтенской цирковой труппы Кауфхольд рассказал обо мне. Стало быть, обо мне опять вовсю судачили, хотя (или как раз потому что) госпожа Фьоки пыталась сделать из моей персоны большой секрет. Вправду удивительно, что никто на меня не донес.

К молодежи относилась еще и Лотта. Проститутка, как она без стеснения признавалась. В лице этой пылкой противницы нацистов я имела надежную защиту. О своей профессии она говорила совершенно откровенно и на самом смачном берлинском диалекте, чистейшем уличном жаргоне. Фигуре ее могла позавидовать любая заурядная манекенщица. “Ножки, как у Марлен!” – кричали ей вслед мужчины. Только вот нос подкачал, походил на здоровенный огурец, вдобавок кривой: сперва он резко отклонялся налево, потом – резко направо. Лотта постоянно острила, и не только над собственным носом. Стоило ей открыть рот, все хихикали, кричали, покатывались со смеху. Доведись мне присуждать пальму первенства за гениальный комизм, было бы очень трудно выбрать между Александером Грассом и шлюхой Лоттой. Некоторое время я пыталась объединить их в дуэт, полагая, что будет очень здорово, но ничего не вышло. Они вообще не реагировали друг на друга, разве что обменивались банальностями.

– Вообще-то профессия у тебя классная, – как-то раз сказала я Лотте, просто чтобы показать, как она мне нравится.

А Лотта ответила:

– Да только тебе не годится. Коли уцелеешь – а по-моему, так оно и будет, – пойдешь учиться, дохтуром станешь. Вот такая у тебя дорога, а у меня другая.

Как-то раз, поднимаясь по лестнице к нашей квартире, я услыхала на чердаке жуткий гром. И мгновенно до смерти перепугалась: гестапо? Но тотчас себя одернула: чепуха. Если на меня донесли, зачем им на чердаке-то молотить? Впрочем, чтобы обуздать страх, надо выяснить, что там творится.

Тем же вечером Александер Грасс объяснил мне, что творилось наверху: бригада строителей пробивала толстые брандмауэры между домами, чтобы с одного чердака можно было перейти на другой.

В подвале такие проемы проделали уже давно. На случай если один выход завалит, можно выбраться наружу через другой. Вот наш помощник дружинника и уговорил старшего пэвэошника устроить такие проемы и на чердаке. Когда он рассказывал про тот разговор, мы с Бюрхерсом хохотали до слез. “Поймите, товарищ, тут надо мыслить логически, – сказал Грасс начальнику, – куда людям бежать? Когда сверху сыплются бомбы, они бегут вниз, а когда бомбы взрываются, им надо снова бежать снизу наверх”. Извиваясь угрем, Грасс с бешеной скоростью нес эту чушь, пока вконец не задурил начальнику голову и тот не согласился.

А поступил наш консьерж так исключительно ради меня.

– Коли опасность придет снизу, от самого низкого сброда, какой только есть на свете, от нацистов, вы бегите не вниз, а наверх. Ведь у подъезда обычно торчит еще один из ихних. Через чердак попадете в другой дом и выйдете на другую улицу, – сказал он мне.

Когда я хотела поблагодарить, он отмахнулся:

– Ох, за что тут благодарить. Наоборот. То, что творят с вами и со всеми вашими, чудовищно. Мы должны благодарить, когда можем помочь вам.

Лотта подцепляла клиентов вечерами в пивнушке Альтермана на Мюленштрассе, прямо за углом. Я временами тоже туда заходила. Когда Луиза Блазе бывала в добром настроении, она совала мне зеленую стеклянную банку с патентованной крышкой и посылала за пивом. По-моему, пивнушка была отвратная, как и пиво. К тому же я боялась от выпивки потерять над собою контроль, а я хотела постоянно быть начеку и в ясном уме. Вот и наловчилась незаметно для Блазе бесшумно выливать пиво из большущей кружки в кухонную раковину.

Как-то раз она велела мне передать Альтерману привет.

– Мужики, – громко провозгласил на это хозяин, – помните Бездонный Пузырь?

Несколько старых выпивох, уже после обеда изрядно навеселе, во всю глотку объяснили остальным, откуда это прозвище: Блазе без передышки дула пиво[48]. Пивнушка загалдела. Потом какой-то пьяный старикан бродил от стола к столу и что-то шептал, вызывая новые взрывы хохота.

Какую сенсационную весть он там сообщал, я узнала позднее. Блазе иногда упоминала о долгом, тяжком времени, проведенном вдали от дома, и о том, как жалко ей было своих детишек. Не сразу она выложила, что какое-то время сидела в женской тюрьме, так как занималась у Альтермана сводничеством. Таким манером обеспечивала себе прибавку к маленькой пенсии и к доходам от работы прислугой.

Погорела она на том, что вдобавок попыталась шантажировать свою смертельную врагиню, единоутробную сестру Клару Калливоду. Та была акушеркой в Веддинге и добилась некоторого благосостояния: как говорили в Берлине, наскребла деньжат на нелегальных абортах. Когда Луиза Блазе пригрозила заявить на нее, если та не отстегнет ей определенную сумму, Клара Калливода наняла частного сыщика. И тот быстро выяснил, какими криминальными делишками занимается в альтермановской пивнушке Луиза Блазе. Так и вышло, что в итоге под суд загремела сама Луиза.

Кстати, о том, что шантажировала свою сестрицу, госпожа Блазе говорила без малейших угрызений совести. Считала, что имела на это полное право, а вот Клара, нанявшая частного сыщика, чтобы убрать Блазе с дороги, – Клара, конечно, сволочь, каких свет не видал.

На первых порах мы при каждом воздушном налете с превеликим трудом препровождали госпожу Блазе в подвал. Но вскоре она отказалась туда спускаться: слишком утомительно. А мы вздохнули с облегчением. Бюрхерсу хватало и того, что он таскал туда наши вещи – в каждой руке два чемодана. А я помогала старикам – забирала у них чемоданы и сводила вниз по лестнице. Крепких мужчин в доме, считай, не осталось, и все в один голос твердили: ну до чего же милая барышня.

Когда неподалеку рванула бомба, в доме разом вылетели все стекла. Мы с Бюрхерсом целое погожее воскресенье простояли во дворе, вытаскивая из рам осколки, мерзкая работа. Дело в том, что застеклить окна заново можно, только удалив все осколки. Старики хотели нам заплатить, но, к счастью, тут мы с Бюрхерсом были единодушны: денег мы не возьмем. Соседи растрогались до слез: есть еще на свете добрые люди.

Здешние обитатели никогда бы на меня не донесли, хотя не были ни противниками нацистов, ни тем более антифашистами. Иные из них наверняка донесли бы на какого-нибудь пожилого, жирного мужика, который выглядел точь-в-точь так, как они представляли себе богача-еврея. Словом, в безопасности я себя не чувствовала.

Однажды, когда я вернулась из долгого похода по магазинам, у нас на кухне стояла незнакомая женщина. С первого же взгляда она вызвала у меня резкую антипатию. Вульгарная, примитивная, с головы до ног в красном самых разных оттенков. Мне ее представили как новую жиличку, которая займет нашу пустую комнату.

Как я узнала, эта особа хотела быть поближе к мужу, зенитчику. Совсем рядом с нашим домом на крыше установили зенитное орудие. Я видела, как зенитчики берут на прицел подлетающий самолет, и мне ужасно хотелось крикнуть английскому или американскому пилоту: “Парень, жми отсюда, иначе собьют!”

Женщина обошла все соседние дома, спрашивая, не сдают ли где комнату. Когда она позвонила в нашу дверь, меня дома не было, а Блазе сидела на кухне. Воображая, что заламывает немыслимую сумму, она потребовала за переднюю комнату пять марок в день. По-крестьянски хитрая пришелица мигом смекнула, что некоторые здесь понятия не имеют о теперешних расценках. “Дороговато, конечно, – сказала она, – ну да пять марок я как-нибудь потяну”. В других местах запросили бы во много раз больше.

Я с самого начала была ей бельмом на глазу. Нацистка, она ко всем относилась с подозрением и держала меня на примете. Я опять спрашивала себя, неужели, в конце концов, не может просто сохраниться та сносная ситуация, какую я с таким трудом себе создала. Но через несколько дней застала эту особу в слезах.

– Уезжаю, – сказала она, – мужа посылают на фронт.

Тем все и кончилось, к счастью.

– Мамуля Блазе, – сказала я потом нашей квартирной хозяйке, ласково и сердечно, – это была безобидная женщина. Но что, если б вы открыли дверь, а на пороге – грабитель? Иностранцы-работяги ведь сплошь мерзавцы, вы же сами все время твердите! Этакий тип в два счета свалил бы вас с ног и ограбил. Ни в коем случае не отпирайте никому, когда меня нет!

Хозяйка поблагодарила за предупреждение, поняла, что ей опять повезло. Позднее мы с Куртом уговорились звонить условным сигналом, чем укрепили ее в мысли, что мои предостережения надо принимать всерьез. Курт же при всей любви к матери сохранял лояльность обеим сторонам. Он ничего бы не сделал мне во вред.

Время от времени госпожа Блазе получала письма, хотя сама никогда и никому не писала. Не могла, и не только по причине плохого зрения. Ко дню рождения она, к примеру, получила открытку от Анны Цирфогель, младшей сестры невесты ее горячо любимого, погибшего на фронте сына, Герхарда Блазе. Сама невеста, очевидно, весьма скоро утешилась с другим и никогда больше о себе знать не давала. Анна Цирфогель явно негодовала по этому поводу и ко дню рождения Луизы Блазе даже прислала собственные стихи.

В моем лице у госпожи Блазе появился человек, который мог ответить на подобные письма. Вот так между мной и Анной Цирфогель завязалась оживленная переписка. Подписывалась я, конечно, всегда именем Луизы Блазе. Как-то раз даже сочинила серьезное стихотворение о чувствах и помыслах старой женщины. Барышня Анна пришла в восторг и загорелась желанием непременно познакомиться со мной, то есть с этой старой дамой, но жила она очень далеко, в Померании. А вообще Анна обожала фюрера и непоколебимо верила в окончательную победу. Что городской народ обходился ничтожным продуктовым рационом, эта крестьянская дочка вовсе представить себе не могла. В ответ я послала ей один из тогдашних “кулинарных” рецептов, пригодных лишь на то, чтобы из скудных ингредиентов сварганить почти несъедобные блюда.

Вскоре от Анны Цирфогель пришел громадный пакет с вкуснейшим пирогом. Госпожа Блазе была на седьмом небе: не столько от самого пирога – она почти ничего не ела, – сколько от обладания им. Хапать и владеть – вот суть ее натуры, хотя и отдавать тоже. Половину пирога она подарила мне.

Я к нему не притронулась, пока Бюрхерс не пришел с работы. И первым угостила его. Очень вкусно, сказал он, но его солдатский хлеб, смоченный суррогатным кофе и посыпанный сахаром, еще слаще и ничуть не хуже.

Тогда я тоже попробовала и неожиданно расплакалась.

– Что случилось? – с удивлением спросил Геррит.

За все время я расплакалась первый и единственный раз, и мне было стыдно перед самой собою. Я не плакала, даже когда мою родню увозили в лагерь смерти. А теперь вот не могла сдержать слез.

– Я плачу от радости, – сказала я.

Пирог был сущее объеденье, я уже и вообразить не могла ничего подобного. И обрадовалась: вдруг снова ощутила, как прекрасна бывает жизнь.

Сперва я хотела отнести кусочек пирога в гостинец Ханхен Кох. Но встретились мы лишь через несколько дней, а к тому времени от посылки мало что осталось. Может, оно и лучше, что Ханхен не узнала, к каким лакомствам я имела доступ. Она ведь была далеко не чужда зависти. Ей хотелось видеть меня нищей, зависимой и страдающей, чтобы утешить и приласкать.

Госпожа Блазе много рассказывала и о времени, которое из-за глазного недуга провела в больнице имени Вирхова. Подробнейшим образом описывала мне тамошних пациенток и медсестер. В особенности заинтересовала меня некая Краузе, по всей видимости, упертая коммунистка из Шёнеберга, которая выбилась в консьержки.

Когда госпожа Блазе попросила меня разузнать, как теперь живется этой женщине, я с удовольствием поехала в Шёнеберг. Вход в ее квартиру я нашла не сразу, потому что дверь располагалась прямо в подворотне.

Ну-ну, здесь можно хорошо спрятаться, подумала я. Потом позвонила. Никто не открывал. А спустя минуту-другую какая-то женщина пересекла двор и направилась прямиком к этой двери.

– Добрый день, – сказала я, – вам привет от Луизы Блазе, она просила проведать вас и узнать, как вы поживаете.

Услышав это имя, женщина нахмурилась.

– Большое спасибо, – неприветливо бросила она, – у меня нет времени, дом большой, забот полон рот.

Она уже хотела захлопнуть дверь у меня перед носом.

– Минуточку, – быстро сказала я. – Я снимаю у госпожи Блазе комнату, причем по весьма особенной причине. Но мне будет неприятно, если вы сочтете, что я придерживаюсь таких же политических взглядов, как и она. Наоборот!

– Ладно, заходите. Вообще-то время у меня есть, работа подождет, – вдруг очень приветливо сказала женщина.

Она провела меня в маленькую кухоньку, где стояли фотографии мужа и сына, тот и другой погибли на фронте. Я опять уселась в плетеное кресло, а потом мы долго разговаривали о политике.

– Вы заслуживаете всяческого доверия, – сказала я немного погодя, – поэтому я расскажу вам свою историю.

И я снова выложила гениальную полуправду, придуманную Трудой: мол, я наполовину еврейка, попала в передрягу, потому и живу нелегально у Луизы Блазе. Услышав об этом, Краузе довольно захлопала в ладоши. По-детски обрадовалась, что старая нацистка Блазе помогает нелегалке. Тут я набралась храбрости и спросила:

– Если случится катастрофа, то, может, возьмете меня к себе?

Краузе с восторгом хлопнула себя по коленкам маленькими пухлыми ручками:

– Ну конечно! На первое время непременно! А там что-нибудь подыщем!

Под конец она пригласила меня заходить еще. И я в прекрасном настроении отправилась восвояси. Даже поймала себя на том, что на радостях иду вприпрыжку. Взрослые люди вприпрыжку не ходят, попеняла я себе. Но, с другой стороны, гестапо ведь не спросит у меня документы только потому, что я иду по улице вприпрыжку.

6

Первые сообщения о событиях 20 июля 1944 года я услышала по зарубежному радио. Взбудораженная стояла в нашей комнате возле детекторного приемника. Много часов проторчала у приемника, пытаясь узнать подробности. Но из-за границы сообщали только ту же скудную информацию, что и по германскому радио: попытка путча, организованная немецкими офицерами. Но покушение на Гитлера не удалось.

Сначала эта весть подействовала на меня крайне удручающе. На краткий миг освобождение через ликвидацию Гитлера казалось таким близким – и потерпело неудачу. Но потом я подумала: ну и хорошо. Офицеры, планировавшие покушение, никогда не выдвигали против Гитлера обвинения в том, что он развязал войну, а теперь ставили ему в вину лишь то, что он ее проигрывал. Они недолюбливали его за вульгарность, за плебейство, ведь, не в пример им, он вел свое происхождение не из старинного дворянства и не из традиционных офицерских кругов. Настоящими антифашистами они не были, просто консервативные вояки. Я сказала себе: если б война закончилась прямо сейчас, получился бы всего-навсего гнилой компромисс. Германию надо победить полностью, русские и другие союзники должны ее оккупировать, над Берлином должно развеваться красное знамя. Когда Бюрхерс вечером пришел с работы, мы долго об этом говорили, и он полностью со мной согласился.

Открыто обсуждать подобные темы мы могли только с Юле и Трудой Нойке. Мы по-прежнему навещали их раз в две недели, и порой я считала дни и часы до следующей встречи. Сейчас такой обмен мнениями стал для меня особенно важен.

В один из ближайших субботних вечеров я без малейших дурных предчувствий, напротив, в радостном предвкушении взбежала по лестнице на Шёнляйнштрассе, 13. Юле молча открыл нам дверь. Молча провел через переднюю на кухню. Мы остались в дверях, а он подошел к окну, сел на стул, схватил сапожную подставку и отчаянно застучал молотком по ботинку. С улицы в окно задувал теплый летний ветерок.

Мы с Бюрхерсом вопросительно переглянулись. Юле не поздоровался, не предложил нам сесть, не объяснил свое поведение. На лице у него застыла яростная гримаса. Лишь после долгого мучительного ожидания, пока мы растерянно глядели, как он орудует молотком, он отложил инструмент, посмотрел на нас и коротко сказал:

– Труду арестовали[49].

Меня как обухом по голове ударили. Обсуждать пока было особо нечего. Юле еще не знал подробностей. Одно ясно: до поры до времени нам надо держаться подальше от Шёнляйнштрассе. Лишь через месяц-полтора Юле, возможно, сумеет разузнать, следят ли за квартирой, состоялись ли обыски и где Труда. Тогда Геррит сперва сходит к нему один, на разведку. Он жил в Берлине легально, и, не в пример мне, серьезная опасность ему не грозила.

Гертруд (Труда) Нойке в возрасте 38 лет. Лето 1945 г.

Позднее мы узнали, что Юле вообще оставили в покое. Его и при аресте жены не замечали в упор. “Мы не за вами!” – вот все, что ему сказали. Труда постоянно твердила в своей ячейке, что мужу незачем знать о ее политической работе. Нервы у него ни к черту, и в конце концов он может разозлиться, что она занимается политикой, вместо того чтобы приготовить ему в воскресенье хороший обед. Видимо, доносчик, который в итоге сдал ячейку, поверил этому.

Поздней осенью 1944 года мы возобновили регулярные визиты к Юле Нойке. Он вконец извелся. Страшно тревожился за жену, переживал за пасынка и падчерицу, ответственность за которых теперь полностью легла на его плечи, и мучился с больными ногами. С деньгами у него тоже обстояло плохо. А мы мало что могли сделать, разве только каждый раз приносили ему полбуханки хлеба.

А война меж тем продолжалась. Газеты полнились извещениями о смерти, и я точно примечала, насколько по-разному их формулировали. Когда сообщалось, что такой-то и такой-то погиб “за фюрера, народ и отечество”, было ясно: писали нацисты. Но встречались и другие извещения, вроде вот такого, помещенного неким семейством из Шарлоттенбурга, где говорилось: “Господь забрал нашу дочку”. Девушка погибла при бомбежке. В этом же извещении упомянули и милую прислугу, которая считалась членом семьи. Между строк здесь отчетливо читалось выступление против нацизма, но сформулированное так, что властям не подкопаться. Я запомнила фамилию и адрес этих людей и решила: если попаду в неприятности, пойду к ним. Они мне помогут.

Обеих единоутробных сестер Луизы Блазе – Клару Калливоду и Анну Зупльну – тоже разбомбили. И обе обратились к Луизе, нельзя ли им устроиться в квартире Ам-Обербаум, после лет и даже десятилетий, когда вообще знать ее не желали. Старуха спровадила их, сказав, что обе комнаты у нее сданы, в одной живет рабочий-голландец, а в другой – молодая девушка.

Но однажды днем на пороге появился Курт. Дом, где он жил, был полностью разрушен. Оставшаяся без крова семья – отец, мать и трое детей – сидела у нас на кухне. А Трудхен опять ждала ребенка. На сей раз впрямь грозила опасность: Курт знал, что одна комната в квартире свободна.

Мы с ним мгновенно установили зрительный контакт. Он едва заметно покачал головой, а я ответила, так же едва заметно: пожалуйста, не надо. Мы оба понимали: между госпожой Блазе и ее ненавистной невесткой, вечно сидящей на угольном ларе, наверняка разразится катастрофа. Но от Трудхен вполне можно ожидать, что она захочет поселиться на Обербаум и потребует, чтобы жилец-голландец убирался к чертовой матери. Нас с Бюрхерсом и без того снова и снова пугали слухи, что так называемым иностранным рабочим запретят снимать комнаты частным образом и в обязательном порядке переселят в общежития.

Госпоже Блазе явно было весьма нелегко убеждать сына, что здесь недостаточно места для всей его семьи. Но Курт-то как раз и не хотел переезжать к матери. После этого разговора он зашел ко мне в комнату и попросил составить заявление в НСДАП: он, мол, многодетный отец, дом его разрушен бомбой до основания, поэтому он просит предоставить ему жилье на льготных условиях. Единственный раз в своей жизни я подписалась формулой “Хайль Гитлер!”. А Курту действительно очень быстро предоставили жилье, правда, кажется, опять сущий ледник.

Несмотря ни на что, жизнь продолжалась. Существовала даже так называемая повседневность. Я регулярно навещала госпожу Розе, выменивала мыльные карточки на хлебные и раз в неделю встречалась с Ханхен Кох. Бюрхерс тоже поддерживал знакомство кое с кем из коллег.

Одним из таких был Эрих Клан. Голландец подружился с ним вскоре после того, как начал работать на фабрике. Клан не жаловал нацистов и с самого начала отнесся к Бюрхерсу, единственному коллеге-иностранцу, подчеркнуто добродушно. Они быстро сблизились и политически, доверяли друг другу. Так Бюрхерс узнал, что в прошлом Клан был взломщиком, но сейчас уже отошел от дел. Много лет кряду он жил квартирными кражами, однако его ни разу не поймали. Потом у него началось тяжелое заболевание желудка, он перенес несколько операций и теперь мог трудиться лишь неполный рабочий день, причем на легкой работе. Преступная карьера закончилась.

Из-за больного желудка Клан и есть почти ничего не мог. Но и приносить завтрак назад, домой, тоже никак не смел, жена по-страшному его ругала. Вот почему он часто отдавал свой хлеб удивленному и осчастливленному коллеге-голландцу. Бюрхерс-то вечно хотел есть.

В конце концов Эриха Клана надолго отправили на больничный. Когда он еще раз зашел на фабрику за деньгами, то сказал Бюрхерсу, что был бы рад познакомиться со мной. И назвал весьма странную причину: он, мол, хочет научиться решать уравнения с двумя неизвестными. Бюрхерс рассказывал ему обо мне и хвастался, что я окончила гимназию.

Клан предложил встретиться на скамейке в Трептов-парке. Увидев его, я жутко напугалась. По-голландски Бюрхерс всегда называл Клана Малышом, однако ж не сказал мне, что он карлик. Торс нормальный, лицо неглупое, только вот нижние конечности крошечные.

Я очень разозлилась, что Бюрхерс не предупредил меня, но быстро нашла способ одолеть свой испуг: знала, что существуют брахот, еврейские молитвы-благословения, которые читают при виде великанов или карликов. Я их не знала, но сымпровизировала: Барух Ата Адонай – обычная вводная фраза “Благословен Ты, Господь…”, а дальше: “…создавший очень маленьких людей”.

Потом мы вполне хорошо побеседовали.

– Мой друг Геррит делал странные намеки. Ты не зарегистрирована в полиции? Для этого есть причины? – с места в карьер поинтересовался Клан.

Я дала ему уклончивый, неопределенный ответ.

– Знаешь, девочка, что они делают с евреями? – спросил он и продолжил: – Они увозят их на Восток. Знаешь, что это такое? Убийство, вот что. – Он вздрогнул и повторил: – Да, убийство!

Тогда я выложила ему все ту же полуправду: я, мол, наполовину еврейка и потому живу на нелегальном положении.

– Ну и как с этой старушенцией, с вашей квартирной хозяйкой, ничего? – спросил он. И сразу начал прикидывать, как бы мне помочь. У него еще сохранились связи с подельниками по квартирным кражам. Но по нынешним временам даже в этих кругах никто не застрахован от идиотских коричневых предрассудков. Если мне понадобится другая квартира, лучше всего будет сказать, что мне надо скрыться, потому что как-то во время кражи я стояла на стрёме.

Потом я писала палочкой на песке, стараясь объяснить ему уравнения с двумя неизвестными. Мы еще несколько раз встречались в Трептов-парке. Бывший взломщик оказался поистине интеллектуалом: подолгу лежа в больницах, он прочел целые библиотеки. Он понял, что нацисты сделали антисемитизм ядром своей идеологии, и спросил себя: откуда берется эта ненависть к евреям? Заводил разговоры с врачами в больнице, брал книги из их домашних библиотек и таким образом приобрел основательные познания по теологии и истории церкви. И пришел к выводу, что корни антисемитизма уходят в христианство.

Эрих Клан много рассказывал мне о своей жизни. Первым браком он был женат на статной женщине нормального роста, которая подвергала его ужасным издевательствам. От этого брака он имел сына, теперь уже взрослого и сидевшего в тюрьме. Сын тоже стал преступником. Примкнул к банде, которая промышляла кражами со взломом, но порой не брезговала и уличными грабежами. А это последнее Клан решительно не одобрял. В подпитии шайка однажды совершила налет на киоск, водки им, видите ли, приспичило. Когда вмешалась полиция, началась перестрелка, и вот этот факт в особенности вызывал у Клана искреннее возмущение. Взлом для него был вполне законным промыслом, но применение силы он категорически отвергал. Он не выносил вида крови, чуть в обморок не падал, стоило кому-нибудь просто порезать палец. Я и представить себе не могла, что преступники бывают до такой степени чувствительны.

Вторым браком Клан женился на карлице, тупой, жестокой и ненавидевшей мужа. Поскольку же он снова и снова искал встреч со мной, я стала все больше опасаться, что наши отношения могут принять характер, к какому я совершенно не стремилась. Ведь меня легко шантажировать, а мысль, что Клан может сделаться навязчивым, была мне невыносима. Кроме того, узнай обо мне правду его супружница с коричневыми взглядами, она бы могла очень мне навредить.

Бюрхерс, обычно крайне ревнивый, в этом случае ни о чем не подозревал. Пришлось осторожно разъяснить, что впредь ему не стоит форсировать отношения между мной и его коллегой по работе. И все-таки однажды мы побывали в гостях у четы Клан, проживавшей неподалеку от Гёрлицкого вокзала в доме с уймой задних дворов.

Когда мы поднялись по лестнице и стояли у дверей Кланов, изнутри послышалось: “Осторожно, открываем!” Бюрхерс знал, в чем дело: входная дверь открывалась наружу и могла стукнуть по голове. Вторую дверь, открывавшуюся внутрь, отворила госпожа Клан, ростом еще меньше мужа. В профиль – сущая ведьма с поджатыми губами и очень злым выражением лица. Смысл жизни она видела в том, чтобы без конца до блеска драить квартиру.

Нас провели в самую что ни на есть мещанскую столовую, усадили. Подали суррогатный кофе с ломтиком черствого хлеба, намазанного почти несъедобным повидлом “из четырех фруктов” (так его называли), которое давали по карточкам. При виде скудного угощения я облегченно вздохнула: никто ничем не жертвовал, благодарить не за что.

Когда Клан что-нибудь говорил, голландец пристально смотрел на меня, и на лице его читалось: “Ну разве не замечательный у меня друг?” Когда говорила я, он точно так же смотрел на Клана. Жена Клана все больше злилась. И я окончательно убедилась: эти отношения надо срочно прекратить, они грозят опасностью.

Позднее пришла еще и соседка, вульгарная толстуха с нацистским значком на летнем пальто. И тут началась жуткая тягомотина. Соседка хотела уточнить день, когда они поедут в Бранденбургскую марку собирать ягоды, и пригласила меня присоединиться. Для этого требовалась особая справка сборщика, и я знала почему: дезертиров и нелегалов-евреев, которые не имели продовольственных карточек, вполне обоснованно подозревали в том, что они собирают лесные ягоды и грибы для себя. Многие лесничие устраивали форменную охоту на людей без справки сборщика в надежде сложить к ногам любимого фюрера отрубленные головы нелегалов.

Я руками и ногами отбивалась от участия в этой вылазке, объясняла, что справки у меня нет, как нет и денег на поездку. Бюрхерс ничего не понимал и знай подбадривал меня:

– Послушай, это же недорого, и прогулка для тебя будет чудесная! Господи, как давно я не едал черники! Ты же слышала: за один день можно набрать огромные банки.

Пришлось со всей силы очень больно наступить ему под столом на ногу, тогда до него наконец дошло.

Госпожа Блазе целыми днями слушала радио, разумеется только немецкие станции, из примитивного репродуктора, стоявшего на ночном столике. В частности, она восхищалась румынским диктатором Йоном Антонеску, одним из фашистских сателлитов Гитлера. Однажды я дала ей вырванный из иллюстрированного журнала портрет этого маршала, мне завернули в него покупку. Она ужасно обрадовалась, с восторгом рассматривала снимок, не замечая, что держит его вверх ногами. Потом положила портрет на ночной столик и в благодарность подарила мне превосходное французское мыло из волшебного шкафа.

Как-то раз, осенью 1944-го, она в радостном волнении сообщила мне:

– Окончательная победа не за горами! Потому что фюрер добьется перелома, он мобилизовал фолькс-турм.

Фольксштурм, то есть народное ополчение, она поняла как фолькс-турм (народная башня) и вдобавок тотчас ослышалась еще раз: рассказала мне, что у каждого из мужчин фолькс-турма есть панцерфрау – бронированная женщина, вместо панцерфауста – противотанкового гранатомета. Мы с Бюрхерсом всласть посмеялись над этим недоразумением. Геррит развлекался, снова и снова затрагивая эту тему и заводя речь о фолькс-турме и панцерфрау.

А немногим позже мне стало не до смеха. Однажды под вечер я застала в передней странное зрелище. Я только что вошла, даже свет включить не успела. И увидела вот что: госпожа Блазе вывела свой складной столик двумя ножками в полутемную переднюю. Двумя другими тонкими ножками сей предмет еще стоял на кухне. Там старуха и сидела, ожидая меня. Она явно хотела что-то мне сказать и потому караулила, когда я вернусь. Не снимая пальто, я подошла к ней.

– Добрый вечер, матушка Блазе, что случилось? – спросила я с некоторым недоумением.

Она не ответила, но я увидела, что она плачет. Такого в моем присутствии еще не случалось. Правой рукой она ощупала стол, нашла мою руку, схватила ее и сжала.

– Курта призвали в фолькс-турм, – наконец сказала она. – Я теряю и последнее, что любила, и моя жизнь тоже кончена. Но иначе нельзя, ради фюрера.

В этот миг я испытывала к ней уважение, потому что она сделала из своих убеждений определенный вывод, хотя у меня ее убеждения не вызывали ни малейшей симпатии. Мне всегда было непонятно, почему эта примитивная старая женщина, совершенно не сведущая ни в истории, ни в политике, так любила фюрера и всю жизнь хранила верность исключительно правым убеждениям. Но на миг она, уже теперь оплакивавшая своего сына, вызвала у меня уважение.

Спорить не было смысла. Я попыталась ободрить ее фразами вроде “еще не вечер” и, чтобы не срамить ее, тоже использовала слово “фолькс-турм”. Спросила, когда Курт должен явиться в часть. Она разрыдалась:

– Он заходил уже с нарукавной повязкой.

Курт Блазе погиб в фольксштурме. Но об этом я узнала только после войны.

7

Те времена, когда мы при воздушной тревоге частенько оставались в постели, поворачивались на другой бок и спокойно спали дальше, закончились в начале февраля 1945 года. Раньше нам казалось, что многочасовое сидение в ледяном холоде вредит здоровью куда больше, чем сами бомбежки. Теперь же все в корне переменилось.

В очередях за продуктами теперь говорили только о войне, и от постоянного недосыпа я тоже дошла до грани нервного срыва. Я и разделяла участь всех берлинцев, и не разделяла. Ведь, не в пример большинству, я не боялась того, что будет, а надеялась на это. И надежда придавала мне силы.

Однажды ночью, когда опять сидели в подвале, мы услышали над головой страшный грохот. Очень скоро стало ясно: в наш дом попала фугасная бомба. Правда, нас не завалило. Чтобы выбраться наружу, пришлось убрать совсем немного обломков. Три дома Ам-Обербаум еще стояли, но их общий фасад рухнул. Можно было заглянуть на этажи, как в театральную кулису. Лестничная клетка перекосилась – кажется, вот-вот упадет. Перила сорвало.

Вскоре после отбоя приехали пожарные, санитары и люди из ПВО. Госпожу Блазе спасли, вынесли из ее спальни. Она испытала шок, но в общем не пострадала. Упавшая мебель поцарапала ей лицо, пока она лежала в постели. Мадам Грасс усадила старуху в плетеное кресло, на подушки. Ранки ей заклеили пластырем, вот и все.

Александер Грасс, громко рыдая, спустился по лестнице: его мать погибла. Шкаф рухнул ей на кровать, а стул пролетел через всю комнату. Ножку стула она так и сжимала в руке. Его жена хотела было отпустить какое-то неуместное, дурацкое замечание. Но я перебила:

– Госпожа Грасс, ваша свекровь умерла. Пожалейте мужа. Вы же видите, он убит горем[50].

– Вы правы, – сказала она и притихла.

Бюрхерс тоже рискнул еще раз подняться в разбомбленную квартиру, чтобы забрать кой-какие вещи. В основном все необходимое мы и так имели при себе. Я идти наверх не могла и не хотела, боялась туда карабкаться. Письменный стол – мой письменный стол, – который стоял возле окна, теперь свешивался на улицу. Я попросила Бюрхерса захватить мои клеенчатые тетрадки. Но он, злорадно смеясь, отказался. Отомстил, так сказать, ведь по каким-то личным причинам он всегда ненавидел письменный стол, мою писанину и мои книги.

Мне до сих пор жаль этих тетрадок, потому что они были важными источниками моих воспоминаний и наблюдений. Но тогда я подумала: война скоро кончится. Главное – остаться в живых. Все прочее не важно.

Даже в то утро Бюрхерс пунктуально отправился на работу, так же он поступал и в следующие дни. Мы пока что устроились в подвале. Оттуда я ходила за продуктами и пыталась кое-как вести хозяйство. Здесь всегда было темно, свет давала единственная голая лампочка, свисавшая с потолка. Госпожа Блазе день и ночь сидела в плетеном кресле, она толком не понимала, что происходит, и вообще почти ни на что не реагировала. Лицо ее приобрело неестественный малиновый оттенок, и она лишь время от времени повторяла: “Ну да, разбомбили”.

Что же теперь станется со мной? И как-то в четверг, встретившись в Кёпенике с госпожой Кох, я заговорила с ней об этом. Вообще, само собой напрашивалось примкнуть к одному из беженских обозов из Силезии, Померании или Восточной Пруссии, которые весной 1945-го постоянно прибывали в Берлин. Я бы могла зарегистрироваться как беженка и тем самым получить право на кров, продуктовые карточки и работу. Но я не хотела. Боялась. Вдруг кто-нибудь спросит, на какой улице я, к примеру, жила в Кёнигсберге. Или кто-нибудь из конторщиков узнает меня по прежним временам. Госпожа Кох коротко обобщила все это в поговорке, которую я тотчас повторила, потому что в тот же самый миг она пришла в голову и мне: “Не ходи к барину, коли не зовут”. Вот именно: я жила нелегалкой и останусь ею до конца войны.

Однажды, погожим весенним днем, Лотта предложила мне прогуляться. Я напялила старое зимнее пальто, на которое у меня давно уже глаза не глядели.

– Мне, слышь, справку дают, что меня разбомбили, никто ж не знает, что я весь свой гардероб спасла, – сказала мне Лотта.

Стена ванной в ее квартире рухнула, но содержимое платяного шкафа целое-невредимое лежало в ванне. А по справке она могла получить полный комплект новой одежды.

Она храбро взобралась наверх, достала свое зимнее пальто и подарила мне: коричневая шубка из искусственного меха, очень хорошего качества. Пока я мерила шубку, она зашвырнула мое старое черное пальто в развалины, где оно угодило в глубокую воронку. Я рассмеялась, хотя секунду подосадовала: материал-то прочный, износу нет, я бы вполне могла сшить из него юбку.

– Есть идея, – сказала Лотта, – одна моя знакомая, коллега, которая кажный вечер у Альтермана сидит… – (Стало быть, тоже проститутка, подумала я.) – …очень порядочная девушка, живет тут недалече. – Короче говоря, пора нам линять из этого подвала. Каждую минуту может заявиться кто-нибудь из пэвэошников и потребовать документы.

Лоттина коллега вместе с двумя маленькими дочками, чьи отцы были ей неизвестны, жила на одной из улиц, пересекавших Штралауэр-аллее. Так вот, большую переднюю комнату она использовала только в профессиональных целях. Лотта считала, что работой она и в спальне может заниматься, а переднюю комнату пускай сдаст нам. На тот случай, если коллега станет возражать, Лотта заранее кое-что придумала: пошлет к ней какого-нибудь мужика в форме почтальона, солдата или железнодорожника, и он реквизирует для нас комнату. Знакомых мужиков у Лотты хватало.

Под вечер, когда Бюрхерс вернулся с работы, мы втроем отправились туда. Новая квартирная хозяйка приняла нас на кухне. На плите, в которой ярко горел огонь, стоял бак не то с детским бельишком, не то с пеленками. Крышка ритмично приподнималась, слышалось короткое бульканье, из бака с шипеньем выплескивалась мыльная жижа, и крышка опять опускалась. Хозяйке в голову не приходило чуть-чуть ее сдвинуть, чтобы кипело не так сильно.

Она сразу же согласилась принять нас. А я, по молодости лет, простодушию и склонности к авантюрам, даже слегка огорчилась, поскольку теперь уж точно не увижу, как почтальон реквизирует комнату. А ведь такой историей могла бы после войны отлично развлечь большую компанию.

Хозяйка, женщина симпатичная и очень чистоплотная, назвала обеих своих девочек Верониками. Ума не хватило придумать другое имя. Впрочем, давать детям одинаковые имена никто не запрещал. В загсе при регистрации ребенка не спрашивали: “У вас уже есть дети с таким именем?”

Я уже засыпала прямо на ногах, но, как только мы вошли в комнату, из чистейшего любопытства сказала Бюрхерсу:

– За дверью обе малышки сидят на горшке. Пойди глянь, по-разному ли она их называет.

Бюрхерс вышел в переднюю, а немного погодя вернулся и сказал:

– Нет, никакой разницы. Обеих зовет “Вероника”.

Теперь и дневные налеты случались постоянно. Заранее ничего уже не запланируешь. Каждый вечер я облегченно вздыхала, когда Бюрхерс возвращался с работы целый-невредимый.

Народ говорил: мол, не жизнь, а сущий ад. Я, конечно, насчет ада помалкивала, но раем тогдашние обстоятельства и для меня не были. Кругом неразбериха, и я тоже очень боялась. Подумать страшно, что именно сейчас можно погибнуть от военных действий. Когда люди сетовали мне на нынешнюю ситуацию, я вежливо поддакивала. Это была часть маскарада. Но точно так же, как не желала маршировать в такт с распевающими солдатскими колоннами, я не желала иметь ничего общего с по-прежнему уповающей на окончательную победу массой населения. Мысленно держала дистанцию.

Каждую ночь мы рано или поздно оказывались в большом подвале, который служил бомбоубежищем для нескольких домов. Часто туда заглядывал один не в меру ретивый пэвэошник, проверял документы. Интересовался он в первую очередь мужчинами, поскольку тогда прямо-таки истерически ловили дезертиров. Я тихонько проскальзывала мимо него, не предъявляя удостоверения.

Через несколько дней и в наш новый приют попал фугас. С жутким грохотом все над головой рухнуло. Подвал содрогнулся, но потолок выдержал. Многие закричали. Я от ужаса сжалась в комок, закрыла глаза и заткнула уши.

Потом опять все стихло. В убежище началось что-то наподобие метели: от чудовищного сотрясения со стен посыпалась побелка. Из-за этой пыли у меня надолго воспалились глаза.

– Разбомбили! – опять закричали жильцы, с ужасом.

Для них рухнул весь мир. Я потеряла только крышу над головой.

– Нас засыпало! – раздался очередной крик.

Дверь, через которую мы вошли в подвал, завалило обломками. Мужчины в форме взялись за инструмент, приготовленный на такой случай, и начали расчищать другой выход. Бюрхерс тоже помогал.

Я спокойно сидела на импровизированной лавке, ждала. Некоторые старухи плакали. Примерно через час объявили:

– Выход свободен!

Выбравшись из подвала, мы очутились перед огромными горами обломков, из которых уже ничего не спасешь, ни мебель, ни какие-либо личные пожитки.

Бюрхерс взглянул на часы. Было раннее утро, время, когда он обычно уходил на работу. Дисциплина прочно сидела у него в крови. Мы стояли на мостовой и спрашивали себя, что теперь делать. И даже в этой ситуации шутили.

– Ну вот что, – сказал Бюрхерс, – мы поступим так.

И все. Ни слова больше, потому что он не знал, как быть.

– Нет, – сказала я, – у меня есть другое предложение.

Но и я ничего не придумала. Так продолжалось некоторое время. Мы растерялись, не зная, о чем сейчас можно договориться.

Бюрхерс опять посмотрел на часы, занервничал.

– Мне пора, – сказал он, – кто знает, ходит ли транспорт или придется идти пешком. Надо сообщить на фабрике, что меня разбомбили, тогда меня поселят в общежитии для иностранных рабочих. Меблированной комнаты нам больше не найти.

Вот так мы и расстались.

– До свидания, война скоро кончится! – сказали мы, расставаясь. И добавили: – После освобождения разыщем друг друга.

Менее драматичное прощание представить себе невозможно. Если б один пошел за хлебом, чтобы вернуться через несколько минут, – было бы точно так же.

Часть шестая

“Мне сдаваться не требуется”

Война кончилась

1

Яудивлялась. Последние, сумбурные дни войны должны пройти в чудовищном грохоте, так я себе представляла. Вместо этого в Берлине царила странная, чуть ли не таинственная тишина.

Удивлялась я и тому, что добраться до Каульсдорфа[51] труда не составило. Против ожидания функционировало регулярное и быстрое железнодорожное сообщение до Вульхайде.

После расставания с Бюрхерсом я несколько часов бродила по Берлину, а потом отправилась к Кохам. Мне казалось вполне естественным провести дни освобождения там же, где я провела первую ночь на нелегальном положении. Стоял конец марта 1945 года, и я никак не рассчитывала, что на самом деле война закончится лишь через несколько недель.

Шагая пешком через лес, я заготовила несколько фраз, которые скажу Ханхен и Эмилю. Мне хотелось поблагодарить их за все. Хотелось сказать, что они – мои подлинные помощники и спасители. Что именно благодаря им я рискнула перейти на нелегальное положение, ведь они показали мне, что есть люди, которые помогут. Но всякий раз эта речь казалась мне слишком длинной и высокопарной, и я опять пыталась выразить все короче, точнее и не так напыщенно.

По мере приближения к домику, который некогда был летней дачей моих родителей, во мне заговорили разные голоса. “Надеюсь, ничего не случилось, домик цел, не разбомблен и не поврежден, а у Кохов все хорошо”, – говорил один. “Врешь! – возражал другой. – На самом деле ты надеешься, что участок в развалинах, а Кохи погребены под ними. Ты, конечно, постоишь там, порыдаешь. Но таким манером все вкупе с благодарностями будет для тебя закончено”. – “Это подло! – восклицал первый голос. – Ты должна желать, чтоб у Кохов все было хорошо, пусть даже у вас сложные отношения”. Так продолжалось довольно долго. Я растерянно села на пенек.

Ханхен Кох выглядела ужасно. Совершенно вымотанная, изнуренная. Каждый день она работала в прачечной, а кроме того, на ней был дом, сад, муж и старики-родители. Ночи она проводила в так называемой щели. Это не бомбоубежище, а открытая зигзагообразная траншея, вырытая на большом лугу в непосредственной близости от дома Кохов. Люди сидели там без крыши над головой, на импровизированных деревянных лавках.

Кроме усталости, я почуяла в Ханхен злость и протест. Она ни капельки не обрадовалась моему появлению.

– Моих родителей разбомбили, – сообщила она, – они теперь тоже здесь.

На самом деле в доме жил только ее отец.

Как выяснилось позднее, его жилье вовсе не разбомбили. Просто он не знал, что делать, вот и сымитировал повреждения от бомбежки, ведь его душевнобольная жена пребывала в совершенно спутанном сознании. В любое время года она выходила на улицу голышом и часто не находила дорогу домой. Отец Ханхен вдребезги расколотил окно, треснувшее много лет назад, перебил пустые стаканы и опрокинул посудный шкаф. Вот и все “повреждения от бомбежки”. Пустые бутылки, которые можно было сдать и взамен получить деньги, он бить не стал, аккуратненько составил в угол. Нечаянно смехотворная инсценировка, устроенная доведенным до отчаяния человеком.

Поселившись у Ханхен, этот старикан, убежденный сторонник натуропатии, обратился за советом к профессору Паулю Фоглеру, главному врачу натуропатической клиники при университетской клинической больнице. С консультации он вернулся разочарованный: от недуга его жены никаких лечебных трав не существует. Направления в Виттенаускую психбольницу[52] никак не избежать. Соответствующий документ, который все еще лежал на столе, прочитала и я. “У госпожи Гутман диагностировано полное слабоумие” – буквально так и было там написано. С тех пор Адольф Гутман регулярно посещал жену в психушке, хотя дорога в Райникендорф была долгая и утомительная.

К моему появлению господин Гутман отнесся столь же равнодушно, как я к встрече с ним. Махровый нацист, в НСДАП он от скупости не вступил, и характер у него был крайне неприятный, он вечно боялся прогадать. С первой же минуты, когда мы, дружелюбно улыбаясь, пожали друг другу руки, между нами возникла глубокая обоюдная антипатия.

Он считал вполне естественным, что дочь обязана его содержать, и часто подчеркивал, что, в конце концов, живет в “дочерином дому”. “Сволочь коричневая, – думала я, – это мой дом. В сущности, вы его ариизировали”[53]. Чистосердечно признаю́сь: я была переполнена ненавистью и оттого несправедлива. Мне пришлось очень много работать над собой, чтобы остаться гуманной. Ведь, кроме всего прочего, выжить означает не опуститься до уровня врага.

Старик, разумеется, был антисемитом. Это же часть его идеологии. Он рассказывал, как в детстве вместе с другими мальчишками нарезáл колышки и мазал их клеем. Потом они ходили по дворам, расхваливая свои “мухуловки”. Он один выкрикивал это слово правильно – “мухоловки”. И как-то раз мимо проходил какой-то богатый господин, не то предприниматель, не то владелец магазина, очень похвалил его правильный немецкий и купил все его мухоловки.

– Он был еврей, – брюзгливо добавил отец Ханхен. И скривился, выказывая такое же отвращение, какое при этом слове всегда выказывала старуха Блазе.

– Значит, он был нелюбезный? – спросила я нарочито наивно.

Старикан удивился:

– Как у тебя только язык поворачивается этак-то говорить? Ты ж вообще-то не дурочка. Нет, он был не просто любезный, он был обворожительный, даже трогательный.

Вот и говори с ним после этого.

Через несколько дней после моего прихода в Каульсдорф из клиники пришла телеграмма: пациентка Элизабет Гутман, к сожалению, скончалась от сердечной недостаточности. Я не сомневалась: они не хотели больше содержать неизлечимую пациентку. Уже тогда я знала, что в психиатрических больницах убивали, даже по окончании так называемых акций по эвтаназии[54].

Случилось это 4 апреля 1945 года, когда мне исполнилось двадцать три. Госпожа Кох, разумеется, пребывала в расстроенных чувствах.

– Ты ведь понимаешь, в таких безумных обстоятельствах о подарке на день рождения нечего и думать, – обронила она агрессивным тоном и добавила: – Скажи спасибо, что я не забыла поздравить.

– Ну конечно, я все понимаю. И большое спасибо за поздравление, – ответила я.

Она находилась в ужасном положении, да и я тоже.

В доме теснота, ни стать, ни сесть. Места мало – крохотная гостиная, смежная со спальней, веранда, а еще душная мансарда, куда надо было взбираться по узкой крутой лесенке. Там меня и поселили.

Днем мне приходилось прятаться. Как пригвожденная, я сидела в углу комнаты, которая когда-то была спальней моих родителей. Здесь меня с улицы не увидишь, даже если заглянешь прямо в окно. Обреченная на полное безделье, я могла только читать книги, которые нашла в этой комнате в бидермейеровском шкафчике. Ханхен Кох наверняка с удовольствием надавала бы мне по щекам. Она уработалась буквально до полусмерти. Хождение по магазинам превратилось в многочасовую пытку, ведь все товары, которые раньше отпускали по карточкам, теперь были в свободной продаже. Мол, покупайте что угодно, пока в магазинах вообще есть хоть что-то. В результате – тотальный дефицит и мешочничество.

Иногда я замечала, как Ханхен Кох бледнела и, чтобы не упасть, опиралась о мебель. “Пустяки, сейчас пройдет”, – говорила она, когда я подбегала на подмогу. Я стыдилась, что не могла ей помочь, но вопрос, надраены ли до блеска все полы, находила совершенно не важным. Мне бы ничуть не мешало, если б под ногами хрустел песок.

Не было ни дров, ни гробов. А Ханхен Кох вбила себе в голову, что мать надо похоронить достойно. В поисках гроба она всю округу обегала.

– Господи, как мне жаль, – искренне сказала я, – что я не могу взять на себя хоть часть твоих походов.

Она, конечно, заметила, что в глубине души я думала: самая страшная война в истории человечества и величайшее истребление евреев, какое когда-либо случалось, вот-вот закончатся. И будет ли эта женщина, не один десяток лет страдавшая душевной болезнью, похоронена в гробу, в общем-то значения не имеет. Мне казалось абсурдом, что Ханхен ради этого выбивается из сил, объезжает на велосипеде знакомых и их знакомых и порой спасается в чужих бомбоубежищах, потому что бомбили теперь постоянно.

Однажды в воскресенье на обед были картофельные клецки и жареный кролик. В тогдашних условиях – сущий пир. Кролика забил сосед, по просьбе госпожи Кох. Ее отец, который много лет питался кое-как, накинулся на жаркое, забыв обо всех приличиях. Он и без того говорил почти исключительно о еде. Клецки большие, заметил он, но вообще-то им положено быть размером с детскую голову. От жадности он не пользовался ножом и вилкой, а хватал клецки руками и неприятно чавкал. Эмиль сидел рядом, демонстративно соблюдая все приличия, и в своей добродушно-дружелюбной манере отпустил несколько замечаний. Госпожа Кох, чье психическое состояние было уже далеко от нормального, обругала мужа, внезапно встала из-за стола и расцеловала отца в обе щеки.

“Освобождение, – часто думала я, – это еще и возможность уехать отсюда”. Но пока что я зависела от Ханхен, вот и сидела на стуле, слушая ее брюзжание:

– Хотелось бы и мне этак посидеть да почитать!

– Ханхен, пойми наконец, что мне делать-то?

Я отчаянно пыталась объяснить ей свое положение. Но она ведь и сама знала. Просто не могла больше сдержать злость. И я казалась себе слоном по сравнению с этой маленькой, совершенно обессилевшей женщиной.

Лишь мало-помалу я уразумела, что Ханхен Кох угнетало кое-что еще: с окончанием войны кончится и моя зависимость от нее. Грандиозная роль героини Сопротивления, которую эта робкая женщина из бедноты играла годами, таким образом, уйдет в прошлое. И она, подобно соседкам слева и справа, будет поливать редиску и жить без страха перед воздушными налетами, но и без надежды на волнующие события.

Наши с нею желания, мечты, помыслы и чувства в то время были диаметрально противоположны. Я мечтала об освобождении, а она страшилась его. Потому-то и доводила меня до исступления, потому-то не выносила моего присутствия.

На большом лугу напротив дома Кохов, ранее принадлежавшем еврейскому семейству, располагалась не только щель, но и несколько барачных лагерей для военнопленных и подневольных работниц[55]. Пленные были преимущественно украинцами, и, по слухам, их подвергали там жутким издевательствам. Снова и снова оттуда доносились крики. Но большинство соседей предпочитало ничего не слышать. Каким образом они “глохли”, мне как-то раз довелось увидеть своими глазами.

По радио тогда часто передавали один и тот же шлягер: “В воскресный день с любимым покатаемся на лодке”; пела его женщина с приятным сопрано, но ужасно шепелявая. Окна в окрестных домах стояли настежь, чтобы впустить свежий весенний воздух, и песня гремела со всех сторон. Потом из барачного лагеря послышались крики истязаемых – и все окна, как по уговору, разом захлопнулись. Никто больше не хотел кататься в воскресенье на лодке. Вот так поступали люди, которые впоследствии твердили, будто ни о чем знать не знали.

Но Эмиль Кох еще задолго до моего появления в Каульсдорфе наведался к охраннику у лагерного забора. Указал на старого украинца с пышными усами и сказал: “Старикан наверняка умеет ловко колоть дрова. Можно мне взять его на время? Я же немец и не должен этим заниматься”. Заодно он сунул охраннику несколько сигарет. Вот так Тимофей оказался у Кохов. По-немецки он не знал ни единого слова, но каким-то образом они общались. Эмиль заметил, что старик хромает и кривится от боли. Они уложили его на диван, сняли с него рубаху, увидели кровавые рубцы, охладили их компрессом, накормили бедолагу.

С тех пор Эмиль частенько носил охраннику биточки. Ханхен жарила их из фарша, который он украдкой таскал домой из пожарной части, в клеенчатом кармане. Взамен украинца присылали к нему якобы колоть дрова. Из благодарности Тимофей готов был целовать Кохам ноги, его с трудом останавливали. Каждому в доме он целовал руку.

Регулярно приходили и две польки – Кристина и Галина. Эти подневольные работницы определенно считали, что с ними случилось чудо. Немцев они знали только как живодеров. А здесь – приветливые люди, которые сердечно с ними здоровались, кормили и относились к ним уважительно. Временами к ним присоединялся француз-военнопленный по фамилии Легре, а иногда приглашали всех четверых разом. Тогда в комнате становилось до крайности тесно.

В таких ситуациях, конечно, не обходилось и без меня, я была из числа хозяев, помогала разливать суррогатный кофе, а Ханхен Кох подавала пирог с картошкой.

Однажды Кристина – уроженка Кракова, она училась там в консерватории – подошла к фортепиано, которое перевезли сюда из дома моих родителей.

– Ты играть пианино? – спросила госпожа Кох на том немецком, на каком почему-то говорят с иностранцами. – А собачий вальс умеешь?

Кристина покраснела. Нет, собачий вальс она не знала, да и не хотела знать. Вместо этого она сыграла Сонату ля-мажор Моцарта. Наши взгляды встретились, и я быстро опустила глаза, потому что не хотела никого смущать. На краткий миг я ощутила сильную связь, которую создает культурная общность.

Но какое будущее намечалось для бедной, до предела измученной и до скелета исхудавшей госпожи Кох? Она, героиня Сопротивления и хозяйка многонациональной компании, вновь станет никчемной бабенкой с задворок, какой и была прежде.

К сожалению, Ханхен Кох испытывала иррациональный, на мой взгляд совершенно непомерный страх перед бомбами, и, по ее настоянию, мы каждый вечер бежали в убежище, расположенное в другом поселке. Ведь пока я пряталась у них в доме, мы никак не могли вместе появляться в траншее. Надвинув платок пониже на глаза, она отправлялась со мной в дорогу и обычно тщательно обходила стороной дома фанатичных нацистов.

До убежища надо было пройти несколько километров. Мы всегда спешили, потому что перед уходом она еще непременно мыла посуду, полы и вытирала пыль. У меня руки чесались дать ей оплеуху за эту идиотскую бабью педантичность. Когда мы выходили из дома, она уже задыхалась от усталости. Приходилось тащить ее за собой, чуть ли не на руках нести.

В убежище было два входа, но она настаивала, чтобы мы – с одинаковыми документами! – вместе входили в одни и те же ворота. К счастью, дежурные на входе особо не присматривались. Никто не заглядывал ни в мое удостоверение с переклеенной фотографией, ни в ее почтовую карту. Иначе сразу бы заметили, что данные в обоих документах одинаковые, только даты рождения не совпадают.

Фактически это была комбинированная попытка убийства и самоубийства, а все потому, что Ханхен Кох не хотела, чтобы ее великое время закончилось. Я же думала: “Тем самым она упраздняет все, что для меня сделала”. Примерно так же вышло, когда она пригласила на чашку суррогатного кофе Эльзу Поль. Случилось это в последние дни войны. Приближающийся грохот боев стал уже постоянным звуковым фоном.

Подруги к Ханхен вообще никогда не заходили, их у нее попросту не было. Она поддерживала лишь шапочные знакомства по соседству и на работе. А вот у Эмиля знакомые были, в том числе некий Рихард Поль, бывший одноклассник. Его жена Эльза прямо-таки обожала всякую мистику, глотала книжки по астрологии, черной магии, психологии и, подобно Ханхен Кох, проявляла огромный интерес ко всему таинственному, иррациональному и не постижимому для разума. Но вдобавок она была отъявленной нацисткой. Поэтому при ней требовалось соблюдать осторожность. И Ханхен, как нарочно, пригласила к себе именно эту особу.

– Пойду в подвал, посижу там, почитаю, пока она тут, – предложила я.

Это простое решение Ханхен по какой-то нелепой причине забраковала. У нее был другой план: она сослала меня в спальню, так что я оказалась буквально в двух шагах от кофейного столика в гостиной. Кровати в спальне днем откидывались вверх и были снабжены хитроумным добавочным устройством, которое одновременно служило как освещение и как ночной столик (проект моей мамы). Ханхен велела мне стать за кроватную занавеску и крепко прижаться к изнаночной части матрасов, чтобы занавеска не выпирала. Дверь из гостиной в спальню она непременно хотела оставить открытой, ведь закрытая дверь якобы выглядит подозрительно.

С самого начала Эльза Поль дала понять, что приглашение очень ее удивило. Вообще-то у людей сейчас другие заботы, сказала она, но раз уж ее так мило пригласили, она все ж таки решила ненадолго заглянуть. Я стояла за занавеской метрах в трех, едва смела дышать, даже горло прочистить не могла, хотя, конечно, тотчас же ощутила сильные позывы к кашлю. Они завели совершенно бессодержательный разговор. Ханхен Кох снова и снова повторяла:

– Как приятно посидеть тут с вами.

Гостья то и дело порывалась откланяться, но Ханхен уговаривала ее посидеть еще. Устроено все это было с одной-единственной целью – помучить меня. Я стояла за занавеской и мысленно повторяла одно слово: “Сволочь, сволочь, сволочь”.

В другой раз госпожа Кох суетилась возле дымящей плиты, пытаясь разжечь хворост, чтобы сварить суп. Газа уже не было. При этом она громко и фальшиво распевала: “Боже, храни императора Франца”. Знала она одну эту строчку. А потом вдруг принялась оплакивать поражение своего отечества. Бескомпромиссная антифашистка, на протяжении двенадцати лет рисковавшая собой, явно повредилась умом.

Эмиль это понимал, извинялся передо мной за жену, прощал ей все и любил ее при всей ее экзальтированности. Его самого занимала другая проблема. До нацистов он был пожарным и после освобождения надеялся вернуться к этой профессии. Но для этого надо было улучить момент и скинуть нынешнюю форму. Ясное дело, ему не хотелось, чтобы русские взяли его в плен в полицейской казарме. Однако уходить слишком рано тоже нельзя, чтобы не угодить напоследок в дезертиры и не попасть в лапы военной полиции или гестапо. Иными словами, надо точно рассчитать, когда укатить на велосипеде домой, сжечь форму, надеть какое-нибудь старье и малость захромать, чтобы сойти за гражданского старика. В итоге ему все удалось.

Наступило своего рода ничейное время. Лагеря на большом лугу начали распускаться. В один прекрасный день охрана попросту исчезла. Узники могли бы сбежать, но не знали куда.

А потом Эмиль сообщил, что видел на просеке в лесу следы танковых гусениц. Видимо, один танк вырвался вперед, хотя вообще-то Красная армия пока не добралась до этих берлинских предместий. Эмиль в точности описал мне это место неподалеку от маленькой березки. Я пошла туда, нашла следы – и здорово растрогалась. Спокойно села на землю и сказала себе: “Это точка перехода. Точка, в которой надежда переходит в уверенность”.

Я очень обрадовалась, но никоим образом не дурачилась и не веселилась. Ведь прощаться с надеждой было еще и грустно. Долгие годы я жила этой надеждой. Теперь предстояло свершение. Что оно мне принесет?

Когда война действительно вступила в самую последнюю свою фазу, воздушная тревога практически не прекращалась круглые сутки. От соседей я уже не пряталась. И в бомбоубежище мы больше не ходили, отсиживались в щели. Часто я часами сидела там на кое-как сколоченной лавке. Все кости болели, госпожа Кох жалась ко мне, люди болтали немыслимую чушь. Почему-то меня особенно злило, что война кончается так скучно и банально и что я не стою посреди хаоса битвы.

И вот время пришло. Кто-то сказал:

– Конец. Русские пришли[56]. Надо вылезать.

Все с поднятыми руками вылезли из щели. Я подняла руки совсем немного, потому что думала: “Мне сдаваться не требуется”. Формально я была на стороне побежденных, но всеми чувствами – на стороне победителей.

Русский, который первым шагнул мне навстречу, выглядел как картинка из хрестоматии: монгол с лицом в оспенных рябинах. Я его обняла и по-немецки поблагодарила за освобождение. Этот чужой, простой солдат, пожалуй, испугался. И я невольно призналась себе, что сама себе разыграла спектакль.

Я была свободна, война кончилась, Красная армия победила. Я бы с удовольствием расплакалась от радости и облегчения. Но ничто во мне не шевельнулось.

2

Польки из лагеря ураганом промчались по всем домам, перебили посуду и унесли все, что можно. В нашем доме тоже бесновалась такая шайка. Но откуда-то немедля прибежали Кристина и Галина, заслонили госпожу Кох, громко и быстро заговорили по-польски: здесь, мол, живут участники Сопротивления, которые годами делали добрые дела, в том числе и для Польши. Их дом надо пощадить.

Сущий шабаш ведьм – одна из этих баб рванула Галину за волосы, другая обоими кулаками ударила Кристину по лицу. Я видела все точно издалека, как спектакль, который меня не касается.

Потом явились советские солдаты. Огромного роста здоровяк нахлобучил себе на голову идиотскую малюсенькую шляпку госпожи Кох, напялил ее безвкусный, мещанский, самодельный плюшевый жакет и ушел. Я чуть со смеху не умерла. Но ее папаша взвыл.

– Это же воры! – заголосил он, по-детски разинув рот.

“Нацист вонючий, – думала я, – ты и тебе подобные выбрали Гитлера, вместе с ним развязали войну, исполняли приказы держаться. А теперь ты возмущаешься из-за идиотской шляпки”. Но вслух я, конечно, ничего не сказала.

Другой солдат метнулся в погреб, где старик Гутман разводил подопытных животных. Он имел диплом мастера по изготовлению сумок и чемоданов, потом торговал углем, служил сторожем на автостоянке, а теперь вот обеспечивал себе прибавку к пенсии, продавая белых мышей в Шарите. Поставки он осуществлял раз в неделю.

Я стояла у открытой двери погреба, когда русский обнаружил там клетки и открыл их. С торжественной серьезностью, подняв руки в благословляющем жесте, он твердил при этом по-русски, нараспев, словно заклинание, одно слово: “Освобождение”. Ребячливый, магический акт. Затем он принялся освобождать компот, множество банок которого стояло на полках по стене. И, разбивая банки одну за другой, опять твердил “освобождение”. Мыши валялись в компоте, сплошь красные от вишен и клубники, я едва на ногах стояла от смеха. А папаша Ханхен завывал и рыдал. Мне хотелось дать ему в морду.

Но, конечно, то, что советские военные обходили дома и насиловали женщин, было отвратительно. Меня это тоже не миновало. Я спала в мансарде, там-то и навестил меня ночью крепкий дружелюбный малый по имени Иван Дедоборец. Я не ерепенилась. Потом он карандашом написал записку и пришпилил к моей двери: мол, здесь его невеста, просьба ее не беспокоить. И действительно, ко мне никто больше ни разу не приставал.

Этажом ниже слышались громкие крики и причитания: госпожа Кох тоже не избежала сей участи. Я выглянула в окно и немного погодя увидела, как уходил высокий, стройный мужчина южной внешности. Судя по всему, не простой солдат. Может, даже офицер.

Это однократное и недобровольное совокупление, как выяснилось несколько недель спустя, не осталось без последствий. Десятки лет Ханхен Кох чего только не делала, чтобы забеременеть, а тут – на тебе.

Йоханна (Ханхен) Кох. Ок. 1945 г. По ее документам Мария Ялович жила три года.

Вероятно, чрезвычайное положение, в котором Ханхен очутилась вскоре после войны, было обусловлено и гормонами. Одно время ее обуревала навязчивая идея, что она обязана отнести поесть соседу, самому важному и опасному нацисту во всей округе, ведь, в конце концов, тот теперь живет в страхе перед гонениями и наказанием. И в своем умопомешательстве стала заводить с этим человекоубийцей изящные беседы о погоде и тому подобном.

– Ты вот что, давай-ка угомонись, – сказал Эмиль, когда она рассказала ему об этом, – совсем рехнулась. Двенадцать лет эти типы держали нас под угрозой и мучили. Они совершали страшные преступления.

– Но наш Спаситель… – начала было Ханхен.

Тут Эмиль просто взял ее на руки и отнес в спальню:

– Полежи-ка здесь и потолкуй со Спасителем. Он наверняка со мной согласится. – С этими словами Эмиль закрыл за собой дверь.

Спустя несколько дней появились первые сообщения из освобожденных концлагерей. Люди услышали первые цифры о чудовищных убийствах. Эти цифры отрезвили и Ханхен, она снова стала надежной антифашисткой, какой и была всегда.

За меня она цеплялась самым мучительным образом. Однажды на кухне вонзила ногти в мое ветхое летнее платье.

– Отпусти, порвешь! А другого у меня нет! – воскликнула я.

– Ты – мое дитя. Обещай, что никогда меня не покинешь, навсегда останешься со мной, не столкнешь меня в нищету, из которой я выбралась, – взмолилась она.

– Да, конечно, – ответила я как можно спокойнее. Возражать ей я не могла. Но была в отчаянии, потому что дала обещание, которое вовсе не собиралась держать.

Освободители приходили к нам и затем, чтобы мы постирали и выгладили им подворотнички – полоски белой ткани, которые пришивались к воротникам. Я считала, что вполне способна выполнить эту задачу как крохотный знак благодарности за огромные жертвы, принесенные Красной армией в борьбе против самого кровожадного режима всех времен. Но не могла не признать, что представляла себе освобождение совершенно иначе: такие мелкие услуги могли бы оказывать и виновные, так я думала.

Некоторые солдаты охотно помогали, трогательно относились к детям и с уважением – к старикам. Один из русских, блондин, приходивший к нам с подворотничками, в особенности произвел на меня впечатление. Смышленый и отзывчивый парень кое-как изъяснялся на ломаном немецком, поскольку родом был из Москвы, а по профессии шофер. Я попробовала объяснить ему, что рада победе Красной армии. А он покачал головой:

– Нехорошо. Гитлер капут, Сталин тоже капут – демократия хорошо.

Как-то раз, когда я гуляла по Каульсдорфу, меня и еще нескольких задержали прямо на улице. Каждому дали в руки грабли. Отвели на просеку и велели очищать лес от мусора. Я здорово рассердилась: впору надевать плакат с надписью, что я не отношусь к числу побежденных, так, что ли? Все остальные много часов бессмысленно орудовали граблями. А я, как только надсмотрщик отвернулся, прислонила грабли к дереву и села. Если б меня застали на месте преступления, я бы притворилась, что справляю нужду. Но никто не обращал на меня внимания, очень по-русски: если я не стану работать, приведут другого.

Трудно сказать, кто больше меня раздражал – госпожа Кох или ее папаша. В доме действовала следующая табель о рангах: самую верхнюю ступеньку занимала Ханхен, муж был ее ассистентом. Они составляли пару. Ниже располагались ее папаша и, наконец, я. Адольф Гутман и я также считались парой и получали совместные задания. Например, нам велели сходить к крестьянам восточной марки Бранденбург и там выменять дамастовую скатерть на мешок картошки. Вышли мы ни свет ни заря, потому что предстояло пройти лесом километров двадцать. Я боялась, что по дороге мерзкий старикан начнет ко мне приставать, и держалась вежливо, холодно и неприветливо. Но он не приставал.

Правда, еще неподалеку от нашей деревни он, встречая знакомых, орал во всю глотку:

– Спасена! – Бил себя кулаком в грудь, показывал пальцем на себя, потом на меня. Люди вообще не понимали, о чем он толкует. И тогда он опять показывал на меня пальцем и добавлял: – Эта девушка – еврейка. Я ее спасал, прятал у себя.

Мне стоило огромных усилий не врезать этому примитивному мерзавцу по морде.

Была у нас и еще одна общая задача. Ханхен Кох владела “стиральной машиной”, и работало это устройство не на электричестве. Большой такой котел в виде закрытого барабана, который ставили на огонь. Кипящее белье перемешивали, вращая специальную рукоятку, что требовало недюжинных усилий. Я предлагала вместо этого стирать на доске, но Ханхен отказалась. День тогда выдался ужасно жаркий, а нам пришлось рукояткой снова и снова переворачивать двадцать, не то тридцать кило мокрого белья. Выдержав сообща эту пытку, мы отнюдь не испытывали друг к другу враждебности. Мы сменяли друг друга каждые несколько минут, и оба взмокли от пота, хоть отжимай.

Лагеря подневольных рабочих вскоре распустили. Польские девушки и женщины широкой колонной двинулись вон из Каульсдорфа. Их путь лежал мимо участка Кохов. Я ахнула, потому что никак не думала, что в этом лагере держали в плену такое огромное количество полек.

С Кристиной и Галиной мы еще раньше сердечно попрощались. Но Ханхен Кох не преминула разыграть спектакль, до крайности неловкий. Длинная колонна уже сворачивала за угол. Мы стояли на дороге, махали вслед, наши польки оборачивались и тоже махали. И вот тут госпожа Кох, запоздав на несколько секунд, изобразила обморок. Крикнула: “Не забывайте Герма-а-нию!” – и со вздохом упала наземь. Даже глаза закрыла. Но я отчетливо видела, что она просто прикрыла глаза и подсматривала за происходящим вокруг.

Эмиль и на сей раз поступил как надо. Он прекрасно понял, в чем дело, но очень по-мужски и серьезно взглядом потребовал от меня не смеяться. Жалел жену, но в голосе сквозила легкая ирония, когда он сказал:

– Господи, Ханхен в обморок упала, надо отнесть ее домой. Я возьмусь за голову, а ты за ноги.

Таким манером мы отнесли ее в дом.

Сильно донимал голод. На первых порах три поселка – Бисдорф, Каульсдорф и Мальсдорф – оставались вообще без продуктовых карточек. В названиях этих трех предместий было слово “дорф”, “деревня”, там еще сохранялся деревенский центр с церковью и несколько полей поблизости. Поэтому вначале советская администрация отнесла их к числу самоснабженцев. Лишь через несколько месяцев один из “русских” немцев, активный коммунист из Каульсдорфа, сумел прояснить ситуацию, и нам наконец-то стали выделять продукты.

Советские солдаты очень веселились по поводу того, что народ в Каульсдорфе ел шпинат и ревень – ничего другого весной в садах не найти. Им эти растения были незнакомы, и они считали, что это не человеческая еда, а корм для скотины. С другой стороны, они реквизировали все, что кто-либо пытался припрятать: некий мясник по соседству хранил, к примеру, огромный запас мясных и колбасных консервов в кладовке, которую снаружи замуровал. Один из солдат вломился с топором к нему в погреб и разбил стену. Казалось, будто он прямиком с Урала прошагал к этому спрятанному складу продовольствия. Всё вывезли на грузовике. С длинными пиками русские обходили сады, разыскивая зарытые ящики с ценностями или мундирами.

После того как лагерные бараки опустели, народ со всей округи ринулся туда поглядеть, не осталось ли там каких запасов. Эмиль Кох притащил два выдвижных ящика от стола: один с мукой, другой с каким-то желтоватым порошком, из которого госпожа Кох готовила без жиров густую, острую подболтку. Как позднее выяснил Эмиль, эта горькая, как полынь, штуковина была не чем иным, как низкосортным порошковым пудингом. Однако ж с голодухи мы все равно ели этот соус, добавляя туда собранные на лугу крохотные грибы-пластиночники, неядовитые, но вообще-то и несъедобные. Я жевала листья одуванчика и грызла мелкие яблочки, которые уже в начале лета падали с деревьев и размером не превышали игральные шарики.

– Этак ты все мои фрукты сожрешь, – язвила госпожа Кох. Мы обе очень легко раздражались.

В первые послевоенные месяцы люди и правда умирали от голода. Нас уберег Эмиль. Когда русские оборудовали поблизости импровизированную пекарню, он немедля устроился туда подсобным рабочим. И в оплату своего прилежного труда нет-нет да и получал буханку черного хлеба.

Вокруг свирепствовала дизентерия. Полуголодным людям только и недоставало болеть, но меня и старика Гутмана страшный понос не миновал. Продолжался он лишь несколько дней, и в нормальных обстоятельствах справиться с ним было несложно, приняв несколько таблеток. Мне же приходилось каждые пять минут бегать в туалет, а дикарь Гутман кулаками молотил в дверь: “Выметайся сию минуту, это мой нужник”. Тогда я додумалась проводить бóльшую часть дня в лесу, запасшись листьями ревеня, которые отлично заменяли туалетную бумагу.

Я высохла, как спичка, так отощала, что мне казалось, я не хожу, а парю над землей, ничего не вешу, ветер гонит меня вперед. Спать хотелось невероятно. Однажды я очень испугалась, так как проснулась у себя в мансарде, когда солнце стояло совсем высоко. Часов у меня не было, я не знала, который час, и поспешно спустилась по крутой лесенке. Внизу стоял старик Гутман, который издевательски обозвал меня “засоней”. Такое унижение.

Я рассказала Эмилю про это оскорбление. И теперь он каждое утро поднимался в мансарду и будил меня в то время, когда я не могла нарваться на старикана.

Однажды рано утром я услыхала в своей мансарде ужасно знакомый голос, который от забора кричал “фрауке!”. Я никак не рассчитывала когда-нибудь снова встретиться с Бюрхерсом. Никогда не упоминала имя Ханхен Кох, не говорила, где она живет. Называла ее просто “подруга”. Но он, по-видимому, перерыл мою сумку, обнаружил удостоверение, запомнил имя Йоханна Кох и выяснил адрес.

– Эмиль, возьми вилы и гони его отсюда! – крикнула я из мансарды. – Я с ним вместе жила. И он не раз ставил мне фингал под глазом.

В следующую же секунду мне стало стыдно. “Так нельзя, – подумала я, – надо возвращаться к цивилизации”.

– После освобождения он тебе фингалов больше не наставит, – спокойно отозвался Эмиль. – И вообще, нельзя так прощаться с человеком, с которым прожила два года. Ведь наверняка случались и приятные минуты.

– Твоя правда, – присмирев, сказала я и спустилась вниз.

Бюрхерс стоял на улице, одетый точно так же, как в день нашего знакомства: в нелепой огромной шляпе и с портфелем на шее, который при каждом шаге бил его по груди. Он смотрел на меня большими печальными глазами.

– Извини, это я сгоряча, – сказала я, – нервы ни к черту. Давай поговорим.

Он рассказал, что живет сейчас на сборном пункте, расположенном всего в часе ходьбы отсюда. В ближайшее время голландцев отправят по домам.

– Проводи его на сборный пункт, тогда вы сможете спокойно попрощаться, – посоветовал Эмиль.

Мы пошли туда, а в лесу решили немного посидеть. И против моих ожиданий разговор получился очень сердечный.

– Едем со мной в Голландию, – попросил Геррит.

– Нет, я останусь здесь, на ро… – начала я и тотчас поправилась, потому что не хотела больше употреблять слово “родина”: – …в Берлине, в городе, где я родилась. Пожалуй, тут еще есть кой-какие знакомые, и язык не чужой. Но я хочу поблагодарить тебя за все, что ты для меня сделал.

Разговаривали мы не меньше часа, чувствуя, как тесно связаны друг с другом. Он плакал, и мне тоже хотелось отплатить ему хоть слезинкой. Но не вышло. На память он подарил мне маленькую шкатулочку, металлическую, с рельефом, изображающим футболистов.

– Ужасно, когда над тобой смеются, – сказала я ему, – мучительно, когда другие ликуют. Не рассказывай дома, что я не захотела уехать с тобой. Скажи, что не знал ни моего имени, ни адреса. Я, мол, потерялась в военной неразберихе и найти тебя не могу, потому что ты сдуру не дал мне своего домашнего адреса.

– Ты права. Я так и сделаю, – ответил он.

А затем я просто своим ушам не поверила, потому что он сказал:

– Ты должна уехать от Кохов, ведь для тебя это наверняка ужасно.

– С чего ты взял? – спросила я. – Эта подруга помогла мне с документами. – Я перечислила все, что сделала для меня госпожа Кох.

– Ты, когда приносила продукты, всегда рассуждала как школьница, – вспомнил Бюрхерс. – Как вызубренное стихотворение, твердила, какие замечательные люди твои друзья. А сама терпеть их не могла.

Тут я объяснила ему, что связана обещанием, которое дала Ханхен Кох. Что не могу просто оставить человека, который так себя показал. Бюрхерс предложил помочь: он скажет Кохам, что я уезжаю с ним в Голландию. Тогда я смогу перебраться к кому-нибудь из знакомых.

– Так нельзя, – ответила я, – я же хочу остаться и не собираюсь в Австралию. Рано или поздно мы где-нибудь столкнемся.

Прошло еще некоторое время, и вот нидерландская колонна отправилась в путь домой. Мы с Герритом встречались еще раза два-три, ходили гулять. В конце мы очень сердечно попрощались и искренне пожелали друг другу всех благ.

Я пользовалась всякой возможностью уйти из дома и сделать что-нибудь полезное. Придумала, например, собирать корм для кроликов. Уходила с большой сумкой, могла подолгу гулять, а когда приносила одуванчики, чтобы откармливать кроликов, все меня хвалили. К сожалению, этих кроликов потом украли – в ту пору кражи были обычным делом. Но уже через несколько дней Эмиль достал новых, молодых кроликов, и я возобновила свои походы.

Как-то раз я встретила французов, которые кучками сидели на краю лужайки. Здесь у них было место сбора, отсюда они намеревались вскоре все вместе отправиться домой, а сейчас жгли на костре немецкие деньги: дома от них проку не будет[57]. В шутку они что-то крикнули мне по-французски. Явно не рассчитывая, что я пойму, ведь я была босиком и выглядела как обыкновенная крестьянская девушка. Может, я подниму юбку, соберу деньги в подол и унесу с собой, пока они их не сожгли? – вот что они сказали.

И вытаращили глаза, когда я помотала головой и ответила по-французски, тоже шуткой. Тогда они еще несколько раз повторили свое предложение. Но я предпочла собирать в сумку корм для кроликов, а не поднимать подол. Вот и смотрела, как банкноты, которые были в ходу еще год-другой, сгорали в огне.

Потом я ругала себя, что не взяла деньги. В ту пору на черном рынке буханка хлеба или пачка маргарина стоили сотни марок. Еще несколько месяцев назад, когда я жила нелегалкой, подобное решение поставило бы под угрозу жизнь. Но те времена миновали, и это замечательно.

Ханхен Кох всегда хотела завести ребенка. И вот теперь, после одной ночи с русским, забеременела в первый и последний раз в жизни. Очень многие женщины в фертильном возрасте очень скоро ощутили последствия.

В “нашей колонии” проживала практикующая докторша по фамилии Херинг, к которой поголовно все и ходили. Коричневая врачиха, насквозь пропитанная нацистской идеологией, была, разумеется, ярой противницей абортов. Но теперь делала аборты как на конвейере: ведь немецкие женщины не должны иметь детей от врагов. Такая вот идеология.

На операции докторша отвела два дня в неделю. Ассистировал ей молодой коллега. Потом мужья увозили жен на маленьких, выстланных мягким тележках.

Госпожа Кох тоже записалась в очередь, как только обнаружилась необходимость. Когда Эмиль утром увел жену, я поняла: для меня день будет нерадостный. Мне придется – Бог даст, в последний раз! – подчиниться Эмилю Коху. Ведь, несмотря на всю дружбу, он отождествлял меня с русскими, которых я любила как своих освободителей. И я заплачу за то, что они причинили его жене.

Кстати, заплачу не впервые. Много лет назад восхищение госпожи Кох моим отцом тоже стало для Эмиля огромной обидой. И тогда за все это заплатила я. Он был первым, я еще училась в школе, и мама была жива. Я тогда испытала омерзение. Он всегда вел себя очень человечно, по-антифашистски, преданно. Но я дорого за это заплатила и втайне ненавидела его.

И все-таки Эмиль был куда нормальнее своей жены, притом вполне порядочный. После он спросил:

– Зачем мы, собственно, это сделали? Мне казалось, так нужно. Но никакого удовольствия я не получил. И ты наверняка тоже.

– В жизни так бывает, – только и сказала я.

3

От своих знакомых и их знакомых Эмиль слышал много такого, о чем в газетах не писали. Люди, работавшие шоферами или подавальщицами в столовых, быстро узнавали, что происходило у разных функционеров и в разных ведомствах. Ну вот, после того как в начале июля в Берлин вошли американцы и англичане, Эмиль узнал, что магистрат срочно набирает сотрудников в новый переводческий отдел. И предложил мне наведаться туда. Не вечно же собирать корм для кроликов.

В город уже ходил первый автобус. Правда, остановка располагалась очень далеко, за лесом. Сам автобус был набит битком, люди гроздьями висели на подножках. Я пропустила несколько автобусов, прежде чем отважилась втиснуться. В конце концов, мне вовсе не хотелось снова рисковать жизнью.

Изрядно усталая, я наконец добралась до магистрата. Располагался он неподалеку от Клостерштрассе. Там меня принял лейтенант, то ли американец, то ли англичанин. Как позднее выяснилось, немецкий еврей, которому в последнюю минуту удалось эмигрировать.

Он как раз только что позавтракал. На столе стояли недопитая чашка кофе – натурального кофе – и тарелка с хлебом. Я невольно опустила голову, иначе он заметит, что у меня слюнки текут. Хлеб был белый, пшеничный, я такого давным-давно не видела, с маслом, даже с колбасой и сыром – немыслимое сокровище.

Вначале мы немного поговорили по-французски. Когда он затем перешел на английский, я вырубилась. От страха и голода в глазах почернело. В этот миг в дверь заглянула прислуга, спросила, можно ли убрать посуду. С вульгарной ухмылкой он опрокинул на остатки благородного завтрака полную пепельницу и сказал:

– Да, пожалуйста, можно убрать, я сыт.

А мне хотелось закричать и отхлестать этого задаваку по щекам. “Того, кто так себя ведет, – думала я, – надо судить международным еврейским трибуналом и приговорить к серьезному наказанию”.

Нагло посмеиваясь, он подсказал мне английское слово, которого я не находила.

– По-французски вы немного говорите, но по-английски нет, – объявил он чрезвычайно высокомерным тоном. – Как я полагаю, на машинке вы тоже писать не умеете, разве что двумя пальцами?

– Угадали, – сказала я.

В конечном счете ему было все равно. Я могла прямо сейчас приступить к работе и даже сразу получила деньги. В большом помещении меня посадили за пишмашинку, и я стала перепечатывать английские и французские тексты. Вместе со мной работали еще две-три девушки, учившиеся в языковых школах. Они без умолку болтали и хихикали и считали, что мы все прекрасно подходим друг к дружке. Может, перейдем на “ты”?

– Нет, – довольно резко отклонила я, – я надолго не задержусь. – Не могла я вот так просто побрататься (вернее, “посестриться”) с этими девчонками, которые, наверно, еще несколько месяцев назад состояли в СНД[58].

Разворачивая свои бутерброды, они спросили:

– А у тебя совсем нет завтрака?

– На “вы”, пожалуйста! – холодно ответила я. Мне хотелось, чтобы они обращались ко мне на “вы”.

– Но любая мать все-таки дает с собой поесть! – заметила одна из них.

– У меня нет родителей. Я совсем одна.

Они посмотрели на меня испуганно и печально.

Я проработала там всего несколько дней и каждый раз сильно опаздывала. Вставала ни свет ни заря, но потом часами ждала автобуса, на котором не висел народ. На машинке я писала очень медленно и делала уйму ошибок. Я и сама прекрасно понимала, что для работодателей моя работа – выброшенные деньги, и вскоре опять пошла к лейтенанту и попросила аннулировать мой договор.

Впрочем, я неплохо заработала и могла наконец дать Кохам немного денег. Об увольнении я им рассказывать не стала. По-прежнему уходила рано утром, просто в лес, ложилась в траву и спала еще час-другой. Потом ехала в город. Хотела побыстрее выяснить, кто из моих друзей и знакомых уцелел и где для меня есть возможность вернуться к нормальному, легальному существованию. Особенно меня интересовало, существует ли еще университет и можно ли туда записаться.

Однажды, еще до того, как пустили рейсовый автобус, я отправилась в город пешком. По тому участку метро, который снова заработал в мае 1945 года, я от Александерплац поехала в сторону Панкова. Первая моя поездка была к дяде, Карлу Яловичу. Я хотела поскорее узнать, жив ли он.

Уже издалека я увидела, что дом на Берлинер-штрассе, 2 уцелел. С волнением я взбежала вверх по лестнице. И увидела Карла на пороге квартиры: он как раз прощался с пациенткой, которая приходила лечить зубы. По окончании войны он сразу же вновь открыл зубоврачебный кабинет, хотя располагал весьма импровизированными инструментами.

– Марихен! – воскликнул он, увидев меня, с такой радостью, какой я раньше ни у кого не вызывала. Сияло не только его лицо, вся лестничная клетка, казалось, ярко осветилась. Чудесно!

Кроме того, мне было очень важно поскорее зарегистрироваться в еврейской общине, на Ораниенбургер-штрассе, 28[59]. По дороге туда у станции метро “Александерплац” я встретила Мирьям Грунвальд. Моя бывшая одноклассница – та, что позаимствовала мужа у Эвы Дойчкрон, – тоже уцелела. Она страдала гепатитом, лицо было желтое, как айва, и я очень ей сочувствовала. Все тяжкие годы ее поддерживала надежда снова увидеть маму. А когда затем пришли первые весточки из Америки, она узнала, что ее мать только что умерла. Мы обменялись несколькими любезностями, после чего Мирьям изобразила свою обычную слащавую улыбочку и заметила:

– А ты все такая же.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– Небрежная, вот какая. У тебя прядь выбилась из прически, – укоризненно сказала она и подергала за нее. – Будь при мне ножницы, непременно бы отрезала.

Я поспешила распрощаться.

Буквально через несколько шагов, на Мюнцштрассе, мне встретилась Эдит Рёдельсхаймер, музыковедша, вместе с которой я была на принудительных работах на “Сименсе”. Увидев меня, она просто уронила сумочку на мостовую. Мы радостно обнялись. Эдит Рёдельсхаймер и ее мужа знакомые немцы прятали в летнем домике в Биркенвердере. Она рассказала, что в будни, когда хозяев не было дома, они с мужем боялись пошевелиться. И еду готовить не могли, потому что окна бы запотели изнутри.

В непосредственном соседстве находилась вилла главного поселкового нациста. Иногда рано утром и поздно вечером они видели людей, которые входили в этот дом и выходили, и им казалось, что за ними следят. Только в конце войны выяснилось: в доме мнимого нациста пряталось человек пять-шесть евреев, которые, в свою очередь, боялись людей, скрывавшихся в летнем домике.

В большом волнении я вскоре поехала и в Кройцберг – разузнать, что произошло с Трудой Нойке и ее семьей. Добравшись до Шёнляйнштрассе, я облегченно вздохнула: дома уцелели. Взбежала вверх по лестнице. Но у дверей Нойке меня обуял жуткий страх. Ноги стали как ватные, я прислонилась к стене: знакомая овальная фарфоровая табличка Нойке исчезла. На двери стояла чужая фамилия.

Делать нечего, я позвонила к Штайнбекам. Соседка открыла.

– Добрый день. Рада, что вас не разбомбили, – вежливо сказала я, – не скажете, что случилось с Нойке?

– Она вернулась. И они переехали в самый лучший район, тут, в Кройцберге, на Урбанштрассе, – неприветливо ответила она.

Вот такой народ: раньше Нойке были внизу, а она – наверху, ну а теперь все наоборот.

Беглым шагом я отправилась по адресу, полученному от Штайнбек. И уже на лестнице услышала громкий Трудин голос:

– Нет, только не розовый! К такому светлому серому розовая блузка не подходит. Это же красивое платье-костюм! Здесь нужен ярко-желтый!

Она стояла в передней, прощалась с соседкой. Пока дверь не закрылась, я окликнула:

– Труда, не закрывай, это я!

Секундой позже мы обнялись. Действительно великое и прекрасное мгновение.

Ее новая квартира представляла собой огромные просторы надраенного до блеска паркета. Словно птичьи кляксы, сиротливо стояла в этих огромных комнатах знакомая старая мебель – тут письменный стол, там диван.

– А здесь, – провозгласила Труда, когда мы миновали переднюю часть аристократической квартиры, – комнаты моих детей.

Немногим позже, когда мы увиделись снова, она уже говорила:

– Черт меня дернул. Как рабыня, я надраивала этот паркет, а на что нам этакая гигантская конюшня? Нам нужен свет, воздух и солнце.

Очень скоро Нойке опять переехали и до конца своей жизни переезжали еще не раз.

Уцелели и моя лучшая подруга Ирена Шерхай и ее мать, они по-прежнему жили на Пренцлауэр-аллее. Но первоначальная радость от встречи с Иреной сменилась разочарованием: восстановить давние узы оказалось невозможно.

Ирена всегда отличалась непомерной нервозностью. Говорила очень быстро, постоянно сама себя перебивала и не давала никому вставить словечка. После войны она несколько недель работала в школе помощницей учителя. Потом поступила к американцам и очень скоро сошлась с каким-то военным. Чтобы упражняться в американском английском, говорила она теперь только на этом языке, и меня это ужасно разозлило.

– А по-немецки никак нельзя? – несколько раз спросила я.

После стольких лет мне так много хотелось с ней обсудить. Но Ирена только улыбалась и отвечала по-английски. Она была в восторге от Америки и непременно хотела уехать.

Вскоре по окончании войны к Ханхен Кох явилась делегация из прачечной, причем не просто так, а с предложением. Их директор Биркхольц был нацистом, и ему требовалась замена. Поскольку же госпожу Кох все знали как активную антифашистку и надежную сотрудницу, именно ее и наметили в преемницы.

Пока происходило бесконечное совещание, я сидела в соседней комнате и поневоле все слышала: Ханхен Кох упорно не соглашалась.

– Я хочу только покоя, хочу отдохнуть и быть домохозяйкой, – снова и снова твердила она.

Когда просители ушли, я сказала ей:

– Ханхен, по-моему, ты поступаешь неправильно. – И в шутку добавила: – Глядишь, еще министром по прачечному делу станешь.

Тут нервы у нее сдали, и она разрыдалась, на сей раз совершенно искренне:

– Не хочу я больше, никакая профессия мне вообще не нужна, никакая карьера. Хочу варить варенье, мариновать огурцы, хочу выспаться. Хочу снова набраться сил и наконец-то заняться рукоделием, какой-нибудь яркой вышивкой.

В эту минуту я испытывала к ней самую искреннюю жалость и сочувствие.

Директор прачечной некогда был клиентом моего отца. И не принадлежал к числу антисемитов. Партийный значок он носил только ради карьеры. От него я получила сто марок на дорогу, которые спрятала в туфле, когда поехала в Болгарию, и благодаря которым смогла вернуться в Берлин. Через Ханхен Кох он позднее попросил меня письменно подтвердить, что помогал мне. И я составила бумагу для В. Биркхольца. Его адрес вписала Ханхен.

А еще позднее я услышала от Труды Нойке, которая жила тогда в стандартном домике в Бритце:

– Представляешь, тут за углом живет эсэсовец по фамилии Биркхольц, в свое время очень опасный. Так одна еврейка вправду письменно подтвердила, что во время войны он ей помогал. И этого гада денацифицировали.

Этого человека тоже звали В. Биркхольц, только имя было другое – Вернер, а не Вальтер, или наоборот. И он обманом обеспечил себе денацификацию то ли через родного брата, то ли через кузена, словом, через человека, который в самом деле когда-то мне помог.

Однажды я съездила к тому дому, где прожила без малого два года. Чехи-зеленщики, наши соседи, по-прежнему занимали квартиру на втором этаже, которая меньше всего пострадала от бомбежек. Госпожа Кницек сообщила, что Курт Блазе и Александер Грасс в самом конце войны погибли в фольксштурме. Госпожа Грасс перенесла инсульт и находится сейчас в доме инвалидов, в Мариендорфе.

Особенно меня огорчила гибель Александера Грасса. Он так много для меня сделал! И черствая корка наконец-то треснула, чувства прорвались наружу: годами для меня в ужасном упрощении существовали только друзья или враги. Огромной опасностью, а стало быть, мерилом всех вещей было гестапо. Кто погибал или не погибал на этой войне, меня совершенно не трогало. И вот теперь, наконец, я осознала, как много незаслуженного страдания война принесла и неевреям.

В итоге конец моей сложной ситуации в Каульсдорфе положил Эмиль Кох. Он подружился с супружеской парой физиков, которые жили в довольно благоприличном районе на берегу озера Мюггельзее. Вероятно, он, как всегда и всюду в то время, предлагал там свои услуги слесаря или садовника. Так или иначе, он обсудил с этими людьми сложную ситуацию в своем доме.

Теперь мы то и дело слышали: “Физики сказали так, физики сказали этак”. Физики осмотрели и якобы разбомбленное жилище Адольфа Гутмана и от души посмеялись. А потом сообща с Эмилем придумали план: первым делом “папаня” приведет в порядок свой дом. Потом “папане” понадобится новая жена. Эмиль уже кой-кого подсмотрел.

На красивом лугу прямо против нашего дома расположился стихийный лагерь румынских беженцев. И он расспросил, нет ли там женщины, подходящей по возрасту его тестю. Ей, мол, придется стряпать, жить при нем и на его пенсию. И ту, кого ему порекомендовали, он издалека показал мне. Одета она была в длинные пестрые юбки, широченные, с виду похожие на народный костюм. Потом он познакомил ее с тестем, и эти двое прожили вместе до конца своих дней.

Знал Эмиль и про обещание, которое я дала его жене. И вместе с физиками обдумывал, как бы меня от него освободить. Однажды вечером, когда я стояла на пороге кухни, он из сада принялся мной командовать:

– Сейчас мы малость повеселимся. Пройди-ка немного направо, а потом вперед. – Затем разбежался, подхватил меня, закружил и, смеясь, воскликнул: – А сейчас я тебя вышвырну вон!

После этого он пошел со мной прогуляться.

– Это, конечно, была шутка, – объяснил он мне, – но вообще-то главный в доме именно я. Если я тебя вышвырну, то, стало быть, вышвырнет тебя высшая власть, и твое обещание уже не действует. Само собой, времени у тебя сколько угодно.

В душе я возликовала.

– Прямо завтра подыщу себе пристанище! – сказала я.

Эмиль отнесся к этому скептически.

Когда мы вернулись в дом, он сказал Ханхен:

– Я вышвырнул Марихен. Вот теперь мы с тобой отдохнем.

Жена его реагировала на удивление разумно:

– Все правильно, пора возвращаться к нормальной жизни.

4

Дóма 19а по Пренцлауэр-штрассе, в котором я выросла, уже не существовало. Его сровняли с землей. Куда же мне идти? Я знала: один из наименее пострадавших районов Берлина – это Панков. Там упало сравнительно немного бомб. В других местах на тротуарах и мостовых по-прежнему громоздились завалы, а в Панкове можно было долго гулять, вообще не замечая, что была война. Кроме того, там жил мой единственный уцелевший родственник, дядя Карл.

И на следующий день я отправилась в дальний путь. Панковский жилотдел занимал одну большую комнату, где за несколькими столами работали конторщики. Там я, к своему огромному удивлению, встретила Тати Купке, сестру моей тетушки Мии. Как испытанную антифашистку, ее, вообще-то фабричную работницу, командировали в это импровизированное ведомство. Мы обе очень обрадовались встрече. То, что произошло между мной и ее мужем Вилли, когда Тати на несколько дней приютила меня, сейчас значения не имело. С тех пор минуло три года. Она об этом не вспомнила, я тоже.

– Хотелось бы перебраться в Панков, – сказала я ей. – В Берлине жилья нет. А здесь у меня хотя бы Карл остался.

– Увы, – объяснила она, – есть распоряжение, что претендовать на жилье можно только там, где жил раньше. – Она помолчала. Мы ведь были в комнате не одни. Потом продолжила: – Впрочем, это же как раз твой случай.

Шепотом она назвала мне несколько имен и номера домов в том единственном месте, которое в Панкове подверглось масштабным разрушениям. Один из этих адресов мне надо указать, чтобы получить в Панкове смотровой ордер. Никто ведь не сможет проверить, жила я там на самом деле или нет.

Затем она позвала своего начальника, чтобы с его разрешения сразу же выдать мне смотровой ордер. Я, мол, из Панкова, сказала она ему, еврейка, уцелела на нелегальном положении, жилье разбомбили.

– Мне срочно необходим покой, – добавила я, – и нужна не просто комната, а отдельная квартира.

– Даже не думайте, – сказал начальник. – Вы, конечно, очень симпатичная барышня и, безусловно, жертва фашизма. Но тут целые семьи получают лишь прескверное временное жилье: единственную комнату, с мебелью или без мебели.

– Да пусть хоть хлев или сарай – я хочу жить одна, – в отчаянии повторила я. Эти слова чем-то тронули начальника.

– Как печально, – пробормотал он и несколько раз повторил: – Хлев или сарай. – Потом спросил: – С легкими у вас, по крайней мере, все в порядке, туберкулеза нет?

– Чего нет, того нет, – с сожалением ответила я.

В конце концов выяснилось, что никакого отдельного жилья Тати все равно предложить не может. Она дала мне целую кучу смотровых ордеров на комнаты, с тем я и удалилась.

Я обошла все адреса, сплошь никуда не годные; к примеру, в одной комнате стена была сильно повреждена снарядом. Над кроватью зияла дыра примерно полметра в поперечнике. Хозяйка очень обрадовалась моему приходу.

– За этой дырой сплю я, – сообщила она, – стало быть, мы каждый день сможем говорить друг дружке “доброе утро” и “спокойной ночи”. Знаете, я так одинока. – Она перебежала в другую комнату и крикнула в дыру: “Ку-ку!” Тетка явно повредилась умом.

– Это не для меня, – решительно заявила я, – мне нужна комната с целыми стенами. – И поневоле соврала: – Мой приятель будет репетировать на трубе.

Пришлось прямо-таки отбиваться от этой тетки, чтобы уйти.

К концу дня, вдобавок очень жаркого, я совершенно выбилась из сил. Солнце уже опускалось к горизонту, и у меня оставался один-единственный смотровой ордер на комнату на Бинцштрассе. Я пошла туда, позвонила, но никто не открыл. У открытого окна в нижнем этаже сидел какой-то мужчина, брился. Позднее я узнала, что зовут его Леви и он католик, но с еврейскими корнями.

– Можете звонить хоть до второго пришествия, хозяйка глухая, – сказал он. – А что вам нужно от старухи?

Я показала смотровой ордер и рассказала свою историю.

– Так вы лучше спросите у архитектора Рюле. У него контора аккурат напротив. Ему принадлежит весь угловой дом, – сказал он. – Рюле всегда был против нацистов и многим помог. Вдруг у него и для вас что-нибудь найдется.

Я пошла туда и сразу же познакомилась с архитектором, пожилым господином с тонким, умным и добрым лицом. В кратких словах я объяснила ему свое дело.

– К счастью, помочь никогда не поздно, – сказал он.

И вот что он придумал: одна из его однокомнатных квартир сдана старой женщине, которая всю войну прожила в деревне. Только раз в год приезжала в Панков, посмотреть, цел ли дом.

– Раз она так долго жила в деревне, – решил Рюле, – так пусть там и остается. А вы займете ее квартиру. С жилотделом я все сам улажу.

Затем он поднялся со мной на верхний этаж и показал мне маленькую угловую квартирку со странно кривой комнатой и жилой кухней. Я пришла в восторг.

– Когда можно переехать? – спросила я.

Он протянул мне ключи:

– Да хоть сейчас. Договор составим после. А пока желаю вам жить здесь спокойно и счастливо.

Я держала в руке ключи и спрашивала себя, не сон ли это.

Когда мы вернулись в контору, он попросил немного рассказать о моей нелегальной жизни. Я с удовольствием рассказала, потому что от таких рассказов мне становилось легче. Он тоже немного рассказал о своей жизни, и при этом случилось кое-что странное: он неоднократно использовал конъюнктив косвенной речи. Я уже три года не слышала этой грамматической формы. Пришлось отвернуться, чтобы он не заметил: новая встреча с языком, знакомым мне по родительскому дому и по гимназии, растрогала меня до слез.

Пора было возвращаться обратно в Каульсдорф. Всю дорогу я держала ключи в руке и то и дело поглядывала на это чудесное сокровище.

Кохи шумно меня приветствовали:

– В такую поздноту возвращаешься?

Я как раз успела вернуться до ночного комендантского часа[60]. Поначалу Эмиль не мог поверить, что мне в самом деле повезло: теперь у меня была квартира, и съехать от них я могла в любую минуту.

Переехала я на следующий же день. Весь долгий путь из Каульсдорфа в Панков пришлось на сей раз проделать пешком, потому что я везла тележку. Пару сандалий я сумела разыскать, но они были неудобные, не по размеру. И я решила идти в бывшую имперскую столицу босиком.

– Собираю тебя как родное дитя, – объявила госпожа Кох, складывая в мою тележку одеяло, подушку, постельное белье, столовый прибор, мутовку и прочие хозяйственные причиндалы. При этом она снова и снова перечисляла, чтó отрывает от себя и отдает мне. В душе у меня закипала злость: ведь, в конце-то концов, мне с большой помпой отдавали лишь крошечную часть того, что некогда принадлежало моим родителям.

По поводу двух серебряных чайных ложечек госпожа Кох заявила:

– Мы всегда были бедными людьми, только и имели, что эти две настоящие серебряные ложечки. Я с детства хранила их как сокровище. А теперь вот отдаю тебе в приданое.

Чистейший вздор: на ложках отчетливо виднелась гравировка – первая буква нашей фамилии!

В эти минуты ее умопомешательство проявилось в полной мере. Годами она мучила меня, снова и снова повторяя загробным голосом: “Мы – одно существо, потому что носим одну фамилию и день рождения у нас в один день. Твоя душа принадлежит мне”. С одной стороны, она одолжила мне свою личность, с другой же – полностью отождествила себя с моей семьей: в своем сознании она была не Йоханна Элизабет Кох, урожденная Гутман, а одна из Яловичей, а стало быть, еврейка. Но сейчас, в минуту расставания, она несла такой вздор, совершенно противоречащий реальности, какого я прежде от нее не слышала. И мне окончательно стало ясно: все, хватит.

– В выходные я верну вам тележку, – сказала я, стараясь говорить любезно и сердечно. – И конечно, вы навсегда останетесь для меня как бы приемными родителями. Буду навещать вас каждое воскресенье.

– Да ладно. Я знаю жизнь, – усмехнулся Эмиль, – приедешь два-три воскресенья подряд, потом раз в месяц, потом раз в полгода, а потом вообще перестанешь приезжать.

На долгую пешую дорогу, которая мне предстояла, я запланировала обдумать три пункта. Во-первых, еще раз хорошенько припомнить, как мои родители много лет назад получили эти серебряные ложечки в подарок на свадьбу от тетушки Хульды, одной из сестер бабушки.

Во-вторых, я решила хорошенько сплюнуть. Последние три года я поневоле провела в местах, где народ преспокойно плевал на улице. И в конце концов сама переняла эту отвратительную привычку. Общество выплюнуло меня, вот и я в ответ плевала, но неизменно обещала себе: если переживу войну, сразу прекращу.

Я хотела сплюнуть самый последний раз точно на границе между Каульсдорф-Зюд и Бисдорф-Зюд. Только не знала доподлинно, где находится эта точка. И спросила какого-то мужчину, который полол у себя в саду сорняки: не может ли он сказать мне, где кончается один поселок и начинается другой.

– А зачем вам это? – хмуро поинтересовался он.

“Стоп!” – сказала я себе. Мне теперь незачем убегать, незачем покорно склонять голову. В кармане у меня настоящие документы, мне никто не страшен. Вежливые люди не реагируют вопросом на вопрос, а отвечают.

– Так вы знаете или нет? – резко спросила я.

Он признался, что точно не знает. Я прошла немного дальше, и в конце концов кто-то мне объяснил, что я нахожусь прямо на этой границе. Тут я накопила слюней и со всей силы плюнула на дорогу. На душе сразу полегчало: я наконец-то рассталась с “нашим поселком”.

В-третьих, я задалась целью перечислить все, чего уже не хочу. Плевать больше не стану, ведь это нецивилизованно. Не хочу больше сидеть на плетеных стульях. Ни в коем случае не хочу выходить замуж за нееврея. Лучше останусь одна, чем заведу партнера без образования. Хочу остаться честной и порядочной, как мои родители и другие предки. Не хочу быть на “ты” с кем попало, как в забегаловках. Не хочу бранить всех немцев без разбору. Не хочу быть несправедливой и неблагодарной к людям вроде Кохов, которые мне помогли. И так далее. Список получился длинный.

Между Лихтенбергом и Вайсензее я обратила внимание на молодую женщину, которая легкой, стремительной походкой шла впереди. На ней было голубое платье, а на голове она несла громадный эмалированный таз. Как позднее выяснилось, там был маленький кусочек маргарина, где-то ею добытый.

Когда девушка обернулась, я узнала Урзель Эрлих, подругу Ирены Шерхай. При нацистах она тоже жила на нелегальном положении и уцелела. Мы сердечно поздоровались, немного постояли, рассказывая друг дружке, как сумели выжить.

Урзель разыскала где-то источник кожаных отходов, мастерила книжные закладки и другие мелочи и торговала ими вразнос, летом в уличных ресторанчиках, зимой в кафешках и пивных.

– Лучшая клиентура была у меня в пивнушке Альтермана, – сообщила она.

– Альтерман на Мюленштрассе! Как же мы ни разу не встретились? – удивилась я. Потом повосхищалась ее платьем: – Ты просто модница!

– Голь на выдумки хитра, – ответила Урзель. Она выкрасила простыню в голубой цвет, украсила ее по краю меандровым узором в технике батика и сшила платье, которое очень ей шло.

Взглянув на мои ноги, она сказала:

– В деревне можно шастать босиком, но в городе всюду развалины и битое стекло. Тебе что же, нечего обуть?

– Есть сандалии, но не по размеру, в них долго не погуляешь.

Обе мы, конечно, говорили на берлинском диалекте. За последние три года я полюбила говор людей, которые нам помогали. Литературный немецкий не прошел испытания. На нем говорила прежде всего образованная немецкая буржуазия, а она оказалась несостоятельной.

Примерно через полтора часа я отперла дверь своей квартиры в Панкове, с большим трудом затащив на четвертый этаж тележку со скарбом. Оставлять ее на улице было рискованно. Мигом уведут.

Ноги были горячие и гудели от усталости. На кухне я поставила возле раковины два стула, чтобы сесть поудобнее. Ни газа, ни электричества, но вода есть.

– Здравствуй, дорогой кран, – радостно и растроганно сказала я, – я тут совсем одна и все-таки не одна. Ведь у меня есть ты. И мне ужасно повезло, что никакой чиновник из жилотдела, никакая хозяйка, вообще никто не будет разоряться по поводу того, что я расселась тут на двух стульях и поливаю ноги холодной водой.

Именно так я и поступила.

Потом легла на пол, вытянулась во весь рост и мгновенно крепко уснула.

Послесловие

– Вы всерьез полагаете, что интеллектуально я была бы не в состоянии записать историю своей жизни, если бы захотела? – вот что громовым голосом, словно в большой аудитории перед студентами, произнесла, нет, рявкнула в трубку моя в ту пору семидесятилетняя мать.

Адресатом однозначно сформулированного заявления был некий публицист, который намеревался опубликовать интервью с уцелевшими.

– Вот до чего дошло, – добавила мама, обернувшись ко мне.

Я как раз пришел навестить родителей и случайно стал свидетелем этого телефонного разговора.

Я очень хорошо ее понимал, но все равно сожалел, что ее история, вероятно, так и не будет записана; история, с которой я был более-менее знаком, однако далеко не во всех подробностях.

До 1997 года мама по-настоящему никогда не рассказывала драматичную историю своего выживания, кое о чем упоминала порой в кругу семьи, но отрывочно и, в общем, всегда неожиданно; причина обнаруживалась только в редчайших случаях.

С детских лет мне запомнилось, что одна из подруг семьи снова и снова уговаривала мою маму записать пережитое, а еще лучше – надиктовать. “Да-да”, – обычно отвечала мама и тотчас же добавляла, что сейчас есть дела поважнее и именно их надо сделать в первую очередь.

Как-то раз – я еще учился в начальной школе – классная руководительница попросила маму рассказать моим одноклассникам что-нибудь из ее жизни после 1933 года. Мама согласилась. Отведенный ей школьный урок пролетел быстро, но, по сути, она не рассказала ничего, кроме сравнительно малозначительных эпизодов из лет гонений, хотя рассказ получился вполне увлекательный.

Однако с годами в ней росла готовность подробно рассказать о своей жизни. Так, мне удалось уговорить ее, чтобы она позволила историку Кароле Заксе запротоколировать ее рассказ о подневольной работе на “Сименсе”. И 22 апреля 1993 года она анонимно – как Герда Б. – дала интервью. Для мамы было чрезвычайно важно, чтобы ее настоящее имя в книге Заксе не упоминалось[61].

Тогда же она, по моей просьбе, согласилась дать интервью берлинскому историку Раймонду Вольфу, который писал работу о нойкёлльнском враче Бенно Хеллере, и подробно ответила на его вопросы. Тем не менее, как не раз подчеркивала в разговорах со мной, она не хотела рассказывать все, что знала о Хеллере, хотя и считала, что “любое опущение заметно вредит правде”. В этом интервью она тоже не раскрывает своего имени, выступает как некая “госпожа Айслер”. Кроме того, ей было важно сохранить в тайне настоящее имя женщины, которая предоставляла ей кров во времена гонений, и Вольфу она это имя тоже не назвала; он не узнал от нее, что под “госпожой Радеман” прячется женщина по имени Герда Янике, играющая в воспоминаниях моей матери весьма значительную роль[62].

Мария Симон, урожденная Ялович, в возрасте 62 лет. На мероприятии в культурном зале Восточноберлинской еврейской общины, 1984 г.

В июне 1993 года она также приняла приглашение Венского университета приехать в Айзенштадт на конференцию и выступить с докладом на тему: “Нелегалы. Индивидуальные судьбы в Сопротивлении”. Примечательно, что доклад не был опубликован, поскольку – я совершенно уверен – мама не захотела. Ведь она во многом раскрыла там себя, явно больше, чем намеревалась. На эту тему она публично говорила первый и последний раз.

Свой доклад она ограничила “выживанием в Берлине. Это позволяет мне […] обращаться к собственному опыту, а если я привлекаю литературу, то могу критиковать источники с позиций инсайдера”, – так она сказала слушателям.

Большое место мама отвела доктору Бенно Хеллеру и его жене Ирмгард, поскольку находилась еще под непосредственным впечатлением от интервью, которое дала немногим раньше.

У меня в голове не укладывалось, что я, историк, не в состоянии разговорить собственную мать, и 26 декабря 1997 года я без предупреждения поставил на стол родительской квартиры диктофон и сказал:

– Ты же всегда хотела рассказать историю своей жизни.

Захваченная несколько врасплох, но и взволнованная, мама начала хронологически диктовать воспоминания за период до мая 1945 года, в итоге получилось 77 кассет. Записи подчинялись строгим правилам. Это был последовательный рассказ, который я не перебивал вопросами. Примечательна его четкая структура. Мама всегда совершенно точно подхватывала конец предыдущего “сеанса”, продолжавшегося час, а нередко и полтора. Параллельно я проводил собственные разыскания, чтобы перепроверить факты. И регулярно докладывал ей, прежде всего когда находил нескольких однофамильцев и затруднялся с установлением связей. У нее это вызывало огромный интерес, а особенно она радовалась, когда мои разыскания подтверждали ее рассказ.

Наши сеансы продолжались – снова и снова прерываемые пребыванием в больницах – до 4 сентября 1998 года. Некоторые записи были сделаны даже в больнице, последняя – всего за несколько дней до ее кончины. 16 сентября 1998 года Мария Симон умерла.

В последних записях особенно заметно, что силы оставляют ее. Чувствуется, какого напряжения стоила ей диктовка.

Следующий этап – расшифровка кассет; получившийся текст, свыше девятисот страниц, некоторое время лежал, поскольку необходимо было сравнить расшифровку со звукозаписью, а сразу после смерти мамы я этого сделать не мог, недоставало сил.

Писательница и журналистка Ирена Штратенверт, с которой я много лет сотрудничал в разных выставочных проектах, в конце концов бережно создала из обширной расшифровки целостный текст, рукопись этой книги Марии Ялович Симон. В каждой строчке я слышу голос моей мамы.

При подготовке рукописи требовалось не только выбрать самое важное из невероятного обилия деталей и лиц, сохранившихся в маминой памяти, и найти красную нить, которой сама мама неуклонно следовала, невзирая на множество отступлений. Важна была и точная реконструкция описанных ею событий, ведь, например, точную датировку она порой не указывала или не помнила.

Места, имена и люди, о которых она рассказывала, обнаруживались в старых адресных книгах или в документах различных ведомств. В поисках помогали очень многие люди в очень многих архивах. Только благодаря такой реконструкции мы нередко понимали “всю историю”, которую она рассказывала, и задним числом снова и снова констатировали: “Мария Симон была права. По сути, она сказала все необходимое”.

За пятнадцать лет, минувших после смерти мамы, дальнейшие мои разыскания касательно сотен имен, адресов и биографий показали, что она точно помнила едва ли не каждую подробность. Это я завершил лишь незадолго до окончания работы над данным послесловием, и в перечень действующих лиц вошла только часть результатов. Рассказ о ходе моих разысканий составил бы еще одну книгу – например, о поисках потомков Ханса Голля, который помог моей маме в Болгарии, или потомков “голландца”.

Мне очень хотелось больше и подробнее узнать о времени непосредственно после освобождения и о пятидесятых годах, но мама не была готова к такому рассказу. Эта часть жизни запомнилась ей не столь ярко, как предшествующие годы, да и сил уже не хватало.

Передо мной встает вопрос, почему она записала свои воспоминания так поздно. “Если я что-то сообщаю, то правдиво, а о многом вообще можно рассказать только через полвека”, – однажды заметила она в ходе лекции. Диктовки в самом деле носили лекционный характер и занимали, как правило, академический час.

Не в пример упомянутому докладу в Айзенштадте, мама диктовала воспоминания, сознательно избегая привлекать литературу по теме и сопоставлять свои воспоминания с другими источниками, опубликованными или сохранившимися в архивах. Она говорила:

Я вообще не хотела использовать никакие другие источники, кроме собственной памяти, ведь с привлечением других источников картина воспоминаний меняется. […] Чисто субъективное, если его честно изображают как субъективное, имеет бóльшую объективную ценность, нежели объективность мнимая или якобы неудачная. Образно говоря: лягушке следует описывать свои переживания с лягушачьей точки зрения. Тогда при всей ограниченности, при всей окраске увиденного возникшая картина имеет объективную ценность, именно в силу объективности своей субъективности. Лягушке не стоит делать вид, будто она умеет летать и обозревает все из перспективы орла. Ведь в таком случае все будет фальшивым и искаженным.

Впрочем, мысль записать воспоминания занимала ее еще во время гонений; без бумаги и ручки она мысленно вела дневник, снова и снова редактировала возникшие в голове тексты, чтобы лаконичнее и точнее запечатлеть в памяти пережитое, в особенности события после 22 июня 1942 года.

В тот день – понедельник, 22 июня – мама избежала ареста гестапо и стала “нелегалкой”. Я нарочно беру это слово в кавычки, потому что она не раз подчеркивала при мне, что считает понятие нелегальность, незаконность сомнительным, “ведь незаконным было величайшее техническое массовое убийство в истории человечества; в конце концов, каждый имеет право на жизнь. Незаконны, нелегальны были нацисты, а не я”.

Интересно, что это понятие порой использовали и сами нелегалы; так, например, друг моей мамы, Фриц Гольдберг, после ареста[63]. Сама она прибегла к этому понятию, когда еще под девичьей фамилией в начале октября 1945 года написала в биографии, приложенной к ходатайству о признании ее жертвой фашизма: “ [я] избежала […] ареста. Не принадлежала к числу тех, чей туго набитый бумажник обеспечивал хорошо подготовленный переход на нелегальное положение”[64].

Эта “нелегальность” продолжалась около трех лет, “нормальная жизнь” началась лишь после того, как в конце августа 1945 года мама босиком, с тележкой, в которой везла свои скудные пожитки, добралась из Каульсдорф-Зюд через Лихтенберг и Вайсензее до Панкова и поселилась в квартире на Бинцштрассе, 7. Одолевая этот почти двадцатикилометровый пеший путь, она строила планы на будущее, и список был длинный.

Она ни в коем случае не хотела выходить замуж за нееврея. Предпочитала остаться одна, чем заводить партнера без образования. Считала важным остаться честной и порядочной, какими всегда были ее родители и предки. Решила никогда “не быть на “ты” с кем попало, как в забегаловках”, и “не бранить всех немцев без разбору”, ведь многие из них приходили на помощь.

Узнав, что его школьная подруга уцелела, эмигрировавший в Палестину мамин одноклассник Генрих Симон, то есть мой отец (в 1939 году оба они успели получить аттестат зрелости в гимназии Еврейской общины Берлина), уже в январе 1946 года приехал ее навестить.

Вообще-то для британского солдата, каким был тогда Генрих Симон, подобная поездка была почти невозможна, но мама сумела организовать и это.

Она послала в британскую штаб-квартиру письмо, нарочито наивное, примерно такое: дорогая штаб-квартира, пожалуйста, пожалуйста, позволь моему жениху приехать ко мне. Расчет был правильный: необходимо, чтобы письмо заметили, чтобы обратили на него внимание, ведь эта инстанция ежедневно получала множество всевозможных ходатайств. А непривычное письмо наверняка прочтут под громкий смех всего британского персонала, будут передавать из рук в руки и сразу же примут положительное решение.

Молодожены Мария и Генрих Симон, 1948 г.

Всерьез ли оба думали о помолвке, вправду ли мама тогда вообще помышляла о позднейшей совместной жизни, папа, которого я после маминой кончины спросил об этом, сказать не мог. “Сперва мы просто играли в ролевую игру”.

Свое желание остаться в Берлине мама подробно обосновала в письме другому однокласснику, будущему профессору педагогики Арону Фрицу Кляйнбергеру (1920, Берлин – 2005, Иерусалим), еще 29 января 1946 года, ей тогда и двадцати четырех не исполнилось. Сначала молодая женщина подвела итоги: “Я жива, здорова физически и душевно, поступила в университет, и живется мне вполне хорошо (если не считать препон, связанных с существованием совести)”. По поводу решения остаться она далее писала:

Пожалуйста, не удивляйся, услышав, что я считаю свою эмиграцию состоявшейся. Из Германии Гитлера я перебралась в Германию Гёте и Иоганна Себастьяна Баха и чувствую себя там великолепно. Иными словами: я думаю остаться здесь. Доводы у меня следующие:

1. Я здесь родилась, выросла, и, по логике вещей, здесь мой дом (быть может – к сожалению, но этих фактов не изменить).

2. Я немного устала от борьбы, и если мне придется преодолевать совершенно незнакомые условия и все их сложности, то, боюсь, уже не смогу вернуться к учебе и вообще к покою, в котором очень нуждаюсь.

3. Здесь я могу жить, никого не обременяя. Мысль о том, чтобы где-то вновь начинать с нуля как беженка, то есть попрошайка, после всех благополучно преодоленных лет бесцельного и бессмысленного бродяжничества в жутчайших жизненных условиях, для меня совершенно невыносима.

Не могу также не упомянуть […], что здесь я пользуюсь многочисленными привилегиями, которые обеспечивают мне более приемлемые жизненные условия […].

[…]

4. В опровержение обычного довода, что гордость не позволяет жить в стране газовых камер, скажу вот что. Думаешь, чернь в других местах на свете, если бы там искусственно поощряли ее самые низменные инстинкты, вела бы себя иначе, нежели немецкая чернь? Немцы убили миллионы евреев. Но немцы же, рискуя жизнью, шли на большие жертвы, чтобы помочь мне уцелеть.

[…]

Помнишь, как ты однажды острыми, как бритва, аргументами разделал мой сионистский энтузиазм? Tempora mutantur, et nos mutamur in illis…[65]

Пожалуй, если не хочешь погибнуть, единственное возможное решение – приспособиться к существующим обстоятельствам.

И я не хочу, чтобы ты воспринимал мотивы, побуждающие меня остаться здесь, как пропаганду в пользу возвращения евреев в Германию. У меня и в мыслях нет влиять на тебя в таком плане, да и возможность успеха, по-моему, крайне сомнительна. Все мои соображения сугубо эгоцентричны. Я не верю в бесповоротное решение еврейского вопроса, верю только во временное. А потому считаю, что самое разумное для каждого – остаться там, где ему удобнее…

[…]

Мне хватает храбрости быть той, кто я есть, – немецкой еврейкой, при необходимости совершенно одинокой…

Думаю, ты наверняка не тоскуешь по окаянной Германии. Да и с какой стати! Но если ты когда-нибудь – исключительно по делам, – презрев смерть, приедешь сюда, не забудь навестить меня. Я люблю гостей из Абу-Тельфана на Луне[66] и терпеливо жду всех друзей. В этом смысле я питаю иллюзию, которая в палестинском зное могла бы растаять: пусть Господь соберет нас со всех четырех концов света…

Итак, мама осталась в этой “окаянной Германии”, точнее в Берлине, а еще точнее – в Панкове, где лишь один раз, в 1952 году, переехала в более просторную квартиру на Вольфсхагенерштрассе, 59.

Там мои родители и прожили последующие десятилетия, там провели детство я (*1949) и моя скончавшаяся в 1989 году сестра Беттина (*1952).

В свой двадцать четвертый день рождения, 4 апреля 1946 года, мама официально записалась в Берлинский университет по специальностям философия и социология. Лекции она начала посещать, по-видимому, еще раньше. В Еврейской общине, где зарегистрировалась 23 июля 1945 года, она в соответствующей анкете в пункте “профессия” написала: “до 1933 г. школьница, ныне студентка”.

“Я зачислена в Берлинский университет”, – не без гордости написала она 23 октября 1945 года в биографии для “Главной комиссии “Жертвы фашизма”, отд. “Жертвы нюрнбергских законов”[67]. Одновременно она работала в бюро переводов и обучения Г. Фрица на Бинцштрассе в Панкове. И потому временами называла себя “студентка, совмещающая учебу с работой”. В ту пору она также пыталась выяснить, что сталось с ее помощниками и друзьями, но, по сути, хотела смотреть только вперед.

Учебой она была недовольна, пробовала то одно, то другое – например, слушала лекции по славистике.

Я пошла на какой-то болгарский курс и очень скоро опять бросила, так как заметила, что причины у меня были чисто эмоциональные. Но Болгария осталась в прошлом, и язык, который так меня завораживал, так интересовал, уже не имел никакого значения. Слушая лекции по философии, я думала: эх вы, идиоты, раз не можете сказать мне, где случайность, а где судьба, то нам вообще не о чем разговаривать. Мне все это ничего не давало, отбивало всякое желание, и порой я думала: может, вообще нет смысла учиться.

Так писала Мария Симон полвека спустя.

Второго ноября 1946 года она сообщала моему отцу, что посещает лекции “крайне редко”. “И уровень, и явно нацистское мировоззрение большинства студентов совершенно невыносимы для культурного человека”.

Несколькими месяцами ранее, 5 июля, она писала ему на эту же тему:

Пойми, у меня за спиной слишком много всего, я человек слишком зрелый и живу головой, а потому не могу без критики – бодро-весело, как гимназист, – ходить в университет, вдобавок отдавая себе отчет в том, что обстоятельства улучшатся и что при моих задатках […] я освою программу двух семестров за один. Ты знаешь меня, знаешь, что я никогда не любила дисциплину, и тебе нетрудно будет догадаться, какие выводы я сделала: ходила на лекции так же прилежно, как в школе на уроки рукоделия (= вообще не ходила).

Время гонений и лишений, конечно, не прошло без следа; тело в конце концов взбунтовалось. Осенью 1946 года случился полный срыв, и она хворала целых два месяца. “Речь шла о жизни и смерти. […] Я отчетливо чувствовала, что все зависит от моего решения – победить или просто уснуть”. Так она писала моему отцу в ноябре 1946 года. Но к тому времени кризис уже миновал, и ей стало намного лучше.

Этот срыв был не первым, ведь еще в январе 1946-го она сообщила ему: “Душевный срыв по окончании войны – ненормально, если б его не случилось, – я одолела и вполне пришла в себя”.

Особенно трудно ей давалось возвращение к нормальной жизни – она пишет, что не находила возможности “по-настоящему выйти из тени”. Вдобавок она страдала оттого, что друзья и знакомые эмигрировали из Германии, “ужасные расставания продолжались”. Ведь она много лет, “собственно начиная с 1933-го, жила с разлуками”.

К “выходу из тени” относился и отказ от всяческих времянок: “Ведь если живешь в целиком и полностью врéменном окружении, развивается хроническое ощущение неудобства, с которым надо бороться”. Себя саму она называла “антивремянкой” и в августе 1946-го просила моего отца принять сторону этого “мировоззрения”. В ту пору он еще находился в Палестине, после демобилизации служил конторщиком в иерусалимском почтовом ведомстве. Мама, которая в январе 1946 года в цитированном письме Фрицу Кляйнбергеру однозначно заявила, что останется в Берлине, к концу того же года изменила свое решение. Ввиду сложной экономической ситуации и обнищания берлинского населения она теперь задумала уехать к моему отцу в Палестину, в Эрец-Исраэль.

“С чистой совестью могу более не советовать тебе возвращаться в Германию”, – писала она ему 2 ноября 1946 года, обосновывая это следующим образом:

Реакционные силы полностью одержали верх и пользуются всяческой поддержкой со стороны держав, которые проводят в Германии колониальную политику, а их политические цели полностью чужды идеализма, ибо служат лишь капиталу как высшему принципу. Мы полное дерьмо, как и прежде. Кто раньше не был нацистом, теперь поневоле им становится. Счастье, что я живу в русск. зоне.

Мой отец не принимал ее доводы всерьез, поскольку не мог себе представить обстановку в Берлине. В свою очередь, мама была не в состоянии представить себе тяжелые условия, в каких отец жил в Палестине. Так или иначе, отговорить его она не сумела, и 21 сентября 1947 года он выехал из Палестины, чтобы вернуться в Берлин. Там в марте 1948-го мои родители поженились, то есть в конце концов выбрали средоточием своей жизни Берлин.

Тем самым все времянки остались позади, жизнь вошла в упорядоченное русло. Оба они учились в Берлинском университете, который с 1949 года носил имя Гумбольдта.

Мария Симон закончила учебу 14 февраля 1951 года, защитив диссертацию.

“В своей диссертации, – писала мама в 1972 году, – я рассматривала пограничную область между философией и классической филологией, которая и в дальнейшем осталась предметом моих исследований”[68].

В 1956 году она стала и. о. доцента на кафедре истории античной философии. И лишь защитив в 1969 году докторскую диссертацию, получила звание доцента. Повышение до “ординарного профессора по истории античной литературы и культуры” состоялось в сентябре 1973 года. Сравнительно поздно, во всяком случае, – в возрасте пятидесяти одного года.

Мой отец (1921–2010), защитивший первую диссертацию одновременно с нею, докторскую защитил значительно раньше и с 1 декабря 1960 года стал профессором по классическому арабскому языку и арабской философии в том же университете.

В сентябре 1982 года моя мама вышла на пенсию, однако до середины 90-х годов по-прежнему работала в университете.

Ее интересные и увлекательные лекции прослушали, наверно, тысячи студентов. В частности, филологам-классикам она читала античную философию и историю античных религий; философам – историю философии (от античности до французского материализма); археологам – введение в древнегреческую философию; культурологам – историю культуры Античности, Средневековья и Возрождения, а теологам – историю древнегреческой философии.

Никто из этих студентов не знал подробностей ее биографии, я специально опросил многих бывших студенток и студентов.

А примерно в 1970 году, когда на очень малочисленном семинаре мама однажды в связи с античной лирикой упомянула, что на принудительных работах за токарным станком постоянно декламировала про себя все стихи, какие знала наизусть, лишь бы отвлечься от отупляющей работы, студенты были настолько ошеломлены, что не задали ни одного вопроса.

Бывший мамин студент, филолог-классик и известный журналист Детлев Люкке (1942–2007), писал, что в политически тяжелые годы Мария Симон была для своих студентов поддержкой и ориентиром. В еженедельнике “Фрайтаг”, где долгие годы работал редактором, он вспоминал: “В Марии Симон подкупала невероятная ясность аргументации. Ее лекции были для меня чем-то особенным. […] На них всегда было множество слушателей, поскольку здесь предлагалось куда больше глубоких мыслей, чем на канонизированных обязательных лекциях по общественным наукам”[69].

Люкке описывает свою преподавательницу, в которой “не замечалось и следа […] буржуазного происхождения”, как “женщину очень скромную и открытую. Необычность заключалась в ее натуре. На лекции она приходила с сигаретой в руке, прекрасно одетая. Это выглядело не слишком “по-немецки” и, конечно, потрясающе. Ее испытующий взгляд снизу вверх пронизывал тебя насквозь”.

В годы учебы мне очень хотелось побывать на маминых лекциях. Но она запрещала либо просила не приходить, объясняя, что мое присутствие ее бы нервировало.

Так что я, увы, не могу судить по собственному опыту, что отличало ее лекции. Вероятно, наряду с солидным знанием предмета они не обходились без политических аллюзий на определенные обстоятельства, которые мама, по обыкновению, рассматривала критически. Как очень точно отмечает Детлев Люкке, “она строго придерживалась своего научного контекста, где тем не менее все было очень увлекательно. Другие из института […] старались внушить нам, что с исторической точки зрения Советский Союз – это третий Рим. Подобных подгонок Мария Симон никогда не допускала”[70].

Она ничего не боялась, в том числе и потому, что за много лет приобрела определенный “ветеранский престиж”, ведь 15 ноября 1945 года она вступила в коммунистическую партию, а после объединения КПГ и СДПГ в апреле 1946-го, которое безусловно приветствовала, стала членом СЕПГ.

Вопрос, воспринимает ли она себя как коммунистку, я никогда ей не задавал. Вероятно, она бы ответила: я принадлежу к левым.

Одновременно она состояла членом Еврейской общины и вела, по сути, кошерное хозяйство, но для нее здесь не было противоречий.

Важной темой ее философских исследований были утопии, прежде всего вопрос, как долго утопии остаются утопиями и по какой причине перестают быть таковыми. Все утопические “-измы”, а стало быть, как социализм, так и сионизм, по ее мнению, потерпели крушение.

В университете она принадлежала к “почетному кругу ученых и преподавателей, которые, применяя свои богатые профессиональные знания и мужественно отстаивая истину, противостояли доктринерству, подавали своей жизнью пример и учили в духе идеальных требований обновленного в социальной солидарности общества, вопреки искаженному образу этого общества, то есть авторитарного социалистического государства, – писал в некрологе ее коллега, философ Герд Иррлиц и продолжал: – На совещаниях […] я был свидетелем того, с каким упорством Мария Симон защищала критерии научной постановки вопроса и отвергала политизирующий официоз […], – и видел ее разочарование ходом событий”.

Страны, которую она сознательно выбрала, больше нет, однако это не выбило ее из колеи; старая Федеративная Республика никогда не была для нее альтернативой. И все же огромные политические изменения после падения Стены тревожили ее. Сюда добавилась личная трагедия: моя сестра, которая была на три года моложе меня, только что защитила диссертацию и в науке пошла по стопам наших родителей, 27 ноября 1989 года умерла от неизлечимой болезни.

Мама выдержала этот удар судьбы с обычным для нее мужеством и горевала только наедине с отцом. С другими людьми она об этом не говорила.

Скорбь по моей сестре, вероятно, стала одной из причин, почему она уступила моей просьбе и надиктовала свои воспоминания. Ведь совершенно ясно одно: не пожелай она этого, никто на свете не смог бы ее заставить.

Занимаясь в течение долгого времени историей маминого выживания, я часто спрашивал себя, в какой мере ее последующая жизнь определялась пережитым в годы гонений. Возможно ли после такого вернуться к норме? Какие страхи сохранились?

При рассмотрении этого вопроса мне, конечно, необходимо остерегаться усматривать во всякой индивидуальной особенности мамы результат пережитого. Однако некоторые “поздние последствия” я все-таки назову.

Ко всем, с кем имела дело, мама относилась с одинаковой приветливой сдержанностью; близких друзей у нее почти не было. Хотя есть и исключения, так, например, историк-классик Элизабет Шарлотта Вельскопф (1901–1979).

Эти женщины, на людях обращавшиеся друг к другу на “вы”, были близкими подругами. И дружила мама не только с университетской профессоршей, но и с успешной писательницей, которая публиковала свои книги и романы об индейцах под именем Лизелотта Вельскопф-Генрих. Основой их дружбы стало то, что обе они – хотя совершенно по-разному – боролись против нацистов. И при необходимости продолжали эту борьбу в университете.

Мама терпеть не могла прощаний и опозданий со стороны членов семьи и друзей. Совершенно естественно, что вплоть до ее кончины я каждый день по нескольку раз звонил ей по телефону.

В итоге давние переживания вновь настигли ее, когда после серьезной операции, еще не вполне очнувшись от наркоза, она была твердо уверена, что нацисты пытают ее острыми канюлями.

Иные ее поступки я понимаю только сейчас. Так, в детстве мне не разрешалось носить лыжную кепку. А я очень хотел выглядеть так же, как другие школьники. Мама сказала, что это “нацистский головной убор” и надела на меня меховую шапку. Никаких объяснений она не дала. Я же чувствовал, что спрашивать нельзя.

Точно так же я не получил объяснения, почему, собственно, Труда Нойке, которая жила с нами по соседству, при случайных встречах на улице по-прежнему называла маму “Ханхен”. Хотя я и знал, что раньше Мария Ялович жила под именем Йоханны Кох.

Отношения с “настоящей” Йоханной Кох, которую Мария Ялович Симон в своих воспоминаниях подробно описывает во всей ее противоречивости, после смерти Кох вновь сыграли известную роль в жизни мамы.

В сущности, маме удалось смотреть на свое прошлое трезво и спокойно; госпожа Кох составляет исключение в том смысле, что мама так и не сумела полностью преодолеть эти отношения и порой панически боялась, что Йоханна Кох вдруг появится на пороге.

Когда 20 января 1994 года Йоханна Кох скончалась, внезапно всплыло завещание от 18 февраля 1940 года, в котором супруги Эмиль и Йоханна Кох назначили “барышню Марию Ялович наследницей” всего своего имущества. Иными словами, в конце жизни мама получила обратно дом своих родителей в Каульсдорф-Зюд. Она ни разу туда не ездила, подарила его мне, вскоре после вступления в наследство. Правда, не преминула заранее вызвать в больницу, где находилась все чаще, “семейного адвоката”.

В присутствии адвоката она объявила мне и моей жене, что дарение вступит в силу только при условии, если моя семья обязуется немедля продать это ее наследство. Мы исполнили ее волю.

В начале лета 1994 года, когда мы освобождали дом, без предупреждения приехал мой отец.

Он прошел в бывшую спальню супругов Кох, уверенно выдвинул ящик ночного столика и достал оттуда связку бумаг. В том числе выданный в Болгарии паспорт и удостоверение моей мамы, то и другое на имя Йоханны Кох.

Незадолго до того, как в конце августа 1945 года мама пешком ушла из Каульсдорфа в Панков, Йоханна Кох попросту вытащила эти документы у нее из сумочки, заявив, что это, мол, ее бумаги.

Полагаю, отец действовал по поручению мамы. Когда он хотел забрать документы с собой, я запротестовал и попросил оставить их мне. В ту пору во мне зрело решение сохранить предлагаемую сейчас читателям историю жизни Марии Ялович Симон.

Мама всегда была уверена, что уцелела благодаря случаю.

В 1993 году в докладе о “нелегалах” научный работник Мария Симон обобщенно высказалась по этому поводу так:

Оправданное желание ученого или серьезного беллетриста отыскать закономерности соблазняет отбросить то, что, на мой взгляд, [имеет] решающее значение, а именно – случай. Но что есть случай?

По определению Спинозы – asylum ignorantiae[71]. “Случай” – слово служебное, вспомогательное и, как все вспомогательные слова, на самом деле слово беспомощное, которым мы, не мудрствуя лукаво, описываем непостижимое. Выживание каждого отдельного нелегала основано на цепочке случайностей, которые нередко можно назвать не иначе как почти невероятными и чудесными.

Я категорически против истолкования случайностей как велений судьбы, это ненаучно и кощунственно, ведь такая интерпретация подразумевает знание того, что знать нельзя, исповедимость высочайшей воли per definitionem[72], а тем самым является столь же глупой, сколь и дерзкой. Чем – благословением или проклятием – было бы перед лицом убийства миллиона детей выживание храбрых одиночек, если б оно основывалось на предопределении и божественном промысле? Мы вынуждены примириться с тем, что не можем разгадать эту загадку, мы принимаем и признаем свое незнание и обеспечиваем ему asylum, используя вспомогательное или беспомощное слово “случай” и утверждая, что он есть решающий фактор всех историй выживания.

Херман Симон

Берлин, сентябрь 2013 г.

О действующих лицах

Сильвия Азарх (*1882) – дочь → Дорис Шапиро. Ее судьба после ареста в конце августа 1942 г. неизвестна.

Макс Беккер (*1889) – перешел на нелегальное положение в 1942 г. После попытки самоубийства в 1943 г. депортирован из Берлина.

Луиза Блазе (*1865) – дату и обстоятельства смерти выяснить невозможно. Два ее сына – Герхард Блазе (1909–1942) и Курт Блазе (ок. 1915–1945) – погибли во Второй мировой войне.

Георг Блумберг (*1923) – в 1943 г. депортирован в Освенцим.

Геррит Вилли Бюрхерс (1920–1983) – в 1945 г. вернулся в Неймеген, женился, имел в браке четверых детей.

Адольф Вальдман (*1899) – в 1939 г. вместе с женой Маргаретой Вальдман, урожд. Хагеляйт, и сыном Мартином эмигрировал в Шанхай.

Эрнст Вольф (*1892) – в 1942 г. вместе с родителями, сестрой Теей Вольф (*1904) и теткой Эрнестиной Вольф (*1874) депортирован в Терезиенштадт.

Карл Галецки (*1892) – скончался в 1965 г. в Берлин-Тегеле.

Карл Гольдберг (*1879) – в 1942 г. вместе с женой, Маргаретой Гольдберг (*1880), депортирован в Освенцим. Их дочь Эллен Гутман, урожд. Гольдберг (*1915), также вместе с мужем Альфредом (*1910) в 1943 г. депортирована в Освенцим. Сын, Фриц Гольдберг (*1909), перешел на нелегальное положение, в 1944 г. был арестован и депортирован в Освенцим.

Д-р Ханс Голль (1909–1989) – в 1942 г. в Софии отвечал за использование болгарских рабочих в Германии. В 1943 г. был призван на военную службу и в 1945 г. попал в плен. Позднее жил в ФРГ, работал адвокатом.

Эльза Готтшальк (*1903) – в 1941 г. эмигрировала в США. Ее отец, Густав Готтшальк (*1864), в 1942 г. депортирован в Терезиенштадт.

Александер Грасс – консьерж на Ам-Обербаум, погиб в 1945 г., в последние дни войны. Его мать, Фридерика Грасс (*1855), погибла при бомбежке 9 марта 1945 г. Жена, Августа Грасс, вскоре после войны умерла от последствий инсульта.

Д-р Хелена Гутхерц (*1890) – в 1943 г. в Берлине покончила жизнь самоубийством.

Лео Давидсон (*1873) – родственник Марии Ялович по матери, в 1942 г. вместе с сестрами – Фридерикой Давидсон (*1865) и Юлией Давидсон (*1866) – депортирован в Терезиенштадт.

Д-р Людвиг Дальхайм (*1883) – вместе с женой, Теей Дальхайм, урожд. Толлер (*1899), и сестрой, Хильдой Дальхайм (*1888), в 1942 г. депортирован в Раазику (Эстония).

Рут Данцигер (*1920) – судьба дочери трактирщиков Данцигеров после 1945 г. неизвестна.

Эва Дойчкрон (*1918) – после Второй мировой войны эмигрировала в США, где скончалась в 2011 г.

Херберт Бото Кёбнер (*1891) – кузен → Эрнста Вольфа, в 1943 г. был арестован в Берлине, а в 1943 г. вместе с сыном, Фрицем Кёбнером (*1923), депортирован в Освенцим. Его жена, Бетти Кёбнер (*1897), и сын, Хайнц-Йоахим Кёбнер (*1920), депортированы в Освенцим еще в 1942 г.

Д-р Антония (Тони) Киршштайн (*1898) – в 1942 г. вместе с сыном, Вольфгангом Киршштайном (*1924), была депортирована в Ригу.

Эллодия (Элла) Клячко, урожд. Эгер (*1872) – сестра Бетти Ялович, скончалась в Риге в 1939 г.

Йоханна (Ханхен) Кох, урожд. Гутман (*1905) – скончалась в 1994 г. в Берлине. Ее муж, Эмиль Кох (*1900), умер в 1983 г.

Тати (Берта) Купке, урожд. Линдеман (1904–2003) – сестра → Мии Эгер, вместе с мужем Вилли Купке жила в Панкове.

Рут Лахоцке (*1924) – невеста Фрица Гольдберга; она уцелела и, выйдя замуж, под фамилией Борнштайн в 1951 г. вместе с двумя сыновьями, но без супруга уехала в австралийский Сидней.

Гертруд (Труда) Нойке, урожд. Эрнеке (*1907) – умерла в 1981 г. в Панкове (Берлин). Первым браком была замужем за Рудольфом Хуббе, вторым – за Юлиусом (Юле) Нойке (1902–1965).

Эдит Рабинович (*1904) – дочь → Эллодии Клячко, вместе с мужем и дочерью со времени Второй мировой войны считается пропавшей без вести.

Эдит Рёдельсхаймер (*1909) – уцелела в годы нацизма, после войны эмигрировала в США, где в 2004 г. скончалась.

Лизбет (Лизхен) Саббарт (*1913) – скончалась в 1993 г. в США.

Генрих Симон (1921–2010) – одноклассник Марии Ялович по Еврейской гимназии, в 1939 г. эмигрировал в Палестину, а в 1947 г. вернулся в Германию. В 1948 г. женился на Марии Ялович. В браке родились Беттина Симон (1952–1989) и Херман Симон (*1949).

Камилла Фьоки, урожд. Шенк (*1889) – скончалась в 1970 г. в Дойч-Вустерхаузене.

Реха Франкенштайн (*1876) – кузина Бетти Ялович, в 1942 г. депортирована в Терезиенштадт и в феврале 1945 г. смогла оттуда выехать в Швейцарию.

Кристина Ханcль (*1898) – умерла в 1977 г. в БерлинШпандау.

Д-р Бенно Хеллер (*1894) – после ареста 23 февраля 1943 г. сначала сидел в тюрьме в Берлине, затем был депортирован в Освенцим. Осенью 1944 г. был переведен в концлагерь Заксенхаузен, затем – во внешний лагерь Либерозе-Ямлиц, где в последний раз его видели в середине января 1945 г. Его жена, Ирмгард Хеллер, урожд. Штреккер (*1895), скончалась в Лейпциге в 1943 г.

Роземари и Ханнелора Херцфельд (*1923) – в 1941 г. депортированы в Лицманштадт.

Пауль Хехт (*1897) – кантор Еврейской общины, в 1943 г. вместе с женой и дочерьми был депортирован в Терезиенштадт. Он уцелел и в 1984 г. скончался в США.

Рут Хирш (*1921) – в 1943 г. депортирована в Освенцим.

Инга Хуббе (1927–1999) и Вольфганг Хуббе (1929–2004) – дети → Труды Нойке и Рудольфа Хуббе (1902–1932).

Дорис Шапиро, урожд. Волковыская (1855–1932) – двоюродная бабушка Марии Ялович.

Каролина (Карола, или Рола) Шенк, урожд. Мюнихсхофер (*1903) – умерла в Мангейме в 1989 г.

Ирена Шерхай (*1920) – эмигрировала в США, где скончалась в 1991 г.

Эрнст Шиндлер (*1890) – член земельного суда, пережил Вторую мировую войну благодаря жене-немке, Эрне.

Шу Ка Лин (*1906) – в 1933 г. приехал в Берлин, в июне 1943 г. был арестован, в августе 1943 г. выпущен из лагеря Заксенхаузен на свободу. После Второй мировой войны женился, имел двоих детей и в 1967 г. скончался в Бремерхафене.

Нора (Анна-Жоржетта) Шмилевич (*1921) – в 1943 г. депортирована в Освенцим.

Херберт Штайнбек (*1907) – сосед → Труды Нойке, погиб в 1945 г.

Макс Шульц (*1904) – наладчик на заводе “Сименс”, скончался в 1965 г. в Берлин-Шпандау.

Артур Эгер (1879–1938) – брат Бетти Ялович.

Бетти Эгер → Бетти Ялович

Лео Эгер (1873–1923) – брат Бетти Ялович.

Маргарета (Грета) Эгер (*1878) – сестра Бетти Ялович, в 1941 г. депортирована в Лицманштадт.

Херберт Эгер (1882–1953) – брат Бетти Ялович, женился на Марии (все звали ее Миа) Линдеман и имел с нею двоих детей: Курта-Лео (*1925) и Ханну-Рут (1928–2007). В 1939 г. вся семья эмигрировала в Англию.

Якоб (Киве) Эгер (1838–1903) – дед Марии Ялович, женатый на Марии Эгер, урожд. Волковыской (1851–1919).

Мориц Якоби (*1883) – опекун Марии Ялович, в 1942 г. депортирован в Ригу.

Франциска Якобсон (*1891) – в 1943 г. вместе с мужем, Зигфридом Якобсоном (*1886), депортирована в Терезиенштадт. Их сын Вернер (*1930) и дочь Хильдегард (*1925) в 1943 г. также депортированы из Берлина.

Бетти Ялович, урожд. Эгер (*1885) – скончалась в Берлине в 1938 г.

Д-р Херман Ялович (*1877) – скончался в Берлине в 1941 г.

Д-р Карл Ялович (1879–1952) – брат Хермана.

Герда Янике, урожд. Хассе (*1911) – скончалась в 2001 г. в Дортмунде.

Иллюстрации

Все фотографии и документы находятся в частной собственности Хермана Симона. Исключение составляют следующие фотографии, чьих авторов или правообладателей издательство благодарит за любезное согласие на публикацию:

Stiftung Neue Synagoge Berlin – Centrum Judaicum, Archiv, Signatur CJA 4 1 Nr. 2058.

Семья Ханса Голля (Hans Goll);

Museum Neukölln;

Circus-, Varieté– und Artistenarchiv Marburg;

Хенни Бюрхерс (Hennie Burgers);

Йоахим Турн (Joachim Thurn).

Благодарности

Организации и лица, которым создатели книги выражают благодарность за помощь:

Архив Берлинских транспортных предприятий BVG (Кристиан Пиперт); Архив Венского университета (Курт Мюльбергер); Архив Музея района Фридрихсхайн-Кройцберг (Герхард Гроше); Архив Берлинского университета им. Гумбольдта (Винфрид Шульце); Архив пражского Карлова университета (Петр Свободны); Музей района Берлин-Кройцберг (Детлеф Кренц); посольство Республики Болгария в Берлине (Виолета Караиванова, Ради Найденов, Меглена Плугчиева); Берлинский федеральный архив (Ундина Байер, Хайнц Фелауэр, Андреас Грунвальд, Моника Кайзер); федеральный уполномоченный по документации Государственной службы безопасности бывшей ГДР; Бранденбургский главный земельный архив (Моника Накат); Архив цирков, варьете и цирковых артистов в Марбурге (Карл Браун); Музей истории концерна Deutsche Bahn (Сюзанна Килль); Бюро извещения родственников павших служащих бывшего Германского вермахта (Бернд Герике, Вольфганг Реммерс, Ханс Х. Зёхтиг, Ханс Петер Вольны); Федеральное архивное агентство, Москва (Андрей Артизов); Мемориал “Немецкое Сопротивление” (Йоханнес Тухель; Андреас Хербст); Мемориал и музей Заксенхаузен (Моника Либшер); Международная служба розыска пропавших без вести, Бад-Арольсен (Сюзанна Урбан); Архив района Даме-Шпреевальд (Карин Доймер); Берлинский земельный архив (Керстин Бёттихер, Гизела Эрлер, Андреас Маченц, Анна Ротшенк, Аксель Шрёдер, Бьянка Вельцинг-Бройтигам); Архив земли Северный Рейн – Вестфалия, отдел Рейнланд (Петер Клефиш); Земельное ведомство по делам граждан и порядка, Берлин, Центр по делам населения; Земельное ведомство здравоохранения и социального обеспечения, Берлин, хранилище больничных карт (Дитер Дурек); Военно-исторический музей бундесвера в Дрездене (Герхард Бауэр); Музей связи, Берлин (Файт Дидчунайт); Музей района Марцан-Хеллерсдорф (Доротея Ифланд); Музей района Нойкёлльн (Юлия Дильгер); Музей района Панков (Биргит Кирххёфер); церковный приход Визельбург (Франц Даммерер); Политический архив Министерства иностранных дел (Мартин Крёгер, Сабина Шаффердт); Берлинская палата адвокатов (Ханс-Йоахим Эриг, Марион Петруски); архив концерна Siemens (Франк Виттендорфер); Городской архив Детмольда (Андреас Рупперт); Городской и районный архив Арнштадта (Андреа Кирхшлагер); Городской архив Мангейма (Карин Штробель); Городской архив Ораниенбурга (Петра Рамлов); городская община Визельбург (Герхард Бухэггер); Городской исторический музей “Шпандау”, архив (Хайко Метц); отдел записи актов гражданского состояния Шарлоттенбург-Вильмерсдорф, Берлин (г-жа Тойхерт); отдел записи актов гражданского состояния Квиршид (Ирмтрауд Пфозер); фонд “Новая синагога – Centrum Judaicum”, Берлин (Сабина Ханк, Барбара Велькер, Анна Фишер, Даниела Гаудинг, Моника Юнкер, Штефан Куммер, Хана Шютц); фонд “Немецкий музей техники”, Берлин (Альфред Готтвальд); фонд “Топография террора” (Андреас Зандер); Венский городской и земельный архив; Центральный государственный архив Болгарии.

Дмитрий Белкин; Моника Беренс; Инга и Йозеф Борнхорст; Хенни Бюрхерс; Сабина Верле; Гриша Ворнер; Ульрих Вернер Гримм; Ора Гуттман; Давид Дамбич; Владимир Дановский; Аким Джа; Кристиан Диркс; Ральф Дозе; Барбара Зауэр; Юрген Зилеман; Харальд Киндерман; Доротея Колланд; Норберт Кренцлин; Кристоф Кройцмюллер; Ханс-Юрген Лёдден; Хайке Линдеман; Инго Лоозе; Александер Лоренц; Юлиус “Джонни” Маркшис ван Трикс; Дик де Милдт; Франк Р. Мютцель; Уве Науман; Райнер Нич; Карл-Хайнц Ноак; Корд Пагенштехер; Андреас Претцель; К. Ф. Рутер; Ангелика Саломон; Дебора Симон; Йохен Фаленкамп; Йохен Фляйшхаккер; Эрнест Фонтхайм; Ойген Херман-Фриде; Карен Хольтман; Ребекка Швох; Кристиан Шёльцель; Мила Захариева-Шмольке; Ханс-Георг Шрадер; Изольда Штарк; Диана Шулле; Бригитта Шульц; Курт-Лео Эгер.

Мария Ялович

Адреса 1922–1945 гг.

1 Пренцлауэр-штрассе, 19а (ныне Карл-Либкнехт-штр., расположение улицы изменено) Квартира родителей

2 Пренцлауэр-штрассе, 47а У Вальдманов

3 Ландсбергер-штрассе, 32 (ныне Ландсбергер-аллее, расположение улицы изменено) У Гольдбергов

4 Пренцлауэр-штрассе, 9 У Эрнсталей

5 Шмидштрассе, 26 У Якобсонов

6 Ницвальдер-штрассе, 13 У Кохов

7 Хиддензеештрассе, 4а У Купке

8 Карлштрассе (ныне Райнхардтштрассе) У Лотты

9 Шёнхаузер-аллее, 126 У Канке

10 Лихенер-штрассе У Шульц

11 Берлин-Кладов У капитана Клаара

12 Браунауэр-штрассе, 36 (ныне Зонненаллее) У Шенк

13 Ширкер-штрассе, 18 У Янике

14 Цойтен-Мирсдорф, Вальдштрассе, 5 У Фьоки

15 Фюрстенштрассе, 6 (ныне Бергфридштрассе) У Галецкого, Резинового Директора

16 Шёнляйнштрассе, 13 У Нойке

17 Плануфер, 92с У Адам

18 Ам-Обербаум, 2 У Блазе

19 Бинцштрассе, 7 Собственная квартира

Сноски

1

Мариенбург – замок тевтонского ордена, расположенный ныне в польском городе Мальборк, построен в 1276 г. (Прим. перев.)

2

Ничто (лат.).

3

“Хакеше хёфе” (“Хакские дворы”) – памятник гражданской архитектуры начала ХХ века в районе Берлин-Митте; большой комплекс зданий в стиле модерн. (Прим. перев.)

4

Иом-кипур – “день покаяния” (иврит), день, предназначенный для поста, отказа от удовольствий и для покаяния в грехах минувшего года. (Прим. перев.)

5

Седер – пасхальный ужин у иудеев. (Прим. перев.)

6

Шул – “дом почитания” (идиш), то есть синагога; термин используется в первую очередь ортодоксальными евреями. (Прим. перев.)

7

К особенностям праздника Песах относится запрет есть квасное – хамец (др.-евр.) – и даже хранить его в доме. В течение восьми дней праздника едят только пресный хлеб, то есть мацу. После же Песаха никто мацу не ест, хотя это и не запрещено. В Пасхальной Агаде, истории, которую читают в седер, говорится: “Почему эта ночь совсем не такая, как другие ночи? Во все другие ночи мы можем есть квасное и пресное (хамец и мацу), в эту же ночь – только пресное”. (Здесь и далее, если не указано иное, – прим. Хермана Симона.)

8

В 1933 г. учительницу Маргарету Дрегер принудительно отправили на пенсию, поскольку у нее были еврейские предки. Позднее она работала в разных местах, а в 1942-м ее послали на принудительные работы на завод фирмы “Сименс”; чтобы избежать депортации, она перешла на нелегальное положение, однако в 1944 г. была арестована и депортирована в Освенцим.

9

Мария Симон упоминает об этом событии только одной фразой. В дневнике Хермана Яловича о смерти Бетти Ялович сообщается более подробно. “5.5.38. С Марихен у Бетти. Рентген головы. Сильные боли. – Ночью очень серьезный разговор с Марихен. Потрясен зрелым спокойствием ребенка. Правда, раньше она сильно плакала. 6.5.38. Марихен с 4 мая спит на кровати Бетти. 12.5.38. У Бетти с Марихен. Разговор с доктором Якобом. В больнице мне стало дурно. – Пешком с Марихен до станции метро “Гезундбруннен”. Разговор очень серьезный и взволнованный. 31.5. За все время после ее возвращения (как и до больницы) ни одной спокойной ночи. […] – Все безотрадно. Бетти, правда, говорит уже не так грустно, как раньше, но думает грустно. В конце мая сказала мне, что едва выдерживает боли, нам не стоит очень ее оплакивать, ведь когда ее не станет, она получит избавление. Июнь 1938-го: в последнюю неделю месяца наступило заметное ухудшение. […] Пока Бетти, страдая от боли, лежит на последнем одре, дети на улице марают двери и окна еврейских магазинов. Позднее замарали и другие еврейские вывески, например у Якоби, Эгера, Михельсона и у меня. […] Во вторник 28/6 доктор Горце настоятельно рекомендовал мне отвезти Бетти в больницу. Мы с Марихен отказались, ведь это не соответствует желанию Бетти, и она неизлечима. 30.6. Без четверти 3 меня разбудила сестра, а я разбудил Марихен. Мы молча сидели подле Бетти, я держал ее руку в своей, пока в 6 часов утра ее сердце не перестало биться”.

10

По национал-социалистским законам забой животных без наркоза воспрещался. Поэтому животных забивали под наркозом, и тогда мясо называли “новокошерным”. С точки же зрения религиозных ортодоксов мясо животных, забитых под наркозом, является трефным, то есть нечистым.

11

Своей подруге Хильде Хаусшильд Артур Эгер оставил короткое прощальное письмо следующего содержания: “Тебе, милая Хильда, особое прощай. Прости меня! В последний раз благодарю тебя за всю радость, какую ты мне доставляла. И прежде, и теперь я не мог вознаградить тебя. Пусть Господь вознаградит тебя и дарует счастливую судьбу. Не горюй и не плачь, прошу тебя. С нежной любовью. Твой и за гробом, Артур”.

12

В Палестинском ведомстве в Берлине, которое с 1924 г. существовало как общественно полезное учреждение, сионистские группы под руководством Еврейского агентства до 1941 г. организовывали выезд немецких евреев в Палестину.

13

“Вернерверк” – станция берлинской городской железной дороги, с 1980 г. закрыта. (Прим. перев.)

14

Мемель – ныне г. Клайпеда (Литва). (Прим. перев.)

15

Председателем Апелляционного суда в 1933–1942 гг. был Генрих Хёльшер (р. 1875).

16

24 марта 1942 г. Министерство внутренних дел в принципе запретило и использование внутригородского транспорта; только расстояния до работы, превышающие семь километров, считались допустимыми.

17

Головной убор из войлока, с козырьком и опускаемыми отворотами по бокам и на затылке. В армейском варианте известен как “бергмютце” и “гансовка”. (Прим. ред.)

18

Эрнст Толлер (1893–1939) – немецкий писатель, драматург-экспрессионист, революционер, антифашист, глава Баварской Советской Республики (6–12 апреля 1919 г.). В 1933 г. эмигрировал из Германии. Покончил с собой после победы Франко в Испании. (Прим. перев.)

19

Карлштрассе – ныне Райнхардтштрассе.

20

В высшей степени (фр.).

21

Браунауэр-штрассе – ныне Зонненаллее.

22

Сильвия Азарх была гражданкой Латвийской Республики и СССР.

23

Усташи – хорватские националисты. (Прим. перев.)

24

Как происходила выдача почтовых удостоверений, Мария Симон описала в своем докладе 1993 г.: “Многие скрывавшиеся еврейские женщины могли, не вызывая подозрений, предъявить почтовое удостоверение личности – подлинное, но выданное на фальшивое, нееврейское имя. Получение документа происходило так: Мирьям Кон регулярно писала письма и отправляла на собственный адрес, на имя Марты Мюллер, проживающей у Шмидта… потом подкарауливала почтальона, забирала у него письмо, заводила при этом пустяковый разговор, угощала сигаретой, а по прошествии некоторого времени просила почтальона в целях выдачи удостоверения подтвердить на почтамте, что он лично знаком с Мартой Мюллер. Тут следовало сунуть ему пачку сигарет; я не знаю ни одного случая, когда бы почтальон отказал симпатичной женщине в такой маленькой услуге”.

25

Тырново – с 1965 г. Велико-Тырново. (Прим. перев.)

26

Вероятно, Хайнц Кох (1894–1959), который в 1940 г. был приглашенным профессором в Софийском университете и заведовал всеми немецкими учебными заведениями Софии.

27

Во время войны США не давали больным разрешения на въезд. (Прим. перев.)

28

Фридрихштадтпаласт – в разные годы: цирк (1873–1918), театр-ревю, варьете и мюзик-холл в Берлине. (Прим. перев.)

29

В то время Мирсдорф. Ныне – Цойтен-Мирсдорф.

30

Императорский квартет – национальный гимн Австрийской империи, на музыку Гайдна. Впоследствии мелодия была заимствована для “Песни немцев” на слова Х. фон Фаллерслебена, которая начинается со слов “Германия превыше всего”. (Прим. перев.)

31

Иллюстрированная еженедельная газета “Штюрмер” (“Штурмовик”), известная откровенно антисемитскими публикациями, издавалась в Нюрнберге в 1922–1945 гг. (Прим. перев.)

32

“Гансик мал” (Hänschen klein) – немецкая народная детская песенка о том, как маленький Гансик ушел из дома и странствовал много лет. Когда Ганс вернулся, его не узнала сестра, но узнала мать. (Прим. ред.)

33

Марика Рёкк (1913–2004) – австрийская актриса, танцовщица, певица, в 30–40-е гг. ХХ века играла в опереттах и мюзиклах, снималась в музыкальных комедиях; в Германии пользовалась огромной популярностью. (Прим. перев.)

34

После ареста 23 февраля 1943 г. Бенно Хеллер сначала находился в Берлине, в следственной тюрьме, а затем был вывезен в Освенцим. Там ему, вероятно, пришлось работать врачом. Осенью 1944 г. он попал в концлагерь Заксенхаузен, а затем – во внешний лагерь Либерозе-Ямлиц, где его последний раз видели в середине января 1945 г. Обстоятельства и точная дата смерти Бенно Хеллера неизвестны.

35

Круммхюбель – ныне Карпач (Польша).

36

Кашрут – законы о пище. (Прим. перев.)

37

Книга Кохелет – в христианской традиции: Книга Екклесиаста. (Прим. перев.)

38

ЦО – Центральное общество немецких граждан иудейского вероисповедания. “Группа Наумана” официально называлась Союз немецко-национальных евреев и была немецко-национально ориентированной организацией, находившейся в резкой оппозиции к сионизму. Председателем ее был Макс Науман.

39

В 1920-е гг. подпольными группами немецких националистов было совершено множество политических убийств. Жертвами становились, как правило, так называемые предатели из их собственных рядов.

40

“Осрам” – немецкая светотехническая компания. (Прим. перев.)

41

Генрих Цилле (1858–1929) – немецкий график; в многочисленных рисунках и акварелях, часто объединенных в циклы, в ироничной манере изображал быт берлинских рабочих районов. (Прим. перев.)

42

Перифраз стихотворения Гёте “К месяцу” (перевод В. А. Жуковского). (Прим. перев.)

43

По религиозным правилам еды, записанным еще в Торе, кошерным считается только мясо жвачных парнокопытных животных.

44

По традиции, миньян означает группу из не менее десяти евреев-мужчин, необходимую для проведения полного богослужения.

45

Кадиш – благодарственная молитва, в основном связанная с трауром. (Прим. перев.)

46

“Песня Хорста Весселя” (“Знамена ввысь”) – марш СА, гимн НСДАП и де-факто второй гимн рейха. (Прим. ред.)

47

Немецкая народная песня XVIII века о том, что парень загорел, стал крепок, как лесной орех, и ищет себе такую же девушку. Песню часто пели в нацистской Германии. Русский перевод был известен в 1950–1960-е гг. в советском пионерлагере “Артек” как “песня немецких пионеров”. (Прим. ред.)

48

Сама фамилия Блазе по-немецки означает “пузырь”. (Прим. перев.)

49

Согласно обвинительному заключению верховного прокурора рейха в Народном трибунале от 16.01.1945, Гертруд Нойке взяли под стражу 15 сентября 1944 г. Возможно, уже раньше имело место документально не подтвержденное первое задержание или арест со стороны гестапо.

50

По памяти Мария Симон не может точно датировать, когда разбомбили дом. Но смерть Фридерики Грасс документирована. В свидетельстве о смерти написано: “9.3.1945 в 21.15 вынесена из своей разрушенной квартиры”. Той ночью бомба попала в жилой дом Ам-Обербаум, 2. Десятого марта 1945 г. зарегистрировано разрушение станции надземки “Штралауэр-Тор/Остхафен”, расположенной прямо напротив этого дома.

51

Название и, соответственно, топографическая принадлежность садового поселка, где расположен участок Ницвальдер-штрассе, 13, – Каульсдорф-Зюд. Вульхайде – луговая местность и ближайшая станция городской железной дороги.

52

Впоследствии Клиника нервных болезней имени Карла Бонхёффера.

53

Только в 1998 г., диктуя эти воспоминания, Мария Симон вспомнила, что причислять Кохов к “ариизаторам” несправедливо. Летний домик в Вульхайде Херман и Мария Ялович еще в сентябре 1938 г. продали супругам Кох за 6400 рейхсмарок. Бóльшая часть вырученных денег предназначалась для покрытия долгов, которые Бетти и Херман Ялович имели перед многими родственниками. Сумма приблизительно соответствовала тогдашней рыночной стоимости участка. 500 рейхсмарок – за мебель и домашнюю утварь – были выплачены Херману Яловичу наличными. В феврале 1940 г. супруги Кох, вероятно с помощью Хермана Яловича, составили завещание, по которому наследницей их имущества назначалась Мария Ялович, на случай если у них не будет собственных детей. Такой случай, к удивлению Марии Симон, наступил в 1994 г. со смертью Йоханны Кох.

54

Так называемая “акция Т-4” – начатая в 1940 г. евгеническая программа Третьего рейха по умерщвлению детей и взрослых с тяжелыми психическими и физическими заболеваниями. В 1940–1945 гг. “эвтаназии” (отравлению медикаментами или голодной смерти) подверглись более 70 тысяч немцев. (Прим. ред.)

55

Участок на Каульсдорфер-штрассе, 90 принадлежал Феликсу Вальтеру, еврею из Эркнера. Германский рейх сначала “управлял” им, а в 1942 г. реквизировал. Организованный там лагерь сначала служил перевалочным пунктом для немецких переселенцев с Волыни, а затем – лагерем для французских военнопленных. С 1942 г. там размещалось свыше тысячи подневольных рабочих и военнопленных, которые работали на Германской железной дороге, среди них много женщин и детей. Зимой 1943–1944 гг. лагерь был разрушен во время воздушного налета, но частично восстановлен. По окончании войны он служил сборным пунктом для бывших пленных, подневольных и иностранных рабочих разных национальностей перед их возвращением на родину. Ныне об истории лагеря напоминает лишь расположенная на этом месте выставка музея Марцан-Хеллерсдорф.

56

Советские войска вошли в Каульсдорф 22 апреля 1945 г. Лагерь подневольных рабочих на Каульсдорфер-штрассе, 90 был освобожден советскими солдатами 23 апреля.

57

С 1943 г. немецкая рейхсмарка на международном валютном рынке обесценилась и уже не конвертировалась.

58

Союз немецких девушек – нацистская молодежная организация, подразделение гитлерюгенда. (Прим. перев.)

59

Регистрационная анкета, которую Мария Ялович заполнила 23 июля 1945 г., сохранилась в архиве фонда “Новая синагога – Centrum Judaicum”, Берлин.

60

Установленный союзниками 14.08.1945 комендантский час действовал с 23.00 до 5.00.

61

Als Zwangsarbeiterin in Berlin. Die Aufzeichnungen der Volkswirtin Elisabeth Freund. Herausgegeben und kommentiert von Carola Sachse, Berlin 1996.

62

Häftling Nr. 124868, in: Neuköllner Pitaval, Wahre Kriminalgeschichten aus Berlin, Rotbuch Verlag 1994; S. 79ff.

63

“Декларация об имуществе” от 23.07.44; под рубрикой “жилье” Фриц Гольдберг указывает: “С2, Ландсбергерштр., 32 […] до 06.02.43, затем нелегально”. (Brandenburgisches Landeshauptarchiv Rep. 36 A Oberfinanzpräsident Berlin Brandenburg [II] Nr. 11552.)

64

Биография Марии Ялович от 08.10.1945, Landesarchiv Berlin, Signatur C Rep 118–01 Nr. 2754. В относящейся сюда же анкете она формулирует так: “Я скрылась от гестапо и три года жила нелегально”.

65

Времена меняются, и мы меняемся с ними (лат.).

66

Имеется в виду роман Вильгельма Раабе “Абу-Тельфан, или Возвращение с Лунных гор”.

67

Сохранилось два ходатайства Марии Ялович о признании ее жертвой фашизма, первое от 08.10.1945, в котором она хотела, чтобы ее признали политическим борцом (ныне в земельном архиве), и второе, от 23.10.1945, направленное в “Отд.: Жертвы нюрнбергских законов” с просьбой признать ее еврейкой, подвергавшейся гонениям (ныне в Centrum Judaicum). На второй анкете имеется рукописная пометка “политически признано”. Я не знаю других случаев, чтобы кто-либо из подвергавшихся гонениям стремился быть признанным и как жертва нюрнбергских законов, и как человек, которого преследовали по политическим причинам.

68

Биография Марии Симон от 16.10.1972, личное дело из архива Берлинского университета им. Гумбольдта.

69

Am Lebensende die ganze Wahrheit sagen. IM GESPRÄCH: Hermann Simon und Detlev Lücke über Marie Simon, die als Berliner Jüdin im Untergrund überlebte, “Freitag”, 19. Mai 2000, S. 17.

70

Am Lebensende die ganze Wahrheit sagen. IM GESPRÄCH: Hermann Simon und Detlev Lücke über Marie Simon, die als Berliner Jüdin im Untergrund überlebte, “Freitag”, 19. Mai 2000, S. 17.

71

Прибежище незнания (лат.).

72

По определению (лат.).

Content

Мария Ялович-Симон
Нелегалка. Как молодая девушка выжила в Берлине в 1940–1945 гг.

Пролог, 1942 г.

Часть первая “Найти свое место” Детство и юность в Берлине

Часть вторая “Одна в ледяную пустыню” Принудительные работы на заводе “Сименс”

Часть третья “Радуга неописуемой красоты” Попытки бежать и переход на нелегальное положение

Часть четвертая “Во всем виноват враг” Первая нелегальная зима

Часть пятая “Я была барышней без имени” С 1943 г. почти нормальная жизнь

Часть шестая “Мне сдаваться не требуется” Война кончилась

О действующих лицах

Иллюстрации

Благодарности

Сноски