Владимир Виленович Шигин

Наваринское сражение. Битва трех адмиралов

© Шигин В.В., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Глава первая

«Азов» поднимает флаг

Царствование императора Николая I российский флот встретил мятежом гвардейского экипажа. С кличем «За Константина и жену его – Конституцию!» матросы вышли на Сенатскую площадь. Затем был картечный расстрел восставших и гражданская казнь главных виновников (из числа морских офицеров) на линейном корабле «Князь Владимир», когда старый адмирал Кроун самолично ломал над головами дерзнувших офицерские кортики…

Корабельное офицерство отнеслось к событиям декабрьским равнодушно. Гвардия есть гвардия, у них свои причуды, а наше дело моряцкое: поднимай паруса да крути штурвал! Восшествие Николая флот встретил с робкой надеждой на день свой завтрашний. На шумных офицерских попойках мичмана и лейтенанты, подперев руками отяжелевшие головы, мечтали о больших походах и блестящих победах. Капитаны ж, вечерами карты тасуя, солидно рассуждали, что новый государь не в пример старому умен и моряков, как его предшественник брат Александр, ненавидеть не станет.

В словах капитанских была горькая истина! При императоре Александре флот вниманием не баловали. Корабли по несколько лет кряду гнили в портах, так и не сделав ни одной кампании. Когда ж случалось производить смотры высочайшие, то наскоро выкрашивали один из бортов, и начальство этим довольствовалось. Оба александровских морских министра – и маркиз де Траверсе, и барон фон Моллер – нанесли флоту гораздо больше вреда, чем пользы. Экономя на сущей ерунде, они шутя пускали на ветер миллионы.

Дело дошло до того, что в 1824 году во время сильного наводнения, когда стихия разрушила часть Кронштадта и Петербурга, сорвала с якорей корабли, под общий шум было списано на слом более половины флота, включая и неповрежденные новые корабли. Уничтожив собственный флот, морской министр несказанно обогатился, списав корабли на дрова! Подобного мировая история еще не знала!

Знаменитый мореплаватель Головнин, бывший в ту пору генерал-интендантом Морского министерства, с горечью констатировал: «Если гнилые, худо и бедно вооруженные и еще хуже и беднее того снабженные корабли, престарелые, хворые, без познаний и присутствия духа флотовожди, неопытные капитаны и пахари под именем матросов, в корабельные экипажи сформированные, могут составить флот, то мы его имеем».

Нелюбовь Александра I к флоту поражала современников. Чего там было больше непонимания или упрямства, сказать трудно. В минуты откровения император признавался близким:

– Я вообще не признаю значения морской силы для России. Деньги на флот уходят как в прорву, а толку от этого нет никакого! Для островитян-англичан корабли, быть может, и полезны, для нас же это сущее разорение!

Когда-то, вступая на престол, Александр, обращаясь к морякам, заявил во всеуслышание:

– Я извлеку наш флот из мнимого существования в подлинное бытие!

К концу царствования об этих словах никто уже и не упоминал. Российский флот «дней Александровых прекрасного начала» так и не дождался. Впрочем, кто из сильных мира сего, входя во власть, не обещал легко народу всяческих благ, потом столь же легко напрочь забывая о сказанном по прошествии определенного промежутка времени? Увы, но так было во все времена…

Кому-то может показаться невероятным, но одно время Александр даже носился с идеей передачи всего русского флота англичанам, и лишь открытое возмущение против этой затеи большинства высших сановников заставило императора отказаться от своего сумасбродного плана.

Сегодня может показаться дикостью, но штурманам российским в те годы было велено приобретать инструмент навигационный за свои кровные. А потому как получали штурмана в то время мало и были по причине своей худородности не допускаемы даже в кают-компанию, страдали они от такого приказа крепко. Семьи штурманские едва ли попрошайничеством не побирались, а сами навигаторы питались тем, что со стола офицерского останется.

Главным мерилом служебного рвения в ту пору стала красивость строевого шага, выправка и удаль в ружейных приемах. За согнутые колени и сутулость в строю выгоняли со службы даже самых заслуженных!

Немногим лучше бедолаг штурманов жило и корабельное офицерство. Ближе к осени спускали офицеры с судов кронштадтских баркасы, грузили в них кадки с ведрами и, объединясь во флотилии, уходили на тех баркасах в финские шхеры. Спустя несколько дней возвращались обратно, доверху нагруженные грибами да ягодами. Часть добычи шла матросам, другая ж (большая) на кормление семей офицерских. Тем и жили. Воровали по этой причине тоже изрядно. А тот, кого ловили, рвал пред всеми на груди рубаху:

– У меня семеро по лавкам! Куды я их на рупь с полтиной подниму! Им што, подыхать!

Одни, терзаясь совестью, брали на прокорм. Вторые, не терзаясь, – на пропой. Третьи, совесть свою совсем потеряв, – на обзаведение. В последнем преуспевал среди иных люд портовый, чиновный. Никого не удивляло, что госпитальный смотритель, сошка мелкая, но нужная, не таясь, возвел в центре Кронштадта каменный особняк. Рядом с ним вперегонки возводили хоромы из ворованного корабельного леса мастера-корабельщики.

У офицеров корабельных в цене были перегоны архангельские, когда «посуху» в город Архангельский за новостроенным кораблем едут, а затем его вокруг Скандинавии на Балтику под парусами гонят. Выгода в тех перегонах была большая. Прибывшие на верфи Соломбальские перво-наперво скупали у простодушных поморов пудами старые медные, еще екатерининские пятаки, затем уж при стоянке в Копенгагене продавали ту медь с выгодой и тут же на деньги вырученные закупали контрабандный ром, который с еще большей выгодой перепродавали затем свои сослуживцам в Кронштадте и Ревеле. К прискорбию, подобных приработков многие не то что не стеснялись, а наоборот, почитали за молодечество!

Бывало, придет новостроенный транспорт в Кронштадт, а на нем – ни якорей, ни парусов.

– При шторме-то и смыло за борт! – вздыхает капитан, глаза пряча.

– Так штормов у нас, почитай, какой месяц и не было! – начнет допытываться какой-нибудь умник из начальства.

– Что-то вы, Савелий Палыч, как вчерась родились! – изумляется на то капитан. – Да продал я стаксель с верп-якорем купцу голландскому. Цену сторговал хорошую, и вам доля немалая!

– Ладно, Никитич, – смягчался сразу начальник, затылок в раздумьях почесывая. – Чего-то и впрямь шторма зачастили!

Сам Александр I в минуту откровения как-то пожаловался ближним:

– Вокруг одни воры и проходимцы! Они бы с радостью украли у меня последние линейные корабли, если бы знали только, куда их можно спрятать!

Разумеется, что и при самом жутком развале оставались честные и неподкупные. Но ой, как им было тяжело! А потому ждали они нового царства, что манны небесной, в трепетном ожидании возможных перемен.

Конец царствования Александра ознаменовался рядом кругосветных плаваний, организованных не благодаря, а скорее вопреки императору на голом энтузиазме и порыве наших моряков.

Два отряда кораблей были посланы в ледовые океаны: один на север искать морской путь с востока на запад, второй на юг искать загадочную «Терра Инкогнита».

Подвиг шлюпов «Восток» и «Мирный» известен каждому. Беллинсгаузен с Лазаревым открыли не только множество островов, но и целый, дотоле неведомый материк – Антарктиду. Начальнику Северной дивизии капитану 2-го ранга Васильеву не повезло. Его шлюпы не смогли пробиться через Берингов пролив далеко на север и отступили. И хотя вины Васильева в том не было никакой, Петербург встретил его убийственной эпиграммой:

Васильев, претерпев на море разны бедства,

Два чучела привез в музей Адмиралтейства.

Во все времена публике были нужны лишь победители, а не побежденные. К моменту воцарения Николая I Андреевский флаг развевался уже по всем земным океанам: у берегов русской Америки нес службу шлюп «Предприятие» Отто Коцебу, в Индийских водах плыл транспорт «Кроткий», в Южной Атлантике штормовал шлюп «Моллер» капитана Станюковича, а в Кронштадте готовился к кругосветному вояжу транспорт «Сенявин».

В первые же дни своего восшествия Николай I дал флотским понять, что возложенные на него надежды не беспочвенны. Новый император начал возрождение морской мощи с того, что вернул из отставки героя Калиакрии, Афона и Дарданелл, кумира флотской молодежи вице-адмирала Дмитрия Сенявина. Старику тут же был дан чин полного адмирала и звание генерал-адъютанта. Затем, как при каждом новом воцарении водилось, образовал император комиссию по «воссозданию флота». Из руководства морского Николай разогнал безжалостно немощных и никчемных.

За развал флота поплатился вице-адмирал Моллер (правда, далеко не сразу), его пощадили от отдачи под суд «единственно только по снисхождению и долговременной прежней усердной службе». Новый император давал дорогу молодым и дельным: Беллинсгаузену, Головнину, Крузенштерну. Для надзора же за порядком приставил своего любимца князя Меншикова, в деле морском сущего неуча, но царедворца и остроумца известного. Пока Меншиков был определен лишь наблюдателем, но виды на него император имел министерские.

По приказу нового императора произвели ревизию наличного флота и ужаснулись. На всей Балтике к плаванию оказались годными лишь корабль «Эммануил», да два фрегата – «Меркуриус» и «Диана»! Перепуганный Моллер пытался было приписать к ним линейный корабль «Лейпциг» со «Святым Петром», но те, как оказалось, дальше Бельтов пускать было нельзя, иначе рассыпятся.

– И это все?! – пришел в ужас император.

– Все, но не совсем, ваше величество, – задрожал бумажкой в руках Моллер. – В ремонте корабли «Фершампенуаз», «Царь Константин» с «Еленой», в достройке «Александр Невский», «Азов» и «Иезекиль» с бригами «Усердие» и «Охта».

– Но ведь «Эммануил» – не корабль линейный, а всего-навсего фрегат, почему же вы его в кораблях числите! – тут же разоблачил Моллера император.

– Только для удовольствия вашего величества! – обреченно опустил голову глава морского ведомства.

– Что ж! – после долгого и тягостного молчания произнес Николай. – Будем строить флот заново. Лишь бы только не опоздать со временем!

Тотчас были отпущены немалые деньги, и началась усиленная постройка кораблей. Вскорости произошли и другие изменения в жизни российского флота: отменили давно изжившую себя Адмиралтейств-коллегию и учредили Главный морской штаб, изъяли чин капитана бригадного ранга и ввели должность дежурного адмирала.

Сам Николай, подражая своему великому предку, считал себя и известным инженером.

– Чтоб немедля заменили пеньковые штуртросы на кожаные, а крюйт-камеры стали оббивать листом свинцовым! – наставлял он морского министра Моллера. – О ходе работ докладывать мне лично!

Тот только записывал.

Закрутилось, завертелось! Полетели приказы, наказы и инструкции, оживился Кронштадт. Забегали чиновники. Повеселели моряки.

– Дай-то Бог! Дай-то Бог! – крестились старики-ветераны, не одно «восстановление флота» пережившие. – Чтоб в ентот раз навсегда и всурьез за дело морское взялись!

* * *

5 августа 1825 года командир фрегата «Крейсер» капитан 2-го ранга Михаил Лазарев 2-й был вызван в Главный морской штаб. Начальствующий там вице-адмирал Моллер (уже томившийся в это время в ожидании суда или отставки за воровство), не задерживая капитана 2-го ранга в приемной, сразу пригласил его в свой кабинет.

– Ну-с, Михаил Петрович, присаживайтесь! – махнул рукой на стоявшую рядом резную стулу Моллер. – Должен вас обрадовать, что государь, несмотря на всю свою занятость, не забыл о вас и не далее как день назад велел мне подыскать для вас хорошую должность!

– Премного благодарен его величеству и вам, господин вице-адмирал, за работу и внимание к моей особе! – сидевший на краю стула Лазарев нервно теребил парадную треуголку.

– Принимая во внимание ваши заслуги перед Отечеством и, прежде всего, успешное завершение последнего вашего вокругосветного вояжа, – продолжал начальник штаба, – мы сочли возможным предложить вам капитанство на новостроящемся в Архангельске 74-пушечном корабле.

– Лучшая награда моряку – это хорошее судно! – радостно улыбнулся капитан 2-го ранга. – Столь высокое назначение почитаю за честь!

– Вот и славно, – потер пухлые ладошки Моллер. – Более вас не задерживаю. Ждите официального приказа!

Весь обратный путь до Кронштадта в продуваемом ветром баркасе Лазарев напряженно обдумывал, как теперь ему скорее завершить дела по сдаче к порту своего фрегата, оприходованию «остатных припасов» и расформированию команды.

Михаил Петрович Лазарев родился 3 ноября 1788 года во Владимире в дворянской семье. После смерти отца, сенатора, три его сына – Андрей, Михаил и Алексей – по высочайшему соизволению императора Павла были зачислены кадетами в Морской корпус.

Известно, что за «отличные успехи» во время обучения в Морском корпусе Михаил Лазарев был премирован секстантом. В 1803 году произведен в гардемарины и по распоряжению правительства в числе 30 лучших выпускников корпуса был отправлен в Англию для службы волонтером. Проведя 5 лет в непрерывных плаваниях в Атлантическом океане, Средиземном море, а на судах Ост-Индской компании – и в Тихом океане, неоднократно участвуя в боях с французскими кораблями, Лазарев вернулся в Россию уже опытным офицером.

Служба в британском флоте оставила неизгладимый след в характере «юноши острого ума и благородного поведения», как аттестовали его английские капитаны. Именно здесь молодой Лазарев проникся чувством долга к службе, любовью к морю, стремлением достигнуть в каждом деле наилучшего результата. Однако пребывание на английском флоте приучило Лазарева и к иному. Отныне до конца своих дней он будет достаточно жесток в обхождении с матросами.

Во время начавшейся вскоре войны с Англией и Швецией мичман Лазарев служил на линейном корабле «Благодать» в эскадре адмирала П.И. Ханыкова. Именно тогда он вызвался в числе других охотников идти на помощь атакованному при Рогервике английскими кораблями и пленному линкору «Всеволоду». Вскоре после этого Лазарев вернулся в эскадру Ханыкова, на которой служил до конца сентября 1808 г.

В феврале 1811 года Лазарев уже лейтенант. В Отечественной войне 1812 года, служа на бриге «Феникс», он участвует в высадке десантов в районе Данцига, предпринятых с целью отвлечения от Риги французов.

Получив боевое крещение в сражениях с французскими корсарами, побывав в плену, поучаствовав в двух войнах, испытав на себе все тяготы морской службы, Лазарев проникся глубоким убеждением, что «всякое положение человека, прежде всего, возлагает на него обязанности» и что «с точным, безукоризненным их выполнением связана не только служебная, но и личная честь».

Значительно превосходя организаторскими способностями окружавших его офицеров, Лазарев был всегда ценим начальством. Когда в 1813 году Российско-Американская компания обратилась с просьбой к морскому министру назначить офицера для командования новым компанейским кораблем «Суворов» в предстоявшем ему кругосветном плавании, был выбран именно он. Факт сам по себе поразительный, ведь опытных капитанов для столь трудного, но почетного мероприятия было предостаточно.

1 сентября 1813 года молодой офицер принял в командование свой первый корабль, который должен был доставить груз на остров Ситху через Северное море, Атлантический и Тихий океаны. Это первое кругосветное плавание Лазарева на Аляску, во время которого им были открыты необитаемые коралловые острова, названные островами Суворова, продолжалось без малого 3 года. Здесь заслуживает внимание и судебный процесс, выигранный лейтенантом против тогдашнего начальника колоний Российско-Американской компании Баранова. Самовластие Баранова заставило Лазарева самовольно оставить Ситху, под выстрелами батареи. Дирекция компании вначале протестовала против такого поступка, но потом, удостоверившись в крайнем положении командира и офицеров «Суворова», окончила спор отставкой Баранова с поста правителя Аляски.

Трудности этого возвращения – без медика и суперкарго – показали решительный и твердый характер Лазарева и его глубокие познания в морском деле, что во многом способствовало его последующей карьере.

1 сентября 1816 года «Суворов» благополучно бросил якорь в Кронштадте, и Лазарев, сдав его компании, снова возвратился в разряд флотских офицеров. В 1817 году за выслугу на море 18-ти шестимесячных компаний он был в соответствии со статутом награжден орденом Святого Георгия 4-го класса.

Лето 1818 года лейтенант Лазарев провел на корабле «Память Евстафия» в плавании по Финскому заливу, а в 1819–1821 годах, командуя шлюпом «Мирный», участвовал в своем втором кругосветном плавании в экспедиции под командованием капитана 2-го ранга Фаддея Беллинсгаузена, направленной для исследования Южного Ледовитого океана. Плавание это длилось 751 сутки, за время которых было пройдено 49 тысяч миль. Во время экспедиции, как известно, была открыта Антарктида, обойден вокруг антарктический материк и нанесено на карту около 30 новых островов.

В связи с успешным завершением Антарктической экспедиции лейтенант Лазарев был произведен через чин в капитаны 2-го ранга «за отличие» и пожалован пенсией по чину лейтенанта, а спустя год награжден еще и орденом Владимира 4-й степени.

Назначенный командиром 36-пушечного фрегата «Крейсер», Лазарев почти сразу отправился на нем в свое третье кругосветное плавание – на остров Ситху, из которого возвратился спустя 3 года, в 1825 году. Среди офицеров шлюпа были лейтенанты Нахимов, Бутенев и Завалишин (будущий декабрист), мичманы Домашенко и Путятин. Все лучшие из лучших!

Вместе с «Крейсером» к Аляске был направлен 20-пушечный шлюп «Ладога» под командованием капитан-лейтенанта Андрея Петровича Лазарева – старшего брата Михаила Петровича.

Русские корабли у берегов Аляски вели отчаянную борьбу с американскими и английскими браконьерами, хищнически бившими в наших водах пушного зверя и ведшими контрабандную торговлю оружием с туземными племенами. Во время этого плавания экипажем фрегата была также проведена и серия широтных научных исследований по океанографии и метеорологии.

Вокруг него объединялись наиболее способные и инициативные молодые офицеры: на «Крейсере» – Нахимов, Путятин, Завалишин.

Блестящий вид фрегата «Крейсер» при возвращении в Кронштадт после трудного и длительного похода, образцовый порядок на корабле вызвали всеобщее изумление. За успешное выполнение задач этого плавания Лазарев сразу же получил чин капитана 1-го ранга, орден Владимира 3-й степени и был пожалован пенсией по чину капитана 2-го ранга.

Теперь же Лазареву предстояло подняться на высшую из капитанских ступеней – стать командиром новейшего линейного корабля – честь, о которой всегда мечтал каждый настоящий морской офицер!

* * *

После рождественских праздников Лазарев 2-й отправлялся в Архангельск. Вместе с капитанской должностью он прицепил на свой сюртук и новенькие эполеты капитана 1-го ранга. Ехали целым санным поездом. Используя все свои связи, Лазарев забрал на новостройку почти половину своего старого экипажа. Из офицеров с ним поехали лейтенанты Павел Нахимов и Иван Бутенев, мичмана Ефимий Путятин и Александр Домашенко. Помимо личных вещей везли с собой немало и корабельного имущества. С особой бережливостью оберегали ящик с навигационным инструментом. За ящик отвечал мичман Домашенко, который и спал, обнявшись с вверенным ему казенным добром.

Архангельск встретил балтийцев пронзительным ветром и мокрым снегом.

– Точь-в-точь как у нас в Кронштадте, а ишо север! – делились впечатлениями промеж себя матросы.

Матросов разместили в казармах местного флотского экипажа, офицеры сняли квартиры. Павла Нахимова прямо с саней забрал к себе квартировать друг и однокашник по Морскому корпусу Миша Рейнеке, только что назначенный начальником Беломорской гидрографической экспедиции. Едва вещи по углам закинули, и сразу все на верфь. Там среди бревен и сугробов уже высился огромный корабельный короб. При виде будущего корабля матросы кричали «ура», офицеры радостно жали друг другу руки.

А через пару дней Лазарев вступил в хозяйственное наблюдение за кораблем и начал принимать в его достройке самое деятельное участие. Корабельный мастер Никита Иванов, много разных капитанов на своем веку повидавший, не зная, печалиться или радоваться этому последнему, уж слишком дотошному! С одной стороны, ну кому понравится, когда в твои дела то и дело встревают и с советами лезут, с другой – однако чего печалиться, когда советы те порой весьма дельные и дает их капитан весьма к званию твоему и годам уважительно.

По предложению «неугомонного капитана Лазарева» и его офицеров на достраивающемся корабле то и дело что-то переделывали и меняли.

Работный люд ворчал:

– И принесла нелегкая умников на нашу голову: это им не так, другое не этак!

Матросы лазаревские на слова такие обижались:

– Вот ты, душа плотницкая, топориком постукал и к бабе своей под бок на печь, а нам на кораблике, тобою кое-как сделанном, по окиянам плысть! Так неужто ты, душа окаянная, хочешь, чтоб кораблик твой от волны рассыпался, а наши бабы вдовами стали?

– Ладно вам! – махали рукавицами плотники да конопатчики соломбальские. – Мы свое дело без вас знаем. Наши кораблики хоть семь окиянов проплывут, и ничего им не станет!

Вечерами офицеры собирались у гостеприимного Миши Рейнеке. «Крейсерцы» вспоминали о недавнем кругосветном плавании, Рейнеке рассказывал о Беломорье…

Разговоры заводил обычно розовощекий Ефимий Путятин. Обпившись чаю и вытирая полотенцем вспотевший лоб, он важно начинал:

– А помните, господа, бурю на траверзе Сан-Франциско? Когда мы штормовали без малого две недели. Могу вам задним числом нонче сознаться, уж на что я крепок и стоек, но и то мысленно тогда со всеми домашними распрощался!

Павел Нахимов, рыжий и ироничный, улыбаясь, кивал:

– Помним, помним, Ефимушка, как ты царю морскому «ура» кричал, Михайле Петровичу весь сюртук обрызгать изволил!

– Ну, это с кем не бывает, – супился Путятин. – Поди разбери, куда обед из себя выбрасывать, когда такая круговерть вокруг!

– Господа! Господа! А помните, как в порту Дервентском, по джунглиям гулявши, мы заблудились, а дохтор Алиман, испугавшись, плакал и просил не бросать его на съеденье тамошним зверям! – скороговоркой закричал со своего места наивно-простодушный Саша Домашенко. – Вот смеху-то было!

– Положим, смеху было, когда из чащоб тех нас туземец местный вывел, а до того что-то не припомню, чтобы кто-то хохотал! – вставил со своего места Иван Бутенев, серьезный и рассудительный.

…Гуляя вечерами по дощатым архангельским тротуарам, Нахимов с Рейнеке вспоминали Морской корпус и однокашников.

– А что, Павлуша, нынче с Завалишиным? – спрашивал Нахимова Рейнеке. – А то здесь о нем разное болтают…

– Митрий нынче в крепости Петропавловской сидит за участие в обществе преступном рылеевском. Мы еще на «Крейсере» в Новоархангельске стояли, как туда пришел именной указ немедленно отправить его в Петербург. Так на попутном компанейском карбасе и уплыл. Сколько ни спрашивали, за что, так ничего не сказал.

– Ну а Володьку Даля встречал ли в столице?

– Виделся пару раз после возвращения с морей. Даль нынче докторством практикует, да еще говорит, что на досуге словесностью баловаться начал, поговорки да прибаутки деревенские записывает.

– Вот как жизнь нас, Павлуша, раскидывает, – вздохнул Рейнеке. – Кому море, кому словесность, а иным и острог!

Вскоре главный командир архангельского порта вице-адмирал Миницкий вызвал к себе Лазарева и командира второго достраивавшегося корабля капитана 2-го ранга Иосифа Свинкина.

– Его императорское величество милостиво соизволил дать наименование вашим кораблям, – торжественно объявил он. – Отныне корабль, где капитанствует Михаил Петрович, следует именовать «Азовом», а тот, где Иосиф Иваныч, – «Иезекилем». Объявите о том командам и примите мои поздравления!

В тот день обе команды от работ были освобождены. Матросам Миницкий от порта выкатил несколько бочек вина, а офицеры обоих «новопоименнованных» кораблей прочно засели в местной ресторации. До глубокой ночи оттуда доносились возбужденные голоса:

– Офицеры «Иезекиля» презентуют азовскому столу ящик шампанского!

– «Азовцы» отвечают с «Иезекиля» двумя!

В марте оба корабля были освящены и спущены на воду, довооружены и сделали по нескольку пробных выходов в море. Пополнились и команды. Еще одна партия офицеров прибыла из Кронштадта, а матросами укомплектовались из здешнего экипажа.

Затем, когда оба командира доложили главному командиру порта о готовности к плаванию, Миницкий зачитал им приказ Моллера об образовании особого отдельного отряда кораблей, переходящих из Архангельска в Кронштадт. В отряд помимо «Азова» и «Иезекиля» вошел и 24-пушечный шлюп «Спокойный», доставивший прошлым летом в Архангельск артиллерийские стволы для строящихся кораблей. Начальником отряда был определен Лазарев.

Когда командиры вышли из конторы командира порта, седой Свинкин, помнивший еще далекие и славные екатерининские времена, с сожалением сказал:

– Ну вот, вы, Михаил Петрович, и обходите нас, стариков!

Неловко почувствовавший себя Лазарев лишь развел руками:

– Не от меня то зависит, Иосиф Иваныч, а что назначили меня, там им, на паркетах, виднее, кого из нас куда распихивать!

– Да нет, – усмехнулся сквозь редкие усы Свинкин. – Я на вас не в обиде, а на переходе за меня не волнуйтесь – старый конь борозды не портит!

Перед выходом в море простились и Нахимов с Рейнеке.

– Искренне завидую тебе, Павлуша! Большому кораблю – большое плавание! – обнял друга Рейнеке.

– Твое дело, Миша, тоже не из последних. Я ж твердо обещаю тебе, что обо всех событиях моей жизни и службы непременно буду тебя извещать!

5 августа 1826 года 74-пушечные корабли «Азов» и «Иезекиль» в сопровождении 24-пушечного шлюпа «Спокойный» вышли на бар, а затем, вступив под паруса, взяли курс на неблизкий Кронштадт.

Частые штили и тихие переменные ветра почти на две недели задержали отряд в Белом море, затем начались шторма. В целом плавание, однако, прошло без особых происшествий, если не считать, что «Иезекиль» потерял в шторм шлюпку и трех человек, а на «Азове» при свежем ветре переломилась грот-марса-рея.

Первые дни команды питались припасенным свежим мясом и зеленью, затем, как всегда, с сожалением перешли на солонину и кислую капусту. В достатке было и столь любезной матросскому сердцу сушеной трески.

Много занимались различными доделками. Соблюдая осторожность, «обкуривали» огнем трюм, выгоняя сырость еще мокрого дерева. Играли учения парусные и артиллерийские, кладя в стволы пороху четвертую долю против ядра.

Из письма П.С. Нахимова М.Ф. Рейнеке: «…Кампания наша началась довольно неприятно; мы вытерпели на море жесткий шторм от NW, так что нижние реи были спущены… Под парусами ничего не случилось примечательного, кроме того, что мы потеряли грот-марса-рей и презабавно – в бомбрамсельный ветер, без волнения, днем; никто не знает истинной причины… Выхожу я с седьмого до первого на вахту сменить Шемана, спрашиваю, что сдачи. Он говорит, что шлюп отстает и он, по приказанию капитана, взял первый риф. Марса-фал был не очень туго поднят, я спрашиваю: больше ничего? В это время сломился грот-марса-рей. “А вот вам еще сдача!” – отвечает он. Но это послужило в пользу нашей дурной команде. Ветер вдруг начал свежеть и скоро вогнал во все рифы, так что развело порядочное волнение. Однако ж мы довольно скоро исправили свое повреждение. В Шкагераке прихватил нас крепкий NW, мы зашли в Винго, и я оттуда успел съездить в Готеборг; поступил там не хуже, чем в Лондоне, то есть – издержал много денег. Не знаю, жалеть ли об них? Мне кажется, каждый морской офицер обязан поступать таким образом. Пробывши долгое время в море в беспрестанной деятельности, можно ли, ступивши на берег, отказать себе в чем-нибудь, что доставляет удовольствие? В Копенгагене за противным ветром простояли три дня. В Кронштадт пришли 19 сентября… Вообще, кампания наша кончилась очень приятно, не было никаких неудовольствий, и офицеры между собой были очень согласны. Надо послушать, любезный Миша, как все относятся об капитане, как все его любят! Право, такого капитана русский флот не имел, и ты на будущий год без всяких отговорок изволь переходить к нам в экипаж, и тогда с удовольствием моим ничто не в состоянии будет сравниться! Прощай».

Первым по прибытии «Азова» в Кронштадт побывал на нем командующий эскадрой адмирал Кроун, въедливый и дотошный старик. Корабль ему понравился, и адмирал на прощание пожал руку Лазареву:

– «Азов» ваш отличается примерной опрятностью и обращает внимание своею чистотой. Об этом я буду докладывать начальству!

Затем после череды мелких проверок «Азову» устроили депутатский смотр – высшую и самую строгую проверку в российском флоте. На палубу линейного корабля прибыл весь цвет тогдашнего адмиралитета: вице-адмирал Пустошкин – герой Очакова и Анапы, контр-адмирал Сорокин – боевой соратник знаменитого Ушакова, прошедший с ним все черноморские и средиземноморские бои, генерал-интендант Головнин, знаменитый российский мореплаватель, и прочие не менее в своем деле сведущие. Целый день продолжался вымотавший всех – и проверяющих и проверяемых – смотр, пока вице-адмирал Семен Пустошкин наконец не объявил:

– Капитан, команда, да и сам корабль хороши, а нововведения на «Азове» придуманные, отмечаю особо, и полагал бы полезным на всем флоте использовать!

И уж в довершение всего посмотреть новые пополнение своего флота приехал сам император Николай I. И ему «Азов» с «Иезекилем» тоже пришлись по душе.

Лишь к ноябрю высокие начальники оставили прибывшие корабли в покое и команды смогли свободно вздохнуть. И «Азов» и «Иезекиль» были определены в состав бригады 74-пушечных линейных кораблей под командой контр-адмирала Логина Гейдена. Впереди была очередная морская кампания.

В ходе нее предполагалось продемонстрировать средиземноморским державам Андреевский флаг.

– Чтобы, ежели кто забыл, то вспомнил, а ежели кто и не забыл, то чтобы помнил и далее! – решил молодой император и велел звать к себе знаменитого кругосветчика и открывателя Антарктиды Фаддея Беллинсгаузена.

Когда капитан-командор прибыл, то ему было велено готовить к средиземноморскому плаванию фрегаты «Константин» и «Елена». Команды же укомплектовать офицерами и матросами гвардейского экипажа.

– Пусть проветрятся, а то у них от безделья одни революции на уме! – резюмировал Николай I.

Но вначале на фрегаты была возложена секретная и чрезвычайно важная миссия. Они должны были доставить английским банкирам 174 пуда (почти три тонны!) русского золота. Справившись с этой задачей, фрегаты вернулись в Кронштадт. Затем фрегат «Константин» был заменен на почти одноименный линейный корабль «Царь Константин», и отряд убыл в Средиземноморье. Плавание Беллинсгаузена ничем примечательным отмечено не было. Вдоволь поштормовав зимой в Средиземном море, суда посетили Сардинию и Тулон. Там Беллинсгаузен некоторое время ждал решения своей судьбы: ждать на месте возможного прибытия эскадры для оказания помощи грекам или следовать домой. В Петербурге мнения разделились. Адмирал Сенявин ратовал за то, чтобы суда оставить в Средиземном море, вице-адмирал Моллер – за то, чтобы вернуть.

– Команды судов за время непрерывного пребывания в море приобретут опыт ни с чем несравнимый, изучат театр, кроме этого наличие боевого отряда в столь важном для нас месте позволит действовать более смело в вопросах политических! – говорил Сенявин.

– Покупка продовольствия и неизбежные ремонтные работы будут стоить большой валюты! – аргументировал Моллер.

– Если мы хотим иметь боеспособный флот, то на плаваниях экономить нельзя, иначе это будет лишь груда дров! – возражал Сенявин.

Николай I внимательно выслушал обоих, сердечно поблагодарил за государственную заботу Сенявина, но принял сторону Моллера. В Тулон была отправлена бумага: идти в Кронштадт!

Сами моряки были, впрочем, этим плаванием вполне довольны.

– Хоть поразвеялись немного! – говорили они промеж себя. – Не все же время в «маркизовой луже» шляться! Дай Бог, чтобы за этим плаванием и иные были!

Глава вторая

Восстань, о, Греция, восстань!

В последних числах марта 1826 года император Николай I принимал в Зимнем дворце поздравления по случаю своего восшествия на престол от британского представителя герцога Веллингтона.

Событие это обратило на себя внимание всей Европы. Ведь на подобных встречах зачастую делаются важные политические заявления, объявляются целые поэтические программы. Что-то скажет теперь новый всероссийский самодержец? Насколько отныне будет угрожать европейскому спокойствию новое обострение русско-турецких отношений?

Наиважнейшим же в ту пору был для всех вопрос греческий, а потому европейские дворы пребывали в особом ожидании речи Николая I.

Вот уже несколько лет, как на Балканах шла ожесточенная борьба. Греки пытались, не считаясь с жертвами, сбросить с себя ярмо турецкого ига, воины султана карали за свободолюбие кроваво…

В Англии в ту пору царствовал король Георг IV – самый мерзкий из династии Ганноверов. Ни один из королей Англии за всю ее историю не был столь непопулярен в стране. Кутежи и сожительство с сомнительными особами, тайные браки и скандальные разводы, и самое разгульное пьянство. Увы, выбирать англичанам было особенно не из кого. Два младших брата Георга были во всем под стать старшему.

В 1811 году после помешательства короля Георга III его сын Георг был назначен регентом, а в 1820 после смерти отца взошел на престол. Современники отмечали, что королем Георг IV стал уже на исходе своих физических и психических сил, имея расшатанное пьянством здоровье и безнадежно загубленную репутацию. Первое, что сделал, надевши корону, Генрих IV, был развод с женой. После этого в Виндзоре последовали новые пьянки и скандальные похождения. В перерывах между ними король пытался заниматься политикой.

На росийскую миссию Веллингтона Георг IV возлагал большие надежды:

– Начинать новую политику, едва усевшись на трон, глупо! Вначале царю Николаю следует изучить старую!

Британскому монарху вторил лорд Каннинг, расчетливый и верткий, глава внешнеполитического кабинета:

– Царю Николаю незачем раскачивать европейские весы, которые с таким трудом остановил его старший брат на Венском конгрессе!

С мнением Лондона относительно возможных сюрпризов из Петербурга соглашалась и Вена в лице своего канцлера. Взвесив все «за» и «против», Меттерних объявил:

– Войны со стороны России быть не может. Ведь у Николая вот-вот начнется очередная схватка с персами за Кавказ, зачем же искать себе еще одного врага!

Турки, однако, были настроены не столь благодушно. И министр двора Саид-эфенди твердил султану Махмуду неустанно:

– Новый русский царь всю свою жизнь был солдатом. Теперь, сев на трон, он захочет стать и героем. Война неизбежна, и эта война будет с нами!

* * *

Император Николай встречал победителя Наполеона при Ватерлоо радушно. После обмена приветствиями и общих разговоров Веллингтон повернул беседу в нужное ему русло.

– Я сочувствую вам, ваше величество, что свое правление вы начали с усмирения гвардейского мятежа, – начал он издалека. – Думается, сейчас самое главное для вас – установление порядка по всей империи!

– Порядок и законность – есть цель каждого монарха! – кивнул Николай, пока еще не понимая, куда клонит его гость.

– О, за Россию с таким государем, как вы, можно быть спокойным, – продолжал между тем, доверительно улыбаясь, Веллингтон. – Мое же правительство сейчас более всего волнуют распри турок с греками. Не кажется ли вам, что в данной ситуации уместно было бы поручить разрешение этого щекотливого дела британским политикам?

Николай I сразу помрачнел. Предложение герцога было ударом по его самолюбию. Конечно, он еще новичок на троне, но кто дал право этому заносчивому британцу столь беспардонно отстранять его от европейских дел, где Россия традиционно играла роль ведущую!

– Я твердо решил вернуться к политике моей бабки Екатерины, – обратился император к Веллингтону ледяным голосом. – А она, как известно, мечтала с мечом в руках завоевать Константинополь! Я никогда не оставлю в беде наших единоверцев-греков и заставлю султана уважать как себя, так и подписанные моей державой договоры! Мой брат завещал мне крайне важные дела, и самое важное из них – восточное. А потому я непременно должен положить конец этому делу!

– Но ведь турки не отказываются признавать подписанные между вами трактаты? – возразил было «железный герцог».

– Но они их и не выполняют! – резонно заметил Николай. – Могу вам сказать откровенно, что если дело дойдет до чести моей короны, то не я сделаю первый шаг к отступлению!

Посланник британского короля подавленно молчал, а император все продолжал добивать его своими откровениями:

– Турция – как неизлечимо больной человек, и меня поэтому интересует сейчас не день его кончины, а то, как поступить с его наследством!

Веллингтон в замешательстве лишь развел руками:

– Ваше величество, вопрос о наследстве решался бы легко, будь в Турции два Константинополя: один – вам, другой – нам! К сожалению, Константинополь один. Что же касается Высокой Порты, то не забывайте, что она «умирает» уже несколько веков и до сих пор жива!

– Тогда ее следует побыстрей добить, дав свободу угнетенным христианам! – встал с кресла Николай, давая тем самым понять, что аудиенция окончена.

Было совершенно очевидно, что британская миссия в Петербурге терпит полный крах. Веллингтону было предложено подписать Петербургский протокол о примирении греков и турок, суть которого заключалась в признании Греции автономным государством, но с уплатой ежегодной дани султану. Веллингтон запросил время посоветоваться с Лондоном. Николай, понимая, что англичанам деваться некуда, не торопил:

– Дело важное, советуйтесь!

Как показало время, в этой партии император Николай переиграл герцога Веллингтона. Россия все больше и больше втягивала Англию в решение греческого вопроса, от которого последняя открещивалась, как только могла.

Следом за англичанами отправились «прощупать» Николая в балканском вопросе и австрийцы. Российский император, однако, ответил на все попытки эрцгерцога Фердинанда Эсте коснуться этой темы молчанием. Австрийцы тоже ушли ни с чем.

Говорят, английский король Георг IV, получив письмо Веллингтона, воскликнул в сердцах:

– Русский царь задирист и упрям, хлопот с ним будет много! Пусть Каннинг взвесит все «за» и «против» предлагаемого протокола. Сейчас нам главное – выждать время!

Австрийский канцлер Меттерних, узнав о ходе переговоров в Петербурге, был огорчен не менее короля английского:

– Русский император не может навести порядок среди собственных офицеров, а уже тщится решать судьбы Европы! Какая глупость и какое тщеславие! Он даже не понимает, что балканский вопрос будет решаться не в Петербурге или Лондоне, а в Вене!

Послу России в Вене графу Дмитрию Татищеву он кричал, брызгая слюной:

– Священный континентальный союз, на котором покоились тишина и благоденствие Европы, отныне перестал существовать! И все это по вине Петербурга!

Понять неистовство Меттерниха было можно. В активизации русской внешней политики австрийский канцлер зорко усмотрел смертельную опасность для Австрийской империи.

Балканский клубок наматывал на себя одну интригу за другой. Политический барометр указывал приближение бури.

* * *

Вот уже пять лет в ущельях Пелопоннеса и Аттики гремели выстрелы, потоками лилась невинная кровь. Еще весной 1821 года, когда по всей Греции зацвели оливковые сады, земля древней Эллады поднялась против турок. Отчаянно сражались греки с турками и на море. Флотилия отчаянных корсаров с островов Идра, Специя и Псара под началом Якова Томбазиса и Андрея Миаулиса дерзко подстерегла десантную флотилию Халил-бея, доставлявшую янычар в Грецию. Несмотря на малые силы и противный ветер, греки отважно вступили в бой, атаковали и наголову разгромили турок. Остатки неприятельского флота бежали, но, видимо, Бог в тот день был все же на стороне греков, и остатки флота поглотил внезапно налетевший шторм. Лишь несколько избитых судов добрались тогда до спасительной Александрии. А вскоре новая удача: дерзкой атакой брандера был взорван двухпалубный турецкий фрегат, опрометчиво зашедший в Патрасский залив пополнить запасы воды. Это был уже вызов. В ответ в Константинополе и других городах Турции начались погромы христиан. Греков, армян и славян вырезали тысячами. С особой жестокостью убивали православных священников. В Константинополе озверевшей толпой был растерзан Вселенский патриарх. Его обезглавленное тело спустя несколько дней обнаружили в море греческие рыбаки и отвезли в Одессу, где мученик за веру и был похоронен при огромном стечении народа.

Чтобы задушить восстание, султан бросил к побережью Греции свой линейный флот. Битва за Эгейское море только начиналась.

К концу первого года борьбы отважные инсургенты освободили от захватчиков почти всю страну. Впервые за много веков греки стали хозяевами своей земли.

В январе следующего 1822 года национальное собрание официально провозгласило независимость страны и приняло конституцию.

В Константинополе, однако, мириться с потерей столь обширного и богатого пашалыка не желали. Но собственных сил для подавления столь обширного мятежа султан Махмуд II тоже не имел. Янычары, бывшие на протяжении столетий надеждой и опорой Османов, ныне воевать не желали. Большинство из них давно обзавелись всевозможными лавками, удачно торговали и богатели, а потому умирать за величие Порты им никакого резона не было. Зачем утруждать себя ненужными опасностями, когда можно ограбить собственных единоверцев, отбирая все, что приглянулось. Они бесчинствовали на базарах и улицах, горланили, требуя от султана своей любимой бараньей похлебки.

– Эти ненасытные еничери ныне больше страшны для меня, чем для врагов Блистательной Порты! – говорил Махмуд в узком кругу преданных вельмож, и в словах его была горькая правда.

Махмуд еще слишком хорошо помнил, как разъяренные янычары в один день сбросили с трона его дядю султана Селима. То же самое они могли в любой момент проделать и с ним самим.

– Положение мое хуже самого ужасного! – печалился султан Махмуд. – У меня нет войска, чтобы удержать в повиновении восставшие пашалыки! У моих ног вся Вселенная, но я бессильный заложник в руках обстоятельств!

И тогда Махмуд обратился за помощью к своему могущественному вассалу – египетскому паше Мухамеду-Али, властителю умному и беспощадному. В награду за покорение Греции обещаны были ему Сирия и Крит. Мухамед уже давно (и это не было ни для кого секретом) мечтал отложиться от Высокой Порты и стать египетским падишахом. Унижаясь перед своим всесильным вассалом, Махмуд понимал, что отныне тот будет говорить с ним уже на равных. Это таило неисчислимые беды в будущем. Но иного выхода у султана все равно не было…

Тем временем по всему Эгейскому морю гремели бои. Возглавивший объединенный корсарский флот Андрей Миаулис[1] разбил эскадру капудан-паши Хозрева на рейде острова Псара, прогнал турок от острова Самос и пожег египетские суда у Самоса и Кандии.

Султан был разъярен. Он сослал в ссылку неудачника Хозрева и призвал к себе более удачливого тунисского разбойника Кары-Али.

– Жалую тебя капудан-пашой, шубой и гаремом! – объявил султан. – Но наведи порядок в эгейских водах!

– Я исполню твое повеление, о, великий из великих! – обещал новый капудан-паша. – Клянусь тебе, сосредоточие силы и мудрости, что я вычищу море или погибну за твою славу!

– Я верю, что ты сдержишь свое слово! – кивнул султан белоснежным тюрбаном. – Ступай, и да пребудет с тобой милость Аллаха!

В навершье султанского тюрбана хищно сверкнул огромный солитер.

– Пленных не брать, резать головы всем! – велел Кары-Али своим капитанам, посылая их на поиски корсаров.

Но последние были неуловимы. При этом корсары не столько скрывались от турецкого линейного флота, сколько нападали на него!

Бессмертный подвиг совершил уроженец острова Псары Константин Канарис[2]. Храбрец темной ночью подкрался на брандере к стоящему на якоре в Хиосском проливе 84-пушечному флагману капудан-паши и подпалил его. Турки пытались потушить свой линкор, да куда там! От взрыва корабль взлетел на воздух, а вместе с ним и более двух тысяч турок, включая самого Кары-Али. Данное султану слово капудан-паша сдержал…

На сухопутье дела, однако, складывались совсем иначе. Жарким летом 1824 года египетские дивизии старшего сына Мухамеда Ибрагима сошли с кораблей на греческую землю. Первым пал порт и крепость Наварин, ставший отныне опорной базой египетской армии.

Миаулис с Канарисом сожгли у Модона брандерами два десятка египетских транспортов, но удержать Наварин так и не смогли и вынуждены были отойти к Патрасскому заливу, где и вели тяжелые морские бои.

А двадцатитысячная египетская армия уже готовилась к карательному маршу по греческой земле. Арабам было объявлено: «Все, что возьмете, – все ваше!»

– Тогда мы возьмем все! – ответили те.

При этом все бумаги «египтяне» писали только на французском. Полки и дивизии каирского правителя вели ветераны Ваграма и Аустерлица. Уставшие от долгого безделья и безденежья, они предложившие себя каирскому паше в качестве инструкторов. Все пушки и артиллерийские парки тоже были из арсеналов Тулона.

Разрозненным отрядам повстанцев устоять против такой мощи было невозможно. Терпя одно поражение за другим, они откатывались все дальше и дальше в глубь страны. Следом за ними по пятам шла мамелюкская конница, неутомимая и беспощадная.

Очевидец так описывает увиденное им в ту пору: «Ибрагим-паша… прошел по Морее, предав ее огню, проливая потоки крови. Он жег и разрушал города и села. Вырезал обитателей, превращал женщин и детей в рабов…»

Пытаясь найти заступничество у англичан, греки отправили в Лондон своих посланцев. Принимал их в своей резиденции лорд Каннинг – глава иностранного ведомства. Когда-то лорд баловался стихами и любил при случае обратиться к образам героев древней Эллады. Теперь же, выслушав послов Луриотиса и Орландоса, Каннинг лишь заметил им желчно:

– Ссориться из-за вас с Константинополем я не буду!

– Но что же нам тогда делать? – был к нему вопрос отчаяния.

– Кайтесь перед султаном! – отвечал им любитель героических од.

– Мы лучше умрем, но на колени не встанем! – заявили просители, уходя.

Миссия в Лондон завершилась ничем. А положение греков меж тем ухудшалось с каждым днем. Из своей государственной казны они уже выгребли последние крохи – шестьдесят пиастров. На них купили несколько мешков пороха, а саму казну прикрыли за ненадобностью. Турки продолжали наступать вовсю. Город за городом, область за областью предавали они огню, загоняя инсургентов все дальше в горы. Положение усугублялось враждой землевладельческого и судовладельческого кланов, соперничеством «полевых капитанов» и разворовыванием средств. Вскоре пал один из главных оплотов инсургентов – остров Псара, затем крепости Триполица и Каламата.

В апреле 1826 года после одиннадцатимесячной героической защиты пала крепость Миссолунги. Население ее вырезали полностью… Совсем недавно стало известно, что среди героических защитников Миссолунги были и русские добровольцы. Все они пали в той неравной борьбе. Увы, но мы почти ничего не знаем о них. Дошли только их имена – Иван, Василий и еще один Иван. Кто они были, эти безвестные борцы за освобождение братской Греции? Этого мы, наверное, уже никогда не узнаем. Да и так ли это уже важно сейчас? Важнее иное – русский народ был рядом со своими греческими братьями в этой очистительной битве. Миссолунги пали, но величие их подвига осознала вся Греция, и пламя народной войны вспыхнуло еще ярче. Усилили натиск и египетские каратели. Вскоре ими были взяты и Афины. Горстка повстанцев укрылась на вершине Акрополя и отбивалась там почти год!

Вернувшись после покорения Афин в Морею, Ибрагим-паша утвердился на полуострове, заняв все города и селения. К концу 1826 года греки продолжали сопротивление только в нескольких горных районах на юге и востоке Мореи, где держались остатки регулярной греческой армии, да на островах Киклад. В горах было много мелких отрядов повстанцев-клефтов. Вождь клефтов, суровый и длинноусый Федор Колокотрони, в красной скуфейке набекрень, ободрял воинов:

– Мы еще возвратим дни былых побед, и наши длинные ружья будут, как и прежде, греметь в ущельях Пелопоннеса!

Повстанцы-клефты сражались отчаянно, но они были бессильны против огромной вымуштрованной армии Ибрагим-паши. Греческое правительство перебралось на маленький остров Эгина, а самые непримиримые укрепились на острове Гидра, куда египтяне даже и не помышляли сунуться.

Именно тогда греческий народ обратил свои мольбы к великой и единоверной России. Но официальный Петербург оказался глух к этим мольбам. Император Александр I, создав своими руками Священный союз монархов, никак не мог поддержать свергших «законную» власть султана. Петербург объявил дружественный нейтралитет… Остальные столицы не удостоили Грецию и этим.

Дальше, однако, произошло то, о чем никто не мог даже предположить! Пусть зверства пресытившихся от крови карателей оставляли равнодушными монархов и министров, но они не оставили равнодушными людей честных! Движение в пользу Греции, получившее название филэллинского, было стихийным и всеобщим. Повсюду собирались деньги в пользу повстанцев, закупалось оружие, отправлялись добровольцы.

В Париже местный прогреческий комитет для удобства сбора средств поделил город на участки, а дамы высшего света обходили дома, собирая ценности и деньги. В палате депутатов кипели настоящие страсти. Там яростный Бенжамен Констан требовал смертный казни соотечественникам, служившим под знаменами Ибрагима. Констана горячо поддержали Шатобриан, Ларошфуко и Лафайет.

Среди германских государств первенствовала в греческих симпатиях Бавария. Баварский король Людовик I во всеуслышание объявил, что он сам является первым филэллином своей страны. Прижимистые немцы на этот раз гульденами не скупились.

– Кто бы мог подумать, что в баварском короле столько благородства! – восхищалась Людовиком европейская общественность. – Какое бескорыстие! Какое величие души!

Сам Людовик I тем временем таскал за уши младшего сына Оттона:

– Ты сегодня опять не учил греческую грамматику! За это останешься без сладкого и завтра будешь заниматься вдвое больше!

– Но почему, мой фатер! – плакал тот, горящие уши от отцовской длани прикрывая. – Неужели для того, чтобы править добрыми баварцами, мне не хватит немецкой грамматики?

– Ты должен быть готов к большому повороту в судьбе! – поучал его мудрый папа Людовик. – Не сегодня завтра греки станут свободными, и тогда им, конечно же, понадобится король, а где им его взять? Тогда-то вспомнят и о нас, ведь мы первейшие филэллины в Европе! А потому ты должен быть готовым, чтобы стать Оттоном I Греческим!

– О, я буду строгим королем, мой фатер, и наведу у этих греков настоящий немецкий порядок! – закивал молодой Оттон, отправляясь учить несносную кириллицу.

Пройдут годы, и хитрый Людовик Баварский претворит в жизнь сокровенную мечту, навязав грекам своего отпрыска. Но пока до этого еще далеко…

В моду тем временем возвращались греческие мотивы, как в дамском платье, так и в искусстве. Модницы разом облачились в свободные хитоны, в театрах на «ура» шли пьесы о древних героях, а с живописуемых картин смотрели на ценителей широкогрудые Гераклы и изящные Афродиты. Великий Шатобриан посвящал грекам свои книги. В салонах опять зазвучал всеми забытый Гомер. Все желали Греции добра, и все искренне верили в чудо, в ее освобождение. Но от пожеланий и слов до конкретных дел путь бывает порой весьма неблизок.

… Еще весной в пропахшем треской и пивом лондонской трактире «Корона и якорь» образовался британский греческий комитет. В него вошли лучшие и честнейшие.

– Мы всегда будем восхищаться величием нации, пробудившейся к свету! – провозгласил глава собрания герцог Глостер.

– Много сочувствия, но мало результатов! – мрачно констатировал Дэвид Рикардо.

Присутствовавший поэт Байрон молчал, сосредоточенно щелкая курками только что купленных пистолетов.

Из воспоминаний знакомой поэта Маргерит Блессингтон: «Байрон уверен – из Греции ему не вернуться. Ему много раз снилось, как там подстерегает его смерть, и предчувствие, что так и произойдет, не покидает его.

– Зачем же вы едете? – спросила я.

– Как раз затем, чтобы отдаться велениям неотвратимой судьбы и обрести вечный покой в земле, священной для меня по юношеским воспоминаниям, и тем мечтам о счастье, которые не сбылись. Пусть так! Простая могила в Греции, простой надгробный камень мне желанней, чем мраморная плита в Вестминстерском аббатстве; честь, в которой мне, вероятно, не отказали бы, случись мне окончить свои дни в Англии. Мои соотечественники – о, эти благородные души! – сделали все, чтобы воспрепятствовать мне жить в стране отцов, однако они не стали бы возражать против того, чтобы мой прах покоился там, где лежат останки наших поэтов».

Через несколько месяцев он встретит смерть среди отважных защитников Миссолунги…

Иногда в Лондоне раздавались голоса в защиту Греции и с трибун высоких. Глава палаты общин Хатчинсон не раз заявлял во всеуслышание:

– Правительство делает все возможное для истребления несчастных греков. Такое поведение вызывает презрение у живущих ныне и будет проклято потомками!

Но аплодировали храброму Хотчинсону, в общем-то, жидко. Возмутителю спокойствия на британском олимпе апеллировал лорд Каннинг.

– Я не желаю обращать внимания на эти сопли! – ухмыляясь, заявлял он. – В политике существует только выгода, а остальное – лишь демагогия для простаков!

Официальный Лондон открещивался от греков до тех пор, пока там не прознали, что взоры инсургентов обратились к России. Теперь в Уайт-холле заволновались не на шутку.

– Пока мы взвешиваем все «за» и «против», русские уже готовятся к новому броску на юг. Их флот готовится войти в Средиземное море, а казаки клялись доскакать до Ганга!

Образ бородатых казаков во все времена внушал ужас британскому обывателю. Русский фактор неумолимо вторгался в греческую проблему, и чем дальше, тем больше… В те дни всеобщего британского смятения австрийский посланник Эстерхази шифрованно депешировал в Вену: «Публика здесь… не желает, чтобы свобода Греции была достигнута за счет русского преобладания на Средиземном море».

Джордж Каннинг подумал и объявил о признании греков воюющей стороной.

– Почему вы идете на уступки? – накинулись на него тори.

– Никаких уступок, джентльмены! – заверил их министр иностранных дел. – Этой ничего не значащей бумагой мы оставляем за собой место покровителя Греции, которое нам пригодится при любом дальнейшем раскладе сил, кроме этого действия греческих корсаров стали наносить вред нашей торговле. Отныне они не только не будут грабить наши суда, а наоборот, станут их защищать! В остальном же наша политика по Греции останется пока прежней!

– А наш Джордж вовсе неглуп! – обменивались мнениями представители тори, покидая министра. – И оппозиции кусок сунул, и нас не огорчил!

Ну а что же Россия неофициальная, как она отнеслась к боли и трагедии братского народа? Наверное, нигде к страданиям греков не отнеслись так понимающе, как у нас. Да и как могло быть иначе! Ведь исстари Россию с Грецией связывала не симпатия, а любовь, не интриги, а взаимопомощь. И азбука была у нас одна – кириллица, и вера единая – греческая православная! Издавна, спасаясь от преследования, бежали на Русь к единоверцам греки, и каждому находился там кров и стол. Не раз приходил к греческим берегам и российский флот, чтобы огнем своих пушек облегчить жизнь единоверцам. Такое не забывается!

Помимо всего прочего Грецию с Россией связывали и самые тесные торговые узы. Закрытие с началом восстания турками проливов для русских и греческих судов сразу же сказалось на экономике южных губерний. Некуда стало вывозить хлеб, шерсть и кожи. Это вызвало ропот одних и открытое возмущение других:

– Виданное ли дело – притеснительства от басурманов терпеть неслыханные! Не это ли есть позор флагу и чести российской! Неужто перевелись у нас Суворовы и Кутузовы, чтобы навести должный порядок в Царьграде!

Современники тех дней пишут, что в кабаках в ту пору зашедших греков запаивали вусмерть, денег притом не требуя.

– Пейте, сердешныя! – слезились кабатчики, щеку ладонью подпирая. – И так скольки вы от поганцев басурманских понатерпелися!

Прогречески была настроена не только вся православная церковь, но и весь российский генералитет. Все чаще и чаще теперь раскатывались в тиши штабных кабинетов балканские карты.

– Здесь обычным войскам делать нечего! – делились мнением меж собой генералы да полковники. – Нужны полки горные, наподобие кавказских!

– Как же идти-то в эту Грецию? – вопрошали те, кто был поосторожней.

– Походом через княжества дунайские или десантом флотским через проливы черноморские напролом! – отвечали те, кто был решительнее.

Командующим освободительной армией видели одного человека – героя двенадцатого года знаменитого Ермолова. Будущий декабрист Кондратий Рылеев писал о нем:

Наперстник Марса и Паллады,

Надежда сограждан, России верный сын,

Ермолов! Поспеши спасать сынов Эллады,

Ты, гений северных дружин!

В те дни и великий Пушкин, мечтая умереть за свободу Греции, писал строки не менее вдохновенные:

Восстань, о Греция, восстань!

Недаром напрягала силы,

Недаром потрясала брань Олимп,

И Пинд, и Фермопилы…

* * *

Заявление императора Николая I о скором его вмешательстве в балканские дела вызвало незамедлительную реакцию по всей Европе, и особенно на британских островах. Там взволновались не на шутку! Ведь Россия в лице своего императора уведомила всех о новом самостоятельном политическом курсе, и трудно теперь было точно сказать, куда повернет ее «политический корабль».

В Лондоне совещались лихорадочно, надо было что-то срочно предпринимать, но что конкретно, не знал никто.

Первым изложил свой подход к «русской проблеме в балканских делах» министр иностранных дел граф Гровенор:

– Россия настроена решительно и будет добиваться независимости Греции. Оставшись в стороне, мы сами отдаем Петербургу судьбы всего Средиземноморья!

Министра поддержали лорды Эрскин (из вигов) и Абердин (из тори):

– Если поторопимся, то еще успеем выхватить Грецию из русских зубов!

– Что же делать? – вопрошали члены палаты лордов в тягостных раздумьях.

– Выход один! – объявил им восшедший на трибуну лорд Каннинг. – Надо подать России руку и быть рядом с ней в греческих делах. Конечно, это смена политики, но это сегодня единственно реальная политика!

Единодушие британских политиков было полным. Единственно, что немного смущало, так это давняя любовь к своему турецкому «другу». Ведь Стамбул издавна был не только бездонным рынком британских товаров, но и верным стражем черноморских проливов, и все же выбор был сделан!

4 апреля 1826 года российский канцлер Карл Нессельроде подписал в Петербурге с герцогом Веллингтоном тайную декларацию по греческим делам. В ней обе стороны заявляли, что позволяют друг другу вмешиваться в балканские дела и готовы предостеречь султана от дальнейшего пролития крови. В конце декларации граф с герцогом оставили свободное место на тот случай, если Франция решит примкнуть к союзу «двух» и ее пожелания тоже будут внесены в протокол.

Подмахнув пером бумагу и скрепив ее королевской печатью, Веллингтон, повздыхав, внезапно заявил:

– Я надеюсь, граф, что ни о каком военном вмешательстве здесь вопрос не стоит, только чистая дипломатия!

Нессельроде согласно закивал:

– Разумеется, но дипломатия во имя пресечения кровопролития!

Когда же довольный собой герцог обменивался с канцлером прощальным рукопожатием, Нессельроде угостил его заранее подготовленным монологом:

– Мы будем неукоснительно следовать подписанным протоколам лишь касаемо Греции. Что же до наших личных претензий к Турции, то здесь Россия будет поступать независимо от британской позиции!

Почти одновременно российское правительство потребовало от Стамбула обсуждения спорных вопросов, прежде всего, относительно возобновления русского торгового судоходства в проливах, фактически прерванного с началом восстания.

Столицу Российской империи «железный герцог» покидал в настроении самом сумрачном…

– Веллингтон потерпел свое Ватерлоо! – говорили в те дни остряки и были недалеки от истины.

Россия круто меняла свой внешний политический курс. И этот новый курс был направлен на освобождение Греции.

* * *

Весна 1826 года пришла в столицу Высокой Порты рано. Уже давно отцвел душистый миндаль, а воды Босфора были на редкость теплы и спокойны. Над крышами домов кружили стремительные ласточки, а на базарах было не протолкнуться от снующего туда-сюда люда.

За крепкими запорами «Порога Счастья» (именно так возвышенно именовался дворец султана) вот уже несколько дней Махмуд II совещался с ближайшими вельможами.

– Положение дел в Греции, положение в Европе и рост могущества Мухамеда-Али египетского заставляют нас думать об усилении военной мощи! – говорил Махмуд, нервно перебирая сапфировые четки. – Нам нужно сильное войско, организованное по образцу франков! Иного пути просто нет! Только так мы сможем вернуть утраченное могущество! Забранные от сохи крестьяне не могут на равных драться с опытными солдатами гяуров! Они могут лишь храбро умирать, но, увы, не побеждать!

Мысль о создании регулярной армии европейского типа не первому пришла в голову султану Махмуду. Об этом в свое время мечтал еще его дядя султан Селим III, начавший создавать войско нового вида «низам-джедид». Но тогда с султаном быстро расправились взбунтовавшие янычары, усмотревшие в новых преобразованиях опасность для своих вековых привилегий. Поводом к янычарскому мятежу стал страшный голод, вызванный блокадой Константинополя эскадрой вице-адмирала Сенявина в 1807 году.

– Но еничери! Что скажут еничери?! – был невольный вскрик вельмож. – Ведь они снова взбунтуются и посадят на престол того, кого захотят!

– Я не намерен, как баран, ждать, пока меня поведут на заклание! – передернул плечами Махмуд. – Мы их перебьем до того, как они поднимутся на нас!

– Но хватит ли у нас сил? – заволновался владыка Адрианополя Эссет-Мегмет-паша.

– Хватит! – качнул белоснежным тюрбаном Махмуд. – Я уже все продумал! Настало время покончить с проклятыми еничери раз и навсегда!

14 июня 1826 года янычарский ага-паша Гуссейн объявил своим подопечным, что скоро в столицу приедут египетские советники и станут учить янычар маршировать на пример гяуров.

– Не бывать тому! – зароптали собравшиеся на площади янычары. – Мы еничери, а не какие то там презренные франки!

– В таком случае султан лишает вас баранины и оставляет лишь похлебку!

– Нам пустую похлебку! – загалдели янычары. – Султан хочет лишить нас древней привилегии, дарованной еще Сулейманом Великим! Гордыня помутила разум падишаха! Пришло время выносить на площадь котлы!

Вынос котлов – дело нешуточное! Вынос котлов – это начало мятежа! Узнав о намерении янычар, Махмуд послал крикунов, которые принялись кричать на площадях о милостях султана, если янычары разойдутся. Крикунов прогнали с позором. И началось! Толпы разъяренных янычар бросились к казармам выносить котлы, в которых они варили баранину. Одновременно началось избиение всех, кто попадался на пути, потом начался грабеж домов. Тех, кто пытался оказать сопротивление, тут же рубили ятаганами. Люди разбегались в ужасе:

– Еничери несут свои котлы! О горе нам, несчастным! Спасайтесь, кто может!

И вот огромные медные котлы вынесены на площадь Эйтмандана и перевернуты кверху дном у каменных ворот с вывеской: «Здесь султан кормит своих янычар». Полуголые и потные котловары-яшчи тут же начали лупить в звонкие днища деревянными колотушками. Тут же, невесть откуда, появились дервиши-бекташи и сразу же начали свой страшный танец. Орден бекташей издавна покровительствовал свирепым янычарам. Впадая в экстаз, «пляшущие дервиши» вертелись волчками все быстрее и быстрее, истошно выкрикивая воинственные суры. Затем, все еще продолжая крутиться, бекташи начали рвать халаты и разбрасывать вокруг себя лоскутья. Янычары с благоговением хватали их и повязывали себе на голову. Теперь им был не страшен даже сам султан, ибо дервиши освятили их бунт!

Из записок французского посла: «Янычары срывали с себя мундиры и топтали их своими ногами, остальная же часть их одежд была уже изодрана в клочья, чтобы все видели их ярость. Разрушив дворец Порты, они разграбили его, расхитив все, что имело хоть малую цену, янычары истребили даже архивы, в которых искали уставы новых порядков…»

А мятеж все разрастался. По призыву бекташей к янычарам примкнули носильщики тяжестей – здоровенные мужланы, убивающие ударом кулака быка. За носильщиками прибежали пожарные. Эти начали с того, что подпалили несколько кварталов и принялись таскать себе из пожара все ценное. Беспорядки охватили теперь уже всю столицу.

Султан Махмуд немедленно покинул «Порог Счастья» и укрылся в мечети султана Ахмета. Разъяренных янычар мечеть бы тоже не остановила, но она позволяла выиграть некоторое время. А время в данной ситуации определяло все. С султаном были великий визирь, главный духовник – шейх-уль-ислам, начальник артиллерии – топчу-баши Карижегенем-Ибрагим и насмерть перепуганный янычарский ага-паша Гуссейн. В качестве охраны – египетские офицеры, которым султан сейчас доверял куда больше, чем своим.

– Настал решающий час, от которого зависит уже не моя жизнь и даже не судьба династии, но судьба всей Блистательной Порты! – вздохнул Махмуд, выслушав очередного лазутчика о творимых янычарами безобразиях. – Выносите на улицу Санджак-шериф!

– Только не это! Помилосердствуй, о великий падишах! – закричал, заламывая руки, шейх-уль-ислам и пал ниц перед султаном.

Махмуд не глядя перешагнул через него:

– Седлайте моего скакуна, я выеду на улицы вместе с Санджак-шерифом!

Вынос Санджака-шерифа был событием из ряда вон выходящим. Предание гласило, что священное зеленое знамя ислама сшито из халата самого пророка Мухамеда. Последний раз Санджак-шериф выносили на улицу два поколения назад. По древнему закону каждый мусульманин должен беспрекословно повиноваться повелениям, сказанным под Санджак-шерифом. И вот теперь султан Махмуд решился снова явить его правоверным.

Расчет Махмуда был верен. За долгие века обыватели натерпелись от янычар столько, что ненавидели их, как только может ненавидеть человек своего самого лютого врага. Ныне Махмуд спровоцировал янычар на новый мятеж, от которого опять пострадал простой люд. Теперь, вынося из хранилища Санджак-шериф, султан мог призвать народ к полному истреблению ненавистных янычар.

Священное знамя под чтение Корана торжественно внесли в мечеть Султана Ахмета. Толпы людей сбежались, чтобы коснуться складок халата самого пророка. Тысячи верующих в исступлении ползли на коленях к священному стягу. А с кафедры сам султан во весь голос проклинал проклятых отступников янычар и призывал расправиться с ними, не зная пощады.

– Убивайте еничери, иначе они убьют вас! – срывая голоса, кричали снующие в толпе крикуны.

Первыми откликнулись на этот призыв матросы капудан-паши, отчаянные головорезы-галионджи. У этих с янычарами имелись свои старые счеты. Прибежали садовники-бостанжи, которых в цветущем Константинополе было видимо-невидимо. Топчу-баши Каражегенем-Ибрагим призвал своих пушкарей, а те прикатили пушки.

– Заряжайте картечью! И торопитесь! Слышите, еничери уже идут сюда! – волновался султан.

Вдалеке слышался звон литавр и бой барабанов. То еничери шли свергать старого султана, чтобы посадить нового, того, кто бы соблюдал их старые обычаи и кормил жирной бараниной.

– Картечи нет, и ядер тоже! – вздохнул топчу-баши. – Все давно разворовано!

– Что же делать? – в ужасе натянул поводья скакуна Махмуд II. – Они порвут нас на куски!

– Мы зарядим пушки ржавыми гвоздями! – ответил сообразительный начальник артиллерии. – И еничери проклянут день, когда родились на этот свет!

Подтащив пушки к площади Эйтмандана, топчу-баши самолично подпалил их фитили. Залп отдался громким эхом от стен близстоящих домов. На площади поднялся истошный вой. Это значило, что ни один гвоздь не пропал даром. Янычары кинулись было бежать, но пушечные залпы настигали их, и спасения не было никому. Эйтмандан был завален трупами.

– Теперь надо вырезать всех, кто успел разбежаться! – велел султан.

И началось! От тихих Сладких Вод до шумной Галаты спасения не было никому. Янычар убивали тысячами. Вместе с ними лишали жизни пожарных и носильщиков тяжестей, пинками разгоняли пляшущих дервишей-бекташей. Улицы Константинополя были залиты кровью, и бродячие псы отъедались свежей человечиной. Янычар убивали везде: в домах и на улицах, в банях и даже в мечетях. Они пытались спрятаться в подвалах, в огородах и в колодцах. Но их отыскивали, а отыскав, убивали на месте. Заодно с янычарами вырезали их жен и детей.

– Выкорчуем проклятое семя с корнем! – кричали городские мясники, ловко орудуя своими страшными ножами.

Из воспоминаний очевидца: «Несколько дней на арбах и телегах вывозили мертвые тела янычар, которые были брошены в воду Босфора. Они плавали по волнам Мраморного моря, а поверхность вод так была покрыта ими, что трупы даже препятствовали плаванию кораблей…»

– Слава великому падишаху и потрясателю Вселенной Махмуду – прекрасному убийце проклятых янычар, да продлит Аллах его счастливые годы на земле! – кричали толпы людей, пиная ногами изувеченные трупы своих недавних врагов.

Через два дня с янычарами в столице было покончено навсегда. Затем их начали резать в других городах Блистательной Порты, но убили далеко не всех. Несмотря на все усилия, несколько янычарских гарнизонов все же уцелели. Эти гарнизоны располагались на границе с Россией, а потому желающих служить там просто не было. Дунайские янычары чудом остались в живых. Пройдет совсем немного времени, и Махмуд II об этом еще сильно пожалеет…

По странному совпадению выступление янычар произошло по времени почти одновременно с мятежом русской гвардии в Петербурге, вошедшей в историю как восстание декабристов. Схожего в обоих случаях очень много. Даже разгоняли мятежников одинаково – пушками. Разумеется, причины обоих мятежей были совершенно разными. Однако совпадение по времени и характеру восстания достаточно знаковое.

Едва с янычарами было покончено, султан Махмуд сразу же приступил к созданию новой регулярной армии. Египетские инструкторы, которые сами толком ничего не умели, его уже не устраивали. И султан обратился к прусскому королю Фридриху Вильгельму III.

– О да! – обрадовался Фридрих Вильгельм в предвкушении турецкого золота. – Мы научим вас настоящей выправке и вымуштруем ваших феллахов так, что они будут маршировать не хуже потстдамских гренадер!

Среди инструкторов, посланных в Турцию, был и молодой, но уже весьма амбициозный капитан Гельмут фон Мольтке. Его кровавая слава еще далеко впереди…

Турция несколько отстала в развитии от остальной Европы, и теперь всеми силами стремилась ее догнать. Прусским инструкторам султан велел подготовить новую армию «низам-джедид» за два года.

– Через две весны я верну себе Грецию, усмирю Сербию и наведу порядок в Египте. Мое имя будет столь же грозным, как имя Сулеймана Великолепного!

Еще ничего не было решено. Все еще только начиналось.

* * *

Высказывая свои претензии Константинополю, Россия не шутила, но султан Махмуд II этого так не понял. Раздосадованный тем, что многие из возмутителей греческого восстания были в свое время взращены в Петербурге, султан в припадке бешенства, ни с того ни с сего, порвал в клочья присланную из Петербурга бумагу.

– О, коварные гяуры москов! – кричал он, стуча кулаками в шелковые подушки. – Я знаю, что разбойник Ипсиланти был русским генералом, а негодяй Каподистрия ведал в России всеми делами европейскими!

Отныне по капризу Махмуда Босфор и Дарданеллы закрывались полностью. Если раньше удавалось провозить через проливы хоть часть товаров, то теперь и с этим было покончено. В Петербурге встревожились не на шутку. Турки уже начали конфисковывать товары. Склады Одессы и Херсона, Николаева и Таганрога были доверху забиты зерном и шерстью.

– Куды девать все, когда продать некуда! – хватались за голову купцы и тут же наставляли приказчиков: – Больше не брать!

– А нам что теперь делать прикажете! – кричали помещики, показывая на нескончаемые вереницы телег с зерном. – Жечь все это добро, что ли?

– А хоть и жгите! Все одно пропадет! Вывоза-то нету, и не будет!

– Это отчего же? – срывались на плач хозяева полей и усадеб.

– Да оттого, что турка окаянный ворота босфорские закрыл накрепко!

– Где же наши Суворовы да Кутузовы, чтобы ворота те открыть, а турку наказать примерно! – раздавалось повсюду.

Все несли миллионные убытки. Возмущены были судовладельцы и помещики. Нечем было платить и работному люду. Зароптали крестьяне в деревнях и ремесленники на фабриках. В одно мгновение империя лишилась вывоза большей части хлеба – главной статьи экспорта. Теперь речь шла уже о безопасности самой России. Полицейское начальство доносило в тревоге:

– Брожение умов скоро достигнет точки кипения, и тогда все выплеснется разом!

– Неужели возможен бунт? – таращили глаза интеллигенты.

– Еще какой! – просвещали их. – Не просто бунт, а наш русский, самый беспощадный!

– Нешто новая пугачевщина? – крестились помещики и интеллигенты. – Свят, свят, свят!

Надо было что-то срочно предпринимать… Но что?!

– Нам ли, победителям Наполеона, разгромившим нашествие двунадесяти народов, терпеть капризы гололобых! – в открытую кричали на улицах городов и деревень. – Не хотят добром ворота открывать, так мы сорвем запоры цареградские сами, чай, не впервой!

Герцог Веллингтон еще не добрался до родных британских берегов, а российская политика уже совершила крутой поворот. Русский посол в Константинополе Минчиаки (тоже из греков!) предъявил султану ноту, составленную в выражениях угрожающих. Россия требовала немедленного восстановления договора о проливах, освобождения из застенков сербских депутатов и отвода турецких войск от русских границ.

Турки бумагу приняли и затаились, словно ничего и не было. Тогда настырный Минчиаки явился в диван вторично, и там громогласно объявил:

– Российский император дает вашему султану еще шесть недель для раздумий. После чего я покидаю Стамбул. А что ожидает вашу страну, скоро узнаете!

К пограничному Пруту уже потянулись русские полки: с песнями и барабанным боем пехота, на рысях казачьи сотни. Колотились по дорожным колдобинам пушки и фуры. То двинулась с места Вторая Южная армия империи. У Босфора забелели паруса Черноморского флота. Россия серчала, и серчала сильно!

И тогда испугался не на шутку и султан.

– О я, несчастный! – горестно вздыхал он, будучи о скорой войне извещенным. – И все из-за этой проклятой Аллахом Греции! Что же мне теперь делать?

А делать, к слову сказать, ему было и вправду нечего. К большой войне Высокая Порта была совершенно не готова. Виной же тому был сам Махмуд II. Немногим более года назад он, устав от своеволия и непомерных требований янычарского корпуса, решился навсегда от него избавиться. Спровоцировав янычар на бунт, Махмуд затем подавил его с ужасающей жестокостью. Очевидцы вспоминали, что трупы в те дни валялись на стамбульских улицах внавалку, а добивать раненых поручали уличным мальчишкам (у палачей просто не было сил этим заниматься). Так навсегда исчезли с исторической сцены свирепые янычары, те, что на протяжении многих веков внушали ужас и трепет всей Европе.

Рубя головы строптивцам, султан Махмуд мечтал о создании настоящей европейской армии с полками и дивизиями, с дисциплиной и выправкой. Но реальность оказалась сложнее. Набранные в новоустроенные полки землепашцы и скотоводы никак не желали маршировать и при каждом удобном случае разбегались. Создать армию пока никак не получалось… Даже греческую смуту султану пришлось давить руками египетского паши, что ж тогда говорить о возможной войне с Россией!

И Махмуд II пошел на попятную. Уже через день турки торопливо начали очищать Молдавию и Валахию. А когда на левом берегу Прута встало восьмидесятитысячное русское воинство, готовое к стремительному броску на Константинополь, то в Анкерман прикатили турецкие дипломаты. Переговоры с ними вел генерал-губернатор Новороссии граф Воронцов. Без лишних слов турки подписали все требуемые бумаги и заверили графа в своей вечной и безмерной любви. Провожали послов под грохот орудийных залпов, чем окончательно повергли последних в смятение.

В Петербурге ликовали! Несмотря на весь воинский пыл, там желали мира не меньше турок. Причины тому были веские: еще не улеглись отголоски декабристского восстания, неспокойно было и в Польше, плохо обстояло дело с финансами, да и позиции ведущих держав внушали известные опасения.

Аккерманский договор произвел на Европу впечатление неприятное. Ведь Россия отныне развязала себе руки. Настораживало всех и то, что о греческих делах в Аккермане не было произнесено ни слова. Первым почуял неладное британский министр иностранных дел лорд Каннинг.

– В Аккермане русские продиктовали свою волю загнанному в угол Махмуду, – резюмировал Каннинг. – О Греции ж они промолчали, так как не пожелали пока ограничивать себя в этом деле какими-либо обязательствами. Но какими? Откуда царь Николай теперь нанесет нам удар, и когда?

В тот же день британскому послу в Петербурге полетела соответствующая шифровка. За англичанами зашевелились и другие.

Канцлер Священной Римской империи Меттерних был раздосадован не менее.

– Образ действий царя Николая в этом дипломатическом походе поразил меня в самое сердце! – высказал он своему министру иностранных дел фон Генцу. – Ничего не помню более вероломного со времен Наполеона!

– О, ваше сиятельство, я разделяю ваше возмущение! – энергично кивал головой белобрысый Генц. – Я не могу передать словами свою ненависть к русским. Они оторвали нас от союзной Англии!

Многоопытный Меттерних, заложив за спину руки, подошел к окну. Внизу за дубовыми ставнями нес воды мутный Дунай.

– Не это главное сейчас, – покачал он седой головой. – Естественный ход событий все равно вернет Лондон в наши объятия. Нам же следует попытаться вырвать из этого чудовищного альянса хотя бы Париж!

Глава третья

Повстанцы и каратели

А Петербург готовил соседям все новые и новые сюрпризы. После многих совещаний было признано, что наиболее приемлемый вариант помощи Греции – это посылка в Эгейское море и к Дарданеллам боевой эскадры с одновременным крейсированием Черноморского флота у Босфора. Но и здесь было над чем подумать. Английский флот к этому времени насчитывал более ста тридцати линейных кораблей и две сотни фрегатов, не считая прочей мелочи. Российский флот только еще начинал приходить в себя после александровского правления. Но выбора не было, и Николай I передал указание Балтийский флот к плаванию готовить.

24 июня 1827 года оттуда последовал новый политический шаг. Российский посол в Лондоне князь Ливен, французский посол принц Полиньяк и британский министр виконт Дублей по настоянию Ливена подписали тройственный договор в защиту греческой независимости.

Особая статья этого договора гласила о том, что Турции дается всего месяц на заключение перемирия с греками. В противном случае союзники обязывались послать в Средиземное море свои эскадры, дабы воспрепятствовать дальнейшей переброске в Пелопоннес свежих египетских войск. И хотя Дублей с Полиньяком уговорили Ливена применительно к эскадрам употребить фразу «ограничиться наблюдением», главное было достигнуто.

Больше других перечитывал присланный документ французский король Карл Х.

Сын дофина Людовика, граф дʼАртуа (этот титул носил Карл до коронации) большую часть своей жизни провел в эмиграции, спасаясь от якобинской гильотины. После отречения Наполеона он вернулся во Францию, а после смерти своего старшего брата Людовика XVIII стал королем. В молодости будущий король отличался беспутством, но затем стал ревнителем самой строгой нравственности. Карла, по свидетельству современников, отличали изящные манеры, придворная элегантность и весьма ограниченный ум.

Вот и теперь, листая присланные бумаги, король с напряжением силился понять, не прогадал ли он.

– Разумеется, ослабление Стамбула даст нам шанс вернуть влияние в Египте, – рассуждал осторожный Бурбон в кругу своего кабинета. – Но ведь с ослаблением Стамбула усиливают свои позиции Англия с Россией! Вот и австрийский посол умоляет меня не торопиться исполнять все параграфы Лондонского договора. Думаю, что мы пока ограничимся лишь общими обещаниями.

– Вы правы, ваше величество! – склонили головы министры. – На кону слишком много, и игра должна быть беспроигрышной!

В то время союзные державы имели в турецкой столице послами: Россия – Александра Ивановича Рибопьера, сына французского дворянина, бежавшего от ужасов революции. Рибопьер был неплохим политиком и превосходным финансистом, успев в свое время побывать даже директором Государственного коммерческого банка. В уме он легко множил восьмизначные на восьмизначные, чем вызывал всеобщий восторг и зависть.

Англичане держали нынче при султане Стратфорда Каннинга, двоюродного брата министра иностранных дел Джорджа Каннинга. К этому времени Каннинг-младший успел уже послужить на дипломатическом поприще в Швейцарии и в США. Участвовал он и в Венском конгрессе. Излишне говорить, что младший брат пользовался полным доверием у старшего. В Константинополь его перевели из Петербурга как бы в доказательство неизменных сочувствий лондонского кабинета к Порте, да и сам Каннинг-младший был известным туркофилом.

Французский король в отличие от остальных прислал на Босфор бывшего наполеоновского генерала Гильемино Армана-Шарля. Генерал успел повоевать от Пиреней до Малоярославца и от Данцига до египетских пирамид. Последней боевой кампанией ветерана было недавнее вторжение армии герцога Ангулемского, где Арман-Шарль участвовал в качестве начальника штаба. И вот теперь закаленного в ратных делах ветерана бросили на поприще дипломатическое, совершенно для него новое. Перед убытием его наскоро посвятили в тонкости дипломатического мастерства:

– Всем улыбаться, но никому не верить! Больше слушать и меньше говорить! Все остальное вам укажут в инструкциях!

Перед тем как навестить сообща турецкий диван, послы собрались вместе и совещались. Каждый говорил в соответствии со своим прошлым опытом.

– Надо посильней треснуть кулаком по столу и сказать, что если не выполнят наших требований, в дело вступят армии, и уж они не оставят от всей Турции камня на камне! – заявлял бравый генерал Арман-Шарль. – Нечего миндальничать с этими прохвостами! Восток признает лишь силу!

– Штыки хорошо, но золото лучше! – благостно вздохнул бывший банкир Рибопьер Александр Иванович. – От штыка уцелеть можно, но от хорошей взятки – никогда! Надо подкупать всех и вся, а потом уже диктовать свои условия!

– Что вы, что вы, господа! – махал руками Стратфорд Каннинг. – Какие штыки, какие взятки, когда мы перво-наперво должны получить подробнейшие инструкции от своих министров. Пока не будет этого, я и пальцем не шевельну!

… Как бы то ни было, но в конце июля все три посла в Стамбуле – русский, английский и французский – заявились к министру иностранных дел рейс-эфенди[3] с решительным ультиматумом.

– Главы наших государств настаивают на посредничестве между Стамбулом и Афинами в решении греческого вопроса!

– Не желаю и слышать! – отвечал им рейс-эфенди Портев-паша, на подушках возлежа в меланхолии пространной. – Никогда и ни от кого я не приму какого бы то ни было предложения о греках, ибо этот вопрос есть внутренние дела Оттоманской Порты, а ваша нота – вмешательство в наши внутренние дела! Бумаги ж ваши брать я не буду!

Делать нечего, послы вышли в приемную и деликатно «забыли» свой ультиматум на софе. Случай сам по себе аналогов в истории не имеющий! Так, весьма необычно, состоялось вручение важного политического документа.

– Последствия не заставят себя ждать! – заявил рейс-эфенди, уходя, российский посол Рибопьер.

– И последствия суровые! – добавил генерал Арман-Шарль.

– Мой брат Каннинг-старший еще скажет свое веское слово! – погрозил холеным пальцем Каннинг-младший. – Вот тогда дождетесь у нас!

Едва послы покинули диван, рейс-эфенди велел звать переводчика-драгомана и переводить послание союзников. Когда переводчик прочитал текст ноты, Пертев-паша призадумался:

– Это, кажется, уже война!

– Нет, но союзники уже твердо решили препятствовать нам в высадке войск на греческий берег! – подал голос кто-то из советников.

– Но как совместить понятие о дружбе с понятием о принуждении? – воскликнул рейс-эфенди. – Не могут хворост и огонь безопасно лежать друг против друга! Не могут!

Спустя месяц, ровно день в день, послы вновь дружно заявились к меланхоличному рейс-эфенди.

– Что решило ваше правительство, ведь срок ультиматума истек? – вопросили они министра.

Рейс-эфенди был внешне надменен:

– Я опять заявляю, что определяющий, неизменный, вечный и окончательный ответ царя царей и владыки правоверных: никогда и ни от кого он не примет какого бы то ни было предложения о греках!

Сидевшие на скамьях вдоль стен вельможи согласно закачали огромными тюрбанами:

– Греция – наше дело! Нам решать, карать или миловать прахоподобных греков!

Тогда вперед иных вышел Рибопьер, тайный советник и кавалер многих орденов.

– Султан шутит с огнем! – мрачно заявил он.

– Вы объявляете нам войну? – скривил презрительно губы министр.

– Война еще не объявлена, но наши эскадры блокируют берега Греции и по первому приказу готовы вступиться за честь своих флагов!

– Как можно совмещать дружбу с угрозами? Не могут огонь и хворост безопасно лежать друг подле друга! – пустился в философствования рейс-эфенди. – А впрочем, великий флот и войско падишаха Вселенной сумеют постоять за себя!

– Ну, это мы еще посмотрим! – мрачно хмыкнул ветеран Наполеоновских войн генерал Арман-Шарль. – Хотя, по мне, лучше было бы и обойтись без пролития крови!

В тот же день, посоветовавшись, послы решили известить о несговорчивости турок командующих своих эскадр, которым предписано было в ближайшее время появиться у греческих берегов.

Более иных настойчив в том был Александр Рибопьер:

– Коль меры убедительные успеха не имели, следует непременно переходить к мерам принудительным!

Рибопьера горячо поддержал старый вояка Арман-Шарль. Британский посол отмолчался, но и против не выступил.

Что касается греков, то их правительство, находившееся к тому времени на острове Порос, немедленно известило всех и вся, что они принимают все параграфы Лондонского трактата союзников незамедлительно и с радостью. Таким образом, принудительные меры союзникам следовало принимать лишь против находившихся в Морее турок и египтян.

Весь демарш, предпринятый тремя союзными послами в Константинополе, обернулся их полным поражением. Турция ни на какие уступки идти так и не согласилась. Отныне исход конфликта должен был решаться уже не в дипломатических салонах, а на шканцах боевых кораблей. Время политиков заканчивалось, начиналось время адмиралов!

Сэр Стратфорд Каннинг писал в те дни вице-адмиралу Кондрингтону: «…Хотя и не следует принимать враждебных мер и хотя союзные правительства желают избежать всего, что могло бы привести к войне, тем не менее, в случае надобности, прибытие турецких подкреплений должно быть, в конце концов, предупреждено силой, и если бы все другие средства были истощены, то пушечными выстрелами».

А ни Махмуд II, ни его рейс-эфенди все никак не могли поверить в, казалось бы, очевидное – что три великие державы готовы выступить против них из-за столь, казалось бы, ничтожного повода, как свобода Греции. А потому султаном было велено своему министру иностранных дел проявлять в переговорах известную выдержку. Пусть союзники пошумят и отступят! Кроме того, послано было и ободряющее письмо Ибрагим-паше в Наварин.

* * *

События в Греции ждать себя долго не заставили. Египетские полки Ибрагима снова пришли в движение и устремились в новый опустошительный поход по окровавленной Элладе. Поход этот, по разумению султана, должен был показать всем сомневающимся, что отдавать кому-либо свой законный пашалык он не намерен. Пока сам Ибрагим жег города и села в Морее, его первый помощник Решид-паша громил провинции на западе страны. Мелкие отряды инсургентов отступали все дальше и дальше в горы. Крупных боев уже не было, но мелкие ожесточенные стычки происходили повсеместно.

В довершение всего, как обычно бывает в пору поражений, в греческом стане начался разброд и дрязги. Партия землевладельцев стала подозревать в диктаторских устремлениях немногочисленных, но ершистых буржуа, а те с подозрением косились в свою очередь на влиятельную группировку владельцев судов. Обвиняли друг друга и генералы. Народ же молил о пришествии настоящего спасителя отечества, звал его, и этот спаситель пришел. Звали его Иван Каподистрия, был он генералом российской службы и выдающимся европейским политиком. Каподистия еще не прибыл в греческие пределы, а его уже избрали президентом.

– Берегите силы! – слал советы соратникам Каподистрия, пытавшийся сам тем временем незаметно для турок пересечь границу. – Изматывайте врага в мелких боях. В большее ж не ввязывайтесь! Нам надо лишь выиграть время, и Россия придет нам на помощь!

Новый греческий президент говорил со знанием дела. Каподистрия был свидетелем партизанской борьбы двенадцатого года в России. Но его голосу на родине не вняли. Во главе греческой армии в те дни встали новые генералы – английские. Один из них – Джон Черч – даже самолично произвел себя в генералиссимусы. Эти-то генералы и решили собрать воедино все отряды и дать туркам генеральный бой. Трезвые головы, правда, нашлись и здесь:

– Граф Каподистрия советует переходить на войну партизанскую.

– Рисковать последним – это смерть!

– У Эллады, наверное, уже не осталось никого из ее героев! – презрительно усмехались Джон Черч (генералиссимус!) и Пол Конкрейн (адмирал!). – Неужели ныне в цене здесь одни трусы?

Последние письма лорда Каннинга требовали немедленного успеха. Это укрепило бы позиции Англии среди греков, партизанская борьба, провозглашаемая Каподистрией, была на руку России, а этого допустить было никак нельзя!

Масла в огонь добавило и неожиданное отбитие у турок одним из небольших отрядов монастыря Святого Спиридония. И хотя этот мелкий успех ничего, в сущности, не менял, уверенность у поборников генерального боя окрепла. Тогда-то правители и решили бесповоротно – генеральному сражению быть!

…На рассвете 5 мая 1827 года, когда в тесных горных ущельях еще стоял туман, а солнце еще только начинало свое восхождение в небо, греческие войска лавиной устремились на врага. Когда же на западе запламенел закат, все было кончено. Греческая армия, разгромленная наголову, более не существовала. Лишь неутомимые башибузуки, бродя меж павших, с азартом резали головы раненым. А буквально спустя несколько дней пал и последний оплот повстанцев – афинский Акрополь. С этого момента всякое сколько-нибудь организованное сопротивление Ибрагиму-паше прекратилась. Отныне каждый отряд, каждый еще державший в руках ружье повстанец был предоставлен самому себе. Многие епархии, не видя более смысла в борьбе, предавались на милость турок, надеясь этим спасти людские жизни и нажитое добро.

Сокрушительное поражение сразу же привело к окончательному разброду в рядах повстанцев.

– Будем сражаться до последней капли крови! – призывал греков неукротимый вождь храбрецов Колокотрони.

За Колокотрони стеной стояли отважные спартиаты, в чьих жилах текла кровь героев Фермопил и Марафона. За Колокотрони были и все полевые капитаны.

– Зачем умирать, когда можно попробовать выгодно договориться! – вещал умеренный и осторожный купец Мавромихали.

Мавромихали поддерживали ионийцы – народ предприимчивый и торговый. Ионийцам война была ни к чему, принося одни убытки. За Мавромихали стояли купцы и землевладельцы.

* * *

К осени 1827 года передовые байраки Ибрагим-паши вышли к горному проходу Армиро на Коринфском перешейке, что соединяет материковую Грецию с Пелопоннесом. Армирское ущелье узкое, обрывистое и длинное, но это единственный путь, и миновать его невозможно никому.

У Армиро длинноусый и воинственный Колокотрони собрал полторы тысячи воинов, поклявшихся умереть, но не отступить.

– У царя Леонида было всего лишь триста спартанцев против миллиона персов, и он не дрогнул! Неужели мы дрогнем, ведь нас впятеро больше!

– Ура! – кричали инсургенты, потрясая своими длинными ружьями.

Однако и египетский паша в деле воинском сведущ был не хуже Колокотрони. Выставив против греков сильный заслон, он исподволь готовил им в тыл десант на заранее припасенных лодках. Высадившись в заливе Каламата, десантники должны были внезапно ударить защитникам Армиро в спину. Однако десант Ибрагиму приходилось все время откладывать и откладывать. Неподалеку бродили английская и французская эскадры, и кто знает, что ожидало утлые лодки, переполненные солдатами, при встрече с ними.

Тем временем по всей линии противостояния противников шли каждодневные стычки и перестрелки. В перерывах же между ними греки с турками переругивались, прячась за камнями.

– Сдавайтесь, неверные собаки! – кричали турки. – Иначе мы намотаем ваши кишки на свои ятаганы!

– Это нам теперь не к чему! – откликались им с противоположной стороны. – Мы не сдавались даже тогда, когда не видели конца своим несчастьям, так зачем же теперь нам сдаваться, когда за Грецию встал весь христианский мир!

– Тогда мы опустошим вашу землю!

– Попробуйте, но прежде переступите через наши трупы!

Тем временем главные силы греков под началом английского генерала Джона Черча бесцельно стояли лагерем далеко от Армирского прохода в местечке Мегиспелизм. Все послания Колокотрони с просьбой действовать сообща Черч оставлял без ответа. Генерал презирал грубияна и разбойника Колокотрони и помогать ему ни в коем случае не собирался. У Черча было свое отношение к происходящим событиям, генерал ждал очередных инструкций из Лондона.

Весть о том, что европейские правительства решили отправить к берегам Греции боевые эскадры, вселила новые надежды в разрозненные отряды инсургентов. Пользуясь тем, что Ибрагим-паша несколько увлекся разорением всех, даже самых маленьких, селений и ослабил натиск на ушедшие в горы дружины, те понемногу вновь стали объединяться, а объединяясь, приступали к новой партизанской войне.

Тем временем восемь тысяч арабов методично и безжалостно вырубали фруктовые сады Миссении и Аркадии. Избивая греков, наемники Ибрагима не забывали при случае поживиться и за счет местных турок.

– Зачем рубить наши виноградные лозы? – кричали турки и плевали в лица египетским наемникам.

– Затем, чтобы превратить здешние края в нашу пустыню! – хохотали им в лицо египтяне.

Видя, как одноверцы дружно выкорчевывают их многолетние сады, старейшины морейских турок потрясали кулаками:

– О, если б греки протянули нам руку дружбы, мы собственноручно задушили бы этих головорезов!

К этому времени свободным остался лишь маленький гористый островок со звучным именем – Гидра, да и то только потому, что за явной малозначительностью Ибрагим-паша о нем поначалу попросту позабыл. На Гидре собрались самые отчаянные и непримиримые, давшие клятву драться до конца.

Махмуд II торопил Ибрагима с занятием острова. Гонца, спешащего в Наварин, он наставлял лично:

– Следует как можно поспешись с занятием этой скалы. Тогда нам просто не о чем будет говорить с франками!

Под франками султан подразумевал всех сразу: и французов, и англичан… и русских.

«Лев Мореи» (этот титул Ибрагим-паша получил после захвата Акрополя) начал деятельные приготовления к вторжению на Гидру. Для этого в Наварин стал стягиваться мощный флот. Первой подошла из Александрии египетская эскадра, за ней – турецкая. Одновременно на берегу готовился и десантный корпус. «Лев Мореи» готовился к своему последнему прыжку…

Глава четвертая

Эскадра особого назначения

Если Петербург – столица России, то Кронштадт – ее морские ворота. Балтийский свежак неустанно разгоняет волну, и та с маху бьет в гранит прибрежных фортов. Здесь начинаются дороги в океан, и здесь они заканчиваются. Здесь воздух насквозь пропитан морем и смоляными канатами, а над головами мореходов пронзительно кричат чайки.

В доме капитана Лазарева, что на Дворянской, в двух шагах от Якорной площади, – скромное застолье. Повод приличествующий – гости. Из Петербурга приехал дядька супруги отставной капитан 1-го ранга Алексей Михайлович Корнилов с письмами и гостинцами. И хотя капитан Лазарев застолий не жаловал, на сей раз сам подливал в бокалы и тосты говорил затейливые.

Женился капитан в года зрелые и, жену свою молодую любя, старался ей во всем угодить. Вот и теперь как мог поддерживал веселого дядюшку, но тот смотрел зорко:

– Чтой-то ты, Мишель, бокал свой половинишь? Ведь моряк ты первостатейный, а посему должен быть таковым и в застолье!

– Что ж поделать, – пожимал плечами Лазарев, – коль назавтра мне велено в министерстве быть. Куда ж я на утро с больной головой?

– Что верно, то верно, – кивал дядюшка, себе из штофа между тем подливая, – голова у казенного человека завсегда должна быть светлой!

Когда же выпито и съедено было изрядно, дядюшка перешел к главному, ради чего, собственно говоря, и занесло его в эти края.

– Вот, Мишель, хочу попросить тебя, как сродственника, о деле одном, весьма для меня важном, – молвил он, от стола отстранясь и губы салфеточкой вытирая.

– Всегда рад помочь, коль в моих силах! – развел руками хозяин.

– Младшенький мой, Володька, в прошлом годе корпус кончает, а служит в 20-м экипаже и на «Проворном» уже до Догер-банки сходить успел, но хочу я, чтоб службу свою продолжил он под твоей командой. Ты человек опытный и у начальства на счету хорошем, я уже узнавал! А мне покойней за него будет, когда в окиян поплывете! Так что уж не откажи сродственнику!

Лазарев поморщился. Уж очень не любил капитан протежированных, предпочитая всегда сам отбирать к себе самых боевых и хватких. Видя раздумья мужа, немедленно вмешалась супруга.

– Ну что ты, Миша, – подошла и обняла сзади ласково. – Володя прекрасный мальчик, очень начитан и романтичен! Как же мы откажем нашему маленькому кузену!

И Лазарев сдался.

– Хорошо! – сказал, брови морща. – Беру вашего Володю к себе, но учтите, что спуску ему ни в чем не будет! А гонять стану больше, чем иных!

– Вот и славно, – опрокинул в себя еще рюмочку дядюшка. – Большое дело сделано!

Через пару недель в казарменный кабинет, где сиживал командир линейного корабля «Азов» капитан 1-го ранга Лазарев, бумаги к кампании предстоящей составляя, постучали.

– Входите поживее! – бросил каперанг, от бумаг не отстраняясь.

– Мичман Владимир Корнилов! – звонко раздалось с порога. – Прибыл к вам для служебного прохождения!

Лазарев поднял глаза. Напротив него стоял подтянутый красивый юноша с восторженными глазами.

Встав, Лазарев подошел к мичману и, пристально глядя в лицо, сказал:

– Поздравляю со вступлением в морскую семью! Это большая трудность, но и честь немалая! Будь достойным ее! Вечером с супругой ждем тебя к чаю, а теперь ступай к лейтенанту Бутеневу, будешь пока под его началом!

В дверях Корнилов разминулся с писарем – тот тащил на стол капитану новую стопку служебных бумаг. Ничего удивительного в том не было. Во все времена на флоте российском писали столь обильно, что только в море капитаны от дел чернильных и отдыхали.

* * *

Весной в Кронштадте всегда оживленно. Город и порт просыпаются от зимней спячки. Моряки начинают готовиться к летним плаваниям. В гавани вместо привычной тишины шум и гам: скрипят тали, стучат молотки, визжат пилы, то и дело грохочут пушки – это комендоры опробуют орудийные стволы. Так было всегда, так было и в году 1827-м, когда, закончив вооружение, назначенные в кампанию корабли по одному вытягивались на рейд.

Майские дни были солнечны, а легкий бриз лишь слегка рябил волну. Где-то в середине месяца в Кронштадт прибыл адмирал Сенявин.

Дмитрий Николаевич – из старейшей династии российских мореходов. Когда-то был в любимцах у светлейшего Потемкина, сражался с турками под началом Ушакова, с которым даже соперничал в славе. Но подлинным венцом славы флотоводца стала Архипелагская экспедиция. Две войны провел там Сенявин: вначале с французами, а затем с турками. И если французов он громил на берегах Далмации, то турок – у скал Дарданелльских. Дважды жестоко истреблял он султанский флот. По окончании ж экспедиции, возвращаясь на Балтику, был блокирован англичанами в Лиссабоне. Пока моряки дрались в пределах средиземноморских, император Александр замирился с французами и рассорился с англичанами. Русская эскадра оказалась в Портсмутской ловушке. Но и здесь Сенявин нашел достойный выход, чтоб сохранить Отечеству не только корабли и людей, но и честь Андреевского флага. Александр, однако, остался флотоводцем недоволен. Сенявин, сам того не подозревая, где-то помешал императору в его хитроумных комбинациях. Поэтому едва вице-адмирал вернулся, как был тут же спроважен в отставку без почестей и шума.

Но и это еще не все! Будучи командующим эскадрой, Сенявин из-за финансовых трудностей с согласия экипажей удерживал часть причитающихся офицерам и матросам денег на общие нужды в счет будущей оплаты по возвращении домой. Но по прибытии в Кронштадт оказалось, что никто выдавать морякам деньги не собирается. Александр I просто отшвырнул бумагу с прошением Сенявина прочь. Для флотоводца это был удар, ведь он не сдержал слова, данного своим подчиненным, обреченным отныне из-за него на нищенское существование. Личные средства Сенявина, которые он тут же пустил в дело, решить проблемы не могли. В результате этого, распродав все свое имущество, сам вице-адмирал впал в крайнюю нужду и вынужден был нищенствовать.

Разве мог когда-нибудь представить себе гордый и блестящий потемкинский адъютант Дмитрий Сенявин, что в преклонные годы и в адмиральских чинах будет стоять на паперти! Наверное, такое не могло привидеться ему и в самом страшном сне…

В те годы часто можно было видеть грязного и босого старика, бредущего куда-то по петербургским улицам в рваном больничном халате. То был герой Афона и Дарданелл вице-адмирал и кавалер Сенявин. Старик заходил в дома своих старых знакомцев и стоял в передней, просил подаяние. Отводя взгляд, знакомцы молча совали ему когда целковый, а когда и трешку. Собравши в тряпицу десяток-другой рублей, нес их Сенявин в петербургские ночлежки, где доживали свои дни больные и увечные ветераны Средиземноморской кампании.

– Благодетель ты наш, Дмитрий Николаич, – крестились, слезу смахивая, безрукие да безногие инвалиды. – Не бросал ты нас средь огня турецкого, не бросаешь и сейчас в горестях наших!

Нищенство знаменитого флотоводца оттолкнуло от него многих именитых друзей. Да и кому охота знаться с завшивленным и убогим! Конечно, обращение с Сенявиным возмущало тоже многих, но царь был неумолим, а ослушаться его было небезопасно.

В мгновение ока изменилась судьба Сенявина лишь с воцарением на троне Николая I. Новый император сразу же вернул заслуженному флотоводцу все его имущество, присвоил чин полного адмирала. По приказу Николая было велено вернуть все причитающиеся деньги участникам средиземноморской экспедиции Сенявина. До последнего дня своей жизни будет разыскивать своих сослуживцев по городам и весям Дмитрий Николаевич, восстанавливая справедливость и выполняя данное им свое адмиральское слово.

Мало кто знает, но в своем завещании, оставленном задолго до смерти, велел Сенявин положить себя в гроб не в раззолоченном адмиральском мундире при регалиях, а в том самом рваном больничном халате, в котором просил подаяние на улицах Петербурга. Хоронить же себя велел флотоводец на Охтенском кладбище среди безродного люда. Забегая вперед, скажем, что завещание старого адмирала так никогда исполнено и не было. Ему воспротивился Николай I, который, наоборот, велел придать похоронам выдающегося флотоводца исключительную торжественность и пышность, самолично командуя (случай небывалый) войсками, отдававшими воинские почести покойному. Но это все еще далеко впереди, а пока…

Возвращенный на службу Николаем и прошедший проверку на преданность в Верховном уголовном суде по делу декабристов, Сенявин наконец-то был отпущен к флоту.

В парадной зале Морского собрания адмирал собрал флагманов и корабельных командиров.

– Мне велено его величеством отныне возглавлять комиссию по возрождению и совершенству нашего флота! – объявил он. – Начинать же я решил с проверки эскадр практических и посему в нынешний год самолично поведу их в море!

Сенявин бросился на флотские дела истово, так, наверное, припадает к источнику живительной влаги изможденный дорогой путник… За плечами ж флотоводца были два долгих десятилетия отставки и забвения…

* * *

Едва суда капитан-командора Беллинсгаузена вернулись из Средиземного моря в Кронштадт, до Николая I стали доходить сведения, что английские крейсеры уже вовсю «охраняют торговлю» в Архипелаге. Там же объявилась и так называемая «летучая эскадра» французов.

– Каюсь, что надо было слушать не вора, а моряка! – признал свою ошибку Николай I, памятуя о не столь давнем споре Сенявина с Моллером по возвращении Беллинсгаузена на Балтику. – Теперь надо думать о посылке новой эскадры, иначе мы можем остаться на обочине!

За полтора года царствования Николаю I удалось несколько поправить дело с флотом, но не настолько, чтобы вернуть ему всю былую силу. Было очевидно, что идти в столь грозном виде, как в прошлую сенявинскую экспедицию, никаких кораблей не хватит, ведь надо было еще оставить флот и на Балтике! А потому в настоящих обстоятельствах можно было говорить лишь о посылке небольшой вспомогательной эскадры.

Сам император, готовясь к кампании 1827 года, весьма детально самолично расписал новый штат флотского экипажа, которого вполне должно было хватать на укомплектование линейного корабля с фрегатом; все боеспособные корабли и суда император разделил на две дивизии: синего и белого флага.

Дивизия Синего флага считалась в то время 1-й дивизией, а дивизия Белого флага – 2-й. В каждую из дивизий входили отныне по три бригады, а каждая бригада состояла из трех экипажей. Впоследствии, в 1829 году, по мере постройки новых судов, была сформирована и 3-я дивизия Красного флага.

* * *

Корабли Балтийского флота готовились к предстоящей морской кампании. Один за другим выходили на рейд: «Князь Владимир», «Святой Андрей», «Изекииль», Александр Невский», «Азов», «Гангут», фрегаты «Константин», «Вестовой» и «Кастор». За ними остальные. Все они образовывали эволюционную эскадру, командование которой вручалось адмиралу Сенявину. Согласно воле императора им надлежало за летние месяцы «отработать практические эволюции в море». Вот уже и команды переселились из казарм в еще сырые от снега и дождей палубы. Младшие флагманы вице-адмирал Ефим Лутохин и контр-адмирал Логин Гейден подняли свои флаги. Первый – на «Владимире», второй – на «Андрее».

Помимо сенявинской эскадры готовились к практическому плаванию суда гвардейского отряда под началом директора Морского корпуса Ивана Крузенштерна, брандвахтенные фрегаты, различные транспорты и мелкие суда.

Всего в море должны были в полном составе отправиться двенадцать флотских экипажей. Давненько такого не было!

Флотские ликовали:

– Неужели и взаправду возрождаться начали! Неужели теперь и плавать, и служить будем по настоящему, а не маршировать до одури на плацах солдатских!

А вокруг все только и говорили, что о скорой возможной войне, и, хотя никаких официальных заявлений не было, газеты ежедневно доносили все новые и новые тревожные вести с Балкан. Естественно, что и в капитанских салонах, и в мичманских выгородках обсуждали один и тот же вопрос: будут ли воевать? Затем уж терялись в догадках: с кем и когда? Ходили упорные слухи, что будет снаряжаться эскадра в Америку, помогать испанцам восстановить их пошатнувшееся могущество, однако все сходились во мнении, что все-таки было бы лучше помочь грекам.

По-своему тревожились и матросы:

– Неспроста нынче главнокомандовать над нами самого Сенявина приставили, видать, что-то серьезное затевают!

Изо дня в день младшее офицерство изводило вопросами старших, те, в свою очередь, донимали старших бригадных, да эскадренных начальников. Наконец флагманы, устав от расспросов, заявились к Сенявину.

– Дмитрий Николаевич! – обратился от имени всех вице-адмирал Лутохин. – Что в столице говорят? Куда мы ныне форштевни свои повернем? Уж не в средиземные ли воды?

Сенявин лысую голову почесал, глаза прищурил. Старый адмирал был не только опытным моряком, но и дипломатом известным.

– Кто знает, господа! – только и сказал. – На все монаршая воля. Куда пошлют, туда и двинемся!

А спустя несколько дней лег на сенявинский стол доставленный императорским флигель-адъютантом пакет. Ножичком для резки книг вскрыл его адмирал. Рука при этом дрожала то ли от старости, то ли от волнения. В пакете оказалось высочайшее повеление о немедленном довооружении и следовании эскадрой к берегам Англии. Текст повеления гласил: «Господин адмирал Сенявин, избранный высочайшей ответственностью к принятию главного начальства над эскадрою, отправляемой из Кронштадта, имеет следовать по данной ему уже инструкции в Портсмут. По прибытии в Англию и предварительном сношении с пребывающем в Лондоне послом князем Ливеном г. адмирал Сенявин по воле Е.И.В. отделит от эскадры, ему вверенной, и по собственному его выбору 4 линейных корабля, 4 фрегата и 2 брига для составления эскадры под командой контр-адмирала Гейдена. Эскадре сей назначается идти в Средиземное море…»

Сенявин, бумагу прочитав, остался недоволен:

– Турок не то что бить, даже стращать запрещается! Да и какая сила – десяток судов? Тут как бы самим на чей-нибудь кулак не нарваться!

Так как послание Николая было секретным, то разглашать его адмирал не посмел. Эскадра готовилась к плаванию в полном неведении. Сенявин велел лишь предельно ускорить все работы.

Буквально на следующий день подоспела и бумага начальника Главного штаба Моллера, разъясняющая императорское повеление: «…Высочайшая Государя Императора воля есть, дабы в. в. пр-во во время плавания вашего приложили все старание довести эскадру экзерцициями и строгой военной дисциплиной до должного совершенства по всем частям морской службы. Когда эскадра, вам вверенная, совершенно будет готова к предназначенному ей плаванию и сделан будет депутатский смотр, вы, г. адмирал, при первом попутном ветре благоволите сняться с якоря и следовать в Портсмут. На вашем пути не оставьте зайти сперва в Ревель, потом в Свеаборг и быть на рейдах сих портов не более 3-х дней в каждом… Ежели в Портсмуте не получите особых повелений, то следовать вам в Брест и там, пробыв несколько дней по вашему усмотрению, идти в обратный путь к Кронштадту…»

Современники вспоминают, что в те дни Кронштадт напоминал разворошенный муравейник. Все куда-то спешили, каждый что-то тащил. Повсюду сновали шлюпки и баркасы, ялики и прочая портовая мелюзга. У складов с припасами – очереди преогромные. Случались и скандалы. Приходят, к примеру, матросы с «Азова», а там уже команда с «Гангута» бочки катит.

– Мы первыми тута стояли! – пропихиваются «азовцы».

– Ишшо чего! – напирают гангутские. – Наш шхипер еще с вечера под тутошними воротами дрых, место держал! Скажи, Трофимыч!

Спорщиков утихомиривали чиновники интендантские:

– Хорош лаяться! Всем мякоти пороховой насыпем. Еще полыхнет, не возрадуетесь! Таш-шы бочата!

– Тьфу ты, – плевались, расходясь, матросы азовские да гангутские. – Не накаркал бы черт языкатый!

К главным силам эскадры, согласно плану, позднее должны были присоединиться фрегаты «Константин» и «Вестовой». Первый из них был задействован для отправки в Голландию семейства посла князя Волконского, а второй – для перевозки в Ревель со всем огромным скарбом семьи и свиты графа Кочубея.

«Вестовому» отчаянно не повезло. Вначале он долго ждал прибытия Кочубея с домочадцами и слугами, затем вышел в море, но вернулся из-за штормовой погоды. Второй раз плыть морем Кочубей наотрез отказался:

– Уж больно у вас сильно качает. Почитай, всю душу у меня вывернуло, одной желчью и плевался! Лучше уж я до города Ревеля в коляске проедусь!

На фрегате осталась лишь графская прислуга и имущество. Вновь выйдя в море, «Вестовой» у самого Ревеля выскочил на камни. Трое суток моряки пытались спасти судно, а затем съехали на берег. «Вестовой» разбило волнами, а вместе с ним ушло на дно и все кочубеевское барахло. Слава Богу, хоть все живы остались.

Адмирал Сенявин первоначально планировал включить «Вестовой» в отряд Гейдена, и, таким образом, фрегат вполне мог бы принять участие в Наваринском сражении. Командир «Вестового» капитан-лейтенант П.Б. Домогацкий за потерю судна был отдан под суд и после проведенного разбирательства изгнан со службы.

* * *

Незадолго до выхода в море эскадры вернулись в Кронштадт со Средиземного моря суда отряда Беллинсгаузена, укомплектованные офицерами и матросами гвардейского экипажа: «Царь Константин» и «Елена». Моллер настаивал, чтобы Сенявин включил их в эскадру. Но тот наотрез отказался.

– Гвардейские команды уже в Петербург сбежали отдыхать от трудов праведных и веселиться, а новые еще только осваиваться начали. Куда их сейчас опять за пять морей гнать. Пусть к плаванию готовятся со всей серьезностью и без спешки авральной!

– Но ведь от этого эскадра ваша слабее станет! – не унимался Моллер.

– От того, что два не готовых судна в ней состоять не будут, она, наоборот, станет сильнее! Что же касаемо участия в плавании средиземноморском, то, помяните мое слово, что одним отрядом грейговским все не ограничится, и нам еще не раз придется посылать туда новые эскадры! Коль с турками драку затеваем, то там всем делов хватит!

Но командиры судов капитан 2-го ранга Зеленой и капитан-лейтенант Епанчин горели желанием успеть выйти в море со всеми. На «Царе Константине» и «Елене» авралили круглые сутки.

В конце концов Сенявин согласился взять их до Портсмута.

– Прилежание и старание ваше награды достойны! – сказал он довольным командирам.

К удивлению многих, и сам старик Сенявин не ограничивался чисто начальственным делом, а лично разъезжал по кораблям вверенной ему эскадры, вникая там в каждую мелочь вплоть до проверки ружейных замков. А бумаг у него все прибывало. Особенно много забот было с парусами. Как обнаружилось, выданные в порту паруса оказались сгнившими.

– А что мы сделать можем, когда столько лет на складе провалялись! Новые-то и забыли, когда присылали!

Сенявин же требовал только надежные, и непременно три комплекта.

– Ежели нет трех, давайте хотя бы один надежный, а остальные парусиной! Сами в походе шить будем, а гнилья не возьму!

Известие о том, что адмирал требует три полных парусных комплекта, уверило в том, что намечается большое плавание, и последних скептиков, ибо по Балтике всегда обходились и двумя.

Вслед за императорским указом прислало свою инструкцию Министерство иностранных дел, затем целой грудой предписаний и разъяснений разродился Главный морской штаб.

Приезжала и комиссия депутатская: вице-адмиралы Пустошкин, Галь, Огильви, контр-адмиралы Крузенштерн с Головниным да капитан-командор Митьков. Во главе комиссии – известный мореплаватель адмирал Гавриил Сарычев. Депутаты корабли осматривали тщательно, но вели себя деликатно, помня об авторитете командующего. Сенявин принимал всех радушно, но особо был рад своему соплавателю по прошлой Средиземноморской экспедиции Митькову.

– Ну, Феденька, здравствуй! Давненько мы с тобой не виделись! – целовал его при встрече. – Поплыли со мной, душа моя!

– Да я бы с дорогой душой, Дмитрий Николаевич! Вам ли не знать, сколь люблю я наше дело корабельное! – разводил тот в стороны руками. – Да вот приставили меня к делам береговым, и, как червяк в земле, в бумаженциях нынче роюсь и все никак из оных выбраться на свет не могу!

А в один из дней на эскадру внезапно пожаловал и сам император Николай I. С ним – вице-адмирал Моллер, генерал от инфантерии Дибич и новый «куратор» флота князь Меншиков.

На правом – парадном трапе флагманского «Азова» его встречали сам Сенявин и командир корабля Лазарев. Эскадру Николай застал врасплох. О его приезде никто не знал, и к приему не готовились. На «Азове» не успели даже вызвать караул, а матросы с офицерами выстроились, как были, в рабочем платье. Но император разносов не чинил. Осмотрев сначала «Азов», а затем стоящий подле на якоре «Гангут», Николай заявил, что ходом работ вполне доволен.

На этом, однако, внимание императора к уходящим кораблям не кончилось. Оставаясь в Кронштадте, он теперь наезжал на эскадру почти ежедневно. В один из таких приездов Николай прихватил с собой и союзных послов: английского и французского. Объехав все корабли, высокие гости прибыли на «Азов». Показывая послам корабельный арсенал, император обратил внимание на искусно выложенные там из ружейных замков имена великих побед: Гангут, Ревель, Чесма. После последнего слова была буква «и».

– Что значит эта буквица? – обернулся Николай к сопровождавшему его Лазареву.

– Сие означает дальнейшее продолжение всех выше выставленных имен! – отвечал лихой моряк.

– И что же будет дальше? – поинтересовался царь, улыбаясь.

– Имя первой победы флота вашего императорского величества! – был достойный ответ.

– Что ж, – покосился на притихших послов Николай I. – С такими молодцами ждать мне придется недолго!

Командиру он объявил благодарность, офицерам – благоволение, а команде – по два целковых, по двойной порции вина и «приварок» в два фунта мяса каждому.

* * *

Данному своей супруге слову – сделать из ее кузена мичмана Корнилова настоящего моряка – Лазарев остался верен. Незадолго до выхода из Кронштадта, на переходе морем обходя корабль, капитан 1-го ранга зашел в выгородку над кубриком, где квартировали мичмана. А зайдя, остановился в изумлении – все свободное пространство выгородки было буквально завалено связками французских любовных романов.

– Кто у вас здесь охотник до этой дряни? – спросил он сурово.

– Корнилов! – был робкий ответ.

– Вестовой! – не оборачиваясь, крикнул Лазарев. – Весь хлам за борт!

Сам же виновник был зван в капитанскую каюту после вечерних чаев.

– Вот что, Владимир Алексеевич, – подошел к замершему в дверном проеме мичману капитан «Азова». – На сем вашим фривольностям конец! Отныне станете читать лишь вот эти книжицы. От них и дури в голове не будет, а польза несомненная. С этого я и начну ваше воспитание!

На столе стопкой лежали толстенные тома навигации, морской практики и жизнеописания великих флотовождей.

* * *

В ночь перед уходом эскадры император прибыл на «Азов» вновь. Была полночь, и разбуженные свистками сонные матросы, одеваясь на ходу, стремглав выскакивали из люков.

– Снимайтесь с якоря! – объявил Николай, следуя во главе свиты на шканцы.

Оповестив эскадру фонарем о начале движения, «Азов» первым воздел паруса и положил руль на вест. Белая пузырящаяся пена с шипением отхлынула в стороны. Упираясь грудью в вымбовки, матросы выхаживали якорь. За кормой быстро окутывалась облаками парусов остальная эскадра. Ловя ветер, корабли постепенно набирали ход.

С восходом солнца на «Азове» подняли штандарт – символ личного предводительства императора своим флотом. На золотом поле двуглавый орел цепко сжимал клювами и когтями карты четырех морей: Белого, Азовского, Балтийского и Черного. Подъем самого главного флага империи корабли сопроводили оглушительным салютом. Штандарт на корабле – для моряков событие не частое. Последний раз его поднимал более четверти века назад еще императора Павел…

Вытянувшись в кильватер, корабли держали курс на выход из Финского залива. За «Азовом» в струе держался 84-пушечный «Царь Константин», за ним 74-пушечные «Князь Владимир», «Иезекиль», «Александр Невский», «Сысой Великий», «Святой Андрей». Несколько поодаль по обеим сторонам главных сил следовали фрегаты: «Константин» и «Меркуриус», «Проворный» и «Кастор», «Вестовой» и «Диана», каждый в 44 пушки. Замыкал эскадру арьергард: 36-пушечные «Елена» и «Крейсер», да посыльные корветы: «Гремящий», «Усердие» и «Ахиллес».

За Красной Горкой, приведясь в бейдевинд и разделясь на два отряда, корабли провели показательные маневры. Сенявин волновался. Ведь столько лет сам уже не был в море, а тут еще эскадра не сплавана, команды не притерлись. Но все обошлось как нельзя лучше. Командиры дело свое знали, матросы были расторопны, и Николай остался вполне доволен увиденным.

В завершение учений Сенявин произвел примерное сражение. Часть кораблей, образовавших подветренный отряд, подняли красные флаги, другая, наветренная, паля холостыми зарядами, прорезала линию «противника» и атаковала его. Особенно лихо управился в этом маневре командир «Сисоя Великого» капитан 2-го ранга Дурасов. Он столь удачно проложил курс, что ухитрился дать два полновесных продольных залпа по подставившему ему корму «Азову». К 14 часам флот перестроился в одну колонну и лег в дрейф.

После маневров на флагмане подняли сигнал общего богослужения.

Весь напутственный молебен Николай, обнажив голову, отстоял в строю команды «Азова». Когда же корабельный иеромонах Герасим закончил песнопение, император простился с моряками словами:

– Надеюсь, что в случае военных действий с неприятелем будет поступлено по-русски!

Ответом ему было троекратное «ура». Императорская яхта легко отвалила от борта флагманского корабля. На корме ее золотой вязью значилось: «Дружба».

– Курс вест-норд-вест! – объявил Сенявин, самолично сверившись с картой и компасом.

Салютуя уходящей яхте палубными пушками, эскадра легла на развороте широкой дугой. Упругий балтийский ветер пучил полотнища парусов. На ходу перестроились в две колонны. Правую повел сам Сенявин. Левую – вице-адмирал Лутохин, державший свой флаг на «Князе Владимире». Мелкие суда составили арьергард под началом контр-адмирала Гейдена.

Так начался поход, навсегда вошедший в историю нашего Отечества одной из самых блистательных ее страниц.

Глава пятая

В походе

Эскадра адмирала Сенявина растянулась на несколько миль. Срываясь с гребней волн, летала по воздуху пена. Обтянутые винты гудели глухо и тревожно.

На траверзе Ревеля у острова Кошкар русских моряков поджидал первый сюрприз – британский фрегат «Галатея». Держась на почтительном расстоянии, англичанин некоторое время сопровождал эскадру, то забегая вперед, то, наоборот, пропуская ее мимо себя. Наконец, все подсчитав и определив, «Галатея» окончательно отвернула в сторону.

– Англичане есть англичане, – убрал зрительную трубу от глаз Сенявин. – Они и себе-то верят лишь по большим праздникам!

Появление фрегата вызвало заметное оживление и среди офицеров.

– Что-то почуяли британцы, коль аж до Финского залива добрались! Знали б, что мы и сами не знаем, куда путь держим! – высказал свое мнение лейтенант Нахимов.

– Известно, куда идем, – пожал плечами Бутенев. – Как всегда, в Средиземку турок бить, оттого и секретность такая.

– Как же бить, когда войны нет! – возражал ему подошедший Путятин. – Скорее будем плыть в Америку, помогать тамошним испанцам!

Никто на эскадре, разумеется, не знал, что на «Галатее» находился чрезвычайный посол Великобритании маркиз Герфорд. Маркиз спешил доставить императору Николаю последние новости о переговорах в Лондоне по греческому вопросу.

Стоянка в Ревеле была краткой. Из исторического журнала эскадры: «Адмирал, находясь в порте сем, занимался на эскадре различными практическими и тактическими учениями, а для подкрепления здоровья экипажа оной приказал привозить свежее мясо и зелень и брать с берега свежую воду – достойное попечение достойного начальника».

Там же, в Ревеле, к эскадре присоединился бриг «Ахиллес».

Ни флагмана, ни командиры корабельные на берег не съезжали, но мичманов с лейтенантами пустили. Старик Сенявин к офицерской молодежи был снисходителен:

– Пусть разомнутся да карманы свои вывернут! Чего им тут с нами, стариками, киснуть, еще надоедим друг другу!

К полуночи, оставив все свои деньги в небезызвестном в морских кругах клубе «Черноголовых», вдоволь нафлиртовавшись с хорошенькими эстляндками в Екатерининтале, мичмана да лейтенанты возвратились на корабли с чувством исполненного долга.

На рассвете следующего дня эскадра оставила за кормой островерхие ревельские кирхи.

Из-за встречного ветра Сенявин решил не тратить время на заход в Свеаборг, а сразу развернул эскадру на вест.

У острова Кошкар эскадра разминулась с английским фрегатом «Галатея». Капитан фрегата вежливо приветствовал русского адмирала. Английский капитан шел под всеми парусами.

– Ишь как поспешает, сердешный! – говорили, поглядывая на него, матросы. – Видать, уж больно что-то ему от нас надоть!

Как это обычно бывает, матросские предположения оказались недалеки от истины. Ни Сенявин, ни остальные наши моряки не могли знать, что на борту фрегата торопится в российскую столицу чрезвычайный посол маркиз Герфорд, везущий последние новости о переговорах в Лондоне по греческому вопросу.

Путь русским морякам знакомый. Как всегда томительной была череда однообразных суток, заполненных вахтами, работами и учениями. То и дело недолгая радость попутного ветра сменялась долгой маетой томительных лавировок. Вот как описывал этот начальный период экспедиции один из ее участников: «Наше плавание с выхода из Ревеля… было так однообразно, что при всем желании я не могу ничего внести в журнал. Свежие и постоянно противные ветры, сильная качка, дождь, длинные вахты, однообразные повороты через фордевинд так надоели, что хотелось взяться за перо… Мы так привыкли к противным ветрам, что потеряли всякую надежду на попутный, но за всем тем свободное от службы время проводим довольно приятно в кругу своих товарищей…»

За Готландом корабли попали в первый крепкий шторм. Пришлось укрыться у берега, держась под малыми парусами. Больше всего хлопот доставляли паруса, которые из-за плохого качества парусины то и дело рвались. В одну из ночей потеряли из вида бриг «Ахиллес», отставший из-за малого хода. Как всегда бывает в начале кампании, стали выявляться и всевозможные неисправности. То на «Святом Андрее» стронулись с места бимсы, и державший на этом корабле свой флаг контр-адмирал Гейден велел крепить их железными подпорами. Затем появилась течь на фрегате «Меркуриус», однако конопатчики справились за несколько часов. На траверзе острова Борнхольм Сенявина ожидала первая большая неприятность. Внезапно сильно потек 74-пушечный «Сисой Великий». По распоряжению адмирала эскадра легла в дрейф, и на потерпевший «Сисой» отправили шлюпками конопатчиков со всей эскадры. Расшатанные волнами пазы кое-как наскоро забили вымоченной в сале пенькой, но флагманам было ясно, что линейный корабль в отряд, выделяемый в Средиземное море, уже не попадет наверняка. Особенно сильно был огорчен такому повороту командир «Сисоя» Дурасов, еще недавно столь блестяще отличившийся перед императором на маневрах. За время шторма отстал бриг «Ахиллес».

– Название бриг имеет достойное, а вот ход дурной! – высказался по этому поводу адмирал. – А потому ждать не будем. Сможет, пусть догоняет, не сможет, пусть разворачивается обратно. Невелика потеря!

В Копенгагене корабли пополнились припасами, налились водой. Офицерство, сменяясь с вахты, ездило отобедывать в славящиеся своими изысками «Хотель де Маи» и «Англетер» на сельдевые котлеты, вареных раков и старый добрый рейнвейн. Гардемарины, которым столь известные заведения были не по чину, да и не по карману, пили по кофейням горячий шоколад и гуляли по саду наследного принца Фрединсборг, где раскланивались на тенистых дорожках с датским королем, спешившим с удочкой в руках на рыбалку.

Приехал посмотреть российские корабли директор датской морской академии Вульф. Гостя, как положено, пригласили «отведать хлеба и соли» в кают-компанию. После десятой рюмки Вульф сообщил офицерам:

– Господа! Поздравляю вас, ведь вы плывете в Средиземное море блокировать Константинополь!

Офицеры ошалело переглядывались:

– Нам никто ничего такого не сообщал!

– Ах, полноте, господа! – рассеяно махал им рукой академический директор. – О том уже вся Европа знает… кроме, конечно, вас!

Из Копенгагена Сенявин доносил Николаю I: «…Западные крепкие ветры с пасмурностью и теперь еще продолжаются, эскадра, пользуясь сим неудобством быть на море, поспешает запастись свежей водой и с первым попутным ветром отправиться к Англии».

Получив послание от Сенявина из Копенгагена, где тот сетовал на негодные паруса, Николай I пришел в ярость, вызвав Моллера, он устроил ему взбучку:

– Ну когда же хоть что-то будет делаться у нас без пинков, сразу и как должно! Строжайше расследовать, отчего отпущены паруса худой доброты. Отрядить для сего комиссию, доложить немедленно, что открыто!

Увы, открыть ничего толком так и не удалось, а потому еще несколько лет наши моряки мучались со сгнившей на складах парусиной.

* * *

Во время стоянки в Копенгагене команды сидели на кораблях. Чтобы матросы не скучали, командующий велел давать им ежедневно по лишней чарке, играть музыку, а перед сном читать вслух сказки со счастливым концом.

И снова море… история донесла до нас достаточно сведений о судьбах великих мужей и до обидного мало о жизни обычных людей. Нетрудно узнать, что делал в тот или иной день король или знаменитый полководец, но почти невозможно выяснить, что делал тогда же какой-нибудь сапожник или скорняк. Ну а как складывался распорядок дня у моряка русского флота тех лет, о которых идет повествование? Чем они занимались в свободное от службы время? О чем мечтали? К счастью, такое свидетельство есть. Его оставил для потомков лейтенант Рыкачев, шедший в эскадре Сенявина на линейном корабле «Гангут». Вот как он описывает обычный день плавания: «… До 2-х часов ходил один взад и вперед на баке. Мечты сменялись мечтами, я с удовольствием вспоминал первые годы молодости, и бог знает, чего не передумал! Но всего чаще мысли мои обращались туда… туда… все к одному предмету!

В 3 часа всех вахтенные офицеры и гардемарины собрались на шканцах, и начались наши любимые беседы о берегах Италии и Средиземном море. Отважные уже летели в Дарданеллы и, бог знает, остановились бы они в Константинополе, если бы голос вахтенного лейтенанта “на марсафалах!” не заставил нас разойтись по местам…

В 4-м часу приказано было на кухне развести огонь и готовить чай в кают-компанию. Пробило 8 склянок; рассыльные торопятся вызвать новых вахтенных, наконец, они вышли, мы пустились вниз, переменили мокрое платье и вместе в кают-компании сели пить чай… К чаю мы потребовали ветчины, сыру и яиц и, позавтракав довольно плотно, провели еще два часа в приятной беседе… а в 6-ть разошлись по своим маленьким каюткам и легли спать…

Я проснулся в 10 часов. Везде еще скоблили и чистили. Выхожу на батарею и нахожу священника, собиравшегося служить молебен. Офицеры у пушки составили хор, я присоединился к ним, и мы пропели “многая лета” государю и императрицам. После службы завтракали у капитана, а там едва успел я сойти в кают-компанию, уже бьют рынду и нам опять пора на вахту… В два часа нас сменили к обеду, а в четыре после сытного обеда я очень неохотно вышел достаивать вахту. В шесть часов, при повороте, капитан много шумел на меня и, как, мне показалось, понапрасну. Зато, сменившись с вахты, на кубрике за чаем мы посмеялись над ним и над всем на свете. В 9-ть часов мы вышли подсменить вахтенных ужинать, и потом сверху я спустился не надолго в кают-компанию. Там пели, играли на гитаре, пили вино, а некоторые играли в вист и в шахматы. Однако мне хотелось спать и я, не присоединившись ни к одной из партий, спустился еще ниже на кубрик в свою койку и как камень в воду до следующей вахты, т. е. до 4-х часов утра…»

…Проливы эскадра форсировала тяжело при шквальном ветре и никудышной видимости. Только у одного мыса Скаген было потеряно десять дней безуспешных попыток поймать нужный ветер. Но вот наконец проливные теснины позади, и бескрайнее Немецкое море мощно обрушило на корабли первую свинцово-серую волну.

– Сменить карты! – велели командиры, широко крестясь.

Штурманские помощники свернули старые проливные планы и раскатали новые, в дальнем углу которых уже значились британские берега.

На эскадре непрерывно игрались учения. Только закончится парусное, начинается пушечное, затем оружейное, а в довершение всего и абордажное.

Постепенно определились лучшие и худшие ходоки. Худшими оказались «Эммануил» и «Александр Невский», легкими на ходу – «Азов» и «Гангут», а лучшим из ходоков оказался фрегат «Проворный», вполне оправдавший свое имя.

В Английском канале снова пришлось поволноваться. На этот раз из-за неосмотрительности командира фрегата «Проворный» Епанчина. «Проворный» шел передовым форзейлем, и с него увидели обозначающую подводную скалу веху всего за какую-то сотню саженей. К чести Епанчина, он коим-то чудом все же успел отвернуть. Не растерялись и на других кораблях. Моментально всюду полетели вниз лиселя. Эскадра приводилась в бейдевинд. В конце концов все обошлось благополучно, но поволноваться пришлось изрядно. Сенявин был очень зол происшедшим и велел «Проворному» отныне в наказание следовать позади всего флота.

Утром 28 июля с первыми лучами солнца эскадра уже входила на знаменитый Спитхедский рейд. Союзники встречали наших моряков достаточно торжественно. Среди кораблей и фрегатов густо сновали шлюпки, гремела музыка. Молоденькие англичанки, сидя на банкетках, кокетливо посылали бравым русским морякам воздушные поцелуи…

У входа на рейд грузно покачивался на волнах старый 100-пушечный «Виктори» – флагман Нельсона при Трафальгаре. Над линейным кораблем развевался флаг командира порта адмирала Роберта Стопфорта. А с берега русскую эскадру уже давно пристально рассматривал генерал-адмирал британского флота герцог Кларендский.

На рейде встречал своих соотечественников и фрегат «Константин», успевший к этому времени доставить в Англию посла Волконского.

Гремели салюты. Наши залпировали адмиралу Стопфорту девятью выстрелами, герцогу – девятнадцатью, а его жене, младшей сестре Георга IV, – двадцатью одним. В воздухе остро пахло жженым порохом, и порывистый ветер быстро разносил черные клубы дыма.

Едва ж корабли положили в спитхедскую тину свои становые якоря, рядом вновь засновали шлюпки. Теперь, однако, в них был люд далеко не праздный – торговцы-комиссионеры, наперебой предлагавшие свои услуги. Все официальные визиты были назначены на следующий день.

… Ранним утром русские моряки проснулись от внезапной бешенной артиллерийской пальбы. Кубарем скатываясь с коек, все бежали наверх. Протирая глаза, таращились, как невесть откуда взявшийся британский линкор «Ворспайт» яростно расстреливал из всех пушек брошенные в воду ящики. На шканцах «Азова» равнодушно позевывал в кулак Сенявин:

– Англичане в своем духе. Мощь нам демонстрируют!

Затем, попросив зрительную трубу у Лазарева, он навел ее на палящий корабль и долго что-то разглядывал. Возвращая же трубу, усмехнулся:

– А палят-то дерьмово. Ящики у них, почитай, все целехонькими плавают! Пойдемте досыпать, Михайла Петрович!

В батарейных палубах матросы чертыхались, снова укладывались в брезентовые койки-гамаки:

– Эка невидаль по головешкам палить! Енто у нас и рекрут может, скажи, Семка?

– А то-та! – слышалось из угла, где здоровенный Семка натягивал на голову одеяло. – Ентому хфокусу вы меня, Фрол Макарыч, еще в Кронштадтах учивали!

В полдень Сенявин нанес визит адмиралу Стопфорту, затем беседовал и с герцогом Кларендским, угощаясь пивом с устрицами. Попросил, его, между прочим, избавить эскадру от беспокойного соседства с «Ворспайтом»:

– Уж больно шумный, и главное, что без всякой пользы!

Герцог не возражал. Поговорили и о вопросах большой политики, балканских делах. Опытный в подобных делах Сенявин сразу завел разговор о снабжении британской стороной наших кораблей в Средиземном море. Англичанин в целом был «за», однако ничего конкретного не сказал. Удалось, однако, закупить трехмесячный запас провизии для судов, которые уйдут с Гейденом дальше в Средиземное море. Оптом закупались штурманские инструменты.

Пополняли припасы и сами моряки. Старосты кают-компаний закупали оптом дешевые фарфоровые сервизы, взамен разбитых на качке. В часы отдыха офицеры водили матросов смотреть местные парусные гонки, где те с азартом болели за какого-то рыжего британца, ибо тот был похож на боцмана с «Иезекиля» Петровича. Ему так и орали:

– Давай, Петрович! Жми, Петрович!

А когда последний выиграл здоровущую серебряную вазу, качали британца, как своего, на руках.

Тем временем Сенявин, встретившись с российским послом князем Ливеном и получив от него последние петербургские инструкции, ознакомился с проектом договора о русско-франко-английском посредничестве в греческом вопросе. Вместе с Сенявиным в разговоре участвовал и Гейден. Ему вести корабли в Средиземное море, а потому он должен быть в курсе всех дел.

В проекте договора союзники предлагали Турции признать государственность Греции. Если же Высокая Порта отвергала это требование, то предполагалось соединенным союзным эскадрам «наблюдать строгое крейсирование таким образом, чтобы силою воспрепятствовать всякому покушению выслать морем, как из турецких владений, так и из Египта какое-либо вспомоществление войсками или судами и припасами против греческих сил на море или мест, ими занимаемых… Буде оное (крейсирование) скажется недостаточным для желаемой цели, в действительную блокаду Дарданельского пролива, между тем как таковая же блокада учреждена, быть может, и со стороны Черного моря…»

– Его императорские величество считает эту меру неизбежной, а я полагаю, что союзники на это согласятся с радостью! – с важным видом сообщил Ливен.

– Насчет радости я бы говорить не торопился! – несколько охладил его пыл Сенявин. – А вот то, что деваться от объединения им будет некуда, так это точно! Что же касается блокады Дарданелльской, то помяните мое слово, что кроме нас никто ее учинять никогда не будет!

– Надлежит оказывать всяческую помощь новому греческому президенту Каподистрии! – продолжил свои инструкции Ливен.

– Это мне и так ясно! – коротко кивнул Сенявин. – Скажите лучше, как быть при встрече с австрийцами, ведь они, как всегда, опять будут мелко гадить!

– Поведение эскадренного начальника против них должно быть основано на добром согласии с союзниками! – ушел от прямого ответа Ливен.

– И это понятно! – хмуро бросил Сенявин.

Гейден в разговор не вмешивался, а больше слушал.

– Для дипломатических переговоров мы командируем господину Гейдену господина Катакази, бывшего нашего консула в Морее. Гавриил Антонович! – позвал князь Ливен.

Вошел Катакази, небольшого роста полноватый и слегка седеющий грек. Поздоровался с Сенявиным и Гейденом. Обменялся дежурными любезностями.

Катакази Гавриил Антонович был внуком эмигрировавшего в свое время в Россию грека-маниота. С 1812 года состоял в русском посольстве в Константинополе. В 1821 году во время массовой резни греков в Константинополе помог избежать расправы многим своим соотечественникам, затем исполнял дипломатические поручения на Средиземноморской эскадре. Впоследствии был российским посланником в Греческом королевстве.

– Что касается господина Гейдена, – продолжил разговор Ливен, – то, по мнению министра Несельроде, он должен внушить грекам спасительную истину о необходимости принятия предлагаемого союзными державами перемирия, а кроме того, подружиться с Каподистрией!

– Что касается внушения, я, конечно же, приложу все усилия, но что касаемо дружбы, то сами понимаете, что здесь как получится! – подал голос Гейден.

– Ничего! – усмехнулся Ливен. – Побудете в шкуре дипломата, поймете, как нелегко нам бывает. А что касаемо дружбы, то в ней вам поможет господин Катакази!

Гейден мрачно поглядел на посольского чиновника, понимая, что в его лице получает царского соглядатая и информатора. Тот, в свою очередь, неприязненно глянул на контр-адмирала. Вместе им предстоит плавать и сотрудничать еще долгих три года, но неприязнь, возникшая в первую же встречу, останется между ними навсегда.

– Ныне меня более иного волнует вопрос снабжения эскадры в Архипелаге! – сменил тему Сенявин.

Ливен заулыбался:

– Пусть это вас не волнует, наш министр Нессельроде считает, что вполне можно приискать способ закупать продовольствие прямо на островах!

Гейден вопросительно посмотрел на адмирала. Сенявин покачал головой, поднял на посла злые глаза:

– Острова греческие ныне дотла разорены многолетней войной, а потому, по личному знанию тамошних обстоятельств, могу сказать вам, что жители архипелажские сами давно голодают, а потому никого и ничем они снабдить не смогут, какие бы вы им деньги ни сулили.

– Как же тогда быть? – сразу сник князь.

– Следует спешно договориться с англичанами о снабжении нашей эскадры с Мальты, кроме этого изыскивать способы во Франции и Италии, а лучше всего – в Сицилии и Сардинии.

* * *

После отъезда Ливена Сенявин собрал к себе флагманов и командиров.

– Господа! – начал он своим тихим, но уверенным голосом. – Его императорским величеством соблаговолено отправить в Средиземное море отряд из состава вверенной мне эскадры для выполнения миротворческой миссии!

Затем командующий определил и состав отправляемого отряда.

– «Азов», «Гангут», «Иезекиль», «Невский», «Константин», «Елена», «Проворный», «Кастор»! – произносил он, медленно глядя в лица командиров называемых им кораблей и фрегатов.

– Есть! Есть! Есть!.. – вскакивали со своих мест командиры-счастливцы: Лазарев и Авинов, Свинкин и Богданович, Еропкин 1-й и Еропкин 2-й…

Капитаны уходящих в Средиземное море судов были опытнейшие из опытных! Командир «Иезекиля» Иосиф Свинкин имеет на своем счету тридцать морских кампаний! Этот старейший из капитанов воевал еще под началом Ушакова и молодого Сенявина. Двадцать восемь уничтоженных и захваченных неприятельских судов в его послужном списке! Командир «Гангута» Авинов еще волонтером участвовал в знаменитом Трафальгарском сражении, был в кругосветном плавании на шлюпе «Открытие». Командир «Александра Невского» Лука Богданович дрался вместе с Сенявиным при Афоне и Дарданеллах, отличился в 1812 году, командуя канонерскими лодками при взятии Митавы, а затем и при штурме Данцига…

– Начальником отряда с правами эскадренного командира высочайшим указом определен контр-адмирал Гейден! – продолжал тем же тоном Сенявин.

– Есть! – склонил, не вставая, голову младший флагман.

– С утра начинайте подготовку к отплытию!

Прибыв на свои корабли и фрегаты, командиры тотчас объявили новость командам и начал готовиться к походу.

День подписания Лондонского трактата совпал с днем рождения Николая I. Обрадованный этим счастливым совпадением, князь Ливен писал в Петербург Нессельроде, предполагая, что его письмо будет прочтено и императором: «С этого дня будет считаться возрождение христианского народа, и его благословления придадут новый ореол годовщине, столь священной для нас». Суть Лондонского договора – это повтор Петербургского протокола 1826 года, признавшего Грецию государством с собственными законами, но формально остающимся под верховной властью султана. В случае если Порта отвергнет такое предложение, то соединенным эскадрам трех держав «предназначено наблюдать строгое крейсирование таким образом, чтобы силою воспрепятствовать всякому покушению выслать морем, как из турецких владений, так и из Египта, какое-либо вспомоществление войсками или судами и припасами против греческих сил на море или мест, им занимаемых…»

Что касается императора Николая, то он считал действие соединенных эскадр неизбежным и полагал, что и англичане, и французы на это согласятся.

Отсылая письмо, князь Ливен рассчитывал на Владимира 2-го класса, но прижимистый на награды Николай I, прочитавши панегирик в свою честь, решил иначе:

– Хватит с него и Анны!

29 июля Ливен на маленьком колесном портовом пароходике прибыл к Сенявину на «Азов».

– Переговоры с турками возложены на российского, английского и французского послов в Константинополе, а переговоры с греками – на союзных адмиралов! – первым делом сообщил посол Сенявину с Гейденом.

Кроме этого он привез сообщение, что на основании заключенного трактата в Средиземном море уже крейсируют английская эскадра вице-адмирала Эдварда Кодрингтона и французская контр-адмирал де Риньи. Общий состав союзной эскадры установлен чрезвычайными послами в двенадцать линейных кораблей и столько же фрегатов.

– Кто планируется в главнокомандующие? – спросил Сенявин.

– Я, с ведома императора, предложил кандидатуру вице-адмирала Кодрингтона. Как и ожидалась, это польстило британскому кабинету, а с нас не убыло! Французы поартачились, но тоже вынуждены были согласиться!

– Вполне разумно! – согласился с Ливеном Сенявин. – Главное, чтобы выиграло дело!

– Прошу вас, Дмитрий Николаевич, поторопиться с отправкой эскадры графа Гейдена! – сказал, прощаясь с Сенявиным, Ливен.

– Мы и сами спешим, так что не волнуйтесь! – заверил его адмирал.

– О Кодрингтоне наслышан весьма! Хороший моряк и честный человек! Он, очевидно, и возглавит союзные силы. Что касается де Риньи, то я не слышал о нем ничего! – сообщил после проводов посла за вечерним чаем Гейдену Сенявин. – Интересно было бы поглядеть, как станут дружить англичане с французами после стольких лет войны между собой!

С верхней вахты доложили:

– На рейд заходит судно под Андреевским флагом!

– Кто же это может быть? – подивился Сенявин и поднялся на шканцы.

Взяв трубу, навел окуляры, прочитал славянскую вязь над кормовым подзором: «Кроткий».

А с «Кроткого» уже палили адмиральскую салютацию.

Шлюп «Кроткий» возвращался домой из трехлетнего кругосветного плавания. Побывав на Камчатке и Аляске, он спешил теперь в родные пределы.

– Шлюпку к спуску! – велел капитан-лейтенант Фердинанд Врангель.

Затем он обернулся к своему старшему офицеру Матюшкину:

– Пока я буду с докладом у адмирала, распорядись, Федор, о доставке свежей воды и закупке зелени!

– Не беспокойтесь! – кивнул лейтенант. – Все исполним в лучшем виде!

Врангель задержался у Сенявина на несколько часов. Адмиралу было интересно послушать подробности кругосветного вояжа.

– Завидую вам, молодым! – говорил он, на прощание Врангелю руку пожимая. – Был бы на пару десятков лет моложе, плюнул бы на все и тоже к берегам американским поплыл!

Командиру «Кроткого» он разрешил, не дожидаясь эскадры, возвращаться в Кронштадт самостоятельно. Понимал, как соскучились моряки за годы странствий по дому и семьям.

А на следующий день Сенявин разразился разгромным приказом по эскадре. Поводом к нему послужило увиденное адмиралом на «Азове». Там офицеры били по лицам матросов. Среди замеченных Сенявиным оказались лейтенанты Нахимов, Кутыргин и Розерберг, которых командующий велел тут же арестовать на трое суток…

Когда-то, еще в Чесменскую кампанию, матросы чуть не забили веслами упавшего за борт капитана Круза, который славился мордобойством. Тогда под занесенными над головой веслами Круз попросил прощения, обещал никогда более не трогать подчиненных, и был пощажен. Слово свое он сдержал и, дослужившись до высоких адмиральских чинов, не только не трогал матросов, а и строго взыскивал с тех, кто себе подобное позволял. Будущему герою Синопа и Севастополя для понимания этой истины хватило лишь сенявинского приказа. Придет время, и матросы будут боготворить Нахимова, а пока молодой лейтенант пытался во всем подражать своему кумиру Лазареву, который, к слову сказать, всегда отличался «чрезмерной строгостью» к нижним чинам…

Свой суровый приказ старый адмирал посвятил единению кают-компании и батарейной палубы. Это был даже не столько приказ, сколько нравственное завещание старого флотоводца молодому поколению моряков России. Он писал: «…Должно требовать с гг. офицеров, чтобы они чаще обращались со своими подчиненными, знали бы каждого из них и знали бы, что служба их не состоит только в том, чтобы командовать людьми во время работ, но что они должны входить и в частную жизнь их. Сим средством приобретут они к себе их любовь и даже доверенность, будут известны и об их нуждах и отвлекут от них всякий ропот, донося о их надобностях капитану.

Начальник и офицеры должны уметь возбудить соревнование к очередной службе в своих подчиненных ободрением отличнейших. Они должны знать дух русского матроса, которому иногда спасибо дороже всего.

Непристойные ругательства во время работ не должны выходить из уст офицеров, а неисправность и проступки матросов наказуются по установленной военной дисциплине.

Так может случиться, что ваша эскадра будет употреблена на военные действия, то тем паче должны гг. командиры и офицеры приобресть к себе искреннюю любовь подчиненных, дабы с лучшей пользой употреблять их в нужное время…»

Дмитрий Николаевич Сенявин проживет еще несколько лет, сделает еще немало добрых дел, но именно этот приказ будет памятен русскому флоту, как прощальный… Самому ж адмиралу предстояло теперь вести большую часть эскадры обратно в Кронштадт. Так распорядился император. Нет, Николай вовсе не желал обидеть заслуженного флотоводца. Он искренне полагал, что старика адмирала, наоборот, может обидеть столь незначительная должность, как начальник маленькой эскадры-отряда. Николай I ожидал от Сенявина помощи в деле переустройства всего морского министерства и старый флотоводец был нужен ему не за тридевять земель, а рядом.

В ночь с 6 на 7 августа флагманы перенесли свои флаги. Старший (Сенявин) – с «Азова» на «Царь Константин», а младший (Гейден) – со «Святого Андрея» на «Азов». Согласно морскому уставу командиры флагманского корабля приняли на себя и обязанности флаг-капитанов (т. е. начальников штабов): капитан 1-го ранга Иван Бутаков – при Сенявине, а капитан 1-го ранга Лазарев – при Гейдене.

…Был час пополудни 8 августа 1827 года, когда, отслужив напутственный молебен, назначенные в средиземноморское плавание суда снялись с якорей и, следуя за головным «Азовом» (куда перенес свой флаг контр-адмирал Гейден), один за другим отчаянно «срезали корму» 74-пушечному «Царю Константину», салютуя одиннадцатью залпами. Лихим маневром своих подчиненных Сенявин был доволен.

– Молодцы, истинно, молодцы! – говорил он, придирчиво вглядываясь в проходящие мимо корабли и фрегаты. – Дай-то Господь такими явить им себя и при возможной встрече с неприятелем…

От избытка чувств у старого флотоводца перехватило горло, и он теперь лишь молча махал рукой тем, кто сейчас уходил в далекие моря продолжать когда-то начатое им…

На палубе «Царя Константина» толпились взятые в плавание до английских берегов гардемарины. Неокрепшими еще голосами кричали они «ура», размазывая по щекам слезы обиды на свой несправедливый жребий.

Чуть погодя поредевшая эволюционная эскадра взяла курс к родным берегам.

Стоя на кормовом балконе, Сенявин провожал взглядом новоявленных средиземноморцев. Его Средиземноморская кампания длилась более пяти лет и сложилась на редкость драматично. Каково-то все сложится ныне? Корабли Гейдена уходили все дальше и дальше, пока с линии горизонта не пропали последние паруса.

* * *

Море было спокойным, а ветер благоприятствовал мореплавателям. На исходе первых суток похода, миновав скалистый мыс Лизард, Гейден распорядился отпустить британских лоцманов. Контр-адмирал предполагал проскочить до сицилийской Мессины без захода в какие-либо промежуточные порты.

Погода и ветер благоприятствовали. Миновав Английский канал, суда делали уже до десяти миль в час.

Молодежь радовалась:

– Ежели так и далее будет, то через неделю в опере итальянской сиживать будем!

Капитаны, впрочем, не обольщались.

– Не накаркайте, – одергивали мечтателей. – Мы предполагаем, а Господь располагает!

И точно, за мысом Сент-Вицент эскадра попала в полосу полнейшего штиля. Корабли и фрегаты буквально застыли среди недвижимого зеркала вод, словно стянутые какими-то неведомыми путами.

Пока суда Средиземноморской эскадры ждут, когда косицы вымпелов вновь вытянет свежий ветер, попробуем ближе вглядеться в лица тех, кому судьба даровала право идти вперед навстречу неизвестности.

Контр-адмирал Людвиг-Сигизмунд-Иаков Гейден был родом из семьи гофмаршала штатгальтера Соединенных провинций Ван-Гейдена. История его жизни настолько полна самых невероятных приключений, что ее, пожалуй, хватило бы на добрый десяток романов.

С детства будущий российский адмирал воспитывался вместе с сыновьями штатгальтера принцами Вильгельмом и Фредериком. К морю Гейдена начали приучать с одиннадцати лет, как это вообще было принято в Голландии, а потом и вовсе, несмотря на знатность, отправили служить в Ост-Индийскую эскадру. На родину лейтенант Гейден вернулся только в 1795 году, как раз в тот момент, когда его родина была оккупирована французами и объявлена Батавской республикой. Друзья детства Грейга принцы Оранского дома оказались в смертельной опасности.

– Не бойся, Вильгельм! Не переживай, Фредерик! – приободрял оробевших принцев лейтенант, когда вместе с адмиралом Вальяно на рыбачьей лодке перевозил их в Англию.

– Вот вы и в безопасности, ваши высочества! – раскланялся он, когда лодка ткнулась носом в песчаный пляж.

– Оставайся с нами! – убеждали его спасенные принцы. – Ты наш самый верный друг, и мы тебя не забудем!

– Я слишком давно не был дома и хочу навестить матушку! – отвечал им Гейден, отталкиваясь веслом от берега.

Едва молодой роялист вновь вступил на голландскую землю, как был немедленно арестован и брошен в застенок.

– Готов ли ты чихнуть в мешок? – поинтересовался комиссар конвента.

– Вполне! – отвечал лейтенант. – Сколько же можно страдать насморком!

От гильотины лейтенанта спас командующий французской армией генерал Пишегрю, сам бывший в глубине души роялистом. Пишегрю самолично вычеркнул имя Гейдена из списка осужденных на казнь.

– Больше помочь тебе ничем не могу! – сказал он.

– Что же мне делать теперь?

– Бежать, и чем дальше, тем лучше!

Едва оказавшись на свободе, Гейден решает более не испытывать судьбу и побыстрей покинуть Отечество. Но куда ехать? Только туда, где нужны храбрые и предприимчивые, а это значит – в далекую и снежную Россию!

Так в 1795 году Гейден оказался в Петербурге и был принят по повелению императрицы Екатерины на флотскую службу в капитан-лейтенантском чине. Отныне его уже величали на русский лад Логином Петровичем. Служить Гейден в России начинал на Черноморском флоте под водительством самого Ушакова. Под его же флагом участвовал в Средиземноморской экспедиции. Особых подвигов он там не совершил, но зарекомендовал себя как знающий и грамотный моряк. Русский язык учить начал с боцманской брани. Когда ее освоил в совершенстве, все остальное пошло уже легко. Затем трудился в Морском корпусе, командовал различными кораблями на Балтике, исполнял и береговые должности. Удачно женился. Брак принес ему шесть детей, поровну сыновей и дочек. В шведскую войну 1808 года командуя отрядом гребных судов, трижды участвовал в кровопролитных боях со шведами и разгромил неприятельскую эскадру в бою у острова Комито. В 1810 году Гейден принимает российское подданство, тем самым навсегда связывая свою жизнь с этой страной, а спустя три года отличается и при бомбардировке Данцига, за что удостаивается золотой шпаги «За храбрость» и капитан-командорского чина. Позднее Гейден командует гребной флотилией, губернаторствует в Або и Свеаборге. Но случай показать себя по-настоящему выпал ему лишь в 1817 году, когда Свеаборг посетил великий князь Николай Павлович (будущий император). Тогда контр-адмирал завел с будущим императором настолько откровенный разговор о бедственном положении флота, что многое для Николая стало сущим откровением. Опытный и храбрый моряк с аристократическими манерами, полной приключениями жизнью и знанием шести языков произвел должное впечатление. Проникнувшись за это к Гейдену большим уважением, Николай I запомнил его. По-видимому, именно поэтому в обход многих других достойных адмиралов он поручает именно Гейдену через десять лет возглавить столь серьезное мероприятие, как Средиземноморской поход.

Современники никогда не считали Логина Петровича великим флотоводцем, признавая при этом его прекрасную морскую подготовку. Единодушно все отзывались о нем, как о человеке исключительной честности и большой добропорядочности, что тоже, согласитесь, встречается не так уж часто!

Историк (и это была женщина!) писал впоследствии о нем так: «Граф Гейден пользовался всеобщим уважением и любовью во флоте, как симпатичный и обходительный человек, обладавший светскими манерами. Если необходимо было распечь кого-нибудь, то его выговоры обычно ограничивались приглашением к нему откушать хлеба-соли. Гостеприимный дом графа был своего рода светской школой для флотской молодежи. Вообще, по отзывам всех разноплеменных и разнохарактерных личностей, с которыми приходилось графу сталкиваться, это была личность светлая, обладавшая глубоким, разносторонним образованным умом и прекрасными качествами сердца…»

Пользуясь непредвиденной заминкой со штилем, Гейден велел звать к себе на обед корабельных и фрегатских капитанов. Пока вестовые подливали собравшимся в бокалы портвейн, контр-адмирал, отодвинув в сторону ростбиф, посвящал подчиненных в свои ближайшие планы:

– Прежде всего, предполагаю я завернуть в Мессину, чтобы дать там командам хоть малую передышку. Далее ж поплывем на Ханте, где по предварительной договоренности нас должны поджидать союзники.

– А будут ли слать эскадру французы? – поинтересовался словоохотливый Еропкин 1-й, старший.

– Англичане дали свое согласие на участие, – ответил Гейден. – А о французах не знаю.

– По мне, и сами управимся! – продолжил мысль брата Еропкин 2-й, младший.

– Господа, прошу к карте! – пригласил офицеров Михаил Лазарев, исполняющий отныне помимо основной должности и обязанности начальника штаба эскадры.

Раскрыв записные книжки и вооружившись остро отточенными карандашами, командиры судов тщательно записывали все услышанное. Обсуждали уже детали: походный ордер, маршрут, точки возможных рандеву.

Из письма лейтенанта Павла Нахимова Рейнеке: «Свежий ветер нас подхватил, сколько возможно пользуясь им, в пять дней долетели до мыса Сан-Винсента. Оставалось на одни сутки переходу до Гибралтара, уже начали мечтать, что скоро достигнем цели своих желаний, но, как нарочно, штили и противные ветры продержали нас очень долго, не впуская в Средиземное море. 24 августа прошли Гибралтар. С сего числа ветер все время нам не благоприятствовал, и все переходы наши были несчастливы…»

Корабельная жизнь текла своим чередом. Несмотря на погоду, настроение у всех было приподнятое. И если вечерами матросы лихо отплясывали «камаринского» на баке, то офицеры в это же время с не меньшим воодушевлением распевали под гитару романсы в кают-компании.

* * *

За Гибралтарской скалой на мореплавателей обрушилась небывалая жара. И хотя палубы беспрерывно поливали забортной водой, смола из пазов все равно текла ручьями.

– А какой у нас в Устюге мороз, аж ухи заворачивает! – мечтательно вздыхал в тени паруса какой-то молоденький матросик. – Не то что тутошняя жарища, будь она неладна!

– А ты без толку не лайся, – одергивали его ветераны средиземноморских кампаний. – Это еще цветочки, а вот как с пустынь египетских дунет их сиротка, вот тогда уж точно ад будет!

«Сироткой» ветераны компаний средиземноморских именовали знойный африканский «сирокко», а вот насчет ада говорили правду сущую, ибо от «сиротки» добра ждать не приходилось!

Вскоре среди молодых матросов пополз слух, что от пекла и солнца можно почернеть до полного африканского обличья.

– Куды ж я ефиепом али арапом чернорожим к Матрене своей возвернуся! – не на шутку пугались они. – Меня ж не то что девка, мать родная не признает!

– Не журись, сердешные, – утешали их старики, в усы промеж себя посмеиваясь. – Мы вот уж третью гулянку сюды делаем, а арапами так и не сделались! Чернота тутошняя враз сходит.

– Слава-те, хосподи, – крестились матросики обрадовано. – А то напугали добрых людей до конца жизни!

И снова дневниковые записи одного из участников плавания: «До 5-го сентября тихие и противные ветры и штили держали эскадру почти все на одном месте на высоте острова Сардинии. 5-го в полдень получили легкий попутный ветер, но 6-го опять штилевали, а 7-го перед рассветом задул попутный ровный ветер и к вечеру сильно засвежел, так что всю ночь мы держали по 11-ти узлов».

Порывистый и сильный зюйд-вест буквально рвал паруса. Суда сильно качало. Со шканцев флагманского «Азова» было хорошо видно, как они то по самые мачты зарывались в волне, то, наоборот, ею же подхваченные, взлетали ввысь на пенных гребнях. Эскадра держала курс на Палермо.

Очередной походный день уже клонился к вечеру и свободные от вахты офицеры «Азова» коротали время в кают-компании.

Вот в углу за шахматным столиком пристроились мичмана Корнилов и Завойко. Вот гардемарин Володя Истомин, печально музицирующий что-то на порядком расстроенном рояле. Мичман Саша Домашенко, уютно устроившись на диване, читает какой-то толстый французский роман. За кормовым балконом стонет ветер, частый дождь барабанит в стекло.

– Еще пару суток, господа, и погуляем по прошпектам палермским! – поднял голову от шахмат рассудительный Володя Корнилов. – Кто как мыслит проводить время на берегу?

– Я на рынок сразу загляну! – подал голос гардемарин Истомин. – Непременно хочется фруктов здешних отведать, да и домашним подарки сделать надобно!

– А я в оперу! – оторвался от книги Домашенко. – Давно мечтал послушать настоящих итальянских теноров!

В дверь прошел только что сменившийся с вахты Павел Нахимов. Поеживаясь, кинул на вешалку мокрую от дождя фуражку.

– Начали лавировать на правый галс, – сообщил скороговоркой присутствующим. – А погода пропасть!

К лейтенанту подбежал расторопный вестовой, поставил стакан «адвоката» – горячего крепко заваренного чая. Присев за стол и помешивая ложкой сахар, Нахимов уже заинтересованно посматривал за развитием шахматной дуэли Корнилова с Завойко.

Внезапно за окном кают-компании раздался чей-то громкий и короткий вскрик. Офицеры повскакивали с мест.

– Матрос с мачты сорвался! – крикнул на ходу Нахимов, устремляясь к выходу.

Домашенко отбросил в сторону книгу. Вскочил. Какое-то мгновение он стоял неподвижно, затем же решительно бросился к окну. Рывком распахнул ставни и без раздумий кинулся за борт, в круговерть волн и пены.

– Саша! Опомнись! Это же безумие! – кричали ему вслед, но было уже поздно.

Вдогонку прыгнувшему в море мичману швырнули первое, что попало под руки – стул. Вслед за стулом – и какой-то пустой бочонок.

Домашенко тем временем подплыл к барахтавшемуся в воде матросу. Тот, нелепо размахивая руками, уже начинал захлебываться.

– Держись за меня! – крикнул мичман. – Продержимся!

На шканцах «Азова» уже немногословно и деловито распоряжался Лазарев.

– Скорее! Может, еще успеем! – подгонял он карабкавшихся по вантам матросов.

Вывалившись из общего строя, «Азов» резко положил руль вправо и, отчаянно кренясь, лег на развороте. На фалах его трепетали флаги «Человек за бортом».

Маневр Лазарева был рассчитан ювелирно точно: он не только вернул корабль в точку падения людей, но и постарался одновременно прикрыть их корпусом от волн и ветра. Шлюпку сбрасывали буквально на ходу. По концам с разбегу бросились в нее гребцы, последним спрыгнул Нахимов. Именно ему было доверено спасение товарища. Один раз в своей жизни в подобный шторм Нахимов уже рисковал своей жизнью, спасая матроса, – то было еще на «Крейсере», в кругосветном плавании. Тогда к матросу не поспели, но, может, повезет на этот раз…

– Осторожней, Павел! – кричит ему свесившийся за борт Лазарев. – Заходи с наветра!

– Знаю! – машет рукой Нахимов. – На весла! Навались!

Зарываясь в разводьях пены, то появляясь, то исчезая среди волн, шлюпка устремляется к погибающим.

– Два-а-а! Раз! Два-а-а! Раз! – хрипло кричит гребцам лейтенант, сжимая рукой румпель руля.

Нахимов тревожно вглядывается вдаль: не мелькнут ли среди волн головы мичмана и матроса?

– Вижу! Вижу! Вот они! – внезапно кричит впередсмотрящий. – Господин лейтенант, берите левее!

Теперь едва держащихся на воде людей видит и сам Нахимов.

– Поднажмите, братцы! – обращается он к гребцам. – Еще чуть-чуть осталось!

Но матросов и не надо подгонять. Они и так из последних сил рвут на себя весла. Внезапно шлюпка со всего маху врезается в набежавшую волну. Ее отшвыривает в сторону, но твердая рука рулевого снова и снова направляет ее к намеченной цели.

Вот уже до Домашенко с матросом рукой подать. Видно, как мичман пытается поддержать на плаву обессиленного товарища. Домашенко что-то кричит, но ветер уносит его слова, и ничего не слышно. Все ближе шлюпка! Вот-вот люди будут спасены!

Но судьба распорядилась иначе. Когда до мичмана с матросом оставалось каких-нибудь пять-шесть саженей, очередная волна накрыла несчастных с головой. Больше их уже не видели…

Более часа кружила на месте гибели товарищей шлюпка. До боли в глазах вглядывались, а вдруг где вынырнут? Но тщетно: море редко выпускает свои жертвы обратно…

Согнувшись, беззвучно плакал в бессилии Павел Нахимов, слез своих не стесняясь. Да и трудно было отличить их в такую пропасть от штормовых брызг.

Благородный подвиг Домашенко потряс всю эскадру. Поднимая поминальный стакан, контр-адмирал Гейден сказал:

– Старик Сенявин был бы счастлив этим подвигом! Вот уж воистину Домашенко отдал жизнь за други своя! Пусть же будет ему пухом дно морское!

Друзья «азовцы» переживали гибель товарища особенно тяжело. В тот день, запершись в каюте, лейтенант Нахимов писал в далекий Архангельск Рейнеке о смерти их общего сотоварища: «О, любезный друг, какой великолепный поступок! Какая готовность жертвовать собой для пользы ближнего! Жаль, очень жаль, ежели этот поступок не будет помещен в историю нашего флота…»

Забегая вперед, можно сказать, что «азовцы» так и не забыли подвиг своего товарища. Едва позади остались последние мили средиземноморского похода и корабли бросили свои якоря в кронштадтский грунт, офицеры «Азова» немедленно собрали деньги на памятник Домашенко. Решение кают-компании «Азова» о сооружении памятника одобрил и Николай I, сам приславший для этой цели некоторую сумму. Тогда же распорядился он и о назначении «приличествующей пенсии» матери и сестре Александра Александровича Домашенко.

А вскоре в Летнем саду Кронштадта был открыт и скромный обелиск. Надпись на нем гласила: «Офицеры “Азова” любезному сослуживцу, бросившемуся с кормы корабля для спасения погибающего в волнах матроса и заплатившему жизнью за столь человеколюбивый поступок».

Но все это еще впереди, а пока эскадра, приспустив в знак траура по погибшим флаги, продолжает свой путь в неведомое. Русских моряков ждут впереди долгие годы боевой страды, походы и крейсерства, впереди у них еще самое главное – пламя и слава Наварина!

Глава шестая

В поисках союзников

Пока корабли Гейдена качались на средиземноморских волнах, держа курс строго на норд-ост, вокруг них разворачивался новый раунд политической схватки. На этот раз за честь России предстояло постоять посланнику в Неаполе графу Штакельбергу. Посланник был озабочен, как лучше предварить приход эскадры в итальянские порты. С этим он и явился к министру иностранных дел королевства кавалеру Медичи. И принимающий, и посещающий были в дипломатии не новичками. Граф был изысканно любезен, кавалер не менее учтив.

Справившись с мучавшей кавалера подагрой и поинтересовавшись здоровьем кавалерской супруги, Штакельберг плавно перешел к сути своего визита:

– Мне, ваша милость, было бы небезынтересно оговорить условия пребывания эскадры российской короны в портах вашего королевства!

– О, мы всегда рады добрым гостям! – заученно растянул улыбку Медичи. – Но… зачем вы, собственно говоря, плывете именно к нам?

– Есть ли еще более гостеприимный народ, чем итальянцы! – ответил ему Штакельберг с выражением самым счастливым. – А к тому же мы рассчитываем дать здесь отдых нашим измученным командам и пополнить запасы воды!

– Ах, мой дорогой граф, – молвил Медичи (улыбка с лица у него уже сползла). – Ведь Высокая Порта обидится на нас за такой поступок! Мы и так слишком часто нервируем султана Махмуда, а теперь он и вовсе озлобится!

– Но сейчас не времена пиратов Барбароссы, и просвещенный Запад никому вас в обиду не даст! – тут же привел свои аргументы российский посол.

– Его величество король Фердинанд еще восемь лет назад ограничил посещение военными судами, – несколько занервничал Медичи. – Там, где стоят гарнизоны, мы допускаем по четыре судна, туда же, где их нет, – по три!

В ответ Штакельберг только хмыкнул:

– Но ведь еще в 1787 году между нашими дворами был заключен договор об особых льготах русским судам. – Подтверждая свои слова, граф выложил перед министром и сам документ.

Кавалер Медичи надолго уткнулся в бумаги своим длинным фамильным носом. Наконец он поднял глаза:

– Все это так, но…

Препирались долго. Наконец сошлись на том, что линейные корабли итальянцы будут запускать в свои гавани, согласуясь с параграфами года 1819-го, зато фрегаты и корветы будут пользоваться льготами года 1787-го.

– Но подобное исключение, граф, мы позволяем вам в последний раз! – решающее слово Медичи оставил за собой.

В ответ Штакельберг лишь утвердительно кивнул головой. К чему ничего не значащие слова, от которых завтра так легко отказаться. И кто может знать, какие карты выбросит политический пасьянс через год, два! Сейчас же главное сделано, и эскадра Гейдена сможет теперь спокойно отстояться на тихих итальянских рейдах.

* * *

9 сентября на рассвете с салингов русских кораблей увидели берег. То была Сицилия – земля древняя и благодатная. Подойдя к острову, корабли один за другим приводились в бейдевинд и ложились в дрейф. Позади более месяца непрерывного плавания.

Палермо встречал русских моряков ослепительной южной красотой и душистым запахом апельсинов. На причале, куда подошли первые шлюпки, прибывших бурно приветствовала толпа местных нищих, в нетерпеливом предвкушении вина, скандалов и драк.

– Чтой-то много у них люда бродячего! – делились меж собой матросы-гребцы, с любопытством разглядывая живописное сборище.

– А чего им тута не бродяжничать! – разъясняли остальные, более наблюдательные. – Снегов да морозу здесь нету, лето круглый год, палку в землю ткни, и та растет. Чем не жисть!

– И то верно, – соглашались все. – Коли жисть тута райская, чего ж лодыря не корчить!

В местной опере в тот вечер давали Россини «Каро-де-Феро», и первые ряды партера были гостеприимно уступлены горожанами русским офицерам. Ах, как бешенно аплодировали лейтенанты и мичмана, как неистово кричали они «браво» зычноголосой приме Парлимане! Зал буквально стонал от восторга. А затем мужественных мореходов дерзко увозили во тьму улиц обольстительные и чувственные итальянки…

Сама прима удостоилась объятий лихого мичмана с «Иезекиля» и была счастливейшей из смертных. Утром певица самолично привезла предмет своего обожания прямо в гавань.

– Слышал, что девицы здешние прекрасны, но в том, что лучше их не бывает, теперь убедился сам! – авторитетно сообщил мичман, спрыгнув в шлюпку к своим сотоварищам.

А с берега пышнотелая Парлимане, выставив вперед ослепительно-откровенное декольте, все посылала и посылала ему воздушные поцелуи.

Гейден отнесся к массовому загулу офицерства спокойно:

– Скоро у них кончатся деньги, а вместе с ними убавится и прыть!

Матросов на берег спускали тоже щедро, в несколько очередей. Те с удовольствием пили дешевое вино в портовых трактирах, да хватали за пышные бока хохочущих от восторга прачек и рыбных торговок.

Из записок лейтенанта Александра Рыкачева с корабля «Гангут»: «…Сменившись с вахты и отдохнув не более часа, я поспешил на берег к моим знакомым, чтобы ехать с ними в их загородный дом. Приехав на пристань… я нашел коляску герцогини, присланную за мной… Старая княгиня с двумя племянницами, молодыми девушками, поехали в большой карете, а я с ее сыном и герцогиней – в прекрасной коляске…Остановились у… двухэтажного дома. Внизу была большая зала, посреди которой из мраморной вазы бил фонтан, а в воде играли золотые рыбки… В 4 часа мы сели за стол, обед был очень хорошо приготовлен, а после десерта отправились наверх есть мороженое. После обеда герцогиня играла на фортепиано, прекрасно пела… Вечером мы еще долго гуляли по саду, ужинали в павильоне и очень поздно разошлись по своим комнатам… Проснувшись в 6-ть утра, я оделся и… пошел бродить по горам. Взобравшись довольно высоко, увидал нашу эскадру… После завтрака… поехал в город…»

Как всегда с появлением в порту большого количества моряков, там тотчас начинали шнырять и всевозможные аферисты, прежде всего карточные шулера. Наивных и доверчивых русских офицеров они обчищали на зеленом поле вчистую.

Сам контр-адмирал Гейден также дневал и ночевал на берегу, когда же командир «Азова» Лазарев осторожно выразил сомнение в полезности столь частого отсутствия командующего, граф отвечал ему с милой улыбкой:

– Если все отдыхают, то почему это может возбраняться и командующему, тем более, что у меня есть столь замечательный и дельный помощник, как вы!

В общем, расчет Гейдена был оправдан. Буквально за несколько дней людей на эскадре было не узнать. Все выглядели бодрыми и веселыми, готовыми к новым испытаниям. Но всякому празднику когда-то приходит конец.

19 сентября пришла пора и нашим соотечественникам проститься с гостеприимным Палермо. Полученный Гейденом новый императорский рескрипт требовал спешить в Архипелаг, но с заходом в Мессину.

Еще накануне все гребные суда были подняты на борт, и команды занялись подготовкой к плаванию. На «Азов» сделал визит вице-рой города князь Монт-Итали.

Палермо корабли покидали под проливным дождем и при шквалостым ветре. Несмотря на противный ветер, Гейден велел выходить в море. Вдали полыхал заревом извержений знаменитый вулкан Стромболи. На раскатанных зеекартах[4] штурманы прокладывали новый курс, теперь уже на Мессину. Там Гейден рассчитывал получить свежие инструкции о своих последующих действиях. В Мессине швартовались кораблями к самой городской пристани. Вид с моря на город был поистине живописен: амфитеатр домов, спускавшихся с гор к морю, множество судов в порту и набережная, усеянная гуляющими.

Едва скинули трапы, как в поданной коляске укатил Гейден. Контр-адмирал поспешил в местный театр, на парадный спектакль в честь дня рождения неаполитанского короля Фердинанда. За командующим поспешили на берег и офицеры. В тот день давали оперу. После палермского местный театр впечатления ни на кого не произвел: актеры пели фальшиво, а играли дурно. Затем Гейден с Лазаревым отправились к мессинскому губернатору, а офицерство потянулось в трактир «Золотой лев». У дверей гостей встречал сам хозяин, лысый и тучный.

– О, я безумно люблю русских моряков! – говорил он, обнимая за плечи каждого входящего.

– За что же нам такая честь? – поинтересовались зашедшие в трактир «азовцы»: Нахимов, Бутенев, да Путятин с Завойко.

– Как же вас можно не любить! – искреннее удивился хозяин. – Если пьете много, а платите щедро!

«В трактире мы нашли уже готовый обед, – вспоминал впоследствии один из участников этой кампании. – И тотчас же сели за стол. Обед прошел очень весело, пили всевозможные тосты, какие только могли придумать».

Затем трактирщик выставил счет, повергнувший в уныние даже самых больших оптимистов. Поверх счета хозяин положил и почетный аттестат.

– Вот документ, оставленный мне много лет назад моряками эскадры адмирала Сенявина. Он написан по-русски, а сказано в нем о моей честности!

Взяв в руки и посмотрев бумагу, засмеялся Павел Нахимов.

– Вот, господа, послушайте сей документ! – сказал он и зачитал: «Аттестат сей выдан хозяину трактира “Золотой лев” Борозини в том, что он есть вполне честный человек во всем, кроме составления счетов».

– Что ж, – подытожил визит Иван Бутенев. – Человек вы вполне достойный!

Здесь же, в Мессине, с помощью российского консула Юлинца были найдены лоцманы-греки для плавания в архипелагских водах. Прибыл на «Азов» и переводчик-драгоман Папаригопуло. Гейден был раздосадован – у консула Юлинца для него не оказалось никаких инструкций. А потому в Мессине решено было более не задерживаться.

– Зачем нам определили местом получения инструкций Мессину – место самое неподходящее! Лучше бы уж мы заскочили на Мальту, наверняка что-нибудь новое, да узнали! По крайней мере, об англичанах! – делился мыслями со своим флаг-капитаном Гейден.

– Что вы, Логин Петрович, разве не знаете, как у нас сии инструкции пишутся! – усмехнулся Лазарев. – Позевал чиновник, подавил мух на стекле оконном, глянул на глобус, увидел там подпись знакомую и тут же ее в бумагу вписал. Не мы первые! Впрочем, по местным слухам, британская эскадра сейчас как раз пополняет припасы на Мальте.

С первым попутным ветром эскадра вытянулась на рейд.

– Курс на Занте! – велел передать капитанам Гейден. – Будем искать англичан у острова!

Вдали в синеве горизонта пропадала Мессина. Спустя восемьдесят два года русские моряки снова вернутся сюда, но на этот раз, чтобы спасать людей, погребенных под руинами страшного землетрясения… но до этого дня еще очень и очень далеко.

Беспокоясь о своевременной встрече с союзниками, Гейден решил выслать на их поиск фрегат «Константин».

– Вот что, Степан, – сказал он прибывшему к нему для получения указаний командиру фрегата капитану 2-го ранга Хрущеву. – Тебе задача будет бравая! Немедленно разворачивайся на Мальту, отыщи там англичан и узнай у них, что намерены они делать и где их сыскать! Мы же станем тебя ждать, крейсируя подле Занте-острова. Желаю удачи!

Распустив паруса, «Константин» устремился в обратный путь. По ходу дела наши останавливали и торговые суда.

– Видели ли англичан и куда они курс держали? – кричали в жестяные рупора до надрыва в голосе фрегатские лейтенанты Логин Гейден-младший (сын командующего) и Сергей Дубасов (будущий дедушка знаменитого флотоводца и усмирителя Красной Пресни).

Наконец и им повезло. С одного из торговых бригов сообщили:

– Видели английский флот пять дней назад на высоте Сиракуз!

– Куда шли? – последовал еще вопрос со шканцев «Константина».

– К Мальте!

Тем временем русская эскадра продолжала свой путь.

– Если Хрущев не найдет англичан на Мальте, то остается одно место их пребывания – Наварин! – потыкав в карту циркулем, прикинул Гейден. – Мир у нас или война сейчас, неизвестно, а потому пушки зарядить и дежурных канониров держать подле!

Соблюдая осторожность, линейные корабли вытянулись в единую кильватерную колонну, впереди и по сторонам разместились фрегаты. С них непрерывно расспрашивали встречных купцов и рыбаков, о чем те слышали и что видели в водах архипелагских. Многоязычные капитаны болтали разное. Одни утверждали, что турки уже разгромили англичан, другие, наоборот, – что англичане разгромили турок. Были разговоры и о том, что англичане давно убрались на Мальту, так как по всей Морее гуляет чума. Наконец Гейден не выдержал.

– Купцов более не опрашивать! – велел он капитанам фрегатов. – Ибо чем больше их слушаю, тем меньше понимаю!

Наконец встретили надежное греческое судно. С него-то и сообщили, что Архипелаг кишмя кишит всевозможными пиратами, а объединенный египетский флот давно находится у морейских берегов. Главною базой был избран Наварин. Этому сообщению можно было верить.

С «Азова» флагами велели зарядить пушки боевыми зарядами, а ночью соблюдать осторожность от возможного брандерного нападения.

Офицеры в помыслах своих уже вовсю громили неприятеля. На «Азове» на мичманском кубрике, сидя в койке, вздыхал только что сменившийся с вахты Володя Корнилов.

– Мое желание заветное, – говорил он, – совершить подвиг в сражении и рану получить, но несерьезную!

– А к ране орден да на лечение в Палермо! – поддакнул ему из-под своего одеяла мичман Путятин.

– А чего в Палермо-то, Ефимушка? – свесился со второго яруса гардемарин Истомин.

– Чего-чего, – посмеялся над ним Путятин. – Да потому что в климате том благодатном и при дамском нежном уходе раны быстрее заживут!

В лейтенантской выгородке говорили уже о вещах дельных.

– Судя по ветру, до Занте с неделю еще плестись будем! – озабоченно делился своими тревогами Павел Нахимов.

– Лишь бы англичан сыскать. Поодиночке мы туркам не слишком страшны. У них, почитай, вымпелов за восемьдесят, а у нас и десятка не наберется! – подхватывал тему Иван Бутенев.

– Хорошо б и французов на бакштов поставить, тогда можно будет и ультиматумы слать, – отозвался со своей койки сын бывшего морского министра маркиз Александр де Траверсе, прозванный среди своих «Саша де Траверз».

* * *

Наконец от заслуживающего доверие греческого корсара узнали новость: турецкий и египетский флоты в сто военных судов и множество транспортов беспрепятственно вошли в Наварин, где их и блокировал вице-адмирал Кодрингтон, у которого только один линейный корабль.

– Ставить все возможные паруса! – распорядился Гейден. – Дело принимает оборот пренеприятный!

Из путевых записок одного из участников плавания: «27-го сентября. Тихий попутный ветер несколько подвинул нас вперед, но к ночи мы опять заштилели.

28-го сентября. Утром увидели остров Занте и в проливе меж ним и Кефалонией два брига. Они скоро отделились от нас, подняв сигнал, которого мы не могли понять. Весь день лавировали…

29-го… Дуло довольно свежо, течением нас немного сносило к югу.

30-го… Лавировали целый день и вовсе не видели судов…»

Вечером фрегат «Елена» привел к флагману сразу четыре «купца» и один военный бриг под турецким флагом. Капитану-египтянину велели прибыть на борт «Азова», затем, расспросив, отпустили. Когда же бриг стал быстро удаляться, вслед за ним устремилась «Елена», посмотреть, куда тот направится.

На следующий день, следуя в двух кильватерных колоннах ниже острова Занте, российская эскадра наконец-то встретила англичан. Над их передовым кораблем развивался флаг командующего британской Средиземноморской эскадрой вице-адмирала Кодрингтона. За флагманом четко держали строй фрегаты, бриги и шлюп.

– Ну, вот, слава Богу, и встретились! – перекрестился Лазарев. – Теперь мы уже сила!

– Право по борту еще паруса! – зычно кричали с вахты.

То были два турецких корвета. Из открытых портов выглядывали пушки. Над передовым развевался переговорный флаг. Подойдя к 88-пушечному британскому кораблю, турки вступили в переговоры. Чуть погодя с «Азова» туда отправился шлюпкой и контр-адмирал Гейден.

Турки то и дело испуганно шарахались от российских кораблей и нервно жались к бортам британских кораблей. Гарри Кодрингтон, сын английского командующего, состоявший при отце мичманом, наблюдая эту странную картину, говорил отцу:

– Кажется, туркам видится в русских что-то особо зловещее!

– Еще бы, – кивнул Кодрингтон, – никто и никогда так их не лупил, как русские!

В тот день Кодрингтон оставил на бумаге свое впечатление от российской эскадры: «Русские суда все такие чистенькие и, думаю, в весьма хорошем порядке… кажутся совершенно новы, и как медная обшивка у них с иголочки, то имеют прелестный темно-розовый цвет, что много содействует красивой внешности судов… Русский флот, по-видимому, находится в хорошем боевом состоянии, хорошо управляем и расположен охотно идти с нами рука в руку…» Характеристика весьма обстоятельная и столько же лестная. Поверьте, что в устах старого моряка нельсоновской школы она значила не так уж мало!

Так по счастливой случайности почти в одно время и в одном месте встретились все союзные эскадры. Впоследствии Гейден писал об этом чрезвычайно важном событии: «Сие последовало случайно, но по обстоятельствам случай сей примечания достоин…»

В довершение всего откуда-то из полосы тумана вывернул и маленький греческий бриг. Греки трубили в сигнальные трубы и радостно размахивали руками, приветствуя прибытие своих заступников.

– Посмотрите на вест, Михайло Петрович! – передал Лазареву зрительную трубу стоявший вахтенным лейтенантом Нахимов. – Никак еще гости!

На горизонте, то появляясь, то исчезая, держались суда королевства Сардинского. Королевство держало строгий нейтралитет, но в то же время желало быть в курсе всех событий.

С остовых румбов тоже белело. Там затаились в мглистой дали австрийцы, союзникам далеко не дружественные. Вена держала в Средиземном море эскадру графа Дандоло. Граф имел личную инструкцию Меттерниха повсеместно помогать туркам и вредить русским.

Вахтенный лейтенант «Азова» Нахимов доложил командиру о сложившейся диспозиции:

– Всех в избытке, и даже венцы в гости пожаловали!

– Нет, Павел, – опустил трубу командир «Азова». – Это еще не гости, но уже и не зрители!

– Что пирог слоеный! – удивлялись наши моряки, затылки почесывая. – Почитай все флоты европейские в единую кучу сгреблись, а что далее делать, никто и не знает!

Из воспоминаний: «…Английский адмиральский корабль привел на левый галс и лег в дрейф… К кораблю “Азов” тотчас же пришла шлюпка с корабля “Азия”. Потом на “Азове” спустили катер, на котором сам адмирал (т. е. Гейден. – В.Ш.) ездил на английский корабль…»

Встреча двух командующих была радушной. Кодрингтон, правда, осторожно заметил, что ждал русских раньше. Гейден сослался на запутанные инструкции. Затем оба отправились обедать. За дружеским столом российский командующий узнал много нового для себя, и прежде всего о том, что три союзных посла в Константинополе передали в диван совместную декларацию о своем посредничестве в греческом вопросе.

– Ну и что турки? – спросил Гейден.

– Пока ничего! – развел руками Кондрингтон. – Молчат!

– Стоит ли понимать молчание как отказ?

– Во всяком случае, не как согласие!

Расстались адмиралы вполне довольные друг другом, но не на шутку озабоченные политической ситуацией.

* * *

Прибытие российской эскадры сразу придало Кодрингтону уверенность в его намерениях. Прежде всего, теперь он мог не бояться угрожать туркам открытием огня. Кроме этого, вице-адмирал сразу понял, что Гейден имеет самые радикальные инструкции, которым он готов следовать неукоснительно, не вмешиваясь ни в какую большую политику.

Вечером в письме к жене Кодрингтон писал, характеризуя своего союзника: «…Этот прямодушный человек, готовый, даже слишком, довести дело до конца».

Офицеры со всей эскадры вслух завидовали «азовцам». Еще бы, те сейчас в курсе всех новостей, а тут гадай, что да как.

После полудня спустилась по ветру и французская эскадра. Флаг контр-адмирала де Реньи был поднят на фрегате «Сирена». Фрегат подошел к «Азии» и «Азову» и также лег в дрейф, остальные же французские суда продолжили движение к Занте.

Затем по горизонту будто мазнули белой краской. То, пуча паруса, догонял своих фрегат «Константин», успевший выяснить, что Кодрингтона давным-давно уже нет на Мальте. Хрущев боялся не успеть к возможному столкновению с турками, а потому выжимал из своего судна все, что только можно. Найдя английскую эскадру, он на всякий случай отправился проверить юные румбы и вот теперь тоже возвращался к месту общего рандеву.

Закончив выяснение отношений с египтянами, русская и британская эскадры двумя кильватерными колоннами взяли курс к берегам Мореи. Французы последовали туда же, но несколько поодаль, в гордом одиночестве. Вдалеке в наступивших сумерках осторожно скользили тенями сардинцы с австрийцами. Всех интересовал порт Наварин, где уже собрал свой немалый флот упрямый и деятельный Ибрагим-паша.

Из воспоминаний участника событий: «…Французский адмиральский корабль снялся с дрейфа, прошел у нас под кормою и направился вслед за своей эскадрой. За ним последовал английский корвет и фрегат… Мы же, снявшись с дрейфа, легли вдоль берегов Мореи, по одному направлению с английской эскадрой… Курс наш ведет к Наварину…»

Так состоялась знаменитая демонстрация флагов у острова Занте 1 октября 1827 года.

* * *

Британская Средиземноморская эскадра вот уже несколько месяцев, как покинула благодатную Мальту и начала свое крейсерство в восточной части моря. Корабли под сине-красным «Юнионом Джеком» устало качались в бесконечных проливах Архипелага.

Во главе эскадры – вице-адмирал Эдуард Кодрингтон, один из лучших флотоводцев Соединенного Королевства. За плечами 57-летнего вице-адмирала была большая полная событий жизнь и служба. На флоте с двенадцати лет. Впервые он отличился, будучи еще лейтенантом на линкоре «Квин-Чарлотт», в далеком 1794 году у французских берегов. Затем командовал брандером и корветом, фрегатом и, наконец, линейным кораблем «Орион». Именно на «Орионе» Кодрингтон принял участие в знаменитом Трафальгарском сражении, пленил три французских линкора, за что был награжден золотой медалью. Потом в 1810 году Кодрингтон участвовал в защите Кадиса от французов, успешно командовал эскадрой у испанских берегов и даже отличился в сухопутном сражении при Вилла-Сукка, командуя сводным отрядом моряков. Уже контр-адмиралом в эскадре сэра Кокрэйна воевал в Северной Америке при Балтиморе и Новом Орлеане, крейсировал в Мексиканском заливе. С 1821 года он вице-адмирал, а в 1826 году получает назначение командующим Средиземноморской эскадрой. Счастлив был вице-адмирал и в браке, имея от своей жены Иоанны Халл двоих сыновей и трех дочерей. Многим позднее российский биограф Кодрингтона напишет о нем следующее: «Как воин, он оставил по себе блестящий пример для службы, которую любил безгранично и в которой считал священною обязанностью выставлять заслуги своих подчиненных. Открытый и благородный характер его никогда не выражал скрытности, и хотя откровенность его часто была неблагоприятна для его личных выгод, но, несмотря на то, прямой и твердый характер его всегда будет глубоко уважаем всеми». Ныне, став флагманом, Кодрингтон был призван решать дела не столько военные, сколько политические. Три десятка лет назад у берегов Италии подобную задачу решал его знаменитый учитель, теперь же его ученику предстояло повторить нельсоновский успех у скал Мореи.

Назначая Кодрингтона командующим эскадрой в столь щекотливый для Лондона момент, кабинет учитывал, казалось, все: боевой опыт и личный авторитет, количество наплаванных миль и мнение общественности. Упустили из вида лишь одно. Ошибка эта впоследствии будет стоить многим, в том числе и самому вице-адмиралу, карьеры. К досаде Уайт-холла, сэр Кодрингтон окажется не только боевым моряком, но и честным человеком…

Итак, британские корабли уже затаились в ожидании последнего решительного приказа. Уайт-холл, после долгих раздумий, все же бросил свою эскадру на чашу весов! Кабинет лорда Каннинга теперь балансировал на острие ножа. С одной стороны, нельзя было отставать от союзных России и Франции, с другой – жаль было отпугивать от себя давних друзей – турок.

С Кодрингтоном же сложности начались с самого начала. Еще будучи на рейде Ла-Валетты, знакомясь с присланными инструкциями, адмирал поднял шум:

– У этих умников наверняка белая горячка! Чем больше читаю, тем меньше соображаю!

– Такое иногда бывает, когда всю жизнь не отрываешь зада от кресла! – поддержал командующего командир флагманской «Азии» желчный Джон Курцион.

– Вы послушайте, джентльмены, я цитирую! – обратился к своим капитанам Кодрингтон. – «Вы не должны брать ничьей стороны. Ставьте свои корабли меж ними и сдерживайте их в спокойствии рупором. В нем я подразумеваю и силу». Мне что, рупором их по головам лупить?

– А ну их…! – вице-адмирал в сердцах швырнул бумаги в угол салона. – Будем думать сами и надеяться лишь на свои головы и сердца!

В своих выводах командующий нисколько не преувеличивал. Если в одном из правительственных посланий ему рекомендовалось делать все возможное для чести флага, то в другом (лежащем тут же) объявлялось, что официальный Лондон желает только посредничества между враждующими сторонами без нарушения мира.

– Пиши ответ! – велел в конце концов Кодрингтон адъютанту. – Я сомневаюсь, что смогу остановить возможное столкновение. Я верю лишь в пушки – только они способны сохранить мир, честь и славу британского флота!

Корабли еще не успели выбрать становые якоря, как те вновь шумно упали в воду.

– Я не двинусь ни на фут, пока мне не будет разрешено прекратить греческий спор пушками, а не мифическими переговорами! Я боевой адмирал, и мне нужна ясность!

Наконец Лондон невразумительно, но все же подтвердил права командующего на открытие огня в случае крайней необходимости.

– Вот это другое дело! – щелкнул пальцами сэр Кодрингтон. – А теперь скорее в море, пока в Уайт-холле не передумали!

Несмотря на непогоду и противный ветер, британские корабли стремительно снялись с якорей и растворились за окоемом. Попробуй теперь их отыскать!

Появление у греческих берегов союзных эскадр, конечно же, не осталось без внимания повстанцев. В те дни храбрый корсар Якобо Италес доносил своим вождям: «Я узнал, что Ибрагим-паша, встретив у берегов Греции европейские военные суда, должен был остановиться, пришел в бешенство, вернулся в Наварин и на шлюпке прибыл в Модон. Его войска, двинувшиеся вперед сухим путем, также вернулись. Ибрагим впал в меланхолию, никого не слушает и хочет со всеми войсками напасть на проход Армиро с сухого пути, так как с моря нельзя теперь».

25 сентября к Кодрингтону подошли французы. Корабли обменялись положенной в таких случаях салютацией. Однако на палубах обошлось без особых восторгов. Память о недавнем кровавом двадцатилетнем противостоянии была еще слишком свежа. Французский контр-адмирал де Реньи был настроен по отношению к союзнику прохладно. Последний отвечал тем же.

Де Реньи было тогда сорок семь лет, из которых он прослужил во французском флоте более трех десятков лет. Все Наполеоновские войны он пробыл в чинах не слишком больших, а капитаном стал уже после реставрации Бурбонов. Особых подвигов за де Реньи на числилось, но все признавали его как опытного моряка и осторожного начальника. Контр-адмиралом де Реньи стал всего полтора года назад, когда в Тулоне была сформирована «летучая эскадра», для действий в греческих водах. Как и подавляющее большинство французов, де Реньи англичан не терпел, два десятилетия непрерывных войн не прошли для него даром, а потому относился к новым союзникам с недоверием и подозрением, видя подвох в каждом действии или неосторожном слове. Но прошлое – прошлым, а теперь обоим адмиралам предстояло действовать сообща.

Договорившись о согласованности в действиях, вице-адмирал Кодрингтон и контр-адмирал де Реньи направились прямо к Наварину, где находился Ибрагим-паша. 84-пушечная «Азия» Кодрингтона и 60-пушечная «Сирена» де Реньи вызывающе бросили якоря в самой глубине бухты. Орудийные порты на обоих судах были открыты. Турки тоже выкатили свои пушки, да разожгли печи для накаливания ядер. Тагир-паша (командующий турецкий) и Могарем-паша (командующий египетский) спешно выстраивали свои суда в боевую линию.

Письмом адмиралы известили турецкого главнокомандующего о своем главном требовании – немедленно прекратить всякое кровопролитие в Элладе. Ибрагим послание отложил в сторону, а союзных флагманов пригласил к себе на переговоры.

* * *

В парадной зале Наваринского дворца душно и жарко. Сам турецкий паша возлежал среди вороха подушек, рядом в креслах – адмиралы. Белозубые нубийцы метались с огромными подносами: шербет, фрукты, плов. Ибрагим безучастно посасывал янтарный мудштук. То ли дремал, то ли внимательно слушал. Переговоры были в самом разгаре.

Кодрингтон с де Реньи горячо убеждали пашу воздержаться от войны, Ибрагим лишь наклонял свой огромный тюрбан, увенчанный алмазным пером:

– Якши! Якши!

За переводчика – турецкий драгоман. Кодринтон из осторожности своего оставил на корабле. После долгих уговоров паша все же согласился заключить перемирие с греками на суше и на море.

– Ваш флот и сухопутные войска должны оставаться в бездействии в Наварине, пока не будет получено подтверждений вашим действиям из Стамбула! – требовал командующий британской эскадрой.

Ибрагим вновь качнул в знак согласия тюрбаном. Затем щелкнул пальцами. Подбежавший драгоман, заглядывая в глаза своему владыке, перевел слова паши:

– Я согласен на все ваши требования, но в свою очередь требую, чтобы ваши корабли пропустили в бухту эскадру славного Ахмет-паши, что идет сейчас сюда от берегов Египта! Что касается моих действий, то я лишь верный воин своего султана и выполняю все его повеления! Сейчас мне велено продолжать наведение порядка в Морее и завершить это взятием острова Идра, и я исполню это, чего бы это мне ни стоило!

– Но ведь вмешательство союзных держав меняет раскладку сил, и как знать, что сейчас думает по этому поводу султан? – мягко заметил Кодрингтон.

– Так как Порта не предвидела вашего насилия, я немедленно отправлю гонцов в Константинополь и Каир и даю слово, что до их возвращения мой флот не покинет Наварина в течение ближайших двадцати двух дней!

Адмиралы переглянулись: позицию собеседника они поняли вполне. Шепотом Кодрингтон с де Реньи совещались. Французский командующий внезапно уперся, не столько по делу, сколько чтобы уязвить англичанина. Когда Кодрингтон изъявил желание, чтобы Ибрагим-паша скрепил условия перемирия своей подписью и печатью на бумаге, де Реньи сразу же высказался против:

– Ибрагим сочтет такое предложение обидным для себя, ведь слово мусульманина считается нерушимым законом верности!

– Что ж, попробуем поверить на слово! – неохотно согласился Кодрингтон.

Когда союзные командующие покинули дворец, Ибрагим-паша поднялся с подушек. Прошелся по залу, разминая затекшие бока.

– С каким наслаждением я лично отрезал бы обоим их никчемные головы! – горестно вздохнул. – Да нельзя, все на меня обидятся! То ли дело раньше было, когда с нечестивых кожу живьем сдирали, и ничего, все с пониманием относились! О времена, о нравы! Какие глупцы! Они наивно верят в мое честное слово, тогда как честное слово, данное неверному, не стоит ровным счетом ничего!

Утром следующего дня, когда «Азия» с «Сиреной» уже были готовы поднять паруса, к Кодрингтону прибыл посланец Ибрагим-паши.

– Мой повелитель только что получил печальное известие, что предводитель дерзких повстанцев генерал Кокрейн высадил свой десант на остров Патрас. Великий Ибрагим, любимец Аллаха и надежда всех правоверных, спрашивает тебя, дозволено ли ему будет выслать нужную силу для расстройства этих нечестивых планов?

Сэр Эдуард был суров и тверд:

– Все наши суда должны оставаться в бухте!

В зрительную трубу было отчетливо видно, как на египетских и турецких судах забегали матросы.

Кодрингтон вытер лысину батистовым платком:

– Я вижу оживление в вашем флоте. Должен ли я заключить из этого, что трактат, заключенный между нами, более не имеет силы?

Драгоман пожал плечами:

– Отвечать на столь серьезный вопрос я не уполномочен. Я могу лишь передать его своему владыке. Если через час я не вернусь с ответом, то вы должны считать заключенное соглашение в полной силе!

Спустя три часа при заходе солнца британский и французский корабли вышли в море. Посланец не вернулся, и оба адмирала вполне положились на честь Ибрагим-паши. На судах, стоявших в бухте, было тихо.

Оставив на всякий случай подле Наварина фрегат «Дартмут» для наблюдения за действиями турок, Кодрингтон отправил транспорты за припасами на Мальту, а сам с основной эскадрой взял курс к острову Занте, откуда он мог держать под контролем весь Архипелаг. Де Реньи повернул со своей эскадрой западнее. Оба адмирала были спокойны. Ибрагим-пашу им уже удалось уговорить, и теперь оставалось лишь удерживать от необдуманных действий мелкие отряды местных пиратов.

Тем большей неожиданностью стало для вице-адмирала Кодрингтона появление 2 октября у Занте спешащего на всех парусах «Дартмута». С фрегата призывно палили из пушек. Вице-адмирал в нетерпении ждал фрегатского капитана прямо у шторм-трапа. Едва запыхавшийся Томас Филлоус взобрался на палубу флагмана, он сообщил изумленному Кодрингтону:

– Турецкий флот внезапно снялся из Наварина и направляется на норд-ост к Патрасу!

– Но это же настоящее вероломство! – воскликнул честный Кодрингтон.

– Конечно, это не по-джентельменски! – согласились с ним его капитаны. – За столь вероломный обман надо б высадить в брюхо обманщику пару каленых ядер!

Времени для раздумий не оставалось. Присоединив к своей «Азии» все, что было у него в тот момент под рукой (два фрегата да бриг), Кодрингтон бросился на перехват целого флота. На качающихся палубах матросов призывали помнить о британской доблести и верности королю. Наконец с салинга передового «Дартмута» закричали:

– Много парусов! Впереди турецкий флот!

Кодрингтону подали подзорную трубу. Небрежно вскинув ее, вице-адмирал долго рассматривал колонны судов Ибрагим-паши.

– Сорок семь вымпелов! – объявил он, трубу от глаз отнимая.

– Поднимайте боевые флаги и открывайте орудийные порты!

Над «Азией» взлетели и заполоскались огромные синие полотнища – символ готовности к подвигу. Разом откинулись крышки портов, и из них выжидающе выглянули черные орудийные жерла.

– Три больших фрегата, восемь корветов и семь бригов! – подсчитывали на британских судах. – Это делает нам честь!

Повторяя маневр своего флагмана, британские суда плавно огибали турецкий флот, выходя на ветер. За «Дартмутом» – «Тальбот», за «Тальботом» – «Зебра».

Поравнявшись с англичанами, турки легли в дрейф. По приказу Кодрингтона от борта фрегата «Тальбот» отвалила шлюпка. Капитан фрегата Фридрих Спенсер, прибыв на адмиральское турецкое судно, изъявил удивление столь неожиданному нарушению трактата турецкой стороной и известил от имени своего командующего, что будет палить по всякому, кто решится пройти мимо «Азии».

– Если будет сделан хотя бы один выстрел, то он послужит сигналом к полному истреблению вашего флота! – доходчиво объяснил ситуацию посланец британского командующего.

Слушая посланца, грузный и важный Петрона-бей, ведший наваринский флот, лишь мрачно теребил крашенную хной бороду.

– Я лишь ничтожный исполнитель воли моего повелителя! – с притворным вздохом произнес он, когда Спенсер замолчал в ожидании ответа. – До нынешней минуты я пребывал в полнейшей уверенности, что сэр Эдуард дал моему паше позволение послать флот в Лепант для смирения потерявших разум!

Когда же Спенсер заявил, что Кодрингтон не только не разрешал Ибрагиму-паше такие действия, а наоборот, категорически против них возражает, Петрона-бей послал на «Азию» своего младшего флагмана Реал-бея, моряка опытного и человека рассудительного. Но и рассудительному Реал-бею в ответ на его просьбу пропустить флот паши было отказано. Едва же шлюпка с младшим турецким флагманом подошла к борту своего фрегата, «Азия» наполнила ветром грот-марсель и «выпалила пушку», демонстрируя решительность своих намерений.

Не испытывая более судьбу, Петрона-бей развернул свою армаду обратно на Наварин. Лишь несколько мелких судов, воспользовавшись неразберихой перестроений, попытались было проскользнуть мимо англичан к Патрасу, но были отогнаны решительным маневром.

Держась в кильватере туркам, Кодрингтон проводил их до южной оконечности острова Занте, а затем, наполнив паруса ветром, ушел вперед, чтобы скорее соединиться с держащимися где-то поблизости русской и французской эскадрами.

Тем временем к турецкому флоту присоединилось еще полтора десятка судов. На головных линейных кораблях капитанами были отставные французские офицеры Летеллье и Бонпар, оба многоопытные и до денег жадные. На грот-мачте линейного корабля развевался личный флаг Ибрагим-паши: месяц над опрокинутым крестом. Готовые к бою, турки вновь повернули свои форштевни на Патрас.

И снова маленький, но дерзкий отряд Кодрингтона преградил им путь. Над «Азией» подняли сигнал о желании начать переговоры. Но Ибрагим-паша встречаться с британским флагманом не пожелал. Развернув флот, Ибрагим повел его в Наварин. С палуб турецких судов грозили кулаками, многозначительно проводили ладонью по шее. Ибрагим-паша чувствовал себя оскорбленным.

Чтобы не допустить новых попыток прорыва из Наваринской бухты, подле нее оставили «Дартмут». «Азия» и «Тальбот», чтобы запастись углем и водой, встали на якоря у входа в Зантский залив. Кодрингтон нервничал:

– Де Реньи бродит где-то рядом, но где же русские? Без них я не могу твердо ударить кулаком по столу!

В это время французский дозорный фрегат «Армида» домчался до острова Мило и сообщил де Реньи о вероломном выходе в море турок. Тот поспешил на помощь Кодрингтону. Но во время налетевшего шквала линейный корабль «Сципион» навалило на корабль «Прованс». Оба получили тяжелые повреждения. А «Прованс» потерял даже мачту. Скрипя зубами, де Реньи пришлось отправить оба своих линейных корабля чиниться на остров Корфу. Боевая сила французов сразу же уменьшилась вдвое.

Линейный корабль «Сципион» починится довольно быстро и вскоре догонит свою эскадру, что касается «Прованса», то его повреждения оказались настолько тяжелыми, что линкор пришлось отправить на ремонт в Тулон, и больше никакого участия в боевых действиях он не принимал.

Следующая ночь прошла относительно спокойно, но утром с «Дартмута» сообщили о новой попытке Ибрагим-паши пробиться к Патрасу. В шесть часов пополудни Кодрингтон вышел на пересечку курса туркам.

– Штурман, место! – не оборачиваясь, бросил вице-адмирал склонившемуся над картой лейтенанту.

– Траверз мыса Папас, сэр! – прокричал тот ему.

Кодрингтон подошел к стоявшему подле капитану Курцону:

– Вовремя успели. Еще час-другой, и ищи их по всем проливам!

В знак презрения к англичанам Ибрагим-паша велел не поднимать флаги. Это был уже вызов! Почитая себя за первых моряков, подданные Георга IV сочли это оскорблением небывалым. Ответом англичан был шквал ядер, которые Кодрингтон обрушил рядом с бортами турецких судов. Огромные султаны всплесков быстро образумили строптивцев, и турки флаги подняли и к Наварину отвернули.

– Где же де Реньи? Где русские? – терзался неизвестностью британский адмирал. – Еще один прорыв Ибрагима, и мне не останется другого выхода, как лечь костьми на его пути!

Можно представить себе восторг британских моряков, когда в туманной дымке просыпающегося моря они увидели спешащий к ним фрегат – то был наш «Константин».

Скоро капитан 2-го ранга Степан Хрущев, смело хлебая грог в кают-компании «Азии», уже делился последними новостями.

* * *

Несмотря на все переговоры, боевые действия между турками и греками как в Морее, так и в прибрежных к ней водах ни на день не прекращались. Война есть война, где каждый использует любой промах своего противника. Еще в начале сентября 1827 года в водах Патрасского (Коринфского) залива появился со своей греческой флотилией в двадцать три вымпела адмирал Кокрейн. Встав на якорь у Миссолунги, он стал ждать греческие войска генерала Черча. Когда после переговоров в Наварине с Ибрагим-пашой Кодрингтон посоветовал Кохрейну увести свою флотилию в Архипелаг, тот поступил вполне разумно. Главные силы адмирал увел с собой, но оставил в заливе «на всякий случай» вполне боеспособный отряд: паровой корвет «Картерия», бриг «Сувенир», две шхуны и пару канонерских лодок, под общим началом давнего добровольца – филэллина «командора» Гастингса. Корвет «Картерия», что значит в переводе с греческого «Постоянство», был первым пароходом греческих ВМС, построенным в Англии на деньги так называемого второго английского займа. Паровая машина была еще весьма несовершенна и часто выходила из строя.

Едва Гастингсу стало известно, что турки и египтяне продолжили уничтожение греческих деревень, было решено им отомстить. Отряд судов незаметно проник в глубь Патрасского залива и 18 сентября с ходу внезапно атаковал турецкую флотилию. Бой был недолог, но жесток. Корвет «Картерия», действуя новейшими бомбическими орудиями, сжег два турецких брига. Уже в самом начале схватки вышла из строя примитивная паровая машина, пришлось биться более привычно, под парусами! Враги сошлись вплотную, и ядра прошибали корпуса судов насквозь, вынося в море вместе с кусками борта остатки человеческих тел. По зеркальной глади залива клубился едкий пороховой дым. Пока турки смогли сориентироваться в обстановке, у них осталась только половина сил. Исход сражения был уже предрешен.

Вскоре турки обрубили канаты и стали по своему обыкновению выбрасываться на берег. Добычей победителей стали пять поврежденных судов и три невредимых австрийских торговых судна, попавшихся, так сказать, под руку. Имя победителя «при Патрасе» Гастингса стало широко известно в Европе. Спустя восемь месяцев «командор» Гастингс был смертельно ранен во время сражения у крепости Анатолико.

Греческий флот на глазах превращался из каперско-корсарского в регулярный. У него уже была своя славная боевая история и свои первые герои!

Глава седьмая

Ультиматум Ибрагиму-паше

Уже второй день дул противный ветер. Вскоре после встречи нашей эскадры с англичанами подошли и французы. Наконец-то союзная эскадра собралась вместе.

Командующим французской эскадрой был Анри де Реньи – 44-летний контр-адмирал. На французском флоте де Реньи с 15 лет. С 1816 года капитан корабля. Ничем особенным за время службы не отличился, однако слыл хорошим моряком. Когда в 1825 году к берегам Мореи в Архипелаг был отправлен летучий отряд, де Реньи был произведен в контр-адмиралы и назначен его начальником. С 1827 года он был назначен командующим французской эскадрой в греческих водах.

Союзники непрерывно и изнурительно лавировали. Шторма не было, но погода была весьма свежая. Капитаны ревниво следили друг за другом, как кто маневрирует. Корабли спускались из бейдевинда на фордевинд, затем снова восходили до линии ветра. На «Азове» Лазарев придирчиво засекал время постановки парусов карманным хронометром.

– Ну и как мы смотримся? – спросил его вышедший наверх Гейден.

– От англичан не отстаем нисколько, а вот французы запаздывают все время, и довольно прилично! – ответил командир «Азова».

Гейден удовлетворенно кивнул головой:

– Хорошо бы и англичан обставить! Не все же им здесь тон задавать!

Наши действительно маневрировали не хуже, а порой и лучше англичан. Удручало иное: при шквальных порывах ветра на наших кораблях все время что-то ломалось и рвалось: то на «Невском» разодрало фор и грот-марсели, то на «Проворном» повредилась грот-стеньга, то на «Гангуте» треснула фок-мачта. Что и говорить, состояние рангоута и такелажа на российских кораблях оставляло желать лучшего. Время недавнего флотского забвения все еще сказывалось во всем.

Впрочем, стараниями команд внешне наши корабли выглядели не так уж и плохо. По крайней мере понимающий толк в морском деле Кодрингтон, разглядывая русскую эскадру в зрительную трубу, высказался так:

– Русские суда все такие чистенькие! Особенно впечатляет отменная медная обшивка с темно-розовым отливом. Я думаю, что эскадра Гейдена в хорошем состоянии, а ее командующий расположен охотно идти с нами рука в руку.

Эти слова Кодрингтона известны документально.

Общие силы союзников, хоть так и не достигли оговоренной Лондонским договором численности, но все же были уже достаточно внушительными – 10 линкоров, 9 фрегатов, 2 корвета и 7 вспомогательных судов.

5 октября командующие трех эскадр вновь собрались на совет. Гейден и де Реньи держались по отношению друг к другу настороженно. Кодрингтон, как мог, вел беседу и председательствовал. Предстояло окончательно решить: что делать дальше? Более увещевать зарвавшегося Ибрагима было нельзя. Уверовав в свою безнаказанность, каирский паша отделывался от союзников ничего не значащими письмами, сам же продолжая громить и грабить Морею.

Ситуация на совете флагманов осложнялась еще и тем, что каждый из присутствующих помимо общеизвестных и закрепленных соответствующим договором задач исполнял и только ему ведомые секретные предписания своих правительств. Причем, если при этом Гейдену вменялось действовать решительно и смело, не останавливаясь даже перед полным истреблением турецкого флота, то у де Реньи инструкции были полностью противоположными – сделать все возможное для сохранения турецкого флота и египетского войска.

После отъезда российского и французского командующих присутствовавший на совещании полковник морской пехоты Крэдок заметил Кодрингтону:

– Вот задача! Можете ли вы, сэр, полагаться на дружбу этих двух своих коллег, когда они вот-вот готовы схватиться между собой не хуже, чем с оттоманами? Да и к нам французы, насколько я вижу, любовью тоже не пылают! Вы, наверное, уже наслышаны о высказывании де Реньи?

Кодрингтон кивнул и погладил рукой лысину. Сплетню о словах де Реньи он уже слышал. Говорили, что французский командующий не столь давно во всеуслышание заявил следующее: «Характер действий нашего объединенного флота зависит только от того, выпьет ли Кодрингтон стаканом больше или меньше!» Даже если такое и было на самом деле, время ли сейчас выяснять личные отношения?

О «причудливости» характера де Реньи английский вице-адмирал был наслышан и ранее. И сейчас француз изображал из себя вечно обиженного и оскорбленного. Вспомнил и последнее письмо герцога Кларенского: «…Де Реньи действительно таков, каким вы его описываете, поэтому будьте осторожны, тверды и мягки…»

– Что поделать, когда между нами два десятилетия вражды и войн! – вздохнул вице-адмирал. – В диспозиции я на всякий случай поставлю нашу эскадру между русской и французской! Возможно, это несколько остудит французов!

Как показали последующие события, тревоги британского вице-адмирала были совершенно напрасны. Как бы то ни было, но в этот день флагманы все же приняли твердое решение в последний раз предупредить турецкую сторону и в случае новых проволочек со стороны Ибрагим-паши ввести свои эскадры в Наваринскую бухту, дабы положить конец бесконечным обманам. Некоторое время сопротивлялся де Реньи, ссылаясь на малочисленность сил и превышение данных ему полномочий, но под давлением Кодрингтона согласился и он.

* * *

Итак, результатом совещания стал ультиматум, где, перечислив все злодеяния войск Ибрагима, адмиралы заявляли, что коль паша по-прежнему нарушает условия перемирия, разоряет землю и селенья, истребляет людей, игнорируя свои же обещания не предпринимать ничего до получения указаний из Стамбула, то союзники вынуждены объявить Ибрагим-пашу… вне международного закона.

Текст ультиматума гласил: «Ваша Светлость! По слухам, какие до нас со всех стран доходят, и по достоверным сведениям, узнаем мы, что многочисленные отряды вашей армии, расселяясь в разных направлениях по западной части Мореи, опустошают оную, жгут, истребляют, исторгают с кореньями деревья, виноградники, всякие произрастения; и, одним словом, наперерыв спешат превратить страну сию в совершенную пустыню.

Сверх сего известились мы, что против округов Майны приготовлена экспедиция, и что туда двинулись некоторые войска.

Все сии необыкновенно насильственные действия происходят, можно сказать, в глазах наших и в нарушение перемирия, которое Ваша Светлость обязались честным словом соблюдать ненарушимо до возвращения ваших курьеров. В нарушение такого перемирия, в силу которого позволено флоту вашему 26-го числа последнего сентября обратный вход в Наварин.

Нижеподписавшиеся находятся в прискорбной необходимости объявить вам ныне, что таковой с вашей стороны поступок и столь удивительное нарушение ваших обещаний поставляют вас, Милостивый Государь, вне законов народных и вне существующих трактатов между высокими дворами союзников и Оттоманскою Портою. К сему же нижеподписавшиеся присовокупляют, что производимые в сие самое время, по велению вашему: опустошения совершенно противными пользам вашего Государя, который, по причине сих опустошений, может потерять существенные выгоды, доставляемые ему над Грецию Лондонским трактатом. Нижеподписавшиеся требуют от Вашей Светлости представление решительного и скорого ответа и поставляют вам на вид неминуемые следствия вашего отказа или уклонения.

Подписали: вице-адмирал Э. Кодрингтон, контр-адмирал граф Гейден, контр-адмирал шевалье де Реньи».

Уже покидая совещание, вице-адмирал Кодрингтон столкнулся с командиром французского «Бреславля» капитаном Ла-Бретаньером.

– Ваше лицо мне очень знакомо! – сказал французу Кодрингтон. – Мы где-то встречались, но где?

– О, да! – усмехнулся Ла-Бретаньер. – Мы имели честь завязать с вами знакомство еще при Трафальгаре!

Улыбка мгновенно сошла с лица командующего британской эскадрой. Конечно же, он теперь сразу же вспомнил этого насмешливого француза и все обстоятельства той их давней и не слишком приятной для Кондрингтона встречи!

…Тогда Ла-Бретаньер, будучи еще молоденьким мичманом, служил на линейном корабле «Алджезиресе». Именно с «Алджезиресе» сошелся в отчаянном кинжальном поединке «Орион» капитана Кодрингтона. Бой был жесток, но Кодрингтон одолел своего противника. Мичман Ла-Бретаньер, последний из оставшихся в живых французских офицеров, кривя губы то ли от боли в раненой руке, то ли от презрения, отдал тогда Кодрингтону свою шпагу. Для того чтобы довести трофей до Гибралтара, на французский линкор пересела призовая партия. Но на переходе начался шторм, и, чтобы справиться с парусами, англичанам пришлось выпустить наверх часть сидящих под замком французских матросов. Едва те оказались наверху, как по команде Ла-Бретаньера перебили всех англичан и благополучно привели свой отбитый корабль в Кадис. С этого момента карьера Ла-Бретаньера круто пошла вверх, а Кодрингтону еще долго пришлось объясняться по этому поводу…

Но все это было уже в далеком прошлом, а теперь Кодрингтона волновало совсем иное!

* * *

…Письмо-ультиматум было вручено капитану Мартину, командиру британского брига «Москито». Спустя какой-то час «Москито» уже брасопил паруса и палил из сигнальной пушки на входе в Наварин.

Вскоре подошла и шлюпка с берега. Толстый и вальяжный помощник Ибрагима Саид-ага, прибывший на ней, кривил губы, принимая бумагу.

– Повелитель правоверных на здешних землях и потрясатель вселенной не сможет прочесть вашего письма! – объявил он с холодной усмешкой.

– Это почему же? – сдвинул белесые брови капитан Мартин, нервно теребя темляк сабли.

– Великий паша уехал побеждать посягнувших на его власть горцев, и никому не ведомо, когда он вернется!

– Но ведь обстоятельства не могут ждать! – простодушно воскликнул командир «Москито».

– Увы, – развел руками Саид-ага. – Придется вам запастись терпением, ибо давать ответ по столь важной бумаге я не смею!

Вернувшись в крепость, Саид-ага сразу поспешил во дворец наместника, где его в нетерпении ждал Ибрагим, никуда, естественно, не уезжавший и не думавший уезжать. Выслушав доклад помощника, он лишь посмеялся:

– Посмотрим, кто кого из нас возьмет измором!

Затем наместник Греции совещался со своими адмиралами Тагир-пашой и Мукарем-беем. Турецкие флагманы осторожно советовали наместнику если не принимать условия Кодрингтона, то хотя бы притвориться, что он их принял.

– Сейчас нам надо выиграть время! – внушали они хмурому Ибрагиму. – На море вот-вот начнется период зимних штормов, и наши враги будут вынуждены искать спасения в своих далеких портах! Тогда руки у нас будут снова развязаны, и мы с новой силой обрушим свой праведный гнев на головы мятежных греков! Надо лишь немного подождать, и созревший плод сам упадет в твои руки!

Но гордый Ибрагим ни ждать, ни уступать не желал.

– Нам нечего бояться наших врагов! Наша позиция в Наварине неприступна! – говорил он в ответ, оглаживая рукой свою крашенную хной бороду. – Я растопчу все ультиматумы неверных, но они все равно никогда не посмеют войти в бухту, если Аллах оставил в их головах хоть немного разума! За зиму франки, англы и московиты непременно перегрызутся между собой!

– И все же что намерен предпринять досточтимый и славный Ибрагим-паша, если его враги все же вздумают напасть на него? – вопросил, склонив свой тюрбан, Тагир-паша.

– Если глупые гяуры начнут ломиться в наши ворота, то это будет их концом! Мой флот и береговые крепости сделают их кормом для хищных рыб! Пощады не будет никому!

Тогда же было решено в случае попытки союзников войти в Наваринскую бухту такую возможность им предоставить. После этого предполагалось дождаться, когда все суда неверных станут на якорь. Затем турецкие и египетские капитаны должны будут подвести свои суда как можно ближе к противнику. А в первую же ночь свалиться с неприятелем на абордаж и вырезать всех поголовно.

Прощаясь со своими флагманами, Ибрагим-паша подвел их к окну своего дворца и показал в сторону моря, где на горизонте белели парусами эскадры союзников.

– Вот ваши призы! – сказал он.

– Да пребудет с нами милость Аллаха! – кланялись адмиралы, отправляясь на корабли. – Слава ему, что наградил нашего правителя великой мудростью, пред которой падут все козни служителей шайтана!

Не теряя времени, Тагир-паша, Мукарем-бей вместе с французскими советниками расставляли в бухте флот и готовили к бою береговые батареи.

– Это будет настоящий огненный мешок, вырваться из которого не удастся никому! – обещали туркам французские офицеры, рассчитывая на картах директрисы стрельбы корабельных и береговых пушек.

Турецко-египетский флот был расположен в Наваринской бухте на фертоинге строем в виде сжатого полумесяца, рога которого простирались от Наваринской крепости до батареи острова Сфактерия. Линейные корабли (3 единицы) и фрегаты (23 единицы) составляли первую линию. Корветы и бриги (57 единиц) находились во второй и третьей линиях. 50 транспортов и купеческих судов стояли на якорях под юго-восточным берегом Мореи. Всего на турецко-египетских судах было более 2300 орудий. Помимо этого вход в бухту, шириной около полмили, со всех сторон перекрестно простреливался батареями с Наваринской крепости и острова Сфактерия (165 орудий). По флангам на плотах установили бочки с горючей смесью. Там же, готовые к нанесению смертельного удара, притаились десять брандеров. Трюмы этих плавучих «зажигательных снарядов» были до самых верхних палуб набиты смолой и порохом. Увернуться от их тарана в тесной бухте будет просто невозможно!

На возвышенности, с которой просматривалась вся Наваринская бухта, расположилась Ставка самого Ибрагим-паши. Подле нее – верные египетские байраки. Им предстоит вытаскивать из воды и тут же казнить доплывших до берега врагов.

* * *

Тем временем в салоне кодрингтоновской «Азии» бушевали страсти. Переминавшийся с ноги на ногу у порога капитан Мартин стал свидетелем небывалой ярости своего адмирала. Кодрингтон, о котором в британском флоте ходили легенды, как о необычайно уравновешенном и даже флегматичном человеке, наверное, впервые в жизни дал волю всем своим чувствам.

– Этот Ибрагим – отъявленный негодяй и подлец (адмирал, разумеется, высказался более резко), – кричал Кодрингтон, потрясая руками. – И будь я проклят, если теперь не заставлю его сожрать свой нечестный язык! (Адмирал выразился и в этом случае, конечно же, более категорично.)

В письме своей жене Кодрингтон выразился куда более деликатно: «Наше письмо к Ибрагиму принесли назад нераспечатанным. Его лгун-драгоман говорит, будто бы никто не знает, куда он (Ибрагим-паша. – В.Ш.) делся, но я уверен, что завтра же он найдется. Если только ветер позволит нам бросить якорь борт о борт с его судами!»

Теперь всем стало окончательно ясно, что вести дальнейшие переговоры с каирским пашой уже бессмысленно. Настала пора явить силу оружия…

В тот же день два фрегата – российский «Константин» и английский «Кембриан» – были посланы в Каламатский залив, «дабы возбудить мужество находившихся там греков и заставить удалиться турок, хотевших занять эту часть полуострова…» Дело в том, что тамошнее селение Амиро подверглось нашествию египтян, которые разрушили дома, поубивали жителей и вырубили все окрестные сады. Местное «спартанское войско», как могло, сдерживало беспощадных арабов, но им приходилось трудно, а потому союзники решили подкрепить храбрых «спартанцев».

Сами же адмиралы были озабочены больше коварством и несговорчивостью Ибрагим-паши.

«Столь странный и дерзкий ответ, – вспоминал впоследствии граф Гейден, – доказал еще более, что средства убеждения и даже угрозы будут отныне бесполезны и что без сильной и скорой меры Лондонский договор не только не исполнит желаний человечества и благих намерений держав, оный заключивших, но сделает еще более губительнее борьбу, которую хотели остановить».

Утром следующего дня флагманы, собравшись на «Азии», совещались вновь.

– Ибрагим-паша бросил нам в лицо перчатку! – сказал со вздохом Гейден.

– Какая еще там перчатка, когда эта сволочь плюнула нам в лицо! – ударил кулаком по столу Кодрингтон. – Ввиду приближающихся осенних штормов держаться более в открытом море становиться опасно. У нас остается лишь два варианта: покинуть берега Мореи, оставив их в полной власти турок, или зайти в Наваринскую бухту, где мы сможем не только укрыться от штормов, но и полностью блокировать Ибрагима. Какие будут ваши мнения?

– Я желал бы войти в Наварин! – без всяких раздумий высказался Гейден. – Для этого, собственно говоря, нас и прислали, чтобы мы действовали со всею решительностью! В случае возможного сражения я готов подчиниться старшему по званию и выполнить все его указания!

Де Реньи лишь зябко пожал плечами, но кивнул головой, что значило, видимо, и его полное согласие с Кодрингтоном и Гейденом. На словах же французский командующий сказал следующее (это доподлинные слова де Реньи!):

– Великомудрая дипломатия, избегая ясного, определенного указания, предпочла оставить открытым этот источник недоразумений, сомнений и колебаний в деле, в котором всякое недоразумение может разразиться громовым ударом, либо привести к тому, что все торжественно предписываемые меры останутся мертвой буквой!

Дело в том, что перед самым совещанием де Реньи направил письмо французским офицерам, служившим в египетском флоте. Текст письма гласил: «Господа, положение, в котором, как вы видите, находятся оттоманские морские силы, блокируемые в Наваринском порте, измена своему слову его светлости Ибрагим-паши, который обязался временным прекращением неприязненных действий, – все это указывает вам, что впредь вы можете встретиться с своим родным флагом. Вы знаете, чем рискуете. Требуя, чтобы вы покинули турецкую службу в минуту, когда оттоманский флот поставил себя во враждебное положение, которого он должен нести последствия, я даю предостережение, которым вам не следует пренебрегать, если вы остались французами. Имею честь и прочее… Де Реньи».

На этот раз решение было найдено на удивление быстро. Решено же было следующее: «…По здравом рассуждении… всем судам соединенного флота войти в Наваринскую гавань, стать на якорь подле турецкого флота, дабы присутствием и положением союзных эскадр принудить Ибрагима сосредоточить свои силы на сем пункте и отказаться от всякого нового предприятия против берегов Мореи и берегов Греции».

Хитромудрые дипломаты, ничего не решив, отстранились от щекотливого наваринского дела, предоставив трем адмиралам все расхлебывать самим. И те приняли это как должное! Итак, три адмирала решили сознательно рискнуть своими эскадрами, честью и карьерой, чтобы единым махом разрубить накрученный политиками гордиев узел. При этом все трое прекрасно понимали, что, входя в бухту, они почти обрекают себя на неизбежный бой, ибо, как говаривал рейс-эфенди, «не могут хворост и огонь безопасно лежать друг против друга».

На шканцах союзных кораблей читали приказ, повелевающий быть готовыми вступить в сражение при первом сигнале. Вскоре командиры доложили своим флагманам, что у них все готово. Везде непрерывно игрались артиллерийские учения.

Вот вдалеке показались два линейных корабля. То были «Генуя» и «Альбион», спешившие на всех парусах с Мальты. Последнее подкрепление перед решающими событиями.

С союзнических эскадр в нетерпении старались рассмотреть стоявший в глубине Наваринской бухты турецкий флот, насколько это было возможно.

Еще ничего не было решено.

* * *

Наваринская бухта – почти правильный полукруг, отсекаемый, словно диаметром, со стороны моря вытянутым островом Сфактерия, оставляющим лишь два узких прохода со стороны северной и южной оконечностей. Именно остров Сфактерия захватил во время Пелопоннесской войны Афин и Спарты знаменитый афинский стратег Демосфен, разгромивший гарнизон спартанцев и впервые в истории Греции взявший здесь в плен знаменитых спартанских «гвардейцев» – гоплитов. На Сфактерии отчетливо видны развалины. На их месте еще два года назад стояла церковь Вознесения, называемая греками в обиходе Панагула. Когда турки захватили Наварин, остатки греческих повстанцев заперлись в церкви и, не желая сдаваться, взорвали ее вместе с собой.

В 1770 году Наваринскую креспость штурмом взял посланный графом Алексеем Орловым отряд цейхмейстера Ивана Ганнибала. Затем в течение некоторого времени Наварин был главной базой российской Средиземноморской флотилии. Там же находилась и резиденция графа Орлова. Предпринятая труками осада со стороны суши вынудила Орлова покинуть Наваринский порт, чтобы, объеденившись с отрядами адмирала Спиридова и контр-адмирала Эльфинстона, дать решающее сражение турецкому флоту. Спустя месяц огромный терецкий флот был полностью истреблен при Чесме. Так что наваринские места были нашим морякам памятны…

С юга от острова Сфактерия в самом центре Наваринской бухты видны ещетри маленьких острова-скалы. Наибольший из них греки именуют Пилосом, турки же называют Цихли-баба. Меньший зовется ласково – Хелонаки, то есть Черепашка.

Со стороны Пелопоннеса бухту охраняет цитадель, именуемая Неокастро, что означает Новая крепость. Цитадель построена турками еще в XVI столетии, а затем еще и укреплена венецианцами век спустя.

Еще одна крепость – Палайокастро – прикрывает северный проход в бухту, который турки предусмотрительно завалили камнями еще в 1571 году, сделав его непроходимым для больших судов. Именно Палайокастро штурмовал со своими моряками цейхмейстер российского флота Иван Ганнибал в славном для русского флота 1770 году, и именно в ее церкви Преображения Господня праздновали русские моряки тогда сию победу.

Сам сбегающий красно-черепичными домиками к морю городок Пилос окружен со всех сторон кипарисовыми рощами и горами, высшая из которых – вершина Святого Николая – видна далеко с моря.

Сейчас крепости и город казались вымершими. Там тоже вовсю готовились к возможной скорой встрече с союзниками.

Помимо турецкого и египетского флагманов флотом султана руководил еще и французский советник командор Летеллье. Командор прошел Абукир и Трафальгар, в его послужном списке – прорывы сквозь английскую блокаду из Кадиса и отчаянные абордажи. Ему ли не знать, как готовить корабли к решающей битве!

Объединенный турецко-египетский флот был выстроен Летеллье фигурой полуциркуля (или подковы). Левый фланг строя примыкал к Наваринской крепости, правый – оканчивался батареей острова Сфактерия. Сама крепость, прикрывающая вход, полностью перекрывала своими пушками узкий проход в бухту, кроме этого ее орудия прикрывали и правый фланг стоящего на якоре флота. На высоте мыса стояла еще одна артиллерийская батарея. За ней – лагерь полевой армии Ибрагим-паши в двадцать тысяч человек. Вне стана на возвышенности – шатры самого Ибрагима, который с гордостью взирал на неприступную позицию своего флота.

– Пусть только неверные попробуют сунуть свой нос в мое логово! – хвалился он. – Ядра, огонь и вода истребят их в прах!

– О, наш повелитель! – сгибали спины вельможи. – Это будет воистину великая победа!

Историк пишет: «…На возвышенном холме, с коего весь порт виден совершенно, стояла Ставка Ибрагимова, с коей он с гордостью взирал на твердую и почти неприступную позицию своего флота. Гибель союзников, по мнению его, была неизбежна. Ядра, огонь и вода должны были истребить и потопить их».

Под крепостью и у острова Сфактерия разместились отряды брандеров. Начиненные до верхней палубы порохом и смолой, они были готовы внезапно выскочить из своих засад, сцепиться с дерзнувшими войти в бухту и взлететь вместе с ними на воздух.

Сам турецко-египетский флот стоял в трех боевых линиях. В первой – линейные корабли и тяжелые фрегаты, во второй – фрегаты, корветы и бриги, расположенные так, чтобы могли стрелять в промежутки между судами первой линии. В третьей – прочая мелочь. Их задача – добивать поврежденного противника и оказывать помощь своим.

Впереди боевых линий покачивались на пологой волне плоты с огромными бочками, наполненными горючими веществами. Пусть только кто-нибудь попробует приблизиться к такому плоту. Первый же выстрел в бочку разорвет в куски не только плот, но и то несчастное судно, которому выпадет жребий оказаться рядом.

Отдельно в глубине бухты держалась тунисская эскадра в три фрегата, она выполняла задачу подвижного резерва. Известные морские разбойники тунисцы были готовы атаковать на абордаж те суда противника, которые будут серьезно повреждены.

Высок был и моральный дух турецких и египетских моряков. Глашатаи наместника объявили, что тем, кто отличится в сражении, будут немедленно выделены большие земельные наделы в Морее, даны рабы, а потому каждый сможет сразу стать настоящим богачом. Так не стоит ли ради своего будущего счастья поубивать зарвавшихся гяуров?

Относительно численности турецко-египетского флота мнения историков несколько расходятся. Однако, суммируя различные источники, можно с большой долей уверенности сказать, что он включал в себя: 3 турецких линейных корабля – 96-, 84– и 74-пушечный; 5 египетских 64-пушечных тяжелых двухдечных фрегатов (по существу, те же линейные корабли), 15 больших 50-пушечных турецких фрегатов, 10 брандеров и до 50 корветов и бригов. Общая численность команд составляла от 22 до 29 тысяч человек, а количество орудий разных калибров – от 2100 до 2690.

* * *

Немало крови попили у союзников за время наваринской блокады и «нейтральные» австрийцы. Отряд венских кораблей под началом контр-адмирала графа Дандоло все время настырно крутился рядом, мешая, провоцируя и выведывая. Задача у Дандоло была не из легких: пакостить союзникам и помогать туркам. Наши это понимали и видели все своими глазами, но поделать ничего не могли, ибо петербургская инструкция обязывала пребывать с венцами «в добром согласии и оказывать приязненное приветствие и расположение, сообразное с дружескими связями, между обоими императорскими дворами существующими…»

– Ну и накрутили! – качал головой Гейден, в который уже раз бумагу гербовую читая. – Так теперь мне их за все вредительства целовать, что ли?

Англичанам и французам никто дружить с австрийцами не велел, но и они лишний раз связываться с нейтралами не желали.

Однако все же настал момент, когда припекло. Нагло шныряя вокруг объединенной эскадры, австрийцы затем мчались во весь дух в Наварин, где докладывали Ибрагим-паше все изменения в составе союзников и их намерения. Решительный Кодрингтон, рассерчав, отписал графу Дандоло письмо, где пригрозил, что если подданные Габсбургов не перестанут столь враждебно себя вести, то он не будет делать различия для себя между ними и турками. В ответном послании граф изысканно извинялся. Однако уже на следующее утро были усмотрены австрийский фрегат и корвет, спешившие на всех парусах в Наварин.

– Ну и Дандоло, ну и враль! – огорчился Кодрингтон и приказал дозорным фрегатам отсечь австрийцев от порта, а если те попробуют прорываться, то лупить пушками без всякой жалости.

Лупить пушками не пришлось, ибо австрийцы, завидев опасность, тут же кинулись бежать.

В адрес Адмиралтейства вице-адмирал написал с горечью нескрываемой: «Я желал бы, чтобы было доведено до сведения его высочества лорда генерал-адмирала, что в числе египетского флота находится семь австрийских коммерческих судов, нагруженных военными припасами, и что австрийский корвет “Каролина” и одна, если не две австрийские военные шхуны часто бывали в Наварине и, согласно частному дознанию адмирала де Реньи, служили постоянными развозчиками турецких депеш…»

Две австрийские шхуны англичане все же поймали. Затем отпустили, но те продолжали «любопытствовать» и все время нагло торчали неподалеку. Исчерпав терпение, Кодрингтон велел их капитанам прибыть к нему на «серьезный разговор». Один из капитанов (более сообразительный) сразу все понял и дал деру, другой (более послушный) прибыл на «Азию», где и был задержан и оставлен до окончания блокады, став, таким образом, невольным свидетелем последовавших вскоре событий в Наваринской бухте.

– Будь у венцев флот поболее, то они бы нам здесь цирк бы устроили! – говорили в те дни между собой наши, – Но, как говорится, бодливой корове Бог рогов не дал!

* * *

Общие распоряжения, диспозицию на вход в бухту и главное руководство, как старший по чину, с общего согласия взял на себя вице-адмирал Кодрингтон.

Всю ночь между лежащими в дрейфе судами сновали шлюпки, развозя засургученные пакеты с инструкцией Кодрингтона. Капитаны срывали печати, читали назначенную им диспозицию, потом собирали офицеров и знакомили их с посланием командующего.

Внезапно у Наварина показался турецкий бриг «Крокодил», тот самый, который Ибрагим не столь давно посылал в Константинополь с гонцом после памятной встречи адмиралов с наместником. Кодрингтон подумал-подумал и пропустил «Крокодила» в бухту.

– Несколько мелких пушек соотношение сил не изменят, зато на бриге могут быть бумаги султана, которые заставят Ибрагима быть сговорчивее! – так объяснил подчиненным свое решение Кодрингтон.

Из воспоминаний лейтенанта Рыкачева: «Ветер дует в губу; беспрестанные переезды с одного адмиральского корабля на другой, мелкие суда, маневрировавшие под самым берегом, – все это вместе предвещало, что дело клонится к действительной и трудной атаке. Но в 12 часов (т. е. в полдень. – В.Ш.) мы были поражены видом турецкого брига, вошедшего в самую середину нашего флота… К удивлению многих, его пропустили в бухту. Это обстоятельство несколько умерило наше воинственное настроение и заставило делать мирные заключения. В то же время… потребовали капитанов на адмиральский корабль. Они разъехались оттуда очень скоро. Адмирал (Гейден. – В.Ш.) приказал им, чтобы корабли и фрегаты были готовы следовать за ним в Наваринскую бухту, куда, может быть, сегодня же пойдет весь соединенный флот… Наш капитан, собрав лейтенантов, показал нам диспозицию, которую должен занять… флот в Наваринской бухте… Вслед за капитаном возвратились и офицеры, посланные за приказаниями на флагманский корабль. Они привезли приказ сэра Э. Кодрингтона и краткое воззвание графа Л.П. Гейдена…»

В преддверии входа в Наваринскую бухту определился и окончательный состав союзных эскадр. Англичане имели: три линейных корабля – 86-пушечную «Азию» (флаг вице-адмирала Кодрингтона), 74-пушечные «Геную» и «Альбион», фрегаты 50-пушечные «Дартмут» и «Глазго», 48-пушечный «Кембриан», 32-пушечный корвет «Тальбот», бриги 18-пушечные «Роза» и «Филомель», 14-пушечные «Москито» и «Бриск», а так же 10-пушечный тендер «Гинд».

Французкая эскадра состояла из трех 74-пушечных линейных кораблей – «Сципион», «Тридан» и «Бреслав», 60-пушечного фрегата «Сирена» (флаг контр-адмирала де Реньи), 44-пушечного фрегата «Армида» и двух 14-пушечных шхун – «Алсиона» и «Дафна».

Что касается российской эскадры, то ее состав в те дни был такой: 84-пушечный линейный корабль «Гангут», три 74-пушечных линейных корабля – «Азов» (флаг контр-адмирала Гейдена), «Иезекиль» и «Александр Невский», два 44-пушечных фрегата – «Константин» и «Проворный», два 36-пушечных фрегата – «Елена» и «Кастор», а также корвет «Гремящий».

Согласно плану Кодрингтона, весь союзный флот должен был войти в Наваринскую бухту двумя колоннами. Правая колонна – в составе трех английских линейных кораблей и следующих за ними трех французских линкоров и фрегата. Эту колонну должен был вести сам Кодрингтон. Вторую колонну составила русская эскадра – 4 линейных корабля и 4 фрегата. Ее должен был вести Гейден.

Войдя в бухту, англо-французская колонна должна была встать против правой (восточной) стороны турецкой «подковы». Свою флагманскую «Азию» Кодрингтон предполагал разместить против турецкого линкора под флагом капудан-паши. Остальные британские линейные корабли должны были взять на прицел турецкие линкоры. К зюйд-осту от «Азии» напротив судов египетской эскадры должны были встать на якорь французские линкоры. В этом тоже был свой смысл. На египетской эскадре находилось много французских инструкторов, и Кодрингтон надеялся, что последние сделают все возможное, чтобы не допустить братоубийственной бойни. Фрегаты англичан и французов должны были совместными усилиями блокировать западную сторону неприятельской дуги.

Русская колонна должна была расположиться вслед за англичанами в центре полукружия, усилив тем самым боевые порядки союзников.

Помимо этого в особый отряд был выделен фрегат «Дортмунд» с несколькими мелкими судами. На него возлагалась задача отвода в сторону турецких брандеров «на такое расстояние, чтобы они не могли повредить какому-либо из судов соединенного флота».

Кодрингтон в своей инструкции писал: «…Если время позволит, то стараться прежде открытия огня со стороны турецкого флота положить противоположно один другому и перпендикулярно линии по два якоря и привязать к каждому еще по особому канату, посредством коих можно было бы удобно обращаться в обе стороны (т. е. стать способом фертоинг. – В.Ш.). Без приказания не палить; если же который из турецких кораблей откроет огонь, то его истребить немедленно. В случае сражения и могущего случиться беспорядка советую привести на память слова лорда Нельсона: “Чем ближе к неприятелю, тем лучше”».

Что касается Гейдена, то он в своем кратком воззвании к русским морякам высказался так: «Мне ничего более не остается желать, как того, в чем я, и уверен, что каждый из нас будет стараться исполнить долг свой и сделает честь Российскому флагу в виду наших союзников».

Всю ночь на союзных эскадрах готовились к возможному завтрашнему столкновению. Командиры проверяли подчиненных офицеров, те наставляли унтеров, последние же в свою очередь следили за тем, что и как делают матросы. Подле пушек ставились картузы первых выстрелов, чтобы первые залпы были незамедлительными, в деках щедро сыпали песок, чтоб ноги не скользили по крови. Священнослужители все время среди своей паствы: ободряют, внушают, поддерживают.

Под утро в жилых палубах одни разговоры и воспоминания: британцы и французы – о жизни своей в ливерпулях да марселях, наши же – о деревеньках рязанских да тамбовских.

В кают-компаниях тем временем офицеры за столами. Ревизоры на сей раз выдали всего щедро. Вначале тосты, затем песни и даже танцы. Когда ж расходились, то каждому, наверное, думалось о дне предстоящем: будет ли жив он сам, что станется с его семьей. Заходя к товарищам, делали поручения на случай своей смерти, писали завещания.

Над морем стояла зловещая тишина. Не слышалось даже плеска волн. Лишь изредка на близстоящих судах свистали вахтенные, да доносился лай собак со стороны Наварина.

С первыми лучами солнца на палубах оживление: командиры обходят палубы, артиллеристы холостыми залпами прочищают орудийные стволы. В подзорные трубы теперь были хорошо видны ослепительно белые дома Наварина, террасами сходящие к берегу, густые пальмовые рощи. Из-за скал острова Сфактория угадывался частокол оттоманского флота. Несмотря на достаточную секретность флагманских совещаний, буквально на всех союзных судах даже последний юнга знал, что Кодрингтон уже определил порядок захода эскадр в бухту, и теперь все ожидают только благоприятного ветра.

Из воспоминаний участника событий: «Нельзя делать лучшего расположения духа, как у нас теперь между офицерами и рядовыми. Все будто оживились какою-то необыкновенной силой. Там, где в обыкновенное время ворочали пушку 8 человек, теперь с легкостью управляются 4. Наши матросы живы, веселы и только смотрят в глаза своим офицерам, ожидая их приказаний. Роздали патроны, разнесли по пушкам ящики с картузами, осмотрели все принадлежности, перекликали людей и, приказав им хорошенько отдохнуть, распустили… После молебна все офицеры пили чай вместе между пушками. Как-то все были необыкновенно веселы, что-то новое родилось между нами, все были между собой как истинные родные, забыв от души, если у кого между собой и были маленькие неудовольствия… в 10 часов (имеется в виду 22.00 вечера. – В.Ш.) все на корабле умолкло… Люди отдыхали, кругом была совершенная тишина, только изредка слышались свистки на ближних кораблях. На море был штиль…»

Лишь в девять утра косицы вымпелов наконец-то вытянулись, и союзники начали понемногу лавировать к входу в бухту и выстраиваться «в ордер похода двух колонн».

В полдень Кодрингтон велел французам поворотить на другой галс и вступить в кильватер британским кораблям. Здесь возникла некоторая заминка. Дело в том, что французы, не слишком удачно маневрируя, оказались под ветром к острову Сфактерия, и теперь для вступления в кильватер англичанам им надо было пересечь путь начавшей уже движение русской колонне. Чтобы не вызвать свалки, Кодрингтон прислал к Гейдену шлюпкой своего флаг-офицера, прося того лечь в дрейф и пропустить французов. Разумеется, это было сделано. Российские суда, «упавшие под ветер», тоже сомкнули свою линию, положив грот-марсели на стеньги, и пропустили вперед французскую эскадру.

В результате этого наши, хоть и не по своей вине, но несколько задержались с развертыванием.

На горизонте белели парусами фрегаты дозора – русский «Константин» и британский «Глазго», также спешившие соединиться с главными силами. Напряжение росло, пока в час пополудни на «Азии» наконец не взвился долгожданный флажный сигнал: «Приготовиться к вступлению в бухту». Все, теперь у союзников был лишь один путь – вперед!

Глава восьмая

Битва трех адмиралов

Шканечные журналы русских кораблей от 8 октября 1827 года отметили, что ветер в тот день был зюйд-вестовый и противный союзникам. В час пополудни все три эскадры, подняв национальные флаги, вплотную подошли к Наваринской бухте.

Ветер дул уже в полный бакштаг. Союзники шли двумя колоннами. На ветре англичане с французами. Под ветром наши. Впереди остальных следовал фрегат «Дартмут» с несколькими мелкими судами. Затем флагман Кодрингтона «Азия» и остальные британские корабли. За англичанами, держа минимальные интервалы, французы.

Англо-французская колонна рванулась в Наваринскую бухту на всех парусах, не дожидаясь колонны Гейдена.

Один из летописцев Наварина, В. Броневский, так описал этот момент: «Главнокомандующий в храбром нетерпении своем, опасаясь упустить благоприятный ветер и, притом надеясь, что турецкий адмирал не посмеет встретить его как неприятеля, пока весь союзный флот не войдет в гавань, решился вместо двух колонн, не теряя ни минуты, вести флот свой в одну линию».

Почему Кодрингтон, еще не начав сражения, уже нарушил свою же собственную диспозицию? Скорее всего, в самый последний момент вице-адмирал посчитал рискованным входить в узкий пролив двумя колоннами, когда посадка на мель любого из кораблей могла привести к непоправимым последствиям.

«К счастью, – продолжает В. Броневский. – предприимчивый Кодрингтон не совсем ошибся в своем расчете: турки спокойно взирали на шествие его, и корабль “Азия” мирно поместился между двух сильнейших кораблей под флагами турецкого адмирала Капитана-бея и египетского адмирала Мукарем-бея, и потом стал так, что мог обоими бортами действовать вдоль их кораблей».

Корабли Гейдена были несколько позади, а потому наш передовой «Азов» шел вровень с флагманской французской «Сиреной».

Очень скоро взору русских моряков предстали обрывы наваринских скал, средь которых в пене волн виднелся узкий проход во чрево бухты. На палубах царило молчание, все вглядывались в надвигавшийся на них берег, стараясь предугадать, что ждет их там, в глубине.

Союзникам было известно, что берега бухты обрывисты и пушки, спрятанные среди камней, легко простреливают не только всю бухту, но и подходы к ней. Кроме того, знали и о том, что входной фарватер сторожат также бастионы береговых батарей, что такие же батареи были разбросаны и по всему побережью, а в самой бухте на отвесном обрыве высился неприступный Наваринский замок, известный еще с эллинских времен как Пилос: высокие стены, узкие бойницы, множество пушек, неистощимые арсеналы и огромный гарнизон.

Однажды русские моряки уже штурмовали Наварин. Тогда они овладели твердыней. Что суждено сейчас, не знал никто…

Перед самым началом движения в глубь бухты вице-адмирал Кодрингтон вызвал шлюпки с союзных эскадр. С «Азова» Гейденом был послан его флаг-офицер де Траверсе. Лейтенант доставил своему флагману «Правила, коими должен руководствоваться соединенный флот при входе в Наварин».

«Правила» эти гласили: «Известно, что те из египетских кораблей, на коих находятся французские офицеры, стоят более к юго-востоку, а потому желание мое есть, чтобы контр-адмирал и кавалер де Реньи поставил эскадру свою против них: а как следующий за ним корабль имеет флаг на грот-брам-стеньге, то я и намерен стать с кораблем “Азия” против его, за мной корабли “Генуя” и “Альбион” станут против линейных турецких кораблей. Касательно российской эскадры, то мне желательно, чтобы контр-адмирал граф Гейден поставил свои корабли последовательно близ английских кораблей. Российские же фрегаты займут турецкие суда вслед за своими кораблями. Английские фрегаты займут те из турецких судов, кои будут находиться на западной стороне гавани противоположно английским кораблям. Французские фрегаты займут на той же стороне те турецкие суда, которые находиться будут против их кораблей.

Корветы, бриги и прочие мелкие суда находятся под начальством капитана фрегата “Дартмут”, для отвода брандеров на такое расстояние, чтобы они не могли вредить которому-либо из кораблей и судов соединенного флота.

Ежели время позволит, прежде открытия неприятельских действий со стороны турецкого флота, то всем судам стать фертоинг со шпрингами, привязанными к рыму каждого якоря.

Ни одна пушка с соединенного флота не должна стрелять без сигнала, разве только что турки откроют огонь, тогда те корабли и суда должны быть истреблены немедленно…»

Из воспоминаний современника: «…В то время, когда начали строиться в колонны, ближе всех ко входу в Наварин находился французский начальник со своим фрегатом, но эскадра его была под ветром к стороне островов Сфактерия и Продано. За англичанами в самом близком расстоянии следовал русский адмирал, а за ним в боевом строю и надлежащем порядке его эскадра. Почти в полдень Кодрингтон, следуя с частью первой и второй колоннами, сделал сигнал французским кораблям поворотить оверштаг последовательно, но чтобы им скорее войти в кильватер английских кораблей, то российская эскадра должна была их пропустить, а как главнокомандующий не дал русским и французам общих или, лучше сказать, полных сигналов, то он посему и послал на шлюпке своего флаг-офицера к нашему адмиралу, с просьбою лечь в дрейф, чтобы пропустить французов вперед, и сам после сего, сделав сигнал, приготовился к бою; спустился в 1 час пополудни с правою колонною в сей порт. Его сиятельство граф Гейден, к крайнему прискорбию своему, должен был исполнить волю вице-адмирала, а потому и приказал на корабле “Азов” положить грот-марсель на стеньгу, и счел за нужное еще уменьшить в колонне расстояние, сделал сигнал задним прибавить парусов. По спущении сигнала граф, обуреваемый нетерпением, двинулся с кораблем “Азов” вперед, а за ним остальные его корабли и фрегаты».

Особого выбора, в общем-то, для маневра у союзников не было. Путь между берегом и островом был только один – через узкий извилистый пролив. Затем корабли сразу попадали под огонь всего турецко-египетского флота, ждавшего их, стоя на якорях. Здесь тоже выбирать было не из чего. Путь между берегом и линией неприятельских кораблей был невозможен из-за мелководья и подводных камней. Выход был только один – атаковать неприятеля, войдя вовнутрь его боевых линий, т. е., по существу, заранее обрекая себя на перекрестный огонь всего турецко-египетского флота. Решиться же на такое можно было, обладая не только мужеством и хладнокровием, но и великой верой в правоту и благородство своего дела.

Вскоре в подзорные трубы можно было уже разглядеть расположение флота Ибрагим-паши. Он стоял на якорях в глубине бухты, расположенный в несколько вогнутых линий. При этом линейные корабли и тяжелые фрегаты стояли ближе к выходу, борта их были обращены к центру бухты. Мелкие суда расположены между большими и ближе к берегу. Транспорта укрылись на мелководье и прикрывались береговыми батареями. На флангах боевой позиции затаились начиненные порохом брандеры. расположен турецко-египетский флот был превосходно. Опытному глазу это было ясно с первого взгляда…

На флагманском турецком корабле подняли сигнал: «Не ходить далее». Над «Азией» появился немедленно ответ Кодрингтона: «Иду давать приказания».

Море было достаточно спокойным, ветер же – попутным и тихим. Боевой порядок был оставлен тот же, что и на подходе к бухте: англичане с французами в левой колонне, русские в правой.

Над мачтами трепетали кроваво-красные турецкие флаги, пестрели всевозможные значки и вымпела.

Едва шедший передовым «Дартмут» поравнялся с пушками бастионов Сфактерии, оттуда грохнул холостой выстрел, пока предупреждающий. Его проигнорировали. Корабли один за другим проходили мимо батарей, пугая турок орудийными жерлами в распахнутых портах.

Едва шедшая головной «Азия» вышла на траверз Сфактерии, к ее борту подошла шлюпка. Чернобородый турок в атласных шальварах передал Кодрингтону послание Ибрагим-паши. В ожидании ответа туркам разрешили встать на бакштов.

Облокотясь на перила шканцев, Кодрингтон надорвал конверт и пробежал глазами текст письма. На плохом английском драгоман Ибрагима излагал требования паши немедленно повернуть обратно.

– Где ваш командующий? – прокричал Кодрингтон на шлюпку.

– Славнейший и досточтимый Ибрагим-паша, да продлятся его благодатные годы, изволил уехать из Наварина в срединные провинции! – с поклоном ответил турок-толмач.

– Оставил ли он какие-нибудь распоряжения? – уже теряя терпение, задал вопрос вице-адмирал.

– Увы! – улыбаясь, развел руками турок. – Ничего не оставил!

– Пишите ответ, – велел вице-адмирал адъютанту. – Я пришел сюда не для того, чтобы получать приказания, а для того, чтобы их отдавать. Если же по союзникам будет открыт огонь, то турецкий флот будет немедленно уничтожен!

Из воспоминаний очевидца: «Английский адмирал перед входом в гавань встречен был турецким офицером, который объявил, что якобы находящийся в отсутствии Ибрагим-паша не оставил приказаний касательно дозволения входа союзных эскадр в сей порт, а потому он требует, чтобы, не ходя дальше, поворотили в море, – на что Кодрингтон ответил, что он пришел сюда не получать, но давать приказания, и что после вероломного нарушения слова, данного Ибрагимом, он истребит весь флот их, ежели хотя один выстрел сделан будет по союзникам, – с сим ответом офицер отпущен обратно».

Турок, путаясь в атласных шальварах, убыл ни с чем, а корабли продолжили движение. Около двух часов пополудни вначале английские, а за ними и французские корабли прошли мимо прикрывавших вход батарей. Миновав узкость, они тут же расходились, чтобы занять установленные диспозицией места. Орудийная прислуга, сжимая в руках банники, цепенела в ожидании почти неизбежного…

Над «Азией» взметнулись флаги. Командующий обозначал постановку на якорь фертоинг. Рядом положила якорь «Генуя». Напротив британских кораблей борт в борт стояли два турецких линкора. «Альбион» встал несколько ближе к центру турецкой «подковы» между третьим турецким линкором и 56-пушечным фрегатом. Корвет «Тальбот» перешел на западный фланг неприятельской позиции. Успели занять свое место и суда особого противобрандерного отряда во главе с фрегатом «Дартмут». Они расположились против своих вероятных противников – брандеров.

Французский фрегат «Сирена» под флагом де Реньи положил якорь подле египетского фрегата «Энина», неподалеку от «Дартмута». Шедшему следом за «Сиреной» французскому линкору «Сципион» не повезло. Следуя на предписанное ему место, он столкнулся с брандером, вследствие чего бушприт корабля запутался в вантах неприятельского судна. Кляня все на свете, французы пытались избавиться от опасных объятий. Турки, наоборот, торопились надежней зацепиться крюками за свою потенциальную жертву. Началась отчаянная рукопашная драка, однако до пушек дело все еще не дошло.

Вдали белела парусами русская эскадра, только еще входившая в бухту.

Если бы можно было глянуть на расположение вошедших в бухту эскадр, то оно выглядело бы следующим образом: справа фрегат и два брига под британским флагом, затем два французских корабля с фрегатом. Ближе к центру – английские линейные корабли и один французский. Между ними пустота – место для еще не подошедшей русской эскадры. На левом фланге туркам грозили пушками английские и французские фрегаты с бригами. Между ними и линейными кораблями тоже пустое пространство – здесь согласно диспозиции должны были встать четыре русских фрегата.

Из воспоминаний участника событий: «Корабль “Азия”, достигнув в полумесяце того места, против коего Кодрингтон предположил, и как и в приказе его о том объявлено было, вести атаку, лег фертоинг со шпрингами против кораблей, на коих развевались флаги капитан-бея Тагир-паши и Могорем-бея. Мателот его “Генуя” стал также фертоинг, имея шпринги с обеих сторон, противу линейного корабля, а следовавший за ним “Альбион” расположился против двух двудечных фрегатов, из коих один имел 62, а другой – 56 пушек.

Шлюп “Тальбот” встал на правом фланге противу 50-пушечного фрегата, а бриги “Филомель” и “Москито” – между брандерами.

Капитан Фелловс также мирно расположился со своим фрегатом “Дартмут” между левым флангом, брандером и крепостью, бриги “Розе” и “Бриск” тут же заняли свои места.

Французский фрегат “Армида” пошел на правый фланг к “Тальботу”, а бриг “Алсиона” и шхуна “Дафна” стали один подле другого почти перед носом корабля “Азия”.

Английский тендер “Гинд” спешил к месту стоянки своего адмирала. Господин де Реньи, следуя по диспозиции за “Альбионом”, преодолев по входе в порт все затруднения, проходя в тесноте брандеров и мелких прежде его туда вошедших судов, стал около половины 3-го часа противу двухдечного 64-пушечного египетского фрегата “Нзины”, на ветре бывшего и занимавшего первое место на левом фланге неприятельской линии. Трем кораблям его эскадры надлежало расположиться за ним последовательно так, чтобы занять неприятеля между ним и кораблем “Азия”».

Противники напряженно вглядывались друг в друга. На турецких и египетских судах тоже были наготове. Обе стороны ждали, что последует дальше. Томительно тянулись минуты. Напряжение росло. Нервы у всех были на пределе.

Союзников больше всего волновали брандеры, буквально нависавшие над флагманскими кораблями англичан и французов. К тому же все еще не мог расцепиться с навалившимся на него брандером и неудачливый «Сципион».

С палубы «Азии» было хорошо видно, как на турецких брандерах вытаскивали наверх и разбивали бочки с порохом, демонстративно готовясь к атаке.

Кодрингтон был предельно собран, ведь первый же бросок брандеров, стоящих впритык к кораблям союзников, будет наверняка иметь последствия самые губительные. Надо было что-то срочно предпринимать, но вице-адмирал все еще не оставлял надежды на мирный исход.

– Дайте сигнал на «Дартмут», пусть пошлют парламентера с требованием отвести подальше брандеры! – велел он.

Спустя несколько минут от правофлангового «Дартмута» одна за другой отвалили две шлюпки. В первой парламентером был лейтенант британского флота Генри Фицрой. Гребли быстро, лейтенант торопился исполнить адмиральской приказ. Тысячи глаз с надеждой следили за утлым суденышком.

И в этот напряженнейший момент у турок сдали нервы! Капитан брандера посчитал себя оскорбленным и щелкнул кремневым замком пистолета.

– Я парламентер! Не стреляйте! – кричал британский лейтенант, размахивая привязанным на конце сабли белым платком.

И тут раздались ружейные выстрелы. Вначале один, за ним еще и еще. Голос Фицроя утонул в ружейной трескотне. Тогда, чтобы привлечь к себе внимание, Фицрой вскочил в рост и поднял саблю с платком высоко над головой. Последнее, что увидел храбрый моряк, были перекошенные злобой лица стрелявших турок. Сразу две или три пули, пущенные почти в упор, пробили его тело. Фицрой повалился навзничь между шлюпочных банок. Бившая фонтаном кровь заливала уже никому не нужный белый платок. Налегая на весла и пригибаясь от проносящихся мимо пуль, гребцы торопились уйти обратно.

Дальше все произошло, как происходит во время камнепада в горах, когда небольшой камешек, устремляясь вниз, образует целую лавину. Едва английский офицер упал на банку своей шлюпки, как капитан турецкого брандера поджег свое судно и, обрубив якорь, бросился на «Дартмут». План турка был прост – сцепившись с фрегатом, разнести его в клочья. Но англичане были уже наготове. Видя убийство своего офицера, немедленно разрядили по туркам пушки артиллеристы «Дартмута». Ядра тотчас накрыли вероломный брандер. С фрегата отчетливо была видна падающая мачта, слышны крики раненых. Пылающий брандер потерял ход, и его стало понемногу сносить в сторону. Теперь он был уже не опасен.

Видя залп «Дартмута», не остался в долгу стоявший рядом с брандером египетский корвет. Его борт тоже заволокло пороховым дымом. Не утруждая себя вопросом, кто же конкретно стрелял по брандеру, египтяне послали свои ядра по французской «Сирене» – флагману де Реньи. Залп был точен, и ядра нашли себе обильную добычу на палубе фрегата. Пронесшееся низко над палубой ядро оторвало ноги сразу нескольким матросам. Почти сразу последовал залп и с соседнего египетского фрегата. «Сирена» незамедлительно ответила. Залпом был разнесен в клочья второй турецкий брандер.

Но не все сложилось столь благополучно на других участках союзнической позиции. В момент первых залпов был подожжен все еще не расцепившийся к этому времени со «Сципионом» турецкий брандер. Отдав якорь, чтобы французам было труднее отойти в сторону, турки шлюпкой покинули свое горящее суденышко. Над подожженным брандером мгновенно вырос огромный столб пламени, который в считаные минуты охватил всю носовую часть беспомощного «Сципиона». Зарифленные паруса фок-мачты и смоленые снасти французского линкора сгорели в одно мгновение.

– Аварийные партии к очагам пожара! Сбивать пламя и менять паруса! – хладнокровно распоряжался на квартердеке капитан «Сципиона» Миллиус. – Расцепляться с брандером! У нас осталось всего несколько минут!

Ситуация на «Сципионе» осложнялась еще и тем, что едва был подожжен сцепившийся с ним брандер, как турки открыли по «Сципиону» яростную пальбу со всех сторон, надеясь побыстрее прикончить хотя бы один из кораблей союзников. Особенно преуспевала в том береговые батареи, избравшие горящий линкор своей жертвой. Огромные береговые пушки буквально засыпали «Сципион» 48-фунтовыми мраморными ядрами, которые разбивали борта и плющили людей в лепешку. Ядра сыпались на французский линкор градом с обоих бортов. Трижды сбивали огонь французы, но трижды пожар вновь и вновь перекидывался на корабль с горящего брандера. Вскоре раздуваемое свежим ветром пламя уже во всю полыхало в носовых пушечных портах. Там то и дело рвались кокоры с картузами, еще боле усугубляя борьбу с огнем. Пожар тушили заливными трубами и лагунами, но пока это помогало мало. До люка крюйт-камеры было уже несколько метров, а это означало, что до страшного конца «Сципиона» и всей его команды оставались какие-то секунды.

– Пока не поздно надо выбрасывать за борт весь порох! – кричал Миллиусу старший артиллерист.

– Если мы выбросим порох, как же мы будем сражаться? – невозмутимо ответил Миллиус. – Позаботьтесь лучше, чтобы преградить путь огня к крюйт-камере!

В отчаянной схватке с огнем французским морякам ценой неимоверных усилий удалось все же отстоять свой корабль. При этом девять человек сгорели в огне заживо!

Тем временем на помощь французам бросились шлюпки с «Дартмута» «Розы» и «Филомелы». Капитан Феллоус достойно исполнял свой долг – бороться с неприятельскими брандерами и спасать от них союзные корабли. Сцепившись с брандером, английские шлюпки удержали его до тех пор, пока французский линейный корабль при помощи наскоро поставленного на бизань-мачте паруса не отошел в сторону. После этого англичане, обрубив якорный канат настырного поджигателя, отбуксировали его в сторону и потопили.

Снова став на якорь, «Сципион» открыл огонь по турецкому флоту и с особой злостью по крепости, громившей до этого французов каменными глыбами.

Начало перестрелки застало французов врасплох. Если англичане к этому времени уже успели занять свои места согласно диспозиции, то французы еще только выдвигались на указанные им позиции. Начавшая сражение флагманская «Сирена» около часа билась с 64-пушечным турецким фрегатом, поражаемая с кормы еще сразу несколькими фрегатами. Спустя некоторое время на помощь «Сирене» подошел «Дартмут». Общими усилиями им удалось взорвать настырный фрегат. Но дистанция боя была столь мала, что силой взрыва на «Сирене» вырвало из степса бизань-мачту. Палубу французского фрегата завалило горящими обломками погибшего турка. К счастью, большого пожара удалось избежать, а с малыми очагами быстро справились матросы аварийных партий. Вслед за тем «Сирена» перенесла огонь на фрегат «Нзины». Через некоторое время подожгла и заставила его замолчать.

Шедший в боевой колонне за «Сципионом» второй французский линкор «Тридан», проходя в тесноте судов, чудом избежал столкновения, поэтому вынужден был бросить якорь не там, где было предписано, а где получилось. В силу этого он мог поддерживать своими пушками только «Сирену», тем, что палил по египетским фрегатам, ведшим огонь по французскому флагману.

Третий линкор де Реньи – «Болеслав» – оказался в еще более невыгодной ситуации. Он положил якорь прямо посреди гавани, вследствие чего его ядра едва доставали до неприятеля, а кроме того, ему крайне сложно было целить в тесные интервалы между стреляющими и покрытыми дымом судами.

Де Реньи был вне себя. Он буквально клокотал из-за того, что его эскадра оказалось сжатой в движениях из-за тесноты, созданной английскими бригами второй линии.

– Теперь мы стали прекрасными мишенями, и турки будут последними идиотами, если не сделают из нас отбивную! – высказывал в сердцах де Реньи своему флаг-капитану Роберу.

В это время, как назло, поменялся и ветер, отчего и английский линкор «Альбион» не смог занять свою позицию. Капитан Омманей бросил якорь, где получилось, и, развернувшись, сошелся на пистолетный выстрел с турецким фрегатом.

Несмотря на уже начавшуюся жаркую перестрелку на правом фланге, Кодрингтон все еще не мог решиться на начало общего сражения, надеясь, что каким-то чудом ему все же удастся избежать начинающегося побоища. Вице-адмирал предпринял еще одну отчаянную и последнюю попытку договориться с Ибрагим-пашой. К себе он вызвал лоцмана Генри Митчела.

– Передайте, что я готов немедленно прекратить огонь и не допустить кровопролития! Пусть паша даст сигнал, и мы вступим в переговоры! Объясните, что стрелять мы вынуждены только по палящим в нас судам. Желаю удачи!

Шлюпка с лоцманским офицером направилась к двухдечному кораблю, где держал свой флаг Мукарем-бей, командовавший флотом Ибрагима. Корабль Мукарем-бея еще не открывал огня. Однако судьба второго английского парламентера оказалась столь же трагична, как и первого. На подходе к турецкому флагману, несмотря на белый флаг, он был также расстрелян из ружей. Позднее командующий российской эскадрой контр-адмирал Гейден писал в своем донесении об итогах Наваринского сражения: «Мы еще надеялись, и вместе с нами английский и французский адмиралы, что турецкие начальники пресекут огонь, как скоро усмотрят спокойное положение союзников, и что они не желают дать сигнала к сражению, но, ободряемые сим самым спокойствием, турки усугубили свою дерзость, и второй парламентер, посланный сэром Кодрингтоном к египетскому адмиралу Мухарем-бею, имел ту же участь, как и лейтенант Фицрой. Тогда не оставалось нам иного средства, как отражать силу силой…»

Теперь в бой уже вступила сама «Азия», ее целью стал линейный корабль младшего флагмана Патрона-бея. Каждую минуту в бой втягивались все новые и новые суда, и скоро сражение сделалось всеобщим.

Над бухтой повисла густая мгла порохового дыма, среди которой то и дело вспыхивали вспышки огня. Гул пушек разносился на многие мили вокруг. Противники сошлись на столь близкой дистанции, что было совершенно ясно – кто-то из двоих должен быть непременно уничтожен.

* * *

Едва российские корабли были извещены о предстоящем заходе в Наваринскую бухту, командиры велели бить в барабаны «алярам». Матросы разбежались по боевому расписанию: заряжали пушки, брасопили реи. Обходя орудийные расчеты, офицеры призывали артиллеристов драться хорошенько и внимательно слушать команды. Те кричали в ответ дружно:

– Рады стараться за веру и государя!

Следом за офицерами корабли обходили командиры, также призывая показать, если потребуется, русскую удаль. Командирам кричали «ура». Священники в полном облачении кропили святой водой пушки. Все целовали крест, клянясь не посрамить себя в возможной брани с неверными.

…Когда раздались первые залпы начинающейся битвы, передовой корабль русской эскадры «Азов» еще только входил в бухту, минуя пушки городской цитадели и батареи острова Сфактерия. По обе стороны фарватера уже горели подожженные турецкие брандеры. Выстрелы по проходящим кораблям из крепости и с острова грянули почти равномерно.

Из описания сражения В. Броневского: «Российской эскадре предстояли еще большие трудности: ей надлежало вступить в сражение со всеми невыгодами, каких не имели ни английская, ни французская эскадры. Едва передовой наш корабль “Азов” успел миновать крепость, как началось сражение. Тесное пространство, по коему долженствовала проходить наша эскадра, обстреливалось перекрестно и по всем направлениям более, нежели 1500 орудиями; легкий ветер, дувший во все время сражения между Югом и Востоком, наносил весь дым от выстрелов сражающихся на левом фланге кораблей и с крепости прямо на ту часть залива, где русским кораблям надлежало ложиться на якорь. В непроницаемом мраке дыма окруженный всеми ужасами граф Гейден должен был вести эскадру свою в самую глубину гавани, так сказать, почти ощупью. Необоримое мужество русских подвергнуто тут было жестокому испытанию: но достойный их предводитель в эту решительную минуту оказал самое спасительное хладнокровие, распорядительность и храбрость… “Азов”, не доходя до середины гавани, скрылся в дыму, и все окружающие его предметы оделись совершенным мраком. Российские корабли, осыпаемые ядрами и картечью, один за другим в строгом порядке и в глубоком молчании шли вперед, не отвечая неприятелю ни одним выстрелом».

Залпы пушек слились уже в единый непрекращающийся грохот. Даже не видя ничего, можно было без труда понять, что сражение уже сделалось всеобщим.

– Еще и бой не начали, а уже в два огня попали! – раздраженно бросил своему вахтенному лейтенанту Лазарев, бакенбард почесывая. – Прибавьте парусов, будем пробиваться!

Из воспоминаний участника боя: «Вице-адмирал Кодрингтон, при начале сражения, имел дело с кораблем капитан-бея, невзирая на то что к нему находился ближе Могарем-бей, начальник египтян, умевший до времени сохранить повиновение экипажа, и как бы желал быть безмолвным зрителем побоища, а потому и не палил, почему и против его не действовали, и Кодрингтон, думая избежать с сей стороны напрасного кровопролития, послал к Могарему своего лоцмана, грека, уроженца острова Мило, объявить, что буде он не вступит в бой сам, то на него нападать не будут. Но терпение турок истощилось, и парламентер сей, подобно Фицрою, убит в шлюпке у борта корабля, с коего немедленно открыли огонь по “Азии”, который имел с сего времени дело с двумя уже кораблями и подвергался в то же время выстрелами судов второй и третьей линии, потерял бизань-мачту, с падением коей прекратилось действие некоторых его пушек. В это время английский адмирал начал подвергаться величайшей опасности, но в сей момент прошел сквозь мрак и тьму, залив покрывавшую, приспел и вступил в дело граф Гейден, корабль коего, покрытый густым удушающим дымом, осыпаемый картечью, ядрами и пулями как градом, прокладывая себе путь среди различных опасностей, быстро достигнул места своего, неприятельских линий, стал от них в расстоянии пистолетного выстрела на якорь со шпрингами и убрался с парусами в одну минуту».

Маневрирование в кромешном дыму под яростным огнем противника сначала в узкости входа в бухту, а затем в самой тесной бухте, забитой союзными и неприятельскими судами, следует признать классическим! Такой маневр сделал бы честь самому прославленному флотоводцу. Вне всяких сомнений, это был звездный час Гейдена!

Хладнокровно выдержав огонь береговых батарей, бивших картечью в рангоут и такелаж, русская колонна медленно втянулась в бухту и направилась в отведенное ей согласно диспозиции место. Теперь уже и наша эскадра открыла ответный огонь в сторону острова Сфактерия, откуда по ней вовсю палили турецкие фрегаты.

Шканечный журнал линейного корабля «Азов»: «В 2^3/4 открыли мы первый огонь с левого борта по стоящим у левого борта неприятельским фрегатам, которых проходили весьма близко. Вскоре остальная часть эскадры нашей скрылась в дыму за кормою…»

Команду на открытие огня на «Азове» дал сам Гейден. И это он рассчитал точно! Залп прогрохотал не раньше и не позже, чем было надо. Поэтому ни одно ядро не пропало даром. Все они нашли себе достойную цель…

Чем дальше продвигались в бухту наши корабли, тем огонь по ним становился все жарче. Каждый входящий в гавань корабль тут же подвергался перекрестному огню сразу всех трех неприятельских линий. Вокруг ничего не было видно от черных дымных клубов. Теперь каждый из российских кораблей был предоставлен сам себе и самостоятельно прокладывал себе путь среди турецкого флота маневром и огнем. То там, то тут горели пущенные наудачу брандеры, столкновение с которыми означало гибель.

Один из историков этого сражения писал о входе «Азова» в Наваринскую бухту следующим образом: «По причине ужасного дыма “Азов” прошел несколько далее за центр, отчего между ним и последним английским кораблем (“Альбионом”) осталось четыре фрегата и столько же корветов, никем не занятые. По сей причине “Азов” и “Альбион”, более других подверженные атаке превосходящих сил, долженствовали и претерпеть более; но искусство и опытность капитана Лазарева, управлявшего движениями “Азова” с хладнокровием и мужеством примерным, доставило нашему адмиральскому флагу еще большую славу… Подавляемый превосходством числа судов сей (“Азов”) как разъяренный лев, окруженный ловцами, растерзав одного врага, обращался на истребление второго…»

На входе более иных из русских кораблей досталось шедшему вторым «Гангуту». Несколько точных ядер побили у него на юте много народу.

Матросы, показывая друг другу на турок, делились впечатлениями:

– Даром что много, а лишь бы нам волю дали, ну а мы и одни окаянных отделаем по первое число!

Подъем духа был небывалый. Там, где раньше ворочали пушку восемь человек, теперь управлялись четверо!

Не обошли турки вниманием и головной «Азов», по которому, завидев адмиральский флаг, палили так же ожесточенно. Но, несмотря на все происходящее, на шканцах «Азова» царило деловое спокойствие. Капитан 1-го ранга Михаил Лазарев по-прежнему распоряжался, не повышая голоса, офицеры сосредоточенно сдержанны, матросы деловиты и серьезны. Сам контр-адмирал Гейден был больше озабочен тем, что творилось на остальных кораблях и в бухте в целом, чем обстановкой на корабле. Еще не миновав узкость пролива, но видя, что корабли один за другим успешно проскакивают сфактерийские батареи, он повеселел.

– Ну-с, Михаил Петрович, – говорил он Лазареву, выхаживая туда-сюда под ядрами. – Кажется, мы не опоздали!

– Да, Логин Петрович, – отзывался последний. – Десерт еще не подан!

У ног капитана 1-го ранга с шипением крутилось упавшее ядро. Уловив момент, когда оно замерло, Лазарев с силой поддал его ногой за борт.

Первые полчаса «Азов» сражался с 76-пушечным турецким линкором, с которым ранее дрался «Альбион». Расстреливаемый «Азовом» турок, будучи уже не в силах сопротивляться, обрубил канаты и хотел было свалиться на абордаж, но, встреченный целой серией всесокрушающих залпов, отвернул в сторону и выбросился на отмель.

Из хроники сражения: «После вступления российской эскадры в дело огонь с турецких кораблей через несколько минут приметно стал слабеть, перемежаться… гаснуть и умолкать. Между тем беглый огонь с союзных кораблей выливался правильно, непрерывно и постепенно. По мере того как корабли входили в дело, увеличивался сильнее и сильнее. Гром от двух тысяч орудий слился в один звук, море колебалось, как от землетрясения. Корабли дрожали от сотрясения в воздухе. Ветер начал стихать, оба… флота оделись густыми облаками дыма. Небо и вода исчезли. И день обратился в ночь; одно пламя, извергаемое пушечными жерлами, освещало и открывало цели сражающимся кораблям…»

Около 16.00 дравшийся с «Азовом» фрегат загорелся. Его понесло течением в сторону и спустя несколько минут разорвало в куски за кормой «Азова». Но передохнуть азовцам было не суждено. Мгновенно открывшиеся фрегаты и корветы второй и третьей линий начали палить в «Азов». Перестрелка продолжилась. Около 17.00 еще один дравшийся с «Азовом» корвет взорвало на воздух. Еще через четверть часа у дравшегося с «Азовом» фрегата под флагом Тагир-паши была сбита бизань-мачта и перебиты канаты. А еще пятнадцать минут спустя затонул от многочисленных попаданий корвет во второй линии. Флагман Тагир-паши имел участь не менее плачевную. Потеряв пятьсот человек из шестисот, разбитый и разрушенный вконец фрегат был сожжен самими турками.

Историки Наварина очень высоко оценивают помощь, оказанную «Азовом» «Азии» Кодрингтона: «В жару битвы, когда турки, еще не ослабленные, защищались с необоримым мужеством, граф Гейден имел случай помочь английскому адмиралу. 80-пушечный корабль под флагом капитан-бея, сражавшийся с “Азией”, по причине перебитого у него шпринга повернулся к “Азову” кормой, граф, усмотрев сие, немедленно приказал отделить от левого борта 14 орудий для действия противу сего корабля; они действовали с таким успехом, что чрез полчаса разбили ему корму…»

Помимо этого, как бы между делом, «Азов» умудрился помочь и «Генуе». Когда английский линкор перебил якорные канаты одному из турецких линейных кораблей и на том начался пожар в констапельской, «Азов» картечью помешал туркам потушить этот пожар, и вскоре объятый пламенем турецкий корабль взлетел на воздух.

* * *

Если головной «Азов» пробивался к своей боевой позиции еще при относительно удовлетворительной видимости (по крайней мере в это время еще в разрывах дыма можно было кое-что увидеть), то шедшим за ним кораблям пришлось идти вслепую между горящими брандерами при все возрастающем огне турок.

Из шканечного журнала линейного корабля «Гангут»: «В 1/2 3-го часа корабля наш, прошед против крепости правого берега и батарей левого, был встречен сильным огнем, нанесшим большой вред нашему рангоуту и парусам, на который мы тотчас отвечали залпами, открыв огонь с обоих бортов и вместе с проходящим у нас справа французским кораблем “Бреслав”, чрез что заставили оные замолчать на время…»

Вахтенный лейтенант «Гангута» Цебриков, не видя перед собой скрытого дымом «Азова», кричал стоявшему рядом Авинову:

– Куда править?

– На румб по компасу! – отвечал Авинов.

Оба подошли к нактоузу и с ужасом увидели, что от стрельбы все картушки сброшены со своих шпилек.

– Что будем делать? – поднял глаза на командира лейтенант Цебриков.

– Пойдем, ориентируясь по пальбе и густоте дыма! – мрачно ответил Авинов. – Где больше палят, там и Гейден с Лазаревым!

Над головами наших моряков трещали пробиваемые ядрами паруса. Людей убивало не столько от самих ядер, сколько от разлетающейся во все стороны щепы и падающих вниз обломков перебитого рангоута и обрывков такелажа… Потери возрастали ежеминутно.

Следом за «Гангутом» в кромешной тьме пробирались «Иезекиль» и «Александр Невский». Из шканечного журнала линейного корабля «Александра Невского»: «Сражение началось в 3/4 3-го часа, проходя в губу, палил с 2 бортов…»

В историческом журнале русской эскадры об этих напряженных минутах осталась многозначительная запись: «Английский адмирал… подверг российскую эскадру всему огню неприятельской канонады и поставил предводителя оной в затруднение тем, что он во мраке густого дыма, под сильным перекрестным огнем неприятеля должен вводить и устраивать оную…»

Однако, несмотря на все трудности, эскадра Гейдена прошла мимо неприятельского флота в полном порядке и бросила якоря там, где ей было указано. «Азов», «Гангут», «Иезекиль», «Александр Невский», «Елена», «Проворный», «Кастор» и «Константин» под обстрелом встали последовательно вдоль линии турецких фрегатов в центре позиции и на западном крыле, один за другим. Как на учениях, убрали они паруса, положили в грунт якоря, уровняли шпринги, удержав при этом и между собой самую близкую дистанцию, что обеспечивало взаимную поддержку в бою. Блистательный маневр не остался не замеченным союзниками. С кораблей, мимо которых проходили наши, им махали шляпами, крича: «Браво!»

Кодрингтон, сумевший разглядеть в разрывах пороховых клубов прибытие русской эскадры, был восхищен ее действиями.

– Надо отдать честь нашим русским союзникам! Готов держать любое пари, что даже при самых благоприятных обстоятельствах никто не смог бы исполнить этот маневр лучше! – сказал он окружавшим его офицерам.

Желающих держать пари с главнокомандующим, разумеется, не нашлось.

А сражение все разгоралось, становясь с каждой минутой все ожесточенней. В. Броневский пишет по этому поводу так: «…Сражение, произошедшее на столь тесном пространстве и в таком отчаянном положении, не могло быть иное, как самое кровопролитное, губительное и решительное. Два флота, почти сцепившись рея с реями, подобны двум бешенным поединщикам, искавшим не жизни и победы, а смерти бедственной, но славной. Ни друзья, ни недруги не могли уже уклониться или избегнуть совершенно конечного истребления: малейшая неудача в движении или неискусство в стрелянии долженствовало сопровождаться верной гибелью. Храбрый Кодрингтон поставил своих подчиненных между смертью и победой».

Уже в первые минуты боя английские бриги капитана Филлоуса уничтожили четыре турецких брандера. Пятый «горящий снаряд» взорвался у самого борта «Тальбота». Чтобы пресечь дальнейшие попытки брандерных атак, Феллоус на своем «Дартмуте» оставался на фланге египетской эскадры до самого конца сражения. Однако два брандера все же успели выскочить из-под его огня. Затерявшись среди других судов, они ждали момента нанести свой беспощадный удар по подвернувшимся кораблям союзников. Схватиться с этими «судами смерти» чуть позднее пришлось уже нашим морякам.

Из официальной истории британского флота: «Капитан Филлоус отвел брандеры и спас французский адмиральский фрегат “Сирену”. “Кембриен”, “Глазго” и “Тальбот”, следуя прекрасному примеру командира “Армиды”, капитана Гюгона, уничтожили своих противников и сбили батареи. Здесь особенно отличился капитан брига “Роза” Дэнис, прикрывший “Армиду” от безнаказанно расстреливавших ее турецких корветов.

Дым был столь густой, что орудия “Азии” наводили по флагу на брам-стеньге корабля капитан-бея. Во время этого поединка с кораблем турецкого начальника “Азия” подверглась особо ожесточенному обстрелу сразу всех находящихся поблизости турецких судов. Около 3 часов пополудни “Азия”, решивши участь капитана-бея, обратилась лагом к Мохарем-бею и следующему за ним; оба были разрушены. Корабль Мохарем-бея, страшно избитый, едва держался на воде; соседний с ним, сгоревши до ватерлинии, взлетел на воздух.

Невозможно доставить читателю точного описания действий каждого судна, когда имена и сила противников их неизвестны. Русские заняли назначенную им позицию и храбростью своею способствовали страшной занимательности картины истребления и ужаса».

Если французская и британская эскадра избрали себе в противники египтян, то российским кораблям достались старые знакомцы турки.

– Отдан дагликс! Отдан плехт! – кричали баковые боцмана. – Вытравлено полсотни саженей канату!

Если «Азов» встал на якорь исключительно удачно, то «Гангуту» в этом отношении весьма не повезло. Корабль еще толком не занял позиции, а на него уже несло горящий турецкий корвет. До катастрофы оставались какие-то минуты. Положение спас не растерявшийся командир «Гангута» капитан 2-го ранга Авинов.

– На баке! – закричал он в рупор. – Живее травите еще десять саженей!

Накренившийся и полыхающий огнем корвет пронесло борт в борт с линейным кораблем. Людей на корвете уже не было видно. Промчавшееся судно вскоре оказалось занесенным ветром в гущу мелких турецких судов, где и разорвалось со страшным грохотом.

– Ни дать ни взять «Летучий голландец»! – перекрестились на «Гангуте».

Но расслабляться было рано.

– Заряжай! – раздалось по орудийным декам. – Наводи! Целься вернее! Пали!

* * *

– Зажечь фитили, приготовить замки! Забить снаряды! – распоряжался на баке «Азова» лейтенант Павел Нахимов. – Изготовиться к пальбе с обоих бортов!

На нижнем деке орудиями командовал лейтенант Иван Бутенев, на нижнем – Моллер. Все готово к открытию огня. Последние минуты – самые томительные. Наконец со шканцев прокричали:

– Открыть огонь!

– Батарея, пали! – мгновенно отреагировали Нахимов, Бутенев и Моллер.

«Азов» в одно мгновение окутывается дымом.

Вдалеке в сплошной туче черного дыма по самые клотики – «Азия» Кодрингтона. Гейден с Лазаревым с беспокойством поглядывали на английский флагман: ведет огонь или горит? Разглядеть подробно было невозможно.

– Мы в точке, определенной нам диспозицией! – доложился Лазареву штурман.

– Передайте на бак, чтобы клали дагликс! – велел командир «Азова» вахтенному офицеру.

Тот репетовал команду на бак линкора Нахимову:

– Приготовиться к положению якоря!

Тот в ответ поднимает вверх руку: мол, понял.

Из шканечного журнала линейного корабля «Азов»: «В 3 часа пришел по назначенной диспозиции в свое место, на глубине 25 саж., грунт ил, брошен якорь “даглист” и, отдав канату до 50 саж., привели помощью шпринга правый борт корабля противу неприятельского двухдечного корабля и фрегата в расстоянии от первого на один кабельтов, и тогда открыли сильный огонь с правого борта».

Обнаженные по пояс матросы закладывали гандшпуги и ворочали ими, наводя пушки для очередного залпа. Внезапно случайная искра попала на сложенные пороховые картузы. Те мгновенно вспыхнули, и огонь быстро побежал по палубе. Часть матросов бросилась было в сторону.

– Стой! – закричал Нахимов. – Кому жизнь не дорога, за мной!

Ободренные матросы кинулись за Нахимовым. Вместе с ними – оказавшиеся рядом мичман Путятин и гардемарин Истомин. Общими силами они быстро потушили еще не разгоревшийся пожар.

Из шканечного журнала линейного корабля «Азов»: «В 3^1/2 часа с неприятельского корабля сбиты были все мачты и перебиты канаты, которые и понесло за корму. В сие время совершенно открылся стоявший во 2-й линии в интервале турецкий адмиральский двухдечный фрегат, и некоторые корветы продолжали пальбу с правого борта…»

– Залп! – выхватив сабли, кричали плутонговые командиры. – Залп! Залп! Залп!

До турок было рукой подать, а против «Азова» обратили свои орудия сразу пять турецких судов. Едва ж азовцы успели в первый раз разрядить свои пушки, как корабль внезапно вздрогнул раз, затем еще и еще. Турецкие 6-фунтовые ядра в упор поражали русский флагман.

Бой был тяжел и яростен. У борта «Азова» – стена фонтанов от падающих ядер. На самом корабле тоже жарко. То и дело вспыхивали пожары, рвались снасти, рушился такелаж. Но и азовцы в долгу не оставались. Прошло менее четверти часа с начала боя, как меткими выстрелами комендоров флагмана была разбита грот-мачта ближайшего турецкого фрегата. Верхняя ее часть рухнула в воду, по пути разнеся в щепки фальшборт. Упав, мачта потянула за собой паутиной вант весь фрегат. Турки кричали истошно. И было от чего! Судно сильно накренилось на борт, задрав в небо ближний к «Азову» борт. И очередной пушечный залп пришелся точно в небеса.

– Аллаху своему презент послали! – усмехнулся Гейден. – Теперь уж точно не видать им от него милостей!

Зато уж «Азов» не промахнулся, и через несколько минут превратил своего противника в горящую груду дров. Вскоре чадящий пожарами фрегат на буксирах оттащили под защиту береговых укреплений.

– Какие повреждения? – спрашивал Гейден Лазарева.

– Фок-мачту выбило из степсов. Едва держится на цепях!

– Что с грот-мачтой?

– Трещина до нижнего дека. От бизани, сами видите, одни обломки!

Мимо санитары тащили окровавленного матроса.

– Живой? – закричал им Лазарев.

– Куда там, – ответили санитары. – Наповал!

– Да, только начали, а уже жарко! – вздохнул Гейден и, взяв трубу, принимается рассматривать турецкий флот.

Ни Гейдену, ни Лазареву, однако, причин радоваться пока еще никаких не было.

Перед кораблем было еще четыре противника. Батарейные командиры лишь утерли рукавами пот, перенацелили пушки, и все началось по новой.

Вскоре очередное меткое ядро, пущенное с «Азова», пробив борт, попало прямо в крюйт-камеру очередного корвета. Взрыв был оглушителен, и останки судна разметало по всей бухте. Высоко в воздухе в клубах дыма летели доски и снасти, головы и руки…

Бой продолжался. «В жару битвы палубы наших кораблей представляли зрелище одинаково ужасное: без мундиров, с завязанными или заткнутыми ушами, дабы совсем не оглохнуть, те люди, которые за несколько часов (до боя) казались короткими и добрыми, теперь казались бешеными. С диким взором, с растворенными устами, не замечая никакой опасности, они бросались и опрометью бежали туда, куда приказывали. Храбрейшие возвышали голос; им охотно и стремительно повиновались, и никто не узнал бы робкого. Тяжелораненые и умирающие, одни лежали смирно, другие ползли на перевязку, не произнося ни одного жалобного стона. Вскоре крикливое “ура!” подменилось отчаянным молчанием, и тут-то каждый, можно сказать, работал за четверых, и силы по мере утомления… Томимые жаром, жаждой и усталостью матросы окачивались морской водою (коею в осторожность от пожара палубы наливаются), прикладывались к ядрам или держали свинцовые пули во рту, и тем освежали горящие губы и запекшийся язык. В таком положении ничто не устрашало их; большой ужас возбуждал большую храбрость: каждый взрыв сопровождался радостным “ура”, даже раненые на кубрике провозглашали сей символ славянской храбрости…»

– Не суетись, ребята! – кричали азовские офицеры вошедшим в азарт артиллеристам. – Целься вернее под ватерлинию, чтоб тонул исправно!

Лейтенанты Павел Нахимов и Иван Бутенев, мичмана Владимир Корнилов и Ефим Путятин, гардемарины Дмитрий Шишмарев и Владимир Истомин – все при деле!

Над «Азовом» занимаются (в который уже раз) языки пламени. Их сбивают, аварийные партии мечутся от бака к юту.

…Очередной залп с турецкого фрегата – и падает, заливая кровью палубу, лейтенант Бутенев. В горячке он пытается подняться. Из раздробленной ядром руки хлещет кровь. Лейтенант рвет зубами рубаху.

– Затяни узлом повыше! – хрипит он подбежавшему матросу. – И живо назад, к орудию!

Еще некоторое время Бутенев руководит своей батареей, но силы оставляют его, и он падает на руки своим артиллеристам. Пушки среднего дека принимает под свое начало мичман Константин Истомин. Невозмутимо вышагивая средь свистящих ядер в сдвинутой на затылок фуражке, он подбадривает матросов:

– Это что, в аду, говорят, еще почище-то будет! Залпировать по моей команде! А целить под срез палубный!

Позднее Нахимов вспоминал: «…Бедный Бутенев потерял правую руку по самое плечо. Надо было любоваться, с какой твердостью перенес он операцию и не позволил себе сделать оной ранее, нежели сделают марсовому уряднику, который прежде его был ранен…»

Теперь против «Азова» оставалось всего лишь три противника. Но радость экипажа линейного корабля была недолгой. На место выбитого из линии фрегата уже выходил откуда-то из-под берега другой, еще невредимый. На «Азове» же к тому времени повреждений хватало: шаталась во все стороны выбитая из степса фок-мачта, вышло из строя немало и пушек. В неразберихе боя кто-то по неосторожности, отбрасывая в сторону зажженный картуз, попал им в кучу других, приготовленных для пальбы. Начались взрывы и большой пожар. В конце концов, хотя и с большим трудом, но с ним все же справились.

Усмотрев, что русскому флагману приходится нелегко, на выручку ему поспешил капитан Ла-Бретаньер. Его «Бреслав» оставил назначенное ему диспозицией место, с которого французы почти не могли вести огня по туркам. Обрубив якорный канал, «Бреслав» сумел протиснуться в узкий промежуток между «Азовом» и стоявшим рядом британским «Альбионом». С подходом Ла-Бретаньера положение Лазарева несколько улучшилось. «Бреслав» отвлек на себя сразу несколько турецких судов, и русские моряки смогли немного перевести дух.

В свою очередь азовцы, несмотря на свое почти полное окружение турками, умудрялись оказывать посильную помощь «Альбиону», сражавшемуся с 84-пушечным флагманом Мухарем-бея. Турецкий линкор сопротивлялся отчаянно, огонь его был на редкость точен. Но вот англичанам как-то удалось перебить его шпринг, и оставшейся без якоря турецкий корабль очередной порыв ветра внезапно развернул кормой к «Азову».

– Лупи его анфиладным! – не сдержавшись, яростно крикнул Лазарев.

– Причешем строптивца, коль напрашивается! – репетовали в свою очередь матросам батарейные командиры.

– Держите, гололобые! – в азарте забивали пробойниками ядра и пыжи матросы. – Счас не нарадуетесь!

Первый же залп полностью смел в воду корму турецкого корабля. После второго корабль занялся огнем. В течение получаса сразу четырнадцать пушек верхнего дека сосредоточенно били по пылавшему турку, пока не превратили его в совершенное месиво. Непрекращавшийся огонь «Азова» лишил турок возможности тушить все разраставшийся пожар. Вот они уже принялись прыгать за борт, вначале еще ровно по одному, а затем посыпались десятками. Полыхающий языками пламени флагман Мухарем-бея понесло куда-то в сторону. Но вот наконец огонь достиг крюйт-камеры, и 84-пушечный гигант разорвался с грохотом и треском.

Из донесения Гейдена Николаю I о Наварине: «…Командир французского корабля “Бреславль”, заняв невыгодную при начале сражения позицию и усмотрев, что корабль “Азов” весьма много терпит от неприятеля, сражаясь в одно время против 5 военных судов, и почти не наносит им никакого вреда, немедленно обрубил свой канат и занял позицию между “Азовом” и английским кораблем “Альбионом”, чрез что некоторым образом облегчил наше положение. “Азов”, со своей стороны, тогда как сам был окружен турками, много помог английскому адмиралу, который сражался с 80-пушечным кораблем под флагом Мухарем-бея, и, когда сей последний, по причине перебитого у него шпринга, повернулся к “Азову” кормою, то 14 орудий на левом борту были немедленно отделены для действия против сего корабля и действовали с таким успехом, что через 1/2 часа разбили ему всю корму и, когда в констапельской каюте сделался пожар, и турки употребляли все усилия, чтобы погасить возгорание, сильный картечный огонь с “Азова” сему воспрепятствовал, турецкий корабль вскоре обнялся пламенем и, наконец, взорван на воздух; между тем один из английских бригов, который много в сражении потерпел и потерял свои якоря, взят на бакштов капитаном Хрущовым, командиром фрегата “Константин”, и чрез то в продолжение целой ночи сохранен от всякого вреда».

«Казалось, весь ад развернулся перед нами, – писал позднее об этих минутах лейтенант Павел Нахимов. – Не было места, куда бы не сыпались книпели, ядра и картечь. И ежели бы турки не били нас очень много по рангоуту, а били в корпус, то я смело уверен, что у нас не осталось бы и половины команды. Надо было драться именно с особым мужеством, чтобы выдержать весь этот огонь и разбить противников, стоящих вдоль нашего борта (в чем нам отдают справедливость наши союзники)… О, любезный друг, кровопролитнее и губительнее сражения едва ли когда флот имел. Сами англичане признаются, что при Абукире и Трафальгаре ничего подобного не было».

* * *

Вторым в колонне русских кораблей шел 74-пушечный «Гангут». Ему досталось еще на подходе к бухте. В беспросветном дыму «Гангут» несколько отстал от передового «Азова» и растянул линию. Из-за этого он упустил ветер, заштилел, и смог только через час прийти на свое место. Став на якорь, линейный корабль открыл огонь батареями правого борта сразу по трем турецким фрегатам. Турки отвечали полновесно и точно. Позднее один из офицеров корабля вспоминал, что их корабль буквально засыпало ядрами и горящими головнями. Бились на равных, и «Гангуту» доставалось изрядно, пока стоящий впереди него «Иезекиль» не подтянулся на якоре ближе к нему. Положение «Гангута» сразу улучшилось. Теперь они били по туркам вместе.

– Вдвоем и батьку лупить сподручней! – пошутил по этому поводу обычно немногословный Авинов.

Густой дым над всей бухтой мешал видеть, что делается даже у соседа, и каждый по этой причине был вынужден драться в одиночку, догадываясь лишь по интенсивности залпов об общем положении дел.

Залп… За ним еще и еще… Корабль, окутавшись черной копотью, изрыгает из себя с грохотом тугие снопы пламени. Где-то невдалеке надсадно закричали люди – значит, залп лег точно!

Из воспоминаний участника боя: «…Положение англичан переменилось, противники их начали слабее и слабее действовать, и господин Кодрингтон, коему помог наш адмирал, сокрушив капитан-бея, сокрушил и Могарема, корабль первого, пронесясь по линии, брошен на мель, а второго сгорел, суда которой и третьей линии, бившие “Азию” с носу и кормы, – потоплены. Но зато “Азов” обратил на себя общее внимание врага, ярою злобою против его кипевшего, не только ядра, картечь, книпели, пули и брандскугели, но даже обломки железа, гвозди и ножи, кои турки в бешенстве клали в пушки, сыпались на него с одного корабля, пяти двухдечных фрегатов, бивших его в корму и в нос, и многих судов второй и третьей линий. Корабль загорался, пробоины увеличивались, рангоут валился.

Его сиятельство граф Гейден, находясь на юте во все время сего страшного сражения с веселым челом и совершенно спокойным духом, великим людям свойственным, наблюдал действия эскадры и противоборство многочисленного, вчетверо сильнейшего неприятеля, предупреждая и отвращая все его дерзкие предприятия, с душевным удовольствием примечал ослабевающую силу оного, но сердечно скорбел о потере достойных воинов своих. Храбрый и опытный капитан Лазарев 2-й, находясь попеременно в разных местах корабля своего, управлял оным с хладнокровием, отличным искусством и примерным мужеством, ободряя личным присутствием твердость и храбрость нижних чинов, и искусно направляя действие артиллерии, ускорял разрушение сил оттоманских, и Тагир-паша, на сем фланге начальствовавший, опасаясь потопления избитого фрегата своего, с поспешностью перешел на другой. Когда же приспели к местам своим “Гангут”, “Иезекиль”, “Александр Невский” и “Бреславль”, когда полетели и их ядра на вражеские корабли, тогда “Азов” мало-помалу начал выходить из страшного аду, в коем он находился. 24 убитых, 67 раненых, избитый такелаж, паруса, а в особенности рангоут и более 180 пробоин кроме 7 подводных доказывают истину сказанного.

Турки вообще целили по рангоуту, что было бы полезно, если бы сражались под парусами, напротив, союзники метили, как и быть должно, по корпусам, разрушая кои, били у них много людей. Мачты корабля “Азов” были так избиты, что на пути в Мальту, имея фальшивое вооружение, он с великою опасностью нес нижние паруса.

Капитан-лейтенанта Баранов был в сей геройской битве действительным помощником капитана своего господина Лазарева и показал особенное присутствие духа, он исполнял с быстротою и точностью все его приказания и направляя корабль, как дело того требовало, равнодушно распоряжался действиями и управлением оного, и когда из правой его руки вырвало картечью рупор, то господин Баранов, невзирая на боль, контузиею причиненную, с стоической твердостью и необыкновенным хладнокровием, взяв другой в левую руку, спокойно продолжал делать зависящие от него распоряжения.

Рассматривая положение кораблей “Азов” и “Азия”, нетрудно решить, кто из них находился в большей опасности, и сэру Кодрингтону или графу Гейдену принадлежит победный дня сего венец. Здесь, кстати сказать, что когда у корабля капитан-бея “Азия” перебило шпринг, тогда он повернулся к “Азову” кормою, граф, увидя сие, приказал громить его в оную из 14 орудий, когда же он по причине перебитых каналов своих, пошел за “Альбионом”, с другим 76-пушечным кораблем, с сим последним с начала сражения дравшимся, по которому “Азов” весьма сильно действовал, и там оба остановились на якорях, тогда будучи не в состоянии сопротивляться долее, а особенно когда у него в констапельской сделался пожар, и сильные картечные выстрелы “Азова” не дозволили гасить оный, тогда яростию дышущие оттоманы, отрубив канаты, устремились среди гибельного положения своего, в злом намерении сцепиться с кораблем “Азов” и сжечь его, но встретив сильную и необоримую преграду в его ядрах и картечах, часть экипажа оного бросилась на гребные суда, а другие, подняв торопливо фор-стеньги-стаксель, спустились под оным на берег. Пламя указывало путь его к оному.

Кроме сего корабля, адмирал наш потопил два большие 50-пушечные фрегата, два корвета второй линии со всеми бывшими на них разноплеменными народами и истребил фрегат Тагир-паши, убивши и ранивши на оном из числа 600 около 500 человек. Паша, сие рассказывавший, видя его наполненный трупами и боясь утонуть на оном, перешел на другой, но вскоре и оттуда должен был спасаться и остальное время до рассвета провел на островке.

Следовавшие за кораблем “Азов” наши корабли и фрегаты, по мере вступления их в порт, встречали сильную канонаду крепости, батарей и судов неприятельских».

* * *

Около четырех часов дня с «Гангута» заметили мчавшийся на них горящий брандер, один из тех трех, которым удалось в начале боя улизнуть от капитана Феллоуса. Брандер заметили случайно в разводьях дыма в самый последний момент. И снова спасла выучка команды и мастерство командира капитана 1-го ранга Авинова. Несмотря на то что все решали какие-то минуты, «Гангут» успел подтянуться на якоре, а затем несколькими точными выстрелами пустил брандер ко дну.

Из воспоминаний участника боя: «Брандеры, пылающие жерлами, готовые запылать в одну минуту, шли на сближение с нами; “Гангут” и “Иезекиль”, встретив вовремя два из них, верными выстрелами немедленно пустили их ко дну, со всем экипажем. Третий потоплен кораблями “Иезекиль” и “Александр Невский”.

Линейный корабль “Гангут” вступил в бой одновременно с несколькими судами противника, в том числе с фрегатом Тагир-паши. Корабль “Иезекиль” атаковал 54-пушечный турецкий фрегат и много мелких судов второй и третьей линий. Корабль “Александр Невский” уже при входе в Наваринскую бухту уничтожил береговую батарею, а затем в течение 40 минут расправился с 58-пушечным турецким фрегатом».

На «Гангуте» старшим офицером был капитан-лейтенант Петр Анжу. У капитан-лейтенанта слава громкая, не все адмиралы имеют в послужных списках столь подвигов, сколь этот скромный и застенчивый на вид лейтенант! За плечами Анжу – опись берегов Северной Сибири от устья Оленека до устья Индигирки, исследование киргизских степей, изучение Каспия и Арала. Научные открытия российского лейтенанта признаны всем миром, а имя его ставят в одну строку с Куком и Лаперузом! Обязанность старшего офицера в бою – борьба с пожарами и водой. И потому Анжу вездесущ. Он везде – на баке и на юте, в орудийных деках и в трюме. Цепкий взгляд старшего офицера не пропускает ни единой мелочи.

– Вон в углу брезент тлеет! – кричит он, пробегая по рострам, матросам. – Залейте, а то ненароком полыхнет!

В разгар боя ядро перебивает рею над ним. Отскочившая огромная щепка с силой вонзается капитан-лейтенанту в голову. Кое-как перевязавшись цветным платком, Анжу отказывается идти в лазарет и остается на своем посту. И так, похожий больше на залихватского пирата, чем на кадрового офицера, он продолжал исполнять обязанности до последней минуты боя.

– Смотрите! Смотрите! – закричали внезапно на шканцах. – Что это?

Все стоявшие, включая Авинова, подбежали к перилам фальшборта, Изумлению их не было предела: недалеко от борта на месте, где только что затонул египетский фрегат, среди мусора и досок на волнах качалась икона!

– Хосподи! – крестились гангутцы. – И откуда она там взялась?

– То знамение грядущей победы креста над полумесяцем! – объявил во всеуслышание Авинов. – Кличьте охотников!

Спасать нерукотворный образ вызвалось много, отобрали одного из поморов архангелогородских. Скинул матрос портки, осенил себя крестным знаменем и бултых за борт! Вскоре икона была уже на борту «Гангута». Когда ее рассмотрели внимательнее, оказалось, что это образ Богородицы Одигитрии.

– Установите ее, батюшка, в судовой церкви! – велел командир корабельному священнику отцу Артемону. – Сия награда дадена нам свыше!

Священник, принимая икону, целовал ее со слезами в глазах:

– Чудо Господне! Воистину чудо!

Над головами собравшихся на шканцах пронеслись одно за другим сразу несколько ядер. На них даже не обернулись. Привыкли!

Еще полчаса напряженной пальбы, и дравшийся против «Гангута» турецкий фрегат закрыл орудийные порты и, не спустив флага, погрузился в пучину. Что ж, моряки Высокой Порты умели не только храбро драться, но и храбро умирать. Воистину в Наваринской бухте были собраны лучшие из лучших моряков султана!

– Весь огонь на 60-пушечный! – уже распоряжался Авинов, прикидывая, как ему лучше развернуть для стрельбы свой корабль. – Темп стрельбы увеличить сколько возможно!

Снова сотрясался от непрерывных залпов корабельный корпус, снова падали разорванные ядрами люди, а кровь щедро струилась по палубным шпигатам. Внезапно страшную симфонию боя заглушил оглушительный взрыв – то взлетел на воздух и рассыпался в мириады обломков 64-пушечный неприятельский фрегат.

Один из членов экипажа «Гангута» писал об этих незабываемых минутах: «Признаюсь, этот взрыв турецкого фрегата вряд ли кто из нас забудет во всю жизнь. От сотрясения воздуха корабль наш содрогнулся во всех своих частях. Нас засыпало снарядами и головнями, отчего в двух местах на нашем корабле загорелся пожар, но распоряжением частных командиров и проворством пожарных партий огонь был скоро погашен без малейшего замешательства. После взрыва нашего ближайшего противника мы продолжали действовать плутонгами по корветам, бывшим во второй линии сзади фрегатов. Суда эти, отрубив канаты, буксировались к берегу, но, не достигнув оного, тонули, а люди спасались вплавь… Кругом все горело…»

Не менее горячо было и на флангах, где сражались французы и англичане. Нелегко пришлось стоявшему крайним «Дартмуту». Но капитан Томас Филлоус не только изрешетил противостоящий ему турецкий фрегат, но и отогнал огнем целую свору легких турецких судов, пытавшихся с кормы атаковать французский флагман «Сирена».

– Браво, капитан, благодарю! – помахал Филлоусу рукой со своего шкафута де Реньи.

Командир «Дартмута» приложил пальцы к треуголке:

– Сэр, помощь ближнему – долг джентльмена!

Филлоус был озадачен иным. По старой британской традиции фрегаты никогда не ввязывались в генеральные схватки линейных кораблей. Это был не их удел. Фрегатское дело – дозоры и крейсерства с лихими одиночными стычками, когда же на арену боя величаво выплывали грузные и всесокрушающие линкоры, фрегаты должны были удалиться, чтоб не путаться под ногами у этих левиафанов морских баталий. Теперь же в силу обстоятельств Кодрингтон презрел догму и выставил на кон все, что имел. Капитан представил, с каким сарказмом его встретят старые соплаватели в метрополии. Ведь Кодрингтон (а с ним и его капитаны) покусился на то, на что не смел поднять руку сам Нельсон, – на традицию! Это было ужасно…

Французы старались не отставать от остальных. 44-пушечный фрегат «Армида» уже трижды сбивал огонь со своих мачт. А капитан Гюгон как ни в чем не бывало прохаживался с папироской по палубе. Прицельная пуля просвистела у эполета, другая сбила шляпу. Гюгон нахмурился:

– Гарсон! Бегом в каюту за новой! Не могу же я быть с непокрытой головой на виду всей Европы! И дайте по наглецам пару хороших залпов!

«Армида» дралась с египетскими судами, где на шканцах стояли недавние сослуживцы Гюгона, а ныне советники каирского паши. Это французского капитана отнюдь не смущало.

– Я всегда знал, что этот выскочка Верконье никогда ничего не умел! – ругался он, разглядывая в трубу ближайший неприятельский корвет. – Всадите ему хорошенько под ватерлинию, может, хотя бы теперь поумнеет!

Действовавшие рядом с «Армидой» «Кэмбриэн», «Глазго» и «Тальбот» не менее лихо разделались со своими противниками, а затем дружно принялись за береговые батареи, щедро забросав их раскаленным чугуном. С фланга «Армиду» поддерживал наш «Александр Невский». Сообща они уничтожили еще один фрегат.

Дым был густой, и адмиральская «Азия» наводила свои пушки по флагу на брам-стеньге корабля капитан-бея. Кодрингтону в начале боя не повезло. «Азия» с первых минут боя имела дело с 80-пушечным флагманом капудан-паши. К счастью, стоявший рядом с флагманом 60-пушечныый фрегат Могарем-бея некоторое время оставался безмолвным зрителем начавшегося кровопролития. Но вскоре открыл огонь и он. Теперь «Азия» дралась уже с двумя кораблями, будучи поражаемой еще продольными залпами с турецкой второй и третий линий.

Не слишком удачно выбранная Кодрингтоном позиция для своего флагмана грозила обернуться большими неприятностями. Неизвестно, какую плату за эту оплошность пришлось бы заплатить англичанам, но «Азию» выручил «Азов». Сам засыпаемый ядрами, русский корабль принял часть огня на себя, а затем и вовсе расстрелял обидчика. Получившие небольшую передышку Кодрингтон с капитаном «Азии» Вэйнесом вскоре разделались с капитан-беем. Затем сравнительно быстро отправили на дно еще два судна. Отчаянно сопротивлялся британскому флагману лишь фрегат младшего турецкого флагмана Мохарем-бея, но вскоре и он, едва держась на воде, выбросился на ближайшую отмель.

Из шканечного журнала «Азии»: «В 3 час. 15 мин., заставив совершенно замолчать капитан-бея, направили правый борт на двухдечный фрегат Могарем-бея и на другие суда, палившие в нас продольными выстрелами; в 4 час. 40 мин. лишились бизань-мачты; в 5 час. 20 мин. заставили замолчать все суда, находившиеся в выстрелах наших, и прекратили огонь…»

Линейный корабль «Генуя» положил свой якорь около второго турецкого линкора и дрался с ним. Точность огня и темп стрельбы у англичан был значительно выше, чем у их противника. Вскоре на турецком линкоре были сбиты все мачты. Он несколько раз загорался. Но туркам удавалось тушить пожары. Когда «Азия» перебила своему противнику якорные канаты, того течением внезапно понесло прямо на «Геную».

– О, черт! Только этого нам еще не хватало! – выругался капитан Батурс. – Теперь придется крутиться, как голому под кипятком!

Развернувшись на шпринге, «Генуя» теперь была вынуждена драться на оба борта против двух линкоров.

Что касается третьего английского линкора, то «Альбион» оказался в начале боя между еще одним турецким линкором и 60-пушечным фрегатом, встал там на якорь и начал бой по всем правилам военно-морского искусства. Уже после нескольких залпов англичане «полудюжиной выстрелов из пушек, заряженных тремя ядрами», почти перерезали этот фрегат пополам, после чего кинулись на абордаж. Но турки их опередили. Они зажгли свое судно сразу в нескольких местах, направив гибнущий фрегат на «Альбион». Англичан спасла на этот раз только выучка команды и расторопность капитана. Быстро обрубив якорные канаты, капитан Омманей успел отбуксировать шлюпками горящий фрегат на ветер, за какую-то минуту до того, как «вдруг огненный сей столб, подобно извержению, в дыму и пламени высоко поднялся на воздух, и хитрое человеческое творение в один момент исчезло со всеми, на нем бывшими». Все это время «Альбион» продолжал драться с турецким линкором. Вскоре он разбил его до такой степени, что и этот турок прекратил сопротивление. Его команда, обрубив якорные канаты, съехала шлюпками на берег. Брошенный корабль пронесло мимо «Альбиона», потом мимо нашего «Азова» и выбросило на мель, где он и был сожжен на следующий день. Затем «Альбион» с помощью «Генуи» уничтожил еще один фрегат, который быстро выгорел и затонул.

Обратимся к официальной британской хронике Наваринского боя: «Французы соперничали в храбрости с прежними врагами своими, англичанами. Адмирал их остановился поперек носа египетского фрегата. Три французских корабля должны были занять пространство между своим флагманом и “Азиею”, какие-то обстоятельства помешали им стать на настоящие места. “Сципион” бросил якорь, не дойдя до своего места, встретившись с брандером, шлюпки “Дартмута” и “Розы” немедленно пришли на помощь и отбуксировали опасное судно. “Бреславль” прошел к верховью бухты и около русской эскадры принял деятельное участие в битве. “Сирена” зажгла своего противника и подверглась большой опасности при взрыве. Матрос с фрегата приплыл с концом к “Дартмуту”; по концу передали кабельтов, и “Сирена” была выведена из гибельного положения… Желания ввести судно (“Армиду”) в самый пыл сражения завлекло… до того, что фрегат занял невыгодную позицию. “Роза” капитана Дэвиса немедленно пришла к нему на помощь».

* * *

Блестяще сражался и линейный корабль «Александр Невский». Высеченная из дерева фигура грозного князя, выхватывающего из ножен меч, словно увлекала за собой офицеров и матросов.

– Преподобный Александр устроил супостату побоище Ледовое, нам же, потомкам его, предстоит преумножить дело его погромом средиземноморским! – объявил подчиненным перед боем командир «Невского» капитан 1-го ранга Богданович.

В бой все шли с желанием. Корабль удачно проскочил в бухту и вовремя занял предписанное в линии место.

«Александр Невский» пришел в указанное ему место в 15.45. Став между «Иезекилем» и французским фрегатом «Армида», он открыл огонь правым бортом сразу по двум 60-пушечным фрегатам, один из которых одновременно дрался с французами.

Турки были опытны и храбры, а потому сопротивлялись отчаянно. И все же им пришлось уступить в этом кровавом споре. Над фрегатами выкинули белый флаг. Один из них сдался «Армиде», второй – «Невскому».

– Пушкам дробь! – скомандовал Богданович. – Призовую команду в шлюпку!

Спустя полчаса перед каперангом положили изорванный турецкий флаг фрегата «Кейван-Бахри».

– Повесить над офицерским столом в кают-компании, как достойный трофей! – распорядился командир.

Так и провисел трофейный флаг в кают-компании «Невского» до возвращения корабля в Кронштадт. Тогда же по распоряжению Николая I он был преподнесен в дар Морскому корпусу. В рескрипте в связи с этим говорилось: «Дабы вид сего флага напоминал подвиг 7-го линейного экипажа, вынуждал в младших питомцах желание подражать храбрым деяниям, на том же поприще совершаемым, и ожидаемых от них юных сынов любезного Отечества».

Вскоре на «Невский» перевезли и пятьсот пленных турок во главе со старшим офицером. На самом деле, как выяснилось, природных турок было среди них меньше половины. Остальные де являлись арабами, греками, армянами, евреями и итальянцами.

– Где ваш капитан? – спросил турецкого офицера через толмача Богданович. – Он погиб?

– Нет! – равнодушно пожал плечами турок. – Я его застрелил!

– Как застрелили?!! – поразился Богданович. – Неужели ваш капитан оказался трусом?

– Наоборот! – поправил на голове закопченную дымом феску турок. – Он пошел в крюйт-камеру, чтобы взорвать судно со всеми людьми! По моему мнению, это было уже совсем ни к чему, а потому пришлось его застрелить.

Историк пишет: «Турки защищались с остервенением до последней возможности и вообще предпочитали смерть плену. Непоколебимая их решимость и твердое постоянство не ослабевали и при самом опасном положении. Очевидцы рассказывают, что на горевших кораблях турки, с отчаяния, закалывали себя кинжалами, другие, не умея плавать, взяв в руки ядро, стремглав бросались из пламени в воду и топили себя… Часть экипажа одного из потонувших в продолжение сражения фрегатов, собравшись на корме, сидела на борту и спокойно ожидала последней минуты. Когда же фрегат пошел ко дну носом и уже быстро начал погружаться, мужественные сии люди, сотворя молитву… с плачевным кличем: “Алла! Алла!” исчезли в бездне».

В тот знаменитый день не отставал в доблести от «Азова» с «Невским» и линейный корабль «Иезекиль». Почти в самые первые минуты боя был ранен картечью в бок командир «Иезекиля» Иосиф Свинкин. Рана была тяжелой. К Свинкину подскочили было санитары, чтоб отнести его в лазарет, но ветеран многих баталий их отстранил, стоя на коленях:

– Бегите, детушки, поищите, кто побитей меня есть, а я уж по-стариковски как-нибудь перемогусь!

Так, на коленях, держась рукою за натянутый канат, Свинкин простоял без малого четыре долгих часа до окончания сражения. И только когда прогремели последние залпы, седой моряк позволил снести себя вниз, передав команду первому лейтенанту. «Подобно рыцарю святославовых времен, на открытом месте своего корабля (он) стал на колени… и продолжал командовать!» – так возвышенно говорили о подвиге командира «Иезекиля» современники. Что касается боевой работы «Иезекиля», то линейный корабль в самое короткое время разделался с большим фрегатом и несколькими корветами и бригами. 56-пушечный фрегат пытался уйти от его залпов, но был взорван. Прочие противники геройского «Иезекиля», будучи разбиты им, спустили свои флаги и прекратили огонь.

* * *

Достойно дрались в тот день и наши фрегаты. Следуя за линейными кораблями, они атаковали западное крыло турецкого строя, где с самого начала англичанам и французам пришлось несладко. Поэтому подходу наших фрегатов союзники были очень рады. По сути дела, на крайнем левом фланге битвы кипело свое собственное «фрегатское сражение». Дела на этом фланге складывались следующим образом. Первым сюда подошел английский корвет «Тальбот», шедший позади линейной колонны Кодрингтона. Поэтому в первые двадцать минут бедному «Тальботу» пришлось в одиночку отбиваться здесь против всех ближайших турецких судов. Два 50-пушечных фрегата и 24-пушечный корвет в упор лупили в борт бедного «Тальбота». Если бы еще хотя бы четверть часа англичанин остался без поддержки, судьба его была бы печальной. Но помощь пришла, и пришла вовремя! Сначала к «Тальботу» подошла французская «Армида», за ней «Глазго», «Филомела» и «Москито», а потом и наши.

Фрегат «Елена» поспешно стал на шпринг и атаковал 50-пушечный египетский фрегат.

В разгар сражения с «Еленой» произошел весьма любопытный инцидент. Из воспоминаний художника-мариниста А.П. Боголюбова: «Был у нас кадет Шигарин (А.П. Боголюбов учился в Морском кадетском корпусе. – В.Ш.). Отец его, тот самый, который так славно ответил в Наваринском сражении, командуя батареей, и, высунувшись с борта, по случаю того что с французского фрегата послали офицера на катере сказать, что ядра “Елены” ложатся в борт союзника, закричал: “А зачем вы бьете плохо турок!” В это время Иван Епанчин с бота орал: “Все равно, валяй его за двенадцатый год”». Разумеется, после прибытия офицера с французского фрегата огонь с «Елены» сразу же перенесли на турок, но и повеселились слегка!

Тем временем шедший в кильватер «Елены» «Проворный» уже присоединился к ней. Когда они совместными усилиями разбили противника, то «Елена» перенесла огонь на суда второй линии, а «Проворный» перенес огонь на дравшегося с «Армидой» турка. В 15.30 к месту «фрегатской битвы» подошли «Кастор» и «Константин». Капитану «Кастора» Сытину, по причине порохового дыма, пришлось пробиваться под сильным картечным огнем в полнейшей темноте. «Капитан Сытин, опасаясь упустить славный для себя случай к отличию, с трудом пробирался между тесно стоявшими и сражающимися кораблями… По счастью, бриг “Роза”, перешедший… от правого к левому (западному) флангу на помощь “Тальботу” и “Армиде”, отважно вступя в бой, не мог более защищаться противу превосходящих сил. Капитан Деви послал шлюпку навстречу “Кастору”, поручив своему офицеру просить русского капитана стать подле него. Обрадованный Сытин приказал посланному идти вперед и, следуя вблизи за шлюпкой, честно поместился между “Розой” и крайними на фланге турецкими судами…» Спустя сорок пять минут сражавшийся с «Кастором» турецкий фрегат спустил перед ним свой кроваво-красный флаг.

– С этим все кончено! Разворачиваемся на шпринге! Будем выбивать следующего! – распорядился Сытин.

Но едва развернувшийся «Кастор» открыл огонь по новому противнику, как сдавшийся было турок вновь поднял флаг и начал изо всех сил палить по «Кастору». Это было уже вероломство, и оно было наказано! Сытин немедленно вернул свой фрегат в первоначальное положение и начал изничтожать подлого неприятеля с всею яростью. Вскоре турку стало совсем худо. На мачте его последовательно поднимались русский, английский и французский флаги, но Сытин продолжал громить вероломного. Видя, что гибель близка, турки в отчаянии обрубили канаты и выбросились на берег.

Фрегат «Константин» под командой капитана Хрущева в сутолоке боя прикрыл собою британский бриг «Москито». Бриг немилосердно избивался турками и был на грани уничтожения.

– Ура, рашенз! – кричали английские матросы.

– Привет, английцы! – отвечали им наши, руками размахивая.

Капитан Мартин приветствовал Хрущева приподнятой шляпой.

Из рапорта Л.П. Гайдена Николаю I: «…Между тем один из английских бригов, который много в сражении потерпел и потерял все якоря, был спешно взят на бакштов капитаном Хрущевым… и через то сохранен был в продолжение целой ночи от всякого вреда, могущего с ним последовать…»

При спасении брига отличился лейтенант Гейден, сын командующего, юноша застенчивый и печальный. Судьба младшего Гейдена настолько необычна, что еще ждет своего исследователя… Логин Логинович-младший дожил до эпохи броненосцев, пережив всех остальных наваринцев, но это еще будет не скоро. Пока ж вахтенный начальник фрегата «Константин» лихо распоряжался парусами, хладнокровно глядя на проносившиеся над его головой ядра. Затем «Константин» «весьма искусно и дерзко стал впереди “Тальбота” и наравне с “Армидой” с отличной храбростью атаковал неприятеля и все, находившееся противу своего фрегата, истребил окончательно». Надежно прикрытый «Константином», «Тальбот» смог вскоре пленить еще один фрегат.

В разгар боя последовала внезапная атака союзников сразу несколькими брандерами. Лучше иных ее видел лейтенант Гейден, ибо его «Константин» находился несколько в стороне от остальных, и дыма там было меньше: «…Между тем турки, в ужас союзниками приведенные, обратились к брандерам, а корабль “Сципион” нашел на один из них, увяз бушпритом между грот– и фок-мачтами. Пламя, разливаясь по воздуху, убежало по снастям его и входило внутрь корабля через наветренные борта, отчего в руках людей взрывало картузы и “Сципион” троекратно в разных местах загорался, но проворством и деятельностью экипажа сила огня была прекращена. Брандер гребными судами фрегата “Дартмут” и корвета “Роза” и брига “Феломель” отбуксирован, а ядрами “Сципиона” и “Дартмута” разбит и потоплен. Другие 2 брандера снеслись на корабли “Гангут” и “Иезекиль”, но в короткое время подверглись той же участи. Третий потоплен “Иезекилем” и “Александром Невским”».

Сильно досталось в сражении и самым мелким судам союзников. Бриг «Филомела», к примеру, был вынужден под жесточайшим огнем перейти с левого фланга на правый и «много претерпел». Французские шхуны «Дафна» и «Алсиона», хотя по своей слабости не могли нанести существенного вреда неприятелю, однако держали указанные им позиции с твердостью. К удивлению всех, они уцелели, находясь в самом пекле сражения, тогда как на их спасение никто уже особо и не надеялся. Но особенно драматически сложилась ситуация с самым маленьким суденышком союзников – 10-пушечным английским катером «Гинд» под началом лейтенанта Робба. В течение всего сражения «Гинд» храбро сопровождал и прикрывал флагманскую «Азию». Маневрируя с помощью шпринга и якорной цепи, «Гинд» храбро дрался и даже потопил турецкий бриг. Потеряв якорь, малыш «по ошибке» заехал своим бушпритом прямо в порт турецкого фрегата, но сумел отбиться в отчаянном абордажном бою и удачно убежал, выскочив под корму «Азии».

* * *

К пяти вечера первая линия турецко-египетского флота была полностью выбита, и союзники, подняв стволы пушек, перенесли огонь по второй, щедро засыпая ее тоннами чугуна. Не выдерживая этого шквала, неприятельские фрегаты один за другим рубили канаты и выбрасывались на ближайшую отмель. Гремели взрывы. Верхние части судов внезапно поднимались на десятки саженей в воздух и там, в клубах огня, рассыпались с оглушительным грохотом, остатки днищ медленно догорали, чадя черным дымом. Раскалившись от пожаров, то там, то здесь произвольно разряжались орудия, еще больше увеличивая смятение и неразбериху. С этого момента сколько-нибудь организованное сопротивление было прекращено.

В шканечном журнале «Азова» записано: «В исходе 6-го часа, не видя против нас ни одного из неприятельских судов, прекратили бой, а в 6 часов (18.00) сражение везде закончилось…»

Около шести союзные флагманы один за другим стали прекращать огонь: вначале англичане с французами, затем наши. Быстро смеркалось. Победители наскоро подсчитывали свои успехи. За время боя было уничтожен линейный корабль и 11 фрегатов. Два линкора и три фрегата сдались, остальные египетские и турецкие суда были потоплены или сами выбросились на берег. У союзников потерь в корабельном составе не было.

И снова лейтенант Гейден-младший: «Но едва померкло златое дня светило, и новые ужасы явились пред глазами союзников. Небесная лампада – ясная луна освещала тогда другую часть мира, и ночной мрак, прерываемый грозным светом взрываемых на воздух магометанских кораблей, окружал друзей и врагов, кои в неистовстве и кипении, упоенные лютой злобой мести, мнили погубить союзные богом хранимые силы и вместо того сами гибли невозвратно в пламени, против других раздуваемом…»

До полуночи в страшном треске и пламенных потоках взлетело на воздух еще пять турецких и египетских судов. Из воспоминаний лейтенанта Рыкачева «…Каждый раз пожар примерно распространялся по всему судну. От чрезмерной жары раскалившиеся пушки стреляли сами собой, а вскоре затем следовал взрыв. Все, что выше крюйт-камеры, поднималось в воздух, остальное оставалось догорать на воде». В эту страшную ночь взлетало на воздух тринадцать неприятельских судов! Надо ли говорить, что в ту памятную ночь среди победителей не спал никто. Битва была выиграна, но что последует далее, не знал еще никто.

Среди этого ночного кошмара безмолвно чернели корабли союзников. «Победоносные корабли, окруженные обломками и плавающими трупами, казались грозными привидениями, при вратах ада на страже стоящими…»

Но опасность не исчезла. Союзники готовились к возможному отражению брандерных атак. Где-то среди горящих неприятельских остовов еще таились начиненные порохом легкие и верткие суда, готовые ценой своей собственной гибели отомстить за гибель флота. Они ждали лишь своего часа.

Первая атака последовала сразу же после полуночи, когда 64-пушечный египетский фрегат, внезапно подняв кливер и бизань, спустился к югу, а затем внезапно стремительно атаковал союзную эскадру. Спору нет, капитан, ведший судно, был человеком отчаянным, ведь заранее обрекал себя на верную гибель, стремясь лишь к тому, чтобы отдать свою жизнь как можно дороже. Решиться на такое мог далеко не каждый! Гораздо безопаснее было бы просто выбросить судно на берег.

Ближайшей целью атаковавшего оказался «Азов». Наши объездные шлюпки, думая, что это свой, окликали фрегат, но ответа не дождались. Тем временем, набирая ход, судно быстро надвигалось на неподвижный флагман русской эскадры. На шканцах «Азова» безмолвно застыли Гейден с Лазаревым. Наконец контр-адмирал, оценив ситуацию, велел:

– Рубите якорный канат, иначе столкновение неизбежно!

Спустя несколько мгновений якорь был обрублен и увлекаемый ветром «Азов» развернуло в сторону. Мимо в шипении пены промчался фрегат. Теперь он подворачивал уже к «Гангуту». С «Азова» успели не только разглядеть прекрасно раззолоченную корму, но и дать вдогонку храбрецу несколько хороших ружейных залпов.

На «Гангуте» к защите тоже были готовы.

– Абордажных наверх! – кричали боцмана в световые люки.

Авинов так же, как и Лазарев, обрубил якорный канат и дал по строптивцу залп целым плутонгом левого борта, но «Гангуту» повезло меньше, чем его предшественнику. Атакующий фрегат с маху вонзился своим бушпритом в грот-мачту «Гангута» и накрепко увяз им в грот-вантах.

– Вперед, ребята! – скомандовал матросам абордажных партий Авинов. – Мы должны предупредить взрыв!

Во главе с лейтенантом Рыкачевым те живо по бушприту и такелажу перемахнули на палубу неприятельского фрегата. Одновременно с борта линейного корабля стрелки вели прицельный огонь по египтянам, пытавшимся подпалить свое судно.

– Слева, слева снимите! – кричал, срывая голос, неутомимый Анжу. – Вон с факелом из люка лезет!

Два-три ружейных выстрела сливались в один, и смельчак падал ничком, не успев добежать до бочек с порохом, щедро расставленных по всей палубе.

Тем временем первые наши матросы уже рассеялись по фрегатской палубе, туша зажженные фитили и выискивая разбежавшихся египтян. В горячке были зарублены несколько матросов, пытавшихся развести на баке костер. Затем заливали огонь лагунами с водой. Спустившись в них, Рыкачев обнаружил, что трюм полностью забит тяжелоранеными. Люди надсадно стонали.

– Эко варварство, – утерся рукавом лейтенант. – Обречь столько народа на верную смерть, ясное дело, нехристи!

Наверху абордажные рубили такелаж, освобождая «Гангут» от смертельных объятий. В каскаде брызг упал в воду обрубленный бушприт. Отбуксировав фрегат к берегу, ему прорубили днище и посадили на мель. Выносу раненых не препятствовали, им и так досталось…

«После этого случая, – вспоминал позднее лейтенант Рыкачев, – мы посылали сильные объезды по самый берег наблюдать за неприятельскими судами…»

Была еще попытка атаковать французский «Бреслав», но и она закончилась ничем. Брандер был расстрелян еще на подходе. При ее отражении особо отличился лейтенант Брюа. Пройдут годы, и адмирал Брюа возглавит французский флот под Севастополем против таких же, как и он, бывших наваринцев Корнилова и Нахимова. Так же как и они, Брюа не доживет до окончания Крымской войны. Повороты судеб людских поистине неисповедимы.

Всю ночь между стоящими на якорях кораблями и фрегатами союзников ходили дозорные шлюпки. Отовсюду слышались окрики часовых.

– Кто гребет? – кричали наши. – Пароль?

– Москва! – отвечали французы. – Отзыв?

– Орлеан!

Эта безумная ночь навсегда останется в памяти всех, кто находился на кораблях союзной эскадры. Кострами горели у берега турецкие и египетские суда, которые по приказу Ибрагим-паши подпаливали сами команды во избежание пленения.

И снова воспоминания участника тех славных событий: «Гул от взрывов, следовавших один за другим беспрестанно, начинал наводить тоску, а постоянная опасность от брандеров и пожара заставляла нас с нетерпением ожидать рассвета. Наконец в 6 часов взошло солнце и ярко осветило малые остатки неприятельского флота и еще догорающие суда его…»

Среди массы догорающих днищ на фоне скалистого берега хорошо выделялась пара уцелевших фрегатов и несколько десятков бригов да мелких каботажных судов, которые союзники преднамеренно не тронули.

Из письма П.С. Нахимова: «…Ночь была ужаснее самого сражения. В беспрестанном ожидании новых нападений всю ночь стояли у пушек, беспрерывно видели горящие и взрывающиеся на воздух суда так близко, что стоявшие наверху чувствовали довольно сильный жар…»

Глава девятая

Триумф победителей

С первыми лучами солнца с якоря снялся фрегат «Дартмут» и направился к «Азии» Кодрингтона. Капитан Филлоус в знак победы расцветил свое судно разноцветными флагами. Проходящий мимо фрегат приветствовали радостно.

Встретив у трапа Филлоуса, британский вице-адмирал обнял его:

– Милый Энрю, вот пакет, доставь его туркам!

– Будет исполнено, сэр! – приподнял шляпу фрегатский капитан.

В засургученном пакете содержалось приглашение на переговоры. Подняв паруса, «Дартмут» направился к стоявшему под берегом уцелевшему корвету под адмиральским флагом. На мачте фрегата развевался белый переговорный флаг; орудийные порты, памятуя, однако, о вчерашнем дне, были открыты.

– Смотрите! Смотрите! – разнеслось внезапно по всем союзным эскадрам. – Это невозможно! Что они делают?

Не опомнившиеся еще до конца от недавнего побоища и увидев непонятный маневр британского судна, турки совсем потеряли голову. То там, то здесь по всей бухте вспыхивали костры новых пожаров – это воины султана в панике бросились сами поджигать уцелевшие суда.

Предохраняясь от разлетающихся головешек, союзные адмиралы тут же оттянули свои корабли к середине наваринской чаши.

Тем временем «Дартмут», приняв на борт Таир-пашу, уже спешил в обратный путь к «Азии». Турецкий командующий был подавлен. Исподволь он было пытался посмотреть разрушения фрегата, но предусмотрительный Филлоус лишил его и этого маленького удовольствия.

– Напрасно высматриваете, все наши ядра летели мимо! – добил он морально и без того удрученного пашу, небрежно бросив фразу через переводчика.

И хотя сказанное было беспардонной ложью и опытный Таир-паша это, конечно же, прекрасно понимал, но после этих слов он совсем опустил голову.

В адмиральском салоне «Азии» Таир-пашу встречали уже, собравшись, все трое: Кодрингтон, Гейден и де Реньи. Все были в настроении приподнятом, гордые учиненным ими разгромом. На турецкого командующего по этой причине победители смотрели снисходительно и несколько свысока, как всегда смотрят победители на побежденных.

– Мы считаем себя удовлетворенными за дерзость ваших выстрелов! – объявил Таир-паше Кодрингтон. – А потому отныне намерены поступать с вами, как с державой дружественной, при условии, что вы не дадите иного повода!

Турок молча разглядывал носки своих туфель. Еще вчера он никогда не позволил бы говорить с собой подобным тоном, но теперь все было иначе, и изменить что-либо было уже, увы, невозможно…

Гейден, холено-улыбчивый, весь в пушистых бакенбардах, отставил в сторону сигару:

– Ежели же со стороны вашей будет хотя бы одно ядро, то действо это будет объявлением настоящей войны!

Таир-паша наконец поднял глаза, обвел всех ненавидящим взором:

– За суда, состоящие под моим началом, я ручаюсь головой, но над крепостями наваринскими я не властен!

– Этого и не требуется! – мазнул рукой Кодрингтон. – Поставьте лишь в известность Ибрагим-пашу, доложен же он хоть чему-нибудь научиться за вчерашний день!

Убывающего турецкого командующего никто не провожал. Униженный, он вновь перебрался на «Дартмут» и убыл восвояси. В салоне «Азии» меж тем вестовые, торопясь, накрывали стол. В серебряном ведерке холодело шампанское, ниспадали с ваз тяжелые виноградные гроздья. Де Реньи, раскатав бутылку, лихим ударом выбил пробку.

– Господа, – поднял первый фужер Кодрингтон. – За победу!

– За победу! – сдвинули разом звенящий хрусталь Гейден с де Реньи. – Прозит!

Кодрингтон, подойдя к Гейдену, протянул ему руку:

– Совместным сражением с вами я буду гордиться, как лучшим событием всей жизни!

Де Реньи расплылся в улыбке:

– Забудем, господин адмирал, все наши былые недоразумения. Я искренне восхищен, с каким хладнокровием вы вводили в бой свои корабли!

– Благодарю! – растрогался Гейден. – И второй тост предлагаю за наши доблестные команды, которым мы обязаны нашей общей победой!

– Прозит! Прозит! Прозит!

* * *

Из воспоминаний Л.П. Гейдена: «После сражения все наши заботы были обращены на раненых; мертвых бросали в море, но служителям не можно было дать отдохновения, потому что надлежало быть готовыми к защищению от действия брандеров… надлежало исправить повреждения…»

На союзной эскадре к тому времени уже вовсю визжали пилы да стучали топоры. Команды исправляли многочисленные повреждения. Работы хватало… На «Генуе» и «Азии» были перебиты бизань-мачты и полетели все реи, зияла дырами стоявшая рядом «Сирена». Не лучше было и на российских судах. Более ж иных здесь потерпел флагманский «Азов». Разбитые мачты, обрывки такелажа и полторы сотни пробоин – вот цена победы этого героического корабля. Из письма П.С. Нахимова: «Корабли наши много потерпели, в особенности наш. Нам надобны все новые мачты, стеньги, нижние реи, надобно переменить многие перебитые бимсы, кницы, заделать пробоины… Надобно почти весь новый стоячий такелаж, многие нижние ванты и штаги перебиты даже в нескольких местах…» Немногим менее пострадали «Гангут» и «Иезекиль».

В людях наши потери были: убитых 59, да 139 раненых. Более всего, за половину, побито было все на том же «Азове». Англичане потеряли в пекле боя 75 убитыми и две сотни ранеными. Французы заплатили сорока тремя погибшими и ста тридцатью изувеченными. К счастью для союзников, турки и египтяне стреляли большей частью в такелаж, а не в борт и по палубам, так как в этом случае потери в людях были бы намного больше.

Потери противной стороны же были ужасающими. Сожжено более двух третей турецко-египетского флота: линейный корабль и тринадцать фрегатов, семнадцать корветов, бриги брандеры и шхуны… Разорванных ядрами, сгоревших и утонувших турок и египтян было за семь тысяч…

С первыми сумерками комендоры снова встали к пушкам. Как и в прошлую ночь, по бухте ходили дозорами шлюпки: малые вокруг судов, большие вокруг эскадр. Ночь, однако, в целом прошла спокойно, если не считать нескольких ружейных перестрелок с местными мародерами.

А утром в бухту вошло еще несколько союзных судов. Среди них и греческая шхуна. Ее капитан вручил адмиралам благодарственные письма греческого правительства. Тем временем деятельный Таир-паша собирал в глубине бухты остатки своего флота, ставил их в правильные линии под прикрытием береговых батарей. На борту турецких судов было пустынно, зато на берегу творилось столпотворение, там сгружали со шлюпок раненых, относили в кучи мертвых.

К концу дня союзные эскадры привелись уже в некоторый порядок, если не считать избитые «Азов», «Азию» и «Сирену». Затем была еще одна ночь в Наваринской бухте (уже третья). Выдалась она также беспокойной. Еще вечером с берега задул сильный шквалистый ветер, корабли крутило вокруг якорей, как на карусели. Несколько раз за ночь били тревоги, часовым то и дело мерещились атакующие брандеры. Но Бог был милостив, и все окончилось благополучно.

Наступившее утро было безрадостным. Все так же мотало на якорях, пенные волны с ревом бились в скалы Сфактерии, обдавая их многометровыми каскадами брызг. Не обошлось и без волнений. Сорвало с якоря фрегат «Проворный» и потащило на стоявший рядом «Александр Невский». Хотя на «Проворном» успели вовремя зацепиться на вспомогательных якорях, корму он себе все же разбил, «Невский» же от удара едва не выкинуло на камни. Вдали по всему окружию бухты было черно от войск – это к Наварину подошли мамелюки Ибрагим-паши. Они бесстрашно гарцевали на конях у самого прибоя и, силясь перекричать ревущее море, кричали что-то обидное, потрясая для верности кривыми саблями.

– Никак десанта опасаются! – резюмировал Гейден, наведя на беснующихся трубу.

– Нас поджидают, ждут, когда на скалы выбросит! – мрачно высказался стоявший рядом Лазарев. – Эти уж точно секим-башка сделают, ибо политесов не ведают!

Стоявшие на шканцах «Азова» офицеры непроизвольно поежились:

– Пора б уже и выбираться отсель, а то что-то загостились! Но куда идти, когда ветер противный?

Итак, еще одна ночь в Наварине. Что-то будет? С наступлением темноты мичмана всех союзных эскадр, на дозорных шлюпках бывшие, как по команде направили свои шлюпки к самому берегу и, гуляя так всю ночь, дерзко дразнили обезумевших от злобы мамелюков. Переплюнули же всех Володя Корнилов с «Азова», да Вася Завойко с «Невского». Эти вообще к берегу приставали, там костер разводили, а когда мамелюки в полный карьер помчались к ним, бравые мичмана, немного мористее отойдя в своих шлюпках, корчили взбешенным мамелюкам страшные рожи. С французских да английских шлюпов храбрецам кричали «браво» такие же, как они, молодые шалопаи. Среди англичан отличился мичман с «Азии» Генри Джифард.

В 1854 году посткапитан (капитан 2-го ранга) Генри-Уэллс Джифард будет командовать новейшим и самым мощным пароходо-фрегатом британского флота «Тигр». Именно он доставит командующему английским Средиземноморским флотом вице-адмиралу Дондасу известие об объявлении войны России. 30 апреля 1854 года, будучи послан для обстрела беззащитной Одессы, «Тигр» сел на мель у дачи Кортацци. Ответным огнем береговой батареи пароходо-фрегат был подожжен и сдался. При обстреле Джифарду оторвало левую ногу. Спустя месяц он умер в одесском госпитале. Одесситы поступили благородно, похоронив бывшего союзника и настоящего противника со всеми воинскими почестями. Пушка с трофейного «Тигра» и сегодня украшает центральную набережную Одессы.

Но пока до всего этого было еще далеко. И пусть сейчас утлые суденышки этих сорванцов заливала волна, а рядом ходила смерть, всем было очень весело. Да и что еще можно взять с мальчишек, уже прошедших крещение огнем и познавших горько-сладкий вкус победы!

К утру ветер немного стих, но еще больше суток стояли эскадры в Наваринской бухте, дожидаясь, когда подует попутный ветер, да закончат починку избитые ядрами корабли флагманов.

А из глубины бухты всплывали и всплывали обезображенные и раздутые трупы. Турки, сновавшие на лодках по всей акватории, переворачивали их баграми, опознавая друзей и родственников. Им не препятствовали, отгоняя лишь, когда те подходили к самому борту. Удивительно, но уже через день после сражения в бухте появились на лодках торговцы греки. Они предлагали победителям свежую воду и фрукты. Союзники распределяли по судам многочисленных пленных европейцев, которых оказалось неожиданно много. Неудачливые искатели приключений спешили объявиться на сдавшихся судах, их вылавливали из воды. Среди них особенно много было итальянцев и австрийцев, но попадались даже невесть как попавшие в египетский флот датчане. Всех пленных турок и египтян союзники, оказав первую помощь, великодушно отправили шлюпками на берег.

Что касается турок, то они понемногу начали собирать и приводить в порядок остатки своего еще вчера могучего флота.

12 октября наконец-то подул попутный ветер. К этому времени все суда союзного флота были уже готовы выйти в море, кроме наиболее избитых: «Азова», «Азии» и «Генуи», на которых ремонтные работы не прекращались ни днем, ни ночью.

На русской эскадре все писали письма. Контр-адмирал Гейден объявил, что «намедни» отправляет в Петербург через Анкону с известием о победе статского советника Катавази, который и вызвался доставить всю корреспонденцию офицеров эскадры.

В офицерской выгородке Павел Нахимов навестил раненого Бутенева. Положил перед ним несколько лимонов, купленных у сновавших по бухте лодочников:

– Возьми, тебе сейчас полезно!

Бутенев безучастно поглядел на желтеющие плоды:

– Зачем? Я вот думаю, что может, вообще, было бы лучше, чтобы меня убило? Что я теперь инвалидом делать стану? Коров в имении пасти?

– Ничего, – утешал, как мог, друга Нахимов. – Ведь лорд Нельсон не только руки не имел, но и глаза, а как плавал, как дрался! Не унывай, дружище, выйдем мы еще с тобой в море под всеми парусами!

* * *

На рассвете 13 октября 1827 года союзные эскадры покидали Наваринскую бухту. Уходили без салютов, безмолвно. Проходя узким проливом у Сфактерии, все имели людей при орудиях. Турки тоже сидели у своих пушек и, куря табак, мрачно глядели на проходившие мимо них суда. Сходясь на выходе между собой, командиры судов приветствовали друг друга, команды кричали «ура». Последними бухту покидали фрегаты, как сторожевые псы, убедившиеся, что никто не потерян и не забыт.

Перед самым уходом из Наварина командующий объединенной союзной эскадрой разослал по всем кораблям и фрегатам свой последний приказ: «Прежде, нежели соединенные эскадры оставят место, ознаменованное ими столь решительною победою, главнокомандующий вице-адмирал поставляет себе приятною обязанностью изъявить господам офицерам и низким чинам, на оных подвизавшимся, то высокое свое понятие о чрезвычайной их храбрости и хладнокровии, которое возымел он в 8-й день сего месяца.

Он совершенно уверен, что ни в каком флоте, принадлежащем одной и той же нации, не могло быть такого единодушия совершенного, такого полного согласия, каким в действии одушевлены были эскадры трех наших союзных дворов, в сем кровопролитном и гибельном для неприятеля сражении, он в особенности приписывает сие славным подвигам своих сподвижников господ контр-адмиралов, деяния коих послужили примером прочим кораблям их, и столь скорому и непременному вспоможению, доставляемому от одного другому в самом жару и смятении сражения.

Таковое единодушие к общей цели, таковое хладнокровие и храбрость и столь примерная точность в действии артиллерии были следствием одержанной победы над благоразумно и в превосходнейшей силе приуготовленным неприятелем. Турецкий и египетский флоты получили возмездие за свое вероломство и нарушение данного обещания.

Высокомерный Ибрагим-паша обещал не оставлять Наварин и действовать против союзного флота, но бесчестно изменил данному слову. Союзные начальники обещали истребить турецко-египетский флот, ежели хотя один выстрел будет сделан по оным; и с помощью храбрых людей, коими счастие имели они командовать, в полной мере исполнили обещание свое – из 66 военных судов, флот их составлявших, остался один только фрегат и 15 мелких судов, в таком состоянии, что едва ли когда они в состоянии будут служить в море. Таковая победа не может быть одержана без больших пожертвований. Главнокомандующий оплакивает потерю многих искуснейших и храбрейших воинов и одно лишь утешение находит в том, что они пали, исполняя долг свой, и за дело страждующего человечества.

Главнокомандующий изъявляет искреннейшую признательность высоким свои сподвижникам, господам контр-адмиралам, за благоразумное и отличное управление своими эскадрами, а равно капитанам, офицерам, матросам и солдатам, столь ревностно исполнившим их приказания и столь мужественно поразившим зачинщиков».

На душе Кодрингтона было тревожно. Вице-адмирал понимал, что он значительно превысил возложенные на него Лондонским договором задачи. Как отнесутся к происшедшему в Наваринской бухте в столице, он мог только догадываться. Теперь надо было спешить, чтобы успеть сообщить королю и правительству о случившемся раньше, чем это сделают другие. Разумеется, что ни о каком продолжении блокады Мореи разговора уже не было. Для этого у него сейчас не было не только сил, но и необходимости.

Едва обрывы Наварина остались за кормой, на российской эскадре отслужили благодарственный молебен по дарованной победе и панихиду по убиенным. По сигналу с «Азова» корабли и суда приспустили Андреевские флаги – на эскадре погребали умерших от ран. За нашими приспустили свои флаги и англичане с французами. Они везли своих павших товарищей на Мальту и в Тулон, чтобы предать земле там.

Затем эскадры разделились. Французы, отправив транспорт с убитыми и ранеными, повернули на Смирну, чтобы оттуда еще разок погрозить турецкому султану. Наши с англичанами взяли курс на Мальту. По выходу из бухты Гейден отправил в отдельное плавание фрегаты: «Кастор» в Неаполь, «Елену» в Анкону с курьерами, и «Константин» в Смирну для оказания поддержки грекам – вместе с французской эскадрой.

У наших впереди «Азов», следом в кильватер «Проворный» и «Гремящий». За ними в некотором отдалении остальные: «Гангут», «Иезекиль», «Невский», и «Кастор». Кодрингтон шел несколько южнее. Корабли двигались очень медленно. «Эскадра, соображаясь с избитым рангоутом и такелажем, с великою осторожностью несла паруса…» – писал впоследствии историограф этой морской кампании лейтенант Кадьян.

Море встретило штормом. Особенно тяжко пришлось раненым и обожженным; чтоб хоть как-то облегчить страдания, их обкладывали матрасами и поили водкой. Погода была самой ненастной: свистел в вантах ветер, сверкала молния и лил проливной дождь. На верхней палубе было зябко и стыло. Идя с зарифленными парусами, эскадры едва продвигались вперед. В первую же ночь, в придачу ко всем неприятностям, налетел сильный шквал, добавивший хлопот. И без того поврежденный «Азов» потерял во время него грот-рею.

– Скорее бы Мальта! – мечтали в кают-компаниях и в жилых палубах.

– Хосподи, коды ж до землицы-то доберемся, мочи нету более терпеть! – стонали в судовых лазаретах.

А непогода все продолжалась и, разгоняемые ветром волны мотали усталые суда день за днем, день за днем…

Удивительно, но и в таких условиях «Азов» под началом Лазарева умудрялся намного опережать своих куда менее поврежденных собратьев. Остальным приходилось догонять свой флагман, только поставив дополнительные паруса. На шканцах то и дело отстающих «Гангута», «Иезекиля» и «Невского» молодые офицеры ревностно разглядывали в зрительные трубы свой прыткий флагман и недоумевали:

– Непонятно, как это «Азов» со своим фальшивым вооружением, да к тому же имея брамсели вместо марселей, а марсели в два рифа вместо нижних парусов, постоянно нас обгоняет?

Более опытные лишь пожимали плечами:

– Чего удивляться, если там капитанствует сам Лазарев! А Михайла Петрович, известное дело, и в полный штиль паруса имеет с полным ветром!

– Вот что значит везение! – вздыхали молодые.

– Сие есть не везение, а мастерство великое! А чтобы таковое приобресть, надо хотя бы трижды по всем окиянам вокруг шара земного прогуляться!

Скупые выписки путевого дневника: «17-го октября. Весь день дул довольно свежий противный ветер и было очень холодно…

18-го октября. Целый день свежий противный ветер, большое волнение.

19-го октября… К вечеру нам задул попутный ветер, и мы шли по 8-ми узлов, но не долго…

20-го октября. К полудню противный ветер засвежел до того, что мы вынуждены были закрепить все марсели. Сильным волнением эскадру качало без милосердия.

21-го октября. Старое по-новому. Все тот же ветер и все так же холодно.

22-го октября… “Азов” свежим ветром от W-та выбило из парусов.

23-го октября. Ветер нисколько не стихает… Эскадра, имея сильно обитый рангоут, будет в опасности, если это придется. Мы не можем найти больших парусов и можем быть прижаты к итальянскому берегу».

У самой Мальты стихия, будто издеваясь, снова преподнесла испытание. Двое суток из-за штилей и встречного ветра наша эскадра не могла приблизиться к острову. Нервы у всех были на пределе. «Адмирал (Гейден. – В.Ш.) сильно в душе своей страдал к раненым его воинам, напрягал все усилия, чтобы… достигнуть порта, им для исцеления их и исправления кораблей избранного, и который столь близко находился…» Наконец стихия, сжалившись над мореплавателями, отступила, и эскадры втянулись в гавань Ла-Валетты.

* * *

Вот наконец и долгожданная Мальта, вековой оплот христианства и рыцарства. Отвесные скалы амфитеатром обрамляют вход в главную гавань острова. По берегам каменные формы, над формами британские флаги, в амбразурах пушечные жерла. На набережной гарнизон в ружье. Крепостные стены усеяны ликующими толпами. Звонили колокола. Музыканты, раздувая щеки, играли популярный тогда «Марш морских королей».

С одной стороны, буквально в десятках саженей от «Азова», – мыс Рикесом, с другой – знаменитый форт Сант-Эльма. Над фортом клубы дыма ответного салюта. Меж мысом и фортом вход в Большую гавань, где на горах раскинута сама Ла-Валетта. В гавани тесно от множества мелких судов. Лазарев нервно глянул на развевающиеся вымпела. Дул свежий норд-ост, именуемый по здешнему «грегамом». «Азов» осторожно входил в узкий пролив, ведя за собой остальных. Лазарев весь обратился в глаза.

В закрытых водах судно, идущее в фордевинд, всегда почему-то с дурацким упорством движется вперед, как бы ты ни уменьшал площадь парусов. А потому капитану необходимо особенно точно рассчитать время приведения к ветру, время, когда следует взять паруса на гитовы и бросить якорь. Плавание в закрытой воде – это высочайшее из морских искусств! Лазарев понимал, что с берега за движением «Азова» придирчиво следят тысячи профессионалов, от которых не укроется даже самая малейшая оплошность. Для них ты можешь быть трижды героем самых жестоких сражений, но неряшливого и неуклюжего маневра они все равно никогда не простят! У моряков свои законы и свои критерии уважения соратников по морской стезе. Так было, так есть и так будет всегда!

…Когда израненный «Азов» бросил якорь, с берега донеслись бурные аплодисменты и крики «браво», бывшие для Лазарева, да и для всех азовцев, лучшей наградой.

Наши моряки осматривались по сторонам. Даже одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в том, что закрытая от всех ветров Ла-валеттская гавань чрезвычайно удобна для стоянки судов и отдыха их команд.

– Господа! Обратите внимание на бастионную террасу! – обратился к столпившимся у фальшборта товарищам Володя Корнилов. – Вон-вон, левее!

С террасы приветственно махали платочками дамы. Едва эскадры бросили якоря в прозрачные воды Ла-Валетты, как у трапов появились шлюпки. В них важно восседали румяные портовые чиновники. На борт кодингтоновской «Азии» поднялся карантинный директор Джон Грейг.

– Пятнадцать суток без берега! – объявил он безапелляционно вице-адмиралу. – Причина, надеюсь, понятна – вы прибыли из порта, где свирепствует чума! Для стоянки вам определена отдаленная гавань Марса-Мушето.

Кодрингтон лишь удрученно развел руками. Кому, как не ему, было известно, что карантинный закон беспощаден ко всем, вне зависимости от чинов и заслуг.

Запрещение съезда на берег восторгов у наваринцев не вызвало. Но если наши держались сдержанно (кто их, англичан, знает, что у них тут за порядки!), то английские матросы бушевали, переворачивая медные бачки с опостылевшей похлебкой-потажем.

– Сэр, – докладывали Кодрингтону его капитаны, – фитиль уже зажжен и вот-вот грянет взрыв!

И Кодрингтон нашел достойный выход. Он вновь вызвал к себе карантинного директора.

– Согласно всем существующим законам, время изоляции считается с момента оставления подозрительного порта. Мы покинули Наварин четырнадцать суток назад, и значит, вне берега нам осталось пребывать всего лишь сутки! – заявил он директору Грейгу.

Посоветовавшись со своими чиновниками, директор нехотя согласился.

Тем временем на рейд уже входили передовые французские суда: линейный корабль «Бреславль» и рассыльная шхуна. Теперь уже экзамен по входу в Ла-валеттскую гавань держал храбрый Ла-Бретоньер. И он сорвал свои заслуженные аплодисменты!

Утром следующего дня российские суда окружили местные гребные баркасы и отбуксировали их в глубь гавани к швартовым бочкам. Вот наконец застыл, заведя канат, последний из наших – «Александр Невский». И тогда начались салюты. Крепость и форты палили двадцать одним залпом, гарнизон стрелял в воздух из ружей троекратно. В ответ заволокло пороховым дымом порты вернувшихся из Наварина судов. Вначале залпировали англичане, затем наши и наконец французы. Из заполнивших гавань шлюпок слали воздушные поцелуи жены и дочки британских офицеров. На палубы судов летели цветы, газеты и… конфеты.

Одновременно сгружали раненых. Матросов уже ждали койки госпиталя Рика-Золи, где некогда врачевали страждущих воинственные рыцари-госпитальеры, а раненных офицеров – частные квартиры.

Мальтийцы принимали победителей Наварина с неописуемым восторгом. Причины для столь бурной радости у них имелись весьма основательные! Потомки мальтийских рыцарей всегда ненавидели турок, так что еще один урок ненавистной Порте был им весьма приятен. Кроме этого, все надеялись, что с приходом наших кораблей возобновится привоз дешевого русского хлеба, а избитые в сражении и нуждавшиеся в немедленном ремонте корабли гарантировали хорошие заработки портовым рабочим.

Поэтому, когда с Азова» съехал контр-адмирал Гейден, огромная толпа приветствовала его криками и овациями. На причальной стенке его уже ждал Кодрингтон, губернатор Понсонби и рота солдат с оркестром. Солдаты держали ружья на караул, оркестр играл марши. Гейден жал руку губернатору и обнимался с Кодрингтоном.

Затем начались взаимные визиты, обеды и приемы. При этом, однако, не забывали и о деле. На судах латали пробоины, чистили трюма, меняли мачты. В местном адмиралтействе не оказалось достаточного количества мачтового дерева, и за ним отрядили в Гибралтар целый транспорт.

Перспективы быстрого ремонта таяли на глазах. Как оказалось, местное казенное адмиралтейство могло починить лишь рангоут и такелаж, а также осуществить мелкие корпусные работы на плаву. Ни о каком доковании не было и речи. Помимо всего прочего, все необходимые для ремонта материалы предстояло выписывать из Англии, а лес – с берегов Адриатики, что почти удваивало цену. Осмотрев верфь, Гейден приуныл:

– Удивительно, но они здесь ничего, кроме шлюпок, не строят! Нет ни кузниц, ни парусных, ни канатных мастерских. И как они только здесь мореходствуют!

– Может быть, следует идти чиниться в Тулон к французам, – предложил было Лазарев.

Прикинули и отказались. От Греции до Тулона расстояние в два раза больше, чем до Мальты, к тому же и денег за ремонт французы запросили весьма много.

– Союзники союзниками, а три шкуры содрать очень даже не против! – узнавши французские расценки, повздыхал Гейден. – Попробуем договориться с Королевством Обеих Сицилий. От Неаполя и расстояние невелико, да и цены там приемлемые.

Но и с Неаполем ничего не вышло. Итальянцы открыто боялись как австрийцев, так и турок.

Едва наш посол в Неаполе передал королевскому двору просьбу российского командующего, там всполошились:

– Высокая Порта уже сделала нам предупреждение по поводу захода ваших кораблей в Палермо и Мессину! Если же мы теперь еще начнем чинить ваши корабли, то тунисские и алжирские пираты сочтут это нарушением нейтралитета!

– Но вместе с вами сильнейшие европейские державы, чего же вам бояться! – пытался образумить трусов посол.

– По общему договору нейтральное государство в Средиземном море не должно впускать в свой порт более двух линейных кораблей! – уперлись итальянцы. – У великих держав свои резоны, а мы, маленькие, должны жить со всеми в мире!

– Что ж поделать! – почесал затылок Гейден, прочитавши отказное письмо из Неаполя. – Придется чиниться в здешних доморощенных условиях!

По его приказу капитан 1-го ранга Лазарев освидетельствовал повреждения на всех кораблях. Список предстоящих работ получился весьма обширным. Предстояло чинить и менять почти весь такелаж, приводить в порядок старые и шить новые паруса, укреплять набор и обшивку, конопатить палубы, менять массу блоков, бугелей и ван-путенсов. При этом большую часть работы командам предстояло делать самим. Но и это не все – как оказалось, на всех наших линкорах надо было менять мачты. На «Азов» и «Иезекиль» мачты еще удалось отыскать на Мальте, а для оставшихся заказывать в Англии.

Помимо всего прочего, местное адмиралтейство, разумеется, в первую очередь взялось ремонтировать английские корабли, оставив наши «на десерт».

* * *

Ла-валеттская опера давала для героев Наварина «Невольника в Багдаде» Россини. В переполненном зале публика стоя приветствовала моряков. Музыканты лихо отгремели англичанам «Правь, Британия, морями», французам – бурбонскую «Генри Четвертый», русским же – популярную в Европе песнь на возвращение императора Александра из заграничного похода «Ты возвратился, благодатный». Затем раздернулся занавес, заголосили арии невольники – представление началось.

Сюрприз ожидал собравшихся в середине второго действия. Дело в том, что помимо офицеров в оперу привели и немало матросов, которые явно тяготились непониманием происходящего на сцене и присутствием большого начальства. Видя это, в антракте директор оперы велел угощать скучающих матросов вином. Отбоя у раздатчиков не было. И когда во втором акте внезапно на сцене появились путающиеся в мотне шальваров турки, да к тому же еще что-то невнятно жалобно поющие тонкими тенорами, по залу пронеслось дружное: «Наварино! Наварино! Бей их!»

Первыми бросились в бой бравые англичане, в одно мгновение закидавшие оторопевших артистов пустыми винными бутылками. Публика стонала от восторга! Но когда, исчерпав запас своих снарядов, матросы пошли врукопашную, в дело вступили полицейские и вызванные гарнизонные солдаты; видя, что англичан начали теснить, в дело вступили французские матросы, а затем и наши. Власти снова послали за подмогой. Матросский приступ с трудом, но отбили, а самых храбрых отправили по кораблям. Насмерть перепуганные артисты, потирая ушибленные бока, кое-как допели свои арии.

И снова дневник лейтенанта Александра Рыкачева: «…В 4 часа поехали обедать на “Альбион”, куда нас звали в числе семи человек. Мы нашли стол уже совершенно готовым, и как только приехали, нам тотчас предложили садиться. Лейтенант Ботлер был объявлен президентом, старший штурман его помощником. Нас рассадили таким образом, чтобы каждый мог объясняться хотя бы с одним из своих соседей. Стол был сервирован прекрасно; кушанья также изготовлены были с большим вкусом… Вино вообще было превосходное. После жарких и соусов подали… разные пирожные, после чего президент стал предлагать тосты, перед каждым он приказывал налить полные рюмки и потом, обратив внимание присутствующих, произносил маленькую речь. Первым пили за здоровье императора и короля, потом за нации, за адмиралов и офицеров и прочие… По окончании официальных тостов сняли скатерти, подали десерт и другого вина… и начали передвигать графины друг к другу. Тогда с позволения президента стали предлагать тесты за здоровье присутствующих, после чего первый лейтенант предложил выпить за здоровье всех теперь сущих на море. Предлагая этот тост, лейтенант пропел приличную настоящему случаю песню. Другой английский лейтенант предложил выпить в память всех убитых в Наварине. Желая для нас передать сказанную им речь по-французски, он выразился очень забавно: “За здоровье убитых в Наварине!” – чему долго все смеялись. Таким образом, время шло весело, особенно много забавлял нас чиновник адмиралтейства Питт своими английскими матросскими песнями. Англичане тоже просили кого-нибудь из нас спеть что-нибудь по-русски. Князь Ухтомский довольно удачно пропел им “За царя, за Русь святую”, что, видимо, очень понравилось англичанам. Таким образом, время прошло до 9-ти часов вечера, не выходя из-за стола. Тогда сняли графины и десант со стола, снова накрыли скатерть и подали чай, после чего все разъехались в 11 часов вечера».

Пока офицеры поднимали тосты в кают-компаниях, матросы братались в ла-валеттских трактирах. Паролем им служило всего одно слово: «Наварин»! Сила наваринского братства была такова, что британские матросы, плечом к плечу с нашими, шли в драку на своих соотечественников – солдат местного гарнизона и сообща неизменно обращали последних в бегство.

– Ну, ты, Наварин, настоящий мужик! – хлопал по плечу какого-нибудь рыжего англичанина наш матрос после очередной кулачной победы.

– Иес, иес, Наварино! – отзывался тот, выставляя вверх большой палец.

И оба, обнявшись, шли продолжать в ближайший трактир прерванное веселье.

* * *

На балу, устроенном губернатором в честь наваринских победителей, все блистало великолепием. Уже у подъезда союзных офицеров и дам встречала музыка. В главной зале, украшенной британским, российским и французскими гербами, прибывших встречал сам губернатор, выступавший в роли президента бала. Вице-адмирал Кодрингтон явился с женою, сыном лейтенантом и тремя юными дочерьми, милыми и смешливыми.

– Кадриль! – объявил церемониймейстер, и пары полетели по сверкающему паркету.

Суетящиеся лакеи обносили вином и прохладительными напитками. В углах залы стояли огромные становые якоря, увешанные корзинами с цветами, над потолком светилась огнями огромная надпись «Наварин».

– Господин адмирал! – обратился к Гейдену Кодрингтон после окончания официальной части. – Думаю, что вы разделите мое мнение о плане наших последующих действий?

– Готов выслушать! – сразу посерьезнел Гейден.

– Считаю, что после окончания починки судов нам, в силу пунктов Лондонского договора, необходимо вновь вернуться к берегам Греции для совместных блокадных действий против турок. После наваринского разгрома сил у нас для этого предостаточно!

– Полностью разделяю вашу точку зрения! – кивнул Гейден. – Надеюсь, что наши политики такого же мнения, как и мы с вами!

– Хотелось бы верить! – поднял свой бокал английский командующий.

Рядом с Кодрингтоном оказался его старый знакомец по Трафальгару командир «Бреславля» Ла-Бретаньер.

– Капитан! – сказал вице-адмирал, снова наполнив бокал шампанским. – Давайте забудем Трафальгар, но будем всегда помнить Наварин!

К Кодрингтону и Ла-Бретаньеру подошел Михаил Лазарев:

– Господа! Предлагаю тост за наше славное наваринское братство, и чтобы нам никогда не пришлось быть врагами!

Пройдут годы, и судьба, сжалившись над старыми наваринцами, не допустит их скрестить между собой оружие. Но это будет еще очень и очень нескоро. А пока вовсю гремел праздник, и победителям казалось, что, может быть, Наварин будет самым последним сражением человечества, и отныне нерушимый союз великих держав будет надежным гарантом вечного мира…

В стороне от остальных собрались Авинов, Свинкин и Богданович. Капитаны пили черное как деготь кипрское вино. Командир «Иезекиля» делится своими впечатлениями от недавней встречи с командирами британских кораблей.

– Британцы не скрывают, что, несмотря на все уважение к нам, они по первому же приказу Уайт-холла изрешетят нас своими пушками! – Иосиф Свинкин был мрачен.

– Неужели в Лондоне могут решиться на такое? – пожал с сомнением плечами Авинов.

– А почему бы и нет! – невесело усмехнулся командир «Невского» Лука Богданович. – В большой политике друзей не бывает, есть лишь выгода!

Русские капитаны были недалеки от истины. И пусть на Мальте еще гремели беспрерывные празднества, все больше с каждым днем становилось очевидным, что в большой политике Лондон и Петербург расходятся все дальше и дальше друг от друга.

Глава десятая

Политичекие пасьянсы

Еще не закончились празднества, а Кодрингтон уже получил первую неприятную весть из Лондона. То было письмо его старого друга лорда Инджестра. Он писал о Наварине: «Известие это вызвало, по-видимому, величайшее удивление, и ни в ком не возбудило оно его в такой степени, как в министрах его величества. Мне говорили, что все это им не нравится, что вы поторопились».

– Чем они там, в Лондоне, думают, неизвестно! Ведь Наварин – это первый шаг к освобождению Греции! Это честная победа! – пожал плечами Кодрингтон, пряча письмо в походный секретер, но в душе вице-адмирала уже скребли кошки…

В те дни граф Гейден писал президенту Греции Каподистрии: «Адмирал Кодрингтон, которого принципы, чувства и виды так же непоколебимы, как и его военная храбрость, смотрит со спокойствием, но с сожалением на колебания своего правительства касательно восточного вопроса. Уже прошло несколько недель, как его оставляют без всяких новых инструкций, а до тех пор он не желает, да и не может предпринять что-либо решительное…»

Гейден выражался уклончиво, как ему велели правила дипломатии. На самом же деле все обстояло куда хуже!

Несмотря на бурную радость британского народа в связи с одержанной при Наварине победе, официальный Лондон встретил известие о разгроме турецкого флота более чем кисло. Наварин спутал все карты деятелям Уайт-холла, свел на нет усилия всех последних лет. В кулуарах правительства обсуждался даже вопрос о предании Кодрингтона суду. Но на такой шаг все же не решились, боясь реакции союзников. Георг IV был в настоящей ярости. Вынужденный представить Кодрингтона к награде, он зло бросил первому лорду Адмиралтейства герцогу Кларенсу:

– Я посылаю ему ленту ордена Бани, хотя на самом деле он заслужил намыленную веревку! Выждите пару месяцев и убирайте его с должности командующего Средиземноморской эскадрой! Этот Наварин для всех нас очень неприятная неожиданность!

Первый лорд лишь склонил голову. Ему было ясно, что отныне с карьерой Кодрингтона покончено навсегда.

Современник писал: «Английское правительство, взглянув на аптекарские свои весы выгоды и невыгоды, и измеряя неравенство сил двух империй (России и Турции. – В.Ш.), и зная, на какой стороне будет перевес, выветривая прежний жар свой в пользу Греции, начало обвинять адмирала Кодрингтона в истреблении турецкого флота. Им, как это теперь видно, хотелось, не ослабляя вдруг Турции, слегка действовать в пользу Греции, из коей они надеются, утомив своих союзников, составить новую Ионическую колонию. Им не хотелось истреблять силы отоманские, но беречь их для России».

Честный и прямодушный Кодрингтон даже не скрывал от Гейдена своего возмущения реакцией Лондона на Наварин.

– Посмотрите, граф, – показывал он Гейдену присланную из Англии бумагу. – И Веллингтон, и весь Сент-Джеймсский кабинет, кажется, совсем потеряли чувство реальности! Вместо поздравлений и новых инструкций они шлют мне лишь вопросные пункты касательно наваринского дела! Но ведь так поступают лишь при судебном разбирательстве! Неужели я преступник?

Очень всполошился, получив известие об итогах Наварина, и британский посол в Турции Стратфорд. Он не только срочно выехал в Лондон, миновав стороной Мальту, но не удостоил Кодрингтона даже короткой записки. В Лондоне посол усиленно распространял слухи о бесполезности, и даже вредности, наваринской победы. Вскоре уже одно упоминание о Кодрингтоне вызывало у британских политиков приступы мигрени.

Английского короля можно было понять: дипломатическая игра с Россией была им проиграна вчистую, ведь приняв участие в Наваринском бою, Англия уже не могла на виду всей Европы сразу же совершить головокружительный бросок в стан российских врагов. Отныне ей предстояло по меньшей мере несколько месяцев следовать в кильватере России. О, как это было унизительно для гордых и надменных сынов Туманного Альбиона!

Единственное, что пытался сделать в своем незавидном положении Кодрингтон, так это пытаться доказать, что не он, а турки первыми напали на него, а он являлся лишь стороной обороняющейся. В свое оправдание вице-адмирал приводил и свои многочисленные послания Ибрагим-паше, и вероломное убийство турками двух английских парламентеров. Но толку от этого было мало. Кодрингтона обвиняли ни мало ни много – в предательстве английских интересов на Средиземноморье…

В Наварине была и оборотная сторона медали. Это – та поспешность, с которой Кодрингтон и де Реньи, не успевшие еще как следует узнать друг друга и Гейдена, выступили с удивившим мир единодушным мнением в вопросах о мерах воздействия на Порту. Если бы эта поспешность вызывалась их искренним стремлением помочь грекам, этого нельзя было бы поставить им в упрек. Но в действительности здесь было нечто другое: взаимное недоверие адмиралов друг к другу и опасение каждого из них, как бы Гейден не начал дела без них. Правда, все три адмирала должны были руководствоваться Лондонским трактатом. Но, во-первых, у Гейдена, как и предполагали оба адмирала, были полномочия действовать и без соглашений с ними, а во-вторых, самое известие о приходе в греческие воды русской эскадры уже вызвало у греков проявление самых восторженных чувств по адресу России, а ее инициатива в оказании поддержки грекам установила бы в греческом вопросе русский приоритет и соответственно подорвала бы влияние Англии и Франции. Вот почему, не дав Гейдену времени освоиться на месте с положением дел, и Кодрингтон, проявивший самую искреннюю солидарность во взглядах с Гейденом, даже вразрез с видами своего правительства, и де Реньи поспешили воспользоваться первыми же днями по присоединении к ним русской эскадры. Совместное выступление морских сил Англии, Франции и России одинаково на все три державы распространяло ожидавшиеся выгоды будущей победы.

В ситуации, когда всеми началось осмысление итогов происшедшего в Наваринской бухте, не остался безучастным и битый Ибрагим-паша. Потерпев полное поражение на поле брани, он теперь стремился взять реванш в политической схватке, уничтожить ненавистного ему Кодрингтона и вбить клин между союзниками. Сын египетского властителя с удовольствием встречался с европейскими журналистами и гневно обличал вероломство Кодрингтона.

– Союзные эскадры под предводительством своих адмиралов требовали от меня соблюдения слова, которого я им никогда не давал! – важно вещал Ибрагим-паша, возлежа на груде пыльных ковров и лениво потягивая кальян. – Они вошли в Наварин с превосходящими силами, наполнили его кровью и истребили все мои суда! Посланные союзными державами для восстановления спокойствия в прекрасных странах Востока, они начали действия опустошением этих стран! Остается решить, кто зачинщик? Тот ли, кто против воли хозяина идет в его порт и топит его суда, или тот, кто, вынужденный противиться этому, защищается?

За резным окном каирского дворца был виден мутный Нил и вершины далеких пирамид. Высокая Порта уже почти потеряла Грецию, удастся ли ей теперь удержать за собой хотя бы Египет?

Полемика о том, кто же на самом деле являлся зачинщиком наваринской бойни, растянулась не на одно десятилетие, то возобновляясь, то, наоборот, затухая, в зависимости от политической конъюнктуры.

* * *

В Англии наваринский гром вызвал затяжной правительственный кризис. В результате его Каннинг, обвиненный в предательстве национальных интересов и в допущении Наварина, ушел в отставку. Вместо него пришел к власти известный туркофил герцог Веллингтон. Тори сменили вигов. Выступая в парламенте, герцог в выражениях не стеснялся:

– Лондонский договор появился на свет, только исходя из наших исключительно миролюбивых побуждений, а потому поводом к войне служить никак не мог! Наварин – это досадная неожиданность и большое несчастье для всех нас! Изменническое нападение на турок врасплох никак не может считаться достойной победой!

Герой Ватерлоо Веллингтон мешал с грязью героя Наварина Кодрингтона, в выражениях не слишком стесняясь…

С задних рядов раздавались, правда, возмущенные голоса лордов Иджестора и Голланда:

– Мы можем лишь скорбеть, что англичане отныне стыдятся своих побед!

– Скорбите! – заткнули им рот воинственные тори.

В декабре 1827 года король Георг IV, выступая в парламенте, во всеуслышание заявил:

– Из всех мер, принятых нами для осуществления договора с Францией и Россией по урегулированию греческих дел, для меня было совершенно неожиданным столкновение в Наваринской бухте между флотами договорившихся держав и оттоманской Порты. Невзирая на доблесть, обнаруженную соединенным флотом… прискорбно, что суждено было случиться такому столкновению с морской силою старинного союзника Англии!

Выступление короля вызвало бурные аплодисменты в палате лордов. Тогда же парламент направил Кодрингтону и собственное послание по поводу превышения им своих полномочий с недвусмысленным предупреждением: «Его величество доверчиво уповает, что это нежелательное событие (Наварин. – В.Ш.) не будет сопровождено дальнейшими враждебными действиями и не помешает несогласиям между Портою и Грецией уладиться миролюбиво».

Это была уже заявка на кардинальное изменение политического курса. И последствия, разумеется, ждать себя не заставили…

Как оказалось, судьба Кодрингтона была уже предрешена с первым же залпом Наварина. Спустя несколько месяцев после победы Кодрингтон без всяких объяснений будет отозван в Англию. Одержанную победу и приверженность к дружбе с Россией ему уже не простят никогда. Впоследствии Эдвард Кодрингтон станет полным адмиралом и членом парламента, главным командиром Портсмута, и даже камергером королевы, но в море его уже не выпустят никогда…

Наварином жертвенный вклад Кодрингтона в свободу Греции, однако, не ограничился. Увы, буквально через месяц после победы отца погибнет его старший сын, любимец Эдуард, служивший мичманом на фрегате «Кэмбриен». Посланный с судна шлюпкой к греческим повстанцам на остров Гидра, он перевернется и утонет в штормовом прибое…

* * *

Официальный Париж, в отличие от Лондона, отнесся к победе своих моряков весьма спокойно. Политические осложнения компенсировала национальная гордость французов, так давно не имевших успеха на море. Наварин стал первой победой в царствование короля Карла, и последний не мог не гордиться ею.

– С интригами мы как-нибудь разберемся, зато одержанная моим флотом победа останется в истории навечно! Наварин покрыл славой французское оружие! – безапелляционно заявил Карл своим министрам, когда те попытались было доказать ему всю сложность средиземноморской игры.

– Наши моряки умеют биться не хуже этих зазнаек англичан! – радовались французы, расхватывая свежие газеты с сообщениями о греческих делах. – Они возродили славу Дюкена, Турвиля и Сюфрена!

Неожиданно для многих в Европе известие о Наварине особенно потрясло, казалось бы, далекую от этих дел Вену. Император Франц называл Кодрингтона и его сподвижников не иначе, как бандой кровавых убийц. Австрийский канцлер Меттерних не находил себе места.

– Европа хочет освободиться от нашей гегемонии, но этого не будет никогда, пока я жив! В Наваринской бухте нас подло обманули, создав тайный союз трех столиц! Боюсь быть оракулом, но наваринский погром открывает собой эпоху всеобщего замешательства и хаоса!

Послы английский да французский успокаивали канцлера как могли:

– Что вы, князь, ведь мы сочувствуем грекам не более, чем туркам, а Наварин всего лишь досадная ошибка, никакого значения для всех нас не имеющая!

Посол же российский Татищев ходил, голову держа как никогда высоко:

– А мы грекам сочувствовали всегда и в беде более не оставим никогда! Баталия же Наваринская – есть предмет нашей гордости национальной!

Сказочник Гауф узнал о победе уже на смертном одре. Наварин стал последней радостью умирающего сказочника. Биограф писателя пишет: «Внезапно он (Гауф) заболел тяжелой болезнью и впал в беспамятство. В таком тяжелом состоянии он узнал о славной победе, которую соединенный флот европейских государств одержал над турецким флотом при Наварине. Это означало приближение полного поражения Турции и торжество греческого народа… Все либерально настроенные немецкие писатели радовались этой победе, обращался к ней и смертельно больной сказочник Гауф. “Я должен рассказать об этом Мюллеру”, – в полубреду пробормотал он, повергнув в смятение родных, так как его друг, замечательный поэт-песенник Вильгельм Мюллер умер незадолго до этого. А 18 ноября 1827 года не стало и поэта-сказочника…» Морская победа в далеких южных водах неожиданно оказала свое влияние и на петербургскую моду. Женщины, узнавши о славных подвигах моряков, резко увеличили ширину своих юбок, уподобляя их корабельным парусам.

Удивительно, но известие о наваринской победе достигло Петербурга с небывалой для тех лет скоростью. Уже через несколько дней наш посол в Турции Рибопьер донес о происшедшем в Одессу. Оттуда губернатор граф Пален немедленно отправил курьера в столицу.

– Душа из тебя вон, но чтобы домчался, аки стрела из лука пущенная! – напутствовал граф своего посланника.

Несколько суток сумасшедшей скачки, несколько загнанных лошадей, и вот уже Николай I нетерпеливо срывает печати с графского пакета и радостно читает послание. Поэтому, когда невских берегов достигли гейденовские курьеры, император Николай уже знал в общих чертах об итогах грандиозного сражения.

* * *

Российскую позицию в вопросе определения виновника наваринского погрома весьма доказательно изложил в 1877 году военный историк полковник Е.В. Богданович: «Некоторые турколюбцы позволяли себе даже утверждать, будто сражение… было изменническим нападением на турок со стороны союзников. Собранные нами материалы дают превосходный ключ к разрешению этих мнимых недоразумений. Материалы эти, несомненно, доказывают, что, не обращая никакого внимания на присутствие английского и французского флотов в Архипелаге, Порта как будто с нетерпением ожидала известия о начале боевых действий, даже и не думая отвратить или отсрочить столкновение, для чего ей стоило лишь предписать… Ибрагим-паше избегать встречи с союзниками. Порта, видимо, ожидала и даже желала противного. Ибрагим искал встречи с союзными эскадрами. Из записки сэра Э. Кодрингтона, представленной им совету министров, видно, что Ибрагим-паша заранее изготовился к сопротивлению союзным эскадрам силою, и потому… сделал все приготовления к враждебной встрече союзных флотов, полагая, что он в силах будет совершенно уничтожить их… В предостережениях, в виде ультиматумов, посланных Ибрагиму пред битвой… тоже не было недостатка».

В Петербурге же, получив известие о Наварине, ликовали от души и аристократы, и простолюдины. Помощь бедствующим единоверцам, честь флага и слава Отечества, что может быть еще более значимо? Столичные же франты в мгновение ока облачились во фраки цвета «наваринского дыма с пламенем». К слову, цвет этот оказался столь популярным в России, что продержался без малого два десятка лет…

Особенно был горд происшедшим сам император Николай: ведь посылка эскадры в Средиземном море было его первым важным решением в европейских делах, и сразу такой оглушительный успех! К тому же удалось одновременно заставить сражаться с турками англичан с французами, которым теперь будет не так уж легко вновь вернуться к дружеским отношениям с Портой на глазах всей Европы.

– Теперь, привязав к себе наваринским погромом Лондон с Парижем, мы выясним наши отношения со Стамбулом! – объявил своим министрам русский император и отдал приказ начать переброску войск к Дунаю.

Гордый успехом своего флота Николай и награду ему учредил поистине царскую – корабельный Георгиевский флаг за мужество и бесстрашие в бою: в центре Андреевского флага Андрей Победоносец поражал копьем огнедышащего змия. Вновь учрежденный Георгиевский флаг полагалось отныне вручать кораблям, в сражениях наиболее отличившимся. Николай самолично определил и первого обладателя столь почетного флага – линейный корабль «Азов».

Чтобы несколько приободрить русофильски настроенного вице-адмирала Кодрингтона, Николай велел наградить его почтеннейшим из российских орденов, Георгием 2-й степени, а в личном письме написал: «Вы одержали победу, за которую цивилизованная Европа должна быть вам вдвойне признательна. Достопамятная Наваринская битва и предшествовавшие ей смелые маневры говорят миру не об одной лишь степени рвения, проявленного тремя державами, – в деле, бескорыстие которого еще более оттеняет его благородный характер; они доказывают также, что может сделать твердость – против численного превосходства, искусно руководимое мужество – против слепой отваги, на какие бы силы последняя ни опиралась. Ваше имя принадлежит отныне потомству. Мне кажется, похвалами я только ослабил бы славу, окружавшую его, но я ощущаю потребность предложить вам блистательное доказательство благодарности и уважения, внушаемых вами России. В этих видах посылаю вам прилагаемый орден Св. Георгия 2-й ст. Русский флот гордится, что заслужил под Наварином ваше одобрение. Мне же особенно приятно заверить вас в чувствах питаемого к вам уважения».

Разумеется, говоря, что «русский флот гордится одобрением Кодрингтона», Николай I сознательно льстил английскому командующему. Помимо всего прочего, он распорядился наградить и сына Кодрингтона, раненного в сражении, Георгием 4-й степени. Обилием похвал и высокими наградами император старался заполучить в лице Кодрингтона верного союзника. Николай хорошо понимал, что с разгромом турецкого флота в Наварине борьба за Грецию еще далеко не окончена. А потому на арене грядущих схваток ему нужен был верный союзник, а Гейдену – верный соратник. Награждение обеих Кодрингтонов было, без всяких сомнений, очень сильным ходом. В своих расчетах российский император не ошибся.

Весьма примечательно в этом смысле письмо к Гейдену супруги Кодрингтона, которая была в полнейшем восторге от монарших щедрот к ее мужу и сыну: «Дорогой граф Гейден! Я хотела бы дать Вам, всем Вашим и в особенности Вашему Августейшему государю понятие о той благодарности, которая пробудилась у одинаково преданной жены и матери за милостивый поступок в отношении моего адмирала и нашего дорогого сына. Но это совершенно невозможно. И все-таки я не могу перенести близкого отъезда из этой части света, чтобы не попытаться высказать Вам, какие благородные чувства возбудил во мне этот поступок. То, что один из союзных Государей, одинаково с другими заинтересованный в результате, наградил главнокомандующего в Наваринском бою, – это мне кажется вполне естественным и последовательным, но кто может вполне оценить, как оно того заслуживает, то прекрасное письмо, которое сопровождало Государеву наградную грамоту, полное самых деликатных и утонченных, – а потому и самых сильных и приятных, – похвал. Я думаю, что никто не может лучше оценить его, как сыновья, дочери и жена адмирала. Что касается моего сына, как могу описать я мои чувства. Когда увидела его в первый раз после выздоровления, награжденного Георгиевским орденом…»

Своим письмом мадам Кодрингтон давала ясно понять, что отныне русский царь приобрел в лице всей семьи Кодрингтонов самых преданных друзей. Очень скоро это весьма пригодится нашим морякам.

Николай тем временем отправил в Варшаву самое восторженное письмо брату Константину, подчеркнув, что считает Наварин логическим следствием Лондонского договора: «Я не удивился этому, так как, по моему мнению, оно является естественным следствием условий договора, ставивших наши эскадры в неизбежную необходимость прибегнуть к подобной крайности… Пораженная Европа получила доказательство, насколько наши решения покончить с этим делом были серьезны, искренни и насколько искренне и чистосердечно было единение наших трех дворов в этом щекотливом деле…»

В узком кругу ближайших соратников Николай I говорил о Наварине так:

– Этой победой мы вынудили Англию перед лицом всей Европы отказаться от своих исключительных видов на Грецию. Франция примкнула к нам, только потому, что не доверяла той же Англии. При всем этом более всего выиграли мы и греки!

* * *

Наиболее прогнозируемой была реакция на Наварин в Стамбуле. Известие об истреблении флота вызвало у султана Махмуда II приступ дикой ярости.

– Я последую примеру моих досточтимых предков – пересажу послов вероломных держав в Семибашенный замок, пусть их там с потрохами сожрут крысы!

Затем, подумав, что для отмщения этого будет недостаточно, Махмуд решил и вовсе казнить послов, а заодно и всех европейцев из дипломатического предместья Буюк-Дере. Сановникам едва удалось отговорить его от этой безумной затеи.

Министр реис-уль-кюттаб Пертев-паша потребовал от послов объяснений. Но те ничего не могли толком сказать, так как наваринский погром был большой неожиданностью для них самих. Английский посол Каннинг и французский Гильемино выразили свое глубокое сожаление по поводу случившегося. Наш Рибопьер многозначительно отмолчался.

– От имени Высокой Порты я требую прекращения вмешательства в наши внутренние дела и возмещения понесенных убытков! – заявил послам Пертев-паша. – В противном случае мы перережем всех христиан!

В ответ на это послы, посовещавшись, выдвинули встречный ультиматум о немедленном заключении Портой перемирия с греками. На этом настоял Рибопьер. Англичанин с французом лишь уступили его настойчивости.

Получив послание, султан Махмуд велел собрать высший совет Порты. Открывая его, великий визирь сообщил:

– Отделение Греции от Порты сегодня уже необратимо. Но дело уже не в самой Греции, а в том, что московиты, англы и франки, словно алчные псы, будут теперь требовать все новые и новые наши провинции, пока не погубят нас совсем! Что нам делать? – вопросил собравшихся визирь. – Должны ли мы принять требования франков, англов и московитов, чтобы потом погибнуть через десяток лет со связанными руками и без малейшего выстрела, или будем сражаться?

– Мы предпочитаем славную смерть бесстыдному истреблению! – заявили собравшиеся.

– Тогда мы будем драться сразу против трех держав и греков. Сил у нас мало. Вскоре к Константинополю придет вражеский флот и будет жечь наши дома. Возможно, придет голод, и мы станем пожирать собак. Но дозволено ли Кораном умирать бесполезно?

– Великий пророк, принуждаемый в свое время неверными подписать мир, предпочел объявить им войну! – подал голос молчавший дотоле муфтий. – Призовем же и мы Аллаха, покровительствующего слабым против сильных!

Совет поддержал мнение муфтия, и отказ от требований союзников был решен. Разъяренный султан послание послов порвал. В ответ на это посланники потребовали выездные паспорта и покинули Константинополь. Дипломатические отношения всех трех союзных держав с Турцией были прерваны. Из Константинополя казалось, что столкновение сразу с тремя ведущими европейскими державами неминуемо. Но ничего подобного не произошло. Покидая Константинополь, Каннинг и Гильемино втайне от Рибопьера встретились с Пертев-пашой.

– Хотя мы и уезжаем, со стороны наших правительств не будет никаких враждебных действий! – заявили они турецкому министру. – Наш отъезд – это только следствие происков русских!

– Будут ли приниматься вами какие-нибудь меры против московитов? – вопросил послов министр иностранных дел.

– Безусловно! – дружно заверили Пертев-пашу Каннинг с Гильемино. – Вскоре будет созван международный конгресс, и если русские не откажутся от своих притязаний на Порту, дело примет совсем иной оборот! Мы вас в беде не бросим!

– Я передам ваши мудрые слова султану! – склонил голову Пертев-паша.

Выслушав своего министра, Махмуд II повеселел:

– Собаки, как всегда, не смогли поделить кость и уже перегрызлись между собой! Аллах по-прежнему милостив к нам!

* * *

Еще ничего не зная о событиях в Константинополе, Кодринтон, Гейден и де Реньи решили пригласить послов к себе посовещаться о дальнейших делах. Для этого за ними выслали суда. Но дипломаты меньше всего хотели общаться с адмиралами, которые доставили им столько нервотрепки. Каннинг и Гильемино помчались в свои столицы, чтобы получить указания из первых рук. Рибопьер тоже не слишком желал видеться с Гейденом.

– О чем мне с ним разговаривать? – говорил посол своей жене. – О его подвигах, о парусах и пушках? Мы выезжаем в Одессу! Туда же следует вывезти и архив!

Драгоман Порты недвусмысленно пригрозил русскому Рибопьеру заключением в страшный Семибашенный замок, куда обычно турки бросали русских послов с началом очередной войны с Россией. В ответ Александр Иванович лишь рассмеялся турецкому вельможе в лицо:

– Скажите тем, кто вас послал, что времена нарушения вами международного права канули безвозвратно, и я никому не советую переступать порог посольства! Я и мои сотрудники будем драться до последней капли крови! За мной Россия, а потому за мою жизнь русский царь не оставит камня на камне в Константинополе!

«Лицо драгомана после этих слов, – писал Рибопьер, – от страха сделалось смешно до крайности».

Разумеется, что после этого турки о тюрьме для посла уже не заикались.

Для перевозки посольства командующий Черноморским флотом адмирал Грейг выслал в Босфор два транспорта – «Сухум-Кале» и «Пример». Чтобы лишний раз не злить турок, в Константинополь транспорта пришли под купеческими флагами, с командами, переодетыми в вольное платье.

Но отправиться в Одессу Рибопьеру не удалось. Противные ветры не дали возможности судам выбраться из пролива в Черное море. Задерживаться же в Константинополе было уже опасно, поэтому Рибопьер скрепя сердце принял решение следовать в Средиземное море. Проводя взглядом уходящие русские суда, Пертев-паша не удержался от доброго напутствия:

– Да поможет Аллах утонуть неверному!

Выйдя из дарданелльских теснин, черноморские транспорта подняли Андреевские флаги. У острова Сирос Рибопьер с женой и маленькими дочерьми перебрался на более комфортабельный фрегат «Константин» и велел его командиру следовать на Корфу. Тихоходный, но вместительный «Сухум-Кале» с семьями членов посольства и архивом посол направил в Триест, а маленький «Пример» отослал Гейдену за ненадобностью.

Вскоре командир «Пример» уже докладывал вице-адмиралу:

– Ваше превосходительство, вверенное мне судно прибыло в ваше полное распоряжение! Командир транспорта лейтенант Федор Морской!

– Уж больно фамилия у тебя, лейтенант, необычная! – подивился Гейден. – Но для моряка лучше и не бывает! Служи с честью!

– Не подведу! – вскинул голову лейтенант Морской.

Внезапное появление двух черноморских транспортов стало приятной неожиданностью для Гейдена. Потребность в таких судах у него была преогромная.

Тем временем Рибопьер на «Константине» посетил Корфу. Решив там свои дела, он велел Хрущеву отвезти его в Триест.

– Не можем ли мы стать жертвой морских разбойников? – спрашивал посол у командира фрегата, когда они снова оказались в открытом море.

– Какие еще разбойники, когда мы сами кого хочешь раскатаем! – ответил тот и посмотрел на небо. – Если чего и надо сейчас опасаться, так это шторма!

Рибопьер тоже задрал голову. Небо было покрыто сплошными тучами, а ветер уже свистел в вантах.

Вскоре «Константин» оказался во власти разбушевавшейся стихии. Несмотря на все старания Хрущева и команды, фрегат все больше и больше прижимало к итальянскому берегу.

– Манфредонские скалы! – покачал головой Хрущев. – Не дай бог на них выскочить!

Угроза разбиться на камнях была вполне реальной. Поняв это, к Хрущеву бросился лоцман-корфиот.

– Дело наше уже конченное, и все мы обречены на смерть! – схватил он за рукав капитана 2-го ранга. – Надо, не дожидаясь крушения, направить судно к песчаному берегу, пожертвовать фрегатом, но спасти людей!

– Если при каждом шторме выкидываться на берег, то никакого флота никогда не создать! – резко оборвал Хрущев лоцмана. – Покиньте шканцы и не мешайте мне командовать!

Лоцман кубарем скатился по трапу, но не утихомирился, а поспешил в каюту посла. В это время Рибопьер с женой и дочками, укачавшись, лежали в койках и слезно молились о спасении от неистовства стихии.

Слова лоцмана о том, что вот-вот придет им всем погибель, а упрямый капитан и слушать не хочет о спасении людей, вызвали рыдания дочек. Жена, как могла, их успокаивала:

– Покоримся воле Божей, и Господь нас не оставит!

– Вызовите мне сюда капитана! – велел лоцману Рибопьер.

Когда злой Хрущев показался в проеме двери, посол накинулся на капитан-лейтенанта:

– Я требую немедленного выполнения совета лоцмана! – кричал он, свесившись со своей койки. – Пусть погибнет ваше судно, но зато я спасу своих детей!

– Этого приказания я никогда не исполню! – с достоинством ответил Хрущев. – Честь Андреевского флага и моя собственная повелевают мне сохранить не только людей, но и вверенный фрегат. Хотя опасность и велика, есть еще множество способов спасения, кроме самого отчаянного!

– Я настаиваю! – сорвался на фальцет Рибопьер. – Вы обязаны меня слушаться!

В ответ Хрущев отрицательно мотнул головой:

– Я должен лишь доставить вас в Триест, и я вас туда доставлю! Что же касаемо управления фрегатом, то здесь, согласно морскому уставу, командую только я!

На этом разговор и закончился. Хрущев поспешил наверх. Там он собрал подле себя офицеров.

– Если не удастся удалиться от берега, выбросим сразу все четыре якоря и попробуем задержаться на них, если не поможет и это, будем рубить мачты!

Офицеры были того же мнения. К счастью, ничего делать так и не пришлось. Вскоре небо начало понемногу проясняться, а ветер стихать. Вначале на «Константине» поставили штормовые стаксели, потом грот-марсель со всеми рифами, что позволило удалиться от подветренного берега.

Едва утих шторм, на шканцы поднялся Рибопьер.

– Я благодарю вас за решительность и прошу извинения за свои неуместные высказывания! – сказал он при всех Хрущеву. – Я всего лишь отец семейства, а не моряк, и не мне судить о морских делах! Что же до меня, то этого путешествия с меня достаточно, и я больше никогда не сяду ни на какое судно!

На горизонте были видны крепостные башни Триеста.

* * *

24 декабря командующий Средиземноморской эскадрой контр-адмирал Гейден отправился в объезд стоявших в гавани Ла-Валетты кораблей. Команды встречали его при полном параде. На шканцах отдельно были выстроены наиболее отличившиеся в сражении. Прибывая на каждое из судов, Гейден обращался к героям с речью:

– О подвигах ваших уже знает вся Россия и гордится своими сынами. Государь император еще не получил полного донесения о Наварине, а лишь первое известие о победе. Первая милость его величества – по десять Георгиевских крестов на команду!

– Ура! Ура! Ура! – отвечали команды.

Первыми Георгиевские солдатские кресты получили храбрейшие из храбрых. История, к счастью, сохранила нам их имена. Вспомним же и мы еще раз отважных: туляка матроса 1-й статьи Ивана Богучарова с «Гангута», рязанца матроса 2-й статьи Демьяна Артеньева с «Александра Невского», вологжан барабанщика с «Иезекиля» Ивана Савина, матросов 2-й статьи Евдокима Нечаева и Тимофея Жданова, бывшего петербургского подмастерья матроса Михаила Архипова и эстонского рыбака Юрия Томпсона с «Азова», бывшего крепостного помещика Пескочина, а ныне матроса 2-й статьи фрегата «Кастор» Михаила Сотского…

Цепляя кресты, Гейден целовал награжденных. Корабельная музыка играла «За царя и Русь святую». Затем офицеры садились в кают-компании. Пили, как положено, по порядку: за Россию, за государя и его семью, за флот, за адмирала своего, а потом и за союзных, за свой корабль, за сражавшихся и, наконец, за флотскую славу. Матросы накрыли баки в батарейных деках, где они также щедро угощались винными чарками.

А вскоре на попутном британском фрегате «Вульф» прибыл из Неаполя петербургский курьер Сивков. С собой он привез здоровенный кофр. Чрезвычайно обрадованный победой, Николай I написал поздравительное письмо командующему объединенной эскадрой Кодрингтону. В нем помимо слов восторга и признательности он предложил вице-адмиралу, что в случае, если все его корабли сильно повреждены в бою, он может перенести свой флаг на любой из русских линкоров. И хотя, разумеется, Кодрингтон от предложения вежливо отказался, так как в нем не было необходимости, но внимание русского императора очень его растрогало.

На следующий день Гейден уже объявлял новые царские милости за Наварин. Сам командующий получил денежную аренду, вице-адмиральский чин и Георгия 3-й степени. Лазареву был даден чин контр-адмиральский. Авинову и Свинкину – ордена Владимира 3-й степени, Богдановичу с Хрущевым – Анна 2-й. Награждены были и все без исключения офицеры, участвовавшие в сражении.

Так, Анжу, Нахимов с Бутеневым были удостоены Георгиевских крестов 4-й степени, лейтенант Рыкачев и мичман Путянин – Владимира 4-й степени, мичманы Завойко и Корнилов – Анны 3-й и 4-й степеней, гардемарин Истомин получил мичманский чин и солдатский Георгий. Священники получили золотые, на георгиевской ленте наперсные кресты.

Из представления к награде на лейтенанта Павла Нахимова: «Находился при управлении парусов и командовал орудиями на баке, действовал с отличною храбростью и был причиною двукратного потушения пожара, начавшегося было от попавших в корабль брандскугелей».

Из представления к награде на лейтенанта Ивана Бутенева: «Во время сражения командовал шканечными орудиями, исполнял свою обязанность как отлично храбрый офицер и, потеряв даже правую руку, которую оторвало ядром, оставался долгое еще время наверху, возбуждая людей к исполнению их долга, и, наконец, не иначе сошел на них, как после многих от меня убеждений. При сем случае не могу я умолчать и не довести до сведения необыкновенный пример присутствия духа сего храброго офицера, который во время самой ампутации руки его, услышав громогласное “ура”, издаваемое матросами при падении мачт с сражавшегося с нами корабля, не внимая ужасной той боли, которую без всякого сомнения он чувствовал, вскочил и, махая оставшеюся рукою, соединял с ними свои восклицания и всеми мерами старался ободрять тех раненых, коими кубрик тогда был наполнен…»

Не оставили вниманием с наградами и союзников: так, Кодрингтон был удостоен Георгиевского креста 2-й степени, де Реньи – ордена Александра Невского. Получили награды и все союзные капитаны.

Затем начался ответный звездопад. Теперь наших награждали союзники. Гейдену и Лазареву англичанами даден был орден Бани, французами – Большой крест Святого Людовика, по два ордена получили и многие другие русские офицеры. И это было заслуженно!

Наваринский бой действительно свидетельствовал перед всем миром о новой славе русского флота. Много позднее один из историков напишет: «Не только геройское презрение к смерти, не только поразившее англичан и французов величавое молчание на убийственный неприятельский огонь при входе в бухте, но и высоко проявленное чисто военно-морское искусство – стройный порядок эскадры, быстрота управления парусами, безукоризненные действия артиллерии и пр., и пр., – доказали, что, как бы в александровское время ни угашали дух во флоте, к какому бы упадку его сознательно ни приводили – но вытравить из сознания моряков любви к делу и гордости своим званием было невозможно. Император Николай, в первые же дни своего царствования, любящей рукой прикоснулся к тяжелой ране флота, – и Наварин был благодарным ему ответом. И моряки наши победили в Наварине не только турок и египтян: Наварин – это победа над тем, кто и в России, в угоду модным течениям, отрицал для русского флота его raison d’être (право на существование. – Примеч. ред.)».

Глава одиннадцатая

Корабельные будни

29 декабря 1827 года на Мальту из Корфу прибыл Иоанис Каподистрия. Первый президент Греции вначале посетил родной остров, поклонился могилам пращуров. Кодрингтон выслал на Корфу для доставки Каподистрии линейный корабль «Уорспайт». Встретившись с Кодрингтоном и Гейденом, Каподистрия посетовал:

– Я принял нищенскую страну, полную смуты и раздоров! А потому официально прошу помощи у вас в освобождении Мореи от египтян, в беспощадном преследовании пиратов и в покровительстве мирной морской торговли.

– Для того чтобы помогать становлению вашего государства, мы должны знать о ваших планах! – заметил Гейден.

– Безусловно, я буду впредь согласовывать свои действия с вами! – поправил очки на переносице Каподистрия. – Кроме всего прочего я прошу по возможности оказать мне и финансовую поддержку. Наша казна совершенно разворована, и я не могу даже оплатить труд хотя бы нескольких чиновников!

Кодрингтон и Гейден переглянулись. Откуда у них деньги на финансирование греческого правительства!

– Увы, – развел руками Кодрингтон. – Мы, как вы сами понимаете, деньгами не распоряжаемся. Единственное, чем я могу помочь, – это выделить в ваше распоряжение линейный корабль «Уорспайт». Пусть он пока станет вашей плавучей резиденцией!

– В свою очередь я выделяю вам фрегат «Елена» и бриг «Ревель», которые вы можете использовать по своему усмотрению! – дополнил соратника Гейден.

Но русские моряки все же нашли возможным выделить Каподистрии 15 тысяч талеров из эскадренной казны, поделиться продовольствием и передать 100 бочонков пороха.

Греческая республика, которую предстояло возглавить Каподистрии, представляла собой лишь кусок территории в западной части Пелопоннеса – перешеек полуострова и острова Киклады. Над всеми остальными землями и островами Эгейского моря по-прежнему безраздельно властвовала Турция.

Для начала необходимо было остановить кровопролитие. Два предводителя местных греческих отрядов уже готовы были устроить братоубийственную бойню, когда Каподистрия сошел на берег и примирил их. Прибыв в Эгину, которую он определил временной столицей, Каподистрия сразу же вступил в должность.

– Надо было бы провести торжественную и пышную церемонию! – заикнулись было президенту соратники.

– Сейчас на это нет ни времени, ни денег. Когда всего этого у нас будет в достатке, тогда будем праздновать и веселиться! – заметил им Каподистрия. – А пока у нас много дел. Завтра мы учреждаем сенат, совет министров и военный совет, а послезавтра – комиссию духовных дел и национальный банк. Затем займемся армией и флотом, починкой крепостей.

Вокруг Каподистрии назойливо крутился командующий греческим флотом известный проходимец Томас Кохрейн. В свое время выгнанный с английского флота за распускание сплетен, он затем успел покомандовать чилийским и бразильским флотами, после чего отправился в Грецию, где правдами и неправдами получил чин великого адмирала-наварха. Теперь Кохрейн хотел стать морским министром. Кохрейн Каподистрии не понравился с первого взгляда. Авантюристов бывший российский дипломат не любил.

– Я считаю, что каждый должен служить по зову своего сердца, а не по зову золота! – сказал он опешившему Кохрейну. – Желаю вам удачной дороги до Англии!

Морским министром был назначен опытный мореход Томбазис, а командующим флотом – энергичный наварх Андреас Миаулис. Основу греческого флота составили несколько наскоро переоборудованных торговых бригов и небольшие, но быстрые и маневренные каперские шхуны – «мистиконы», что в переводе с греческого означает «тайные суда». Свой флаг Миаулис поднял на единственном линейном фрегате «Эллас». Фрегат был совсем недавно куплен в Америке за полтора миллиона франков, собранных по всей Европе. Вместо сорока пушек Миаулис установил на свой флагман пятьдесят восемь.

– Но ведь судно перегружено и потеряет скорость хода! – говорили знатоки морского дела.

– Уху рыбой не испортишь! – отвечал Миаулис сомневающимся. – К тому же я намерен не убегать, а драться!

* * *

Только 1 января 1828 года дошла очередь ремонта и до кораблей нашей эскадры. Флагманский «Азов» перетянулся к местному адмиралтейству и встал под краны для смены мачт. На следующий день из него вынули старые мачты и бушприт, а еще через две недели поставили новые. Еще через месяц сменили мачты и на «Иезекиле». «Невский» и «Гангут» же смогли сменить мачты только в середине марта. Особенно много возились с тихоходным «Александром Невским»: чтобы хоть немного увеличить его скорость, пришлось на нем перекладывать весь балласт. Что касается местного такелажа, то он вообще никуда не годился.

– Все канаты перепрели и перегорели в здешних магазинах, что будем делать? – докладывал Гейдену Лазарев.

– Делать нечего! – вздыхал тот. – Будем брать, что дают!

Порох закупили по сходной цене на местном английском арсенале, а вот с ядрами вышла промашка. Английские не подходили к нашим пушкам по своим калибрам. Вместо них, однако, подошли старые французские ядра еще наполеоновской армии.

Как оказалось, не все можно было исправить даже починкой. Снова сказались былые недосмотрения при постройки кораблей и судов. Не отплавав еще и половины своего срока, они были уже гнилыми! Лично пролазив по трюмам, Гейден был вынужден отписать в Петербург, что «Гангут» и «Проворный» «имеют много гнилостей, и лучше всего, от греха подальше, отправить их в Россию». Послание командующего эскадрой вызвало возмущение у генерал-интенданта флота Головина и строителя «Гремящего» Строке. Оба написали жалобу и были вызваны Николаем I.

– Гейден сгущает краски, так как по нашим бумагам оба судна вполне благонадежны!

На что император, подумав, ответил:

– Бумаги бумагами, а Гейдену с его моряками на сиих судах плавать. Посему я всецело принимаю его сторону! Корабль возвращайте домой, а фрегат пусть попробуют все же починить на месте!

Однако от Петербурга до Мальты путь не близок. Инструкции Гейдену обычно привозили месяца за полтора, зато европейские газеты – за пару недель. Это заставляло командующего нервничать. В Новый год на Мальту пришел английский фрегат «Галатея», капитан которого передал Кодрингтону и Гейдену последние европейские слухи – если Россия объявит войну Турции, то Англия вступится за последнюю.

Адмиралы выразительно переглянулись.

– Не дай Бог! – перекрестился Гейден. – Оказаться при объявлении войны в вашей базе, да еще и на разоруженных судах!

В словах Гейдена не было преувеличения. Все русские корабли перед постановкой в док-ярд Валетты сдали свой порох в местное английское адмиралтейство и теперь были абсолютно беззащитны.

– Не дай Бог нам вообще драться друг с другом! – покачал головой Кодрингтон.

– Будем ждать и надеяться, что у наших политиков все же хватит ума не доводить дело до взаимного кровопролития! – высказались оба, глядя друг другу в глаза.

Сразу же по возвращении на «Азов» Гейден велел работать на ремонтирующихся кораблях круглосуточно, чтобы как можно быстрее покинуть Мальту. Все понимающий Кодрингтон препятствий ремонту не чинил.

Вскоре российский командующий действительно получил секретный пакет из Петербурга, в котором Нессельроде сообщал о решении Николая I начать войну с Турцией не позднее марта месяца. При этом министр советовал идти вместе с Кодрингтоном блокировать Дарданеллы, а еще лучше – прорываться в Константинополь, чтобы там принудить султана подписать мир.

– Что они там, совсем ничего не видят! – в сердцах швырнул секретную депешу на пол Гейден. – Какой совместный прорыв к Константинополю, когда нас не сегодня-завтра заставят вцепиться друг другу в глотки!

Гнев гневом, но ответ свой в Петербург Гейден составил вполне дипломатично: «Я намерен по выходе из Мальты избрать один из архипелажских островов центральным пунктом моей стоянки и крейсирования до тех пор, когда Кодрингтону будет возможно выйти в море и соединиться со мной…»

Тем временем Лазарев, изучив карты и опросив местных моряков, нашел и подходящее место базирования для нашей эскадры. Это был порт Ауза в северной оконечности острова Парос. Хорошо защищенная от ветров, бухта имела к тому же узкий вход, который было легко защитить береговыми батареями. Помимо всего прочего в бухте имелся небольшой порт, который можно было использовать в интересах эскадры. Немаловажным был и тот факт, что более полувека назад именно на Аузу базировалась после Чесмы Средиземноморская эскадра адмирала Спиридова. О своем выборе Гейден известил Каподистрию. Тот ответил, что против выбора россиян не возражает.

* * *

Если офицерам российских кораблей удавалось совмещать отдых и службу, то для нижних чинов никакого просвета не было. Один-два схода на берег, и снова непрерывные тяжелые работы, конца которым не было видно. Бытом матросов никто не занимался. Офицеры жили на берегу и появлялись на судах только в порядке очередности. Работая в сырых батарейных палубах, матросы там же и спали. В целях экономии команды кормили из старых судовых запасов и даже воду давали тухлую, залитую еще на Сицилии. Доведенные до крайности люди начали роптать. Было ясно, что этим дело не кончится, но поглощенные береговыми заботами офицеры все прозевали.

Вначале команда поднялась на «Азове», но там Лазареву в последний момент кое-как удалось ее утихомирить. Затем поднялся «Александр Невский». Там уже все было куда серьезней.

Вечером после команды брать койки моряки «Невского» отказались их брать. Не помогло даже прибытие и увещевание командира корабля.

Растерявшийся Богданович велел передать о случившемся Гейдену. Тот немедленно прибыл на «Невский». Команда по-прежнему стояла в строю, не беря коек и не расходясь.

Стараясь казаться спокойным, Гейден вышел перед строем:

– Чего бузите, братцы? Говорите мне смело!

– Имеем к вашему превосходительству претензию! – раздалось из толпы.

– Слушаю!

– Ревизор лейтенант Бехтеев каждый раз отбирает из общего котла лучшую зелень и мясо и отдает в кают-компанию! Денщики офицерские лучшие куски из котлов тащат и тащат! Мичман Стуга лупил вчера многих по лицу, когда брали койки!

– Разойдитесь, берите койки и отправляйтесь спать! Обещаю, что во всем разберусь по справедливости! – заверил матросов Гейден. – Утро вечера мудренее.

Утром он назначил следствие по делу бунта команды на линейном корабле «Александр Невский». Из рапорта Л.П. Гейдена начальнику Морского штаба: «Я предписал за оказанный поступок судить военным судом из числа означенной команды 14 человек нижних чинов служителей, которые кажутся более других участвовавшими в этом деле, отрешив лейтенанта Бехтеева 4-го от сей должности. Командира корабля капитана 2-го ранга Богдановича сменил…»

Что касается офицеров, то их наказание было формальным. Отстраненный от ревизионной должности, кстати, весьма нелюбимой офицерами, Бехтеев остался вахтенным начальником на том же «Невском», а мичман Стуга был лишь переведен на «Азов» и впоследствии дослужился до полковника.

С матросами поступили же, наоборот, весьма круто. Большинство из «отобранных» служителей приговорили к смертной казни. Однако, учитывая храбрость при Наварине, казнь была заменена каторгой. Осужденных вначале держали под караулом на «Азове», а затем отправили попутным судном в Кронштадт. Дальнейшая судьба этих людей неизвестна. Но, скорее всего, она была весьма печальной.

В оправдание свой жестокости Гейден впоследствии говорил:

– А что мне еще оставалось делать! Если бы Богданович самолично уладил дело миром, да не выносил сор из избы, все бы и обошлось, а так пошел звонить во все колокола! Что подумал бы государь, узнавши о моем снисходительстве, когда два года тому назад на Сенатской площади бунтовал Гвардейский экипаж, а матросы из оного вновь бунтовали на «Невском»!

Что касается Луки Богдановича, то он был определен капитаном над нашей береговой базой на Мальте.

– Пусть лучше ремонтами да складами заведует, коль людьми не может! – решил Гейден.

Новым командиром был определен бывший командир фрегата «Проворный» капитан-лейтенант Епанчин, а его должность принял старший офицер с «Гангута» Готовцев.

Помимо этого, на эскадре произошли и другие передвижения офицеров по службе. Так, получивший контр-адмиральский чин и штатную должность начальника штаба эскадры Лазарев сдал дела командира «Азова» капитану 2-го ранга Хрущеву, командовавшему до сего времени фрегатом «Константин». Фрегат от Хрущева, в свою очередь, принял бывший старший офицер «Азова» капитан 2-го ранга Баранов. К нелегкой же барановской должности был определен лейтенант Павел Нахимов.

– Ты, Павлуша, впрягайся в работу как следует, а я при случае перед Логином Петровичем слово замолвлю, чтобы очередной освободившийся бриг тебе под команду отдать! – обрисовал перспективы своему любимцу Лазарев.

Впрочем, об исполнение своего долга Нахимову говорить было излишне. Службу он правил всегда на совесть.

* * *

Вскоре после ухода эскадры Сенявина в Портсмут стало очевидным, что окончания Средиземноморской кампании в обозримом будущем не предвидится. В перспективе предстояла многомесячная блокада Мореи и крейсерства в Архипелаге. Было ясно, что Гейден при этом будет нуждаться, прежде всего, не в линейных силах, а в мелких судах, крайне необходимых для доставки депеш и припасов, сторожевой службы и разведки. Гейдену нужны были бриги.

В войнах морских всегда так, что корабли линейные лишь силу державную собой олицетворяют, да в редких решающих схватках демонстрируют мощь своих пушек. В повседневной же жизни нет важнее для флота судов, чем бриги. Это рабочие лошади флота, которых никто никогда не оберегает и гоняет во все стороны почем зря. А потому служба на бригах, хоть и изнурительная, но в стократ интереснее, чем линкоровская. Вот и теперь оказалось, что линейных кораблей в средиземные воды понагнали, а о бригах, как всегда, забыли, и вот наконец спохватились. Обо всем этому Николаю и доложил адмирал Моллер.

– Что мы можем реально послать? – задал встречный вопрос император.

– На сегодня благонадежными в дальнее море имеются лишь два брига, да два еще достраиваются! – браво отрапортовал Моллер.

– Вот их и посылайте, а одновременно заложите на верфях еще несколько! – дал указание Николай I.

Немедленно начали готовить к плаванию стоящие в Кронштадте «Ахиллес» с «Ревелем», да в бешеном темпе достраивать на Охтенской верфи «Усердие» и «Охту».

Чтобы не терять понапрасну времени, бывший в готовности к плаванию «Ахиллес», не дожидаясь остальных, почти сразу отправили к Гейдену. Для «Ахиллеса» императором была предусмотрена особая миссия. По прибытии в Средиземное море бриг, названный в честь древнегреческого героя, поступал в распоряжение первого греческого президента Ивана Каподистрии, который вот-вот должен был появиться на греческих берегах. На это капитан-лейтенант Шулепников получил особые инструкции.

– Ты теперь, Гриша, у нас не моряк, а дипломат наиважнейший! – подшучивали над ним товарищи.

– Да ну вас всех! – отмахивался Шулепников. – Не обучен я политесам да разговорам салонным, мне бы в вояж дальний от всех столичных штук подальше, но, видно, на сей раз не судьба!

На складах выдали Шулепникову ковров персидских и посуды хрустальной, пригрозили при этом:

– Это не для того, чтобы ты на сих коврах валялся и из фужеров богемских водку хлестал, то для особы президентской! Да гляди в оба, чтобы все в сохранности возвернул, а то мы тебе такой начет распишем, не возрадуешься!

– Понял! – грустно кивнул Шулепников и принялся самолично ковры со стаканами пересчитывать.

Наконец все сборы остались позади и «Ахиллес» вырвался в море.

– Как знать, может, за время нашего плавания все еще переменится, и выпадет нам не тоска дипломатическая, а крейсерства дерзкие! – делился своими мыслями с офицерами командир брига.

– Мы такому раскладу только радешеньки будем! – отвечали те.

Вскоре вслед за «Ахиллом» двинулись и остальные бриги. Общее командование над ними было поручено командиру «Ревеля» капитан-лейтенанту Селиванову. За плечами командира «Ревеля» была сенявинская Средиземноморская кампания и кругосветный вояж. Два кругосветных плавания было и за плечами командира «Охты» капитан-лейтенанта Никольского, и одна кругосветка – у командира «Усердия» Кадьяна. Это была целая плеяда русских океанских капитанов!

– Следуйте в Портсмут, там осмотритесь, что к чему, и дальше в Мессину, где уже разузнаете о месте пребывания эскадры! Припасов грузите на четыре месяца! – более чем лаконично наставил Селиванова уставший от служебных тягот Моллер.

10 июля 1827 года отряд Селиванова вышел на кронштадтский рейд, а еще через неделю взяли курс на Англию. На траверзе Ревеля прошли мимо останков погибшего совсем недавно на камнях фрегата «Вестовой». Фрегат лежал на боку без мачт, но с бушпритом, и издали казался почти целым, если бы по его палубам не гуляли волны.

– Ох, не к добру мы с покойничком повстречались! – крестились промеж себя матросы.

Офицеры тоже весьма мрачно глядели на остов одного из лучших судов флота.

– Вот наиболее верная эмблема мореходцев! – прокомментировал увиденное командир «Усердия» Иван Кадьян, – Сегодня они счастливы и покойны, не ведая, что сегодня же постигнет и их подобная сему участь!

Плавание бригов с самого начала не задалось. Что было тому виной – то ли встреча с погибшим фрегатом, пророчество ли капитан-лейтенанта Кадьяна, то ли капризы погоды, но продвигались бриги вперед чрезвычайно медленно. Противные ходу вест-зюйд-вест, зюйд-вест и вест дули, дули и дули. Ко всему прочему, общий ход отряда задерживал и тихоходный «Ревель».

– Господи! Ну, когда же Борей сменит гнев на милость и наградит нас хотя бы слабым остом! – вздыхали вахтенные офицеры, в который уже раз посылая вахту на очередную лавировку.

Только 23 июля бриги миновали северную оконечность острова Даго.

– Ежели так пойдет, то мы все помрем от старости, прежде чем до Средиземки дошкандыбаем! – тосковал энергичный Селиванов, в нетерпении по юту расхаживая. Но наконец задул долгожданный ост, и бриги одним махом проскочили центральную Балтику. 5 августа они уже салютовали копенгагенским фортам.

В Копенгагене они настигли «Ахиллес». Грустный капитан-лейтенант Шулепников поведал Селиванову о том, что получил предписание адмирала Сенявина «не простирая далее плавание, вернуться в Кронштадт».

– Так что, Саша, поеду я обратно домой ковры да хрусталь на склады сдавать! – с горечью вздохнул он.

– Не печалься, еще поплаваешь! – как мог, подбодрил товарища Селиванов.

После недельной стоянки бриги Селиванова предприняли штурм проливов, но, измученные пятидневной борьбой с противными штормовыми ветрами, были вынуждены повернуть обратно на Копенгаген. Мимо них в свисте ветра и брызгах пены пронеслись новопостроенные фрегаты «Мария», «Ольга» «Александра», спешащие из Архангельска в Кронштадт.

– Давайте с нами! – кричал их командирам в рупор Селиванов. – Мы только из Кронштадта! Ничего там хорошего нету!

– Пока вы дошлепаете до Средиземного, мы уже туда и обратно обернуться поспеем! – заверили его фрегатские.

Только со второй попытки удалось бригам прорваться в Немецкое море и добраться до Портсмута. Там Селиванова ждало послание Сенявина немедленно следовать вдогонку Гейдену. Но капитаны решили несколько повременить и лучше изготовиться для предстоящей долгой морской кампании. Перво-наперво закупили железные цепные канаты, которые в отличие от старых пеньковых не перетирались, а потому были гораздо надежнее. Селиванов заложил в трюм своего тихоходного «Ревеля» тысячу пудов балласта, чтобы хоть немного увеличить скорость хода. Одновременно меняли свинцовые клюзы на чугунные, отделывали железом битинги и краспицы. Покупали карты, хронометры, секстаны и хирургические инструменты. Офицеры, пользуясь свободным временем, посетили знаменитую нельсоновскую «Виктори», которая, несмотря на свой 67-летний возраст, была все еще в боевом строю.

Выше по реке увидели наши резервный британский флот. Более полутора сотен линкоров и фрегатов стояли на мертвых якорях, покрытые деревянными крышами. С нескрываемой завистью смотрели наши офицеры на такое рачительное отношение к флоту. Не удержавшись, расспрашивали англичан, как им удается сохранять в целости такой огромный флот.

– На каждом судне постоянно живет боцман, тиммерман и констапель с десятком матросов. Для вентиляции внутренних помещений мы постоянно снимаем по несколько палубных досок и полос обшивки, помимо этого каждые четыре месяца красим суда белилами с сажей и охрой, – поясняли им местные английские офицеры.

– И сколько так могут храниться суда?

– Может, до ста лет, а может, и больше! – ответили им.

– Вот когда бы и у нас такое рачение к флоту было, тогда, глядишь, и были бы мы первой морской державой, а так не успеем построить, уже ломаем, как Сизиф, тащим каменья в гору. А толку с чих! – делились мыслями бриговские офицеры, за вечерним чаем время коротая.

А через несколько дней в портсмутскую гавань, к всеобщему удивлению, вошел «Ахиллес».

– Ты то здесь откуда объявился? – обняли при встрече все три капитан-лейтенанта довольного Шулепникова.

– Так что новый приказ вышел идти вместе с вами! Государь пожелал, чтобы именно «Ахиллес» возил на себе Каподистрию! – улыбаясь, поведал тот. – А то мечусь по всем морям, что рыжий по арене, да еще и со сломанным бушпритом, так что прошу сегодня отужинать у меня, сидючи на коврах персидских и попиваючи из фужеров богемских!

– Это дело, а потому будем всенепременно! – заверили его командиры бригов. – А с бушпритом мы тебе поможем! Пришлем своих плотников в подмогу!

Однако перед самым выходом из Портсмута произошло чрезвычайное происшествие. 12 октября неожиданно для всех команда брига «Усердие» в полном составе самовольно перебралась на стоявший рядом с бригом блокшив и заявила командиру отряду Селиванову, что недовольна обращением своего командира капитан-лейтенанта Кадьяна. Никакие уговоры не помогали. Сам Кадьян от уговоров команды уклонился и, сославшись больным, лежал в своей каюте с заряженными пистолетами.

– Если вы сейчас же не вернетесь на свое судно, то я буду вынужден раскассировать вашу команду по всем бригам! – прибег к последнему средству капитан-лейтенант Селиванов, даже не представляя, что ему делать, если и сейчас матросы откажутся повиноваться.

Однако эта угроза на матросов подействовала. Никто не желал служить в чужой команде и на чужом судне. Нехотя, но команда вернулась на «Усердие». Вечером командиры бригов имели нелицеприятный разговор с Кадьяном, который оправдывался тем, что команда у него сборная, да разбойничья, а потому только кулак и мат понимает.

– Если ты, Ваня, и дальше так начальствовать будешь, то не удивлюсь, что тебя через день-другой и вовсе за борт выкинут! – заверил его командир «Охты» Дмитрий Никольский. – Неужели мало тебе «крейсерской» истории! Сколько можно наступать на одни и те же грабли!

Насупившийся Кадьян молчал, зло поглядывая на своих товарищей. Напоминание о «Крейсере» задело его за живое. Дело в том, что во время кругосветного плавания на фрегате «Крейсер» под командой Лазарева, когда Кадьян исполнял должность старшего офицера, его издевательства и бесконечные придирки вызвали возмущение команды. В Бразилии матросы «Крейсера» отказались возвращаться с берега на фрегат. Неизвестно, чем бы все закончилось, но команду тогда удалось уговорить мичману Нахимову. Не поднимая шума, Лазарев сразу же перевел Кадьяна на второе судно экспедиции – шлюп «Ладога». Чем закончится нынешнее происшествие, как для матросов, так и для Кадьяна, пока не знал никто.

Разумеется, о чрезвычайном происшествии на «Усердии» было немедленно доложено Гейдену по прибытии.

– Черт знает что творится! – ругался тот, топая ногами. – Вначале «Невский» бунтовал, теперь «Усердие»! Ежели так и дальше пойдет, вскоре мы останемся без команд и эскадры! Как мне еще объяснить не в меру ретивым офицерам, что матрос тоже человек, и относиться к нему следует как к боевому товарищу, а не как к безмозглой скотине!

О происшествии на «Усердии» Гейден немедленно отписал письмом на имя министра. В свою очередь Моллер доложил обо всем императору. Император был в гневе, но не столько на матросов, сколько на офицеров.

– Дело неслыханное и срамовское, и видно, что начальники поступили в нем как дураки! – выговаривал он министру Моллеру и новому начальнику Главного морского штаба Меншикову. – Прошу изведать во всей подробности, какую команду набрали на сие судно. Надо будет взять строжайшие меры, чтобы подобное сему более нигде и никогда не повторялось, пример необходим, и надо будет о том велеть Гейдену!

Затем, посоветовавшись с министром и новым начальником Морского штаба Меншиковым, решил все отдать на усмотрение самого командующего эскадрой.

– Передайте Гейдену, что на месте ему виднее, что и как, а потому пусть наказывает кого следует по обстоятельствам и своему разумению! – сказал Николай. – Не могу же я весь флот на каторгу определить!

В адрес Гейдена было отправлено письмо Моллера: «Сей печальный случай Его Императорское Величество приписывает не одним нижним чинам, но неумению офицеров приличною справедливою строгостью и добрыми примерами внушить к себе уважение и содержать в повиновении вверенную им команду».

Разумение Гейдена было такое, чтобы все решить полюбовно. Он ограничился тем, что отстранил Кадьяна от командования бригом и определил его на специально придуманную должность историографа эскадры. Но так как командующий не желал видеть в своем штабе отъявленного мордобойца, то и место пребывания Кадьяну было определено не на флагманском «Азове», а на проштрафившемся «Александре Невском». На дальнейшей карьере капитан-лейтенанта был поставлен большой и жирный крест. К удивлению многих, матросов к ответственности не привлекали.

– Хватит с нас и каторжан с «Невского»! – здраво рассудил Гейден. – Матросы виновны ровно настолько, насколько их делают таковыми сами офицеры!

Новым командиром «Усердия» был назначен капитан-лейтенант Анненков с «Гангута». Команда встречала нового командира нескончаемым «ура», в надежде, что он будет обращаться с ней не в пример старому лучше.

* * *

Тяжело раненного лейтенанта Бутенева ежедневно осматривал английский лекарь. С его слов лейтенант уже знал, что как только освободятся лигатуры, рана заживет. Обрубок культи поместили в корзинку, чтобы ненароком не задеть.

Ежедневно осматривавший культю лекарь вызывал у Бутенева настороженность. Он то больно нажимал пальцами на остаток руки, то принюхивался к ней, а потом с улыбкой обращался к капитан-лейтенанту:

– О, какая великолепная культя!

Чего великолепного находил лекарь в его ноющей культе, Бутенев никак понять не мог. Обрубок руки, который так восторженно нахваливал лекарь, напоминала капитан-лейтенанту жареную баранью ногу. Клочья мяса были стянуты еще свежими рубцами. Из шва свисали лигатуры. Лигатуры – это две черные нитки, сжимающие рану. Когда концы артерий разложатся и нитки отойдут, нитки свободно вытянутся и рана сможет быстро затянуться. Главный вопрос для докторов всегда состоял в том, что произойдет скорее – перегниют артерии или возникнет гангрена. В случае Бутенева артерии отмирали быстрее.

Осмотрев культю, лекарь проверял, свободны ли лигатуры. Для этого он сильно тянул за нити, что было очень больно. Бутенев лишь скрежетал зубами.

– Ах, как хорошо! Ах, как все у нас чудненько! – радовался доктор. – О, какая великолепная культя!

– Скоро ли я встану на ноги? – ежедневно спрашивал Бутенев.

На что доктор с удовольствием отвечал:

– Думаю, что через месяц-другой будете в строю. Хорошо, что на вашей культе осталась прокладка из мяса. Рана хорошо заживает, гангрены нет. Рана здоровая, по всем признакам лигатуры скоро отойдут.

– И на том спасибо! – вздыхал Бутенев, откидываясь головой в подушки.

В палате стоял слабый запах тления.

При всяком удобном случае офицеры с «Азова» навещали своего друга капитан-лейтенанта Ивана Бутенева, лечившегося в береговом госпитале. Культя его понемногу начала уже подживать, но лейтенант жаловался своему другу Нахимову:

– Не поверишь, Паша, но по ночам у меня отбитая рука болит – и пальцы, и кисть, и локоть! Нет ведь ничего, а болит!

– Это у вас, голубчик, фантомные боли! Весьма частое явление! – покачал головой пришедший вместе с Нахимовым корабельный доктор. – Ничего с этим не поделаешь. Одна надежда, что постепенно само пройдет!

– Ты теперь, главное, больше спи и ешь! – наставлял Нахимов друга после того, как сообщал тому все корабельные и эскадренные новости. – Отлечишься, и снова на родной «Азов»! Заждались все уже тебя!

Найдя время, навестили Бутенева и Гейден с Лазаревым.

– Ты, Иван Петрович, как из госпиталя выйдешь, сразу же получишь под свое начало корвет или бриг! – порадовал раненого офицера Гейден.

– Справлюсь ли? – вздохнул Бутенев. – Как мне без руки командовать?

– Лучше иметь командира без руки, чем без головы! Вон Нельсон и без руки, и без глаза, а как воевал! – усмехнулся Лазарев. – Ничего, не боги горшки обжигают, справишься!

Слово свое командующий сдержал. Сразу после выписки Иван Бутенев получил под начало бриг «Ахиллес». Первым своего друга поздравил Нахимов.

– Теперь ты, Ваня, капитан, а потому желаю тебе, чтобы капитанство твое было удачным и не последним! – поднял старший офицер «Азова» стакан с черным кипрским вином.

– Надеюсь, что вскорости будем капитанствовать вместе! – не остался в долгу Бутенев.

* * *

Эскадра готовилась к продолжению кампании. Из Неаполя привезли закупленный там боезапас, штурмана раскатывали на прокладочных столах карты дарданелльских проливов, штудировали лоции Эгейского моря. Командам ежедневно игрались ученья пушечные и парусные.

Сверкая свежей краской, на рейд вытянулись «Азов», «Иезекиль» и «Александр Невский». Здесь же находились вернувшиеся из отдельных плаваний фрегаты «Константин» и «Кастор», бриг «Охта» и корвет «Гремящий». У берега грузился продовольствием транспорт «Пример». Он должен был везти его в Эгину Каподистрии. Теперь в док-ярде оставались лишь линкор «Гангут» и фрегат «Проворный», готовившиеся к возвращению в Россию. Возглавить переход был определен командир «Гангута» капитан 1-го ранга Авинов. Храбрый моряк не скрывал горечи. Своему другу Лазареву он выговаривал:

– Вот ведь как, Миша, получилось, только война настоящая начинается, а мне в тыл тащиться! Эх, нет мне везения!

– Ты не переживай! – пытался подбодрить его Лазарев. – Война у нас с турками обычно долгая, успеешь и «Гангут» отвести, и снова к нам вернуться!

– Куда там! – безнадежно махнул рукой Авинов. – Сам знаешь, сколько у нас в Кронштадте желающих повоевать имеется, так что мне теперь только очередь за ними и занимать!

Дефицит боеприпасов на эскадре привел к тому, что уходящие домой суда обобрали, что называется, до нитки. Из воспоминаний лейтенанта Александра Рыкачева: «Сдали все ядра, для себя оставили только по два на пушку… Грабят нас, и совершенно грабят…» Помимо ядер позабирали еще и исправные пушки. А вместо них дали негодные, вычистили все плотницкие и парусные запасы, забрали здоровых офицеров и матросов, вместо которых дали больных и увечных. Даже возмущенного Рыкачева отправили служить на «Кастор», а вместо него на «Гангут» списали занемогшего мичмана.

А 23 марта, на Светлое воскресенье, состоялось празднество, дотоле на русском флоте неведомое. Уже с раннего утра офицеры шлюпками обходили суда, где служили их товарищи. Все целовались друг с другом. После полудня все свободные от вахт стали съезжаться на «Азов». Гейден, Лазарев, все штаб– и обер-офицеры – при шпагах и орденах. Под бой барабанов четверо лейтенантов во главе с Павлом Нахимовым вынесли на шканцы корабля Георгиевский флаг. Священник отец Герасим, отслужив торжественный молебен, окропил флаг святой водой и произнес присягу. Затем флаг пронесли вдоль строя команды. Впереди шел сам Гейден с обнаженной саблей. И вот Георгиевский стяг, медленно колыхаясь, пошел вверх по флагштоку под звуки оркестра и дружные крики «ура». Караул вскинул ружья на руку, команда разбежалась по реям. «Азов» сотрясался от салютных залпов. Палили сразу всеми орудиями.

Когда ж ветер рассеял клубы порохового дыма над кораблем, в честь «Азова» заговорила и вся российская эскадра. Англичане, приветствуя награжденных, также послали своих матросов по реям. Затем над «Азией» Кодрингтона взвился наш георгиевский вымпел, которому британский командующий отсалютовал 21 выстрелом. В тот день на «Азове» гуляли допоздна. Лихо плясали в батарейных палубах, распевали романсы в кают-компании. Гейден, Кодрингтон и губернатор Понсоби дружно осушали бокалы, тостуя за здоровье императора Николая и 12-го флотского экипажа, к которому принадлежал «Азов».

Именно при Наварине родилась морская гвардия России. Будем же помнить об этом всегда!

Теперь российская эскадра ждала только попутного ветра, чтобы покинуть Мальту и отправиться в плавание к берегам Греции.

Глава двенадцатая

Перепутья морских дорог

Наварин всколыхнул Грецию, вселил в сердца эллинов веру в победу своего дела. Повстанцы вышибали турок из крепостей в Морее и Эпире. Потрясенные сокрушительным разгромом, турки все еще приходили в себя и пока отбивались слабо. Остатки их флота отстаивались в бухтах. Зато греческие корсары действовали вовсю. Не отставали и купцы, доставляя к берегам Пелопоннеса оружие и порох.

Гром Наварина нанес сокрушительный удар по дотоле, казалось, незыблемому Священному союзу. Ведь император российский, рука об руку с английским и французским королями, выступил за республиканскую Грецию, вопреки всем своим ранее данным клятвам и заверениям. Но что поделать, когда Наварин уже состоялся, Греция обретала столь долгожданную свободу, а Уайт-холл уже хмурился на Россию.

«Вы не должны забывать, – писал доверительно графу Гейдену адмирал Кодрингтон, уже после того, как был удален от командования эскадрой и не скрывал своего искреннего русофильства, – что Россия большое пугало, которое так тревожит значительную часть французов и англичан, что они боятся, как бы ваш добрый император не поглотил всю Турцию живьем, с костями и мясом».

Эти слова Кодрингтона дают ясное представление о том, какими тяжелыми условиями была остановлена эскадра графа Гейдена во время войны. Если на Черном море недоброжелательные к нам державы были бессильны ослабить шансы России, то в Средиземном море они приложили все старания, чтобы затруднить русскому флоту принять действительное участие в надвигающейся войне. Инструкции, отправленные из Петербурга Гейдену вскоре после Наваринского боя и вызванного им разрыва дипломатических отношений с Портой, содержали указание Гейдену идти в Архипелаг и в случае если английская эскадра предпримет прорыв через Дарданеллы, чтобы явиться перед Константинополем для принуждения султана к принятию условий Лондонского трактата, то и нашей эскадре надлежало принять участие в этом прорыве. В этой инструкции, впрочем, было оговорено, что Гейден при этом не должен считать Россию находящейся в войне с Турцией, и что все предстоящие действия исходят исключительно из постановлений Лондонского трактата.

Но обстоятельства вскоре переменились. Англия и Франция не сочли нужным делать против Турции какие-либо шаги, и стараниями французской и английской дипломатии весь гнев Порты за Наварин обрушился исключительно на Россию.

Помимо Стамбула более иных потеряла от наваринского погрома Вена. Хитромудрый Меттерних начисто проиграл эту многоходовую политическую партию и, обманутый во всех своих надеждах, оказался в полнейшей изоляции.

Оттоманскому флоту в Наварине был нанесен значительный удар. Немногие уцелевшие во время боя суда намеренно не были уничтожены победителями, чтобы показать, что оружие было употреблено ими только для обороны, но не для нападения на флот Турции, с которой ни одна из пославших свои эскадры держав – ни Россия, ни Англия, ни Франция – не была в войне.

Это обстоятельство – разгром турецко-египетского флота во время мира – явилось для Константинополя ударом куда более чувствительным, чем какой был бы нанесен самой Порте в случае обычных боевых действий.

Дальнейшие события показали, что хотя Наварин и вызвал разрыв сношений Порты со всеми тремя державами, но только одна из них была вовлечена в войну с Турцией. Конечно, это была, как всегда, Россия!

* * *

Едва послы союзных держав покинули Константинополь, на улицах и площадях турецкой столицы глашатаи уже читали обывателям гатти-шериф султана:

– Слушайте, достойные жители славного Истамбула, и передайте тем, кто не слышит! Москов желают погубить Высокую Порту. Они смеются над нашими святынями и не чтят Аллаха! Сколько еще можно терпеть это бесстыдство неверных! Великий падишах и непобедимый потрясатель вселенной, любимец Аллаха и тень пророка на земле, велел каждому правоверному готовиться к джихаду! Пришла пора поставить неверных собак на колени и отрезать их мерзкие головы!

– Алла! – кричали достойные жители славного Истамбула. – Поставим и отрежем! Заставим собак пожирать свои хвосты!

Не ограничиваясь демаршем, Порта запретила вывоз российского зерна из черноморских портов. Хлеб с оказавшихся в это время в Константинополе судов был вообще отобран силой. Султан Махмуд II желал быть достойным славы Сулеймана Великолепного, он желал быстрой и победоносной войны!

В самой Греции не намеревался прекращать войну Ибрагим-паша. Он не только привел в порядок все уцелевшие суда, но, воспользовавшись отсутствием тесной блокады, вывез в Египет всех больных и раненых, многочисленные гаремы и пленных греков. Теперь у Ибрагима была несколько уменьшившаяся численно, зато вполне боеспособная 20-тысячная армия. Помимо этого к туркам примкнули и вооруженные местные мусульмане. Султан Махмуд велел было Ибрагиму идти с главными силами в Филиппополь (Пловдив) и, приняв там команду над румелийской армией, воевать против русских. Но Ибрагим отослал гонца к отцу в Египет, и тот посоветовал сыну никуда не уходить.

– Передайте Ибрагиму, чтобы не забывал о том, что Греция обещана султаном в правление нашему роду, поэтому ему незачем воевать где-то на Дунае за султана. Пусть оберегает свое добро! – сказал Мехмет-Али-паша посланцу сына.

А чтобы сын чувствовал себя уверенней, правитель Египта отправил к нему конвой с порохом и ядрами. Прорвать блокаду союзников египтянам помогали австрийцы. Пока последние отвлекали на себя дозорные суда, египтяне беспрепятственно закинули боезапас на Кандию и в Морею.

Одновременно Порта пыталась всеми силами стравить Вену с Петербургом и хоть как-то, хотя бы на время, замириться с греками. Ни то ни другое у турок не получилось. Вена была всегда рада напакостить России, но воевать с ней за турецкие обиды у австрийцев не было никакого желания. Попытка договориться с греческими повстанцами о том, что если они сложат оружие, то будут прощены и получат некоторые права, тоже ни к чему не привели. Вдохнувшие воздух свободы греки уже не желали и слышать о каких-то подачках со стороны своих ненавистных врагов.

– Мы будем не мириться с турками, а воевать, покуда последний из них не будет изгнан с последнего нашего острова! – кричали самые воинственные и готовились идти забирать у Порты Кандию и Хиос с Критом.

Россия желание греков вполне разделяла и была готова даже помочь, зато Англия была этой воинственностью напугана.

– Хватит с них и Пелопоннеса! Мы не можем окончательно ослабить Турцию перед лицом растущей мощи России, – решили в Лондоне и принялись, как всегда, отчаянно интриговать.

Не отставали от англичан и французы. Едва греки собрали на острове Сирос небольшую эскадру с десантом, чтобы отправить ее к Хиосу, как туда поспешил посланный де Реньи фрегат «Юнона». До перестрелки, к счастью, дело не дошло. Греки прорвались мимо наведенных пушек «Юноны». Греческие инсургенты, во главе с полковником Фавье (французом-республиканцем, ненавидевшим Бурбонов!), высадились на Хиосе, разбили турок и заперли их в крепости. На штурм, однако, сил у греков не хватило, и Фавье начал осаду.

Стремясь вернуть себе плодородный Хиос, турки вскоре собрали на малоазиатском берегу около Чесмы несколько тысяч отборного войска и подогнали из Дарданелл эскадру в 11 боевых вымпелов. Недалеко от берега сторонними наблюдателями качались на волнах корабли де Реньи. Было очевидным, что грекам, несмотря на их храбрость, Хиоса не удержать.

Пытаясь спасти десант и жителей острова, к де Реньи прибыл лодкой наш консул в Смирне Фродинг (из остзейских немцев). Французский командующий принял консула в каюте, сидя за рабочим столом и показывая всем видом, что приехавший отвлекает его от весьма важных дел.

– Господин адмирал, как христианин христианина прошу вас отогнать турецкую эскадру от Хиоса! – начал без всяких вступлений Фродинг.

В ответ де Реньи помотал головой:

– Пускаясь в эту экспедицию, греки нарушили декларацию трех адмиралов, подписанную нами после Наваринского боя! Пусть теперь сами расхлебывают свою кислую похлебку!

– В таком случае получается, что вы полностью на стороне турок! Но это противоречит Лондонскому договору! – сразу же ухватился за услышанное консул.

– А я не вижу в Лондонском трактате пункта, который бы давал нам право препятствовать туркам переплывать из одной гавани в другую! – попытался отбиться де Реньи.

– Однако вы поступали именно так с судами Ибрагим-паши при Наварине! – окончательно припечатал собеседника к стенке настырный Фродинг. – К тому же, если греческий десант покинет остров, то турки непременно в отместку вырежут на нем все христианское население! Вы же не пособник башибузуков?

Загнанный в угол де Реньи замялся:

– Я уже обещал эгинским депутатам, что в случае оставления греками Хиоса выхлопочу для них у турок выгодную капитуляцию! Так уж и быть, я вышлю к малоазиатскому берегу один фрегат!

– Пусть тогда это будет русский фрегат! – не унимался настырный Фродинг. – Нашим легче будет договориться!

И де Реньи уступил напору.

– Пусть будет так! – скривился он и с силой переломил пальцами карандаш.

* * *

Для присмотра за турками в тот же день был отряжен бывший при отряде де Реньи фрегат «Кастор». Капитан-лейтенанта Ивана Сытина учить, что делать в такой ситуации, было излишне. Сам с усам!

С открытыми орудийными портами «Кастор» дерзко сблизился с турецкой эскадрой. Раздосадованные турки прислали к фрегату драгомана, чтобы выяснить намерения русских.

– Наше намерение самое простое! – прояснил драгоману Иван Сытин. – Первое же ваше движение к Хиосу я поприветствую полновесным бортовым залпом! Уж не взыщите!

Впечатления о Наварине были еще весьма свежи, и желающих рискнуть среди турецких капитанов не нашлось. В тот же день турецкий фрегат и десять бригов безмолвно растворились в Дарданеллах.

Однако вскоре де Реньи отозвал «Кастор». Сам он с остальными судами демонстративно ушел от острова. Сразу же у Хиоса показалась мощная эскадра уцелевшего при Наварине младшего флагмана Тагир-паши. После наваринского погрома Тагир-паша тайно сбежал из Мореи и пробрался в Константинополь, где и за некие заслуги был произведен в чин вице-адмирала. Гордый оказанным доверием, он обещал султану вышвырнуть греков со всех островов.

– Греки еще не видели настоящей жестокости! – говорил Тагир-паша своим капитанам. – Но они ее скоро увидят! Я сделаю Эгейское море Красным!

Пользуясь попустительством французов, Тагир-паша высадил на Хиос большой десант. Греческие моряки, поставив под берегом на якоря свои немногочисленные шхуны – «мистиконы», готовились принять последний бой, но не отступить. Сражение было жестоким, но слишком уж неравными были силы. Слабые «мистики» сгорали свечками, но не отступали. Только уничтожив их, турки смогли прорваться к Хиосу. Высаженный десант соединился с гарнизоном крепости. Теперь уже остатки инсургентов из последних сил отстреливались в домах городского предместья.

– Пусть немедленно сдаются, или же мы вырежем всех от мала до велика! – велел передать осажденным Тагир-паша. – Пора навсегда избавиться от здешних христиан и заселить Хиос правоверными!

Засевшие в домах греки ответили бранью.

– Убейте их всех! – велел разъяренный Тагир-паша.

Но кровавым планам турецкого вице-адмирала сбыться было не суждено. Неожиданно для всех, у Хиоса появилась эскадра наварха Миаулиса, посланная Каподистрией. Сине-белый флаг командующего развевался над 58-пушечным «Элласом». Миаулис с хода вступил в драку. Не рискнув искушать судьбу, храбрый Тагир-паша предпочел убраться.

– Мы еще намотаем ваши потроха на наши ятаганы! – грозился он в бессилии кулаком.

Понимая, что долго Хиоса все равно не удержать, Миаулис вывез оставшихся инсургентов и жителей на другие острова. Покидая жилища, греки с плачем поджигали отчие дома. Кто знает, вернутся ли они еще в родные места?

Несмотря на разорение страны и военные неудачи, греки были по-прежнему полны решимости и дальше драться с Оттоманской Портой.

– Пока на нашей земле остается хоть один турок, гидра может возродиться, а потому вперед, братья! – призывали своих соратников капитаны повстанцев.

Отряды инсургентов укрепляли Коринфский перешеек, одновременно готовясь к удару по Афинам. Антинаварх Сахнури бдительно крейсировал у Мореи и Патрасского залива, пресекая все попытки турок пробиться в Грецию, а наварх Миаулис тем временем беспощадно истреблял пиратство в Архипелаге.

– Свободу мы уже завоевали, и теперь никто не сможет помешать нам создать достойное государство! – говорили в те дни греки.

* * *

В апреле 1827 года греческое народное собрание в Трезине объявило президентом страны графа Иоаниса Каподистрию. Уроженец Корфу, выходец из знатной ионической семьи, он получил воспитание в Венеции. После освобождения Ионических островов адмиралом Ушаковым был статс-секретарем по иностранным делам при правительстве Республики Семи Островов, затем поступил на русскую службу и благодаря своим выдающимся способностям стремительно поднялся по служебной лестнице, став статс-секретарем Министерства иностранных дел России. Прекрасно проявил себя Каподистрия во время знаменитого Венского конгресса. После начала восстания в Греции Иоанис Коподистрия был по его просьбе отправлен в бессрочный отпуск и перебрался в Швейцарию. Вскоре он был избран первым президентом еще не существующего греческого государства.

– Если уже избран глава государства, значит, и само государство должно вот-вот появиться! – говорил Каподистрия сомневающимся в его правомочности коллегам-дипломатам. – Природа не терпит пустоты!

После избрания президентом Каподистрия совершил поездку по Европе, согласовывая оказание помощи Греции.

– Мне надо было определиться с союзниками и выяснить, что замышляют враги! – так охарактеризовал он цель своего европейского вояжа. – С удовлетворением могу сказать, что первых оказалось значительно больше, чем вторых. Однако самым надежным другом была и остается единоверная Россия, с которой я и связываю наше будущее!

В конце января 1828 года он официально вступил в должность. Лондон и Париж отнеслись к избранию Каподистрии весьма кисло, не без основания считая его сторонником самых тесных связей с Россией. Еще больше неприятия пророссийский президент вызвал у Вены и Берлина.

– Зачем плодить заведомо вредные республики и их безродных президентов! – рассуждали там. – Не лучше ли сразу объявить королевство, а если у греков нет кандидатуры для престола, то у нас всегда сыщется подходящий габсбургский птенец!

Пока это только разговоры, но идея онемечивания еще находящейся под турецким игом Греции уже начала витать над Европой.

К этому времени весь Архипелаг кишел всевозможными морскими разбойниками. Торговля награбленным превратилась в самое доходное занятие. От греков не отставали итальянцы и далматинцы. Бороться с пиратами было чрезвычайно трудно, так как, получив патенты на корсарство, они имели право останавливать и обыскивать нейтральные суда в поисках турецкой контрабанды. Из сообщения историка: «Бывали случаи, что греческие корсары, нападая на турецкие и египетские суда, захватывали товар, принадлежащий французским или английским подданным; жители Ионических островов, хоть и греки, но помогали Ибрагим-паше в продовольствии его армии… Корсары не щадили этих контрабандистов, между тем как Ионические острова принадлежали Великобритании…»

Не имея средств платить своим морякам, греческое правительство до поры до времени снисходительно смотрело на творимое беззаконие на море. Масштабы пиратства тем временем все возрастали. Только за 10 месяцев 1827 года была ограблена почти сотня торговых судов, в том числе семь наших. Среди них было и судно с арабскими скакунами, купленными для императора Николая, которое, впрочем, все же отпустили. Похищенные пиратами грузы составили огромную сумму в 10 миллионов рублей серебром! При этом с военными турецкими судами пираты старались не встречаться, предпочитая выискивать в отдаленных водах богатых купцов.

– Словно мы где-то в Карибском море во времена пирата Моргана! – говорили наши офицеры. – Как говорится, ничто не ново под луной!

Вскоре после Наварина Кодрингтон, Гейден и де Реньи решили положить конец пиратству. И если Гейден действовал большей частью убеждением, то союзники были беспощадны.

В конце декабря 1827 года Кодрингтон и де Реньи отправили в неофициальную столицу тогдашней Греции Эгину по фрегату. Встав на рейде и наведя на город пушки, капитан 40-пушечной «Дриады» Гамильтон потребовал от греков в трехдневный срок вернуть захваченное недавно ионийское судно с французским грузом. Французский капитан Леблан был еще более категоричен.

– Если не соберете за сутки 60 тысяч испанских пиастров за причиненные французской короне убытки, то я буду бомбардировать ваш город! – заявил он.

Возмущенные горожане отправили депутацию в Смирну, где в то время находился на своей «Ситрене» де Реньи, в надежде договориться с ним. Но ничего не вышло. Де Реньи не стал с депутатами даже разговаривать.

– Я самолично приду к Эгине и ядрами заставлю вас отдать положенное! – пригрозил им контр-адмирал.

После этого убытки французам были незамедлительно возмещены.

Пришлось столкнуться с пиратами и нашим морякам. В феврале 1828 года, следуя из Смирны на Мальту, фрегат «Кастор» из-за непогоды завернул в греческий порт Миндра. Поручение у командира «Кастора» было достаточно необычное. Он вез звезду и ленту ордена Святого Александра Невского, которым император Николай наградил французского командующего контр-адмирала де Реньи. Только бросили якорь в Миндрской бухте, как на борт прибыли местные старшины.

– Господин капитан! – слезно обратились они к капитан-лейтенанту Ивану Сытину. – Умоляем вас наказать грабителей! Нет у нас уже никакой силы терпеть их поборы и издевательства!

– А где сами грабители-то? – поинтересовался Сытин.

– В заливе недалеко от порта! Мы покажем! – ответили старшины, с надеждой глядя на командира русского фрегата.

– Ну что? – обвел взглядом Сытин своих офицеров. – Искоренять пиратство есть наша прямая обязанность, к тому же нас об этом просят! Поможем?

– Поможем! – единодушно высказались офицеры «Кастора».

Подойдя к указанному греками-миндриотами заливу, «Кастор» встал на входе, блокировав фарватер. Спустили шлюпки с десантом. За старшего – лейтенант Иван Тимашев.

– Будь поосторожней! – напутствовал Тимашева Сытин. – Береги людей!

Шлюпки с матросами двинулись в глубь залива.

– Ваше благородие, вон справа за мыском мачты торчат, никак разбойнички прячутся! – закричал впередсмотрящий, показывая Тимашеву вдаль рукой.

Лейтенант пригляделся. Точно! Два вооруженных судна.

– На весла! – скомандовал Тимашев. – Подналяжем, ребята!

Шлюпки ускорили ход, охватывая стоящие под берегом суда полукругом. Увидев, что деваться некуда, сразу же выбросил белый флаг одномачтовый бот с пушкой. Зато команда 6-пушечной шхуны решила защищаться. Пираты посадили свое судно на мель, а сами заняли оборону на берегу в развалинах монастыря. Подойдя к берегу, матросы начали высаживаться на берег. В это время шлюпка под командой мичмана Ивана Поскочина наскочила на песчаную отмель. Пираты тут же открыли по неподвижной шлюпке яростный ружейный огонь. Тимашеву было видно, как один за другим падали в шлюпке люди.

– Ах, злодеи, наших бить! Ужо мы вам счас покажем! – озлобились матросы.

Дорога была каждая секунда. Лейтенант выхватил из ножен саблю:

– За мной, ребята! Где наша не пропадала! Ура!

И повел своих матросов в штыковую атаку. Пираты яростно сопротивлялись, но быстро почти все были переколоты разъяренными матросами. Тех, кто пытался спастись вплавь, расстреляли из ружей. Из шести десятков пиратов в плен взяли только десять.

В это же время «Кастор» заставил подойти к борту и сдаться пытавшееся было вырваться из залива третье пиратское судно. Полторы сотни головорезов во главе со своим предводителем Грезиоти сложили оружие.

– Есть ли потери? – тревожно спросил у Тимашева Сытин, когда шлюпки вернулись к фрегату.

– Трое тяжелораненых! – грустно ответил тот. – Не знаю, выживут ли!

– Эх! – только и махнул рукой капитан-лейтенант. – раненых – в лазарет, остальным – по две чарки за удаль!

Два пиратских судна Сытин распорядился сразу же сжечь. Захваченных в бою пиратов заковали в кандалы и посадили под замок в трюм. Сдавшийся бот под конвоем привели в Эгину, где передали греческому правительству. Ему же отдали вожака банды Грезиоти с остальными пиратами.

Каподистрия принял у себя в резиденции капитан-лейтенанта Сытина, долго тряс ему руку:

– От лица Греции благодарю вас за истребление судов, наносящих бесчестие греческому флоту! Мы примерно накажем каждого из этих негодяев!

Однако вскоре нашим морякам стало известно, что из захваченных пиратов были повешены только двое. При этом сам вожак Грезиоти был прощен правительством с условием, что в случае необходимости выставит за свой счет для армии две сотни своих сорвиголов…

– Вот и помогай ловить разбойников! – плевались наши. – Когда завтра они как ни в чем не бывало опять будут с ножиками бегать, да людей грабить!

Участвовавших в деле офицеров и матросов Сытин представил к наградам, но никто из них так ничего не получил.

– Эка невидаль! – рассудили начальники. – Шайку ворья разогнали!

– Чужих адмиралов звездами да лентами награждаем, а своим шиш да кумыш! – делился с лейтенантом Тимашевым, сидя в кают-компании, Сытин.

– Мы-то ладно! – вздохнул Тимашев, – А вот трое матросов калеками остались! За что?

Нервно теребя стакан с чаем, Сытин отмолчался.

* * *

Утром 5 апреля 1828 года российская эскадра покинула Мальту. «Азов», «Иезекиль», «Александр Невский», «Константин» и «Гремящий» взяли курс к берегам Греции. Время ремонтов закончилось, начиналось время плаваний и новых ратных дел. Вскоре встретили спешащий на Мальту транспорт «Сухум-Кале». Его командиру лейтенанту Никонову Гейден велел подойти к борту «Азова».

– Загрузишься в Валетте продовольствием по самые ноздри и сразу же вслед за нами в Архипелаг! – прокричал он на «Сухум-Кале».

– Вас понял! – поднял вверх левую руку в знак ясности услышанного Никонов. – Прошу «добро» продолжить плавание!

– «Добро»! – махнул ему рупором Гейден.

Только скрылся «Сухум-Кале», а на горизонте уже показался «Ахиллес». Бриг щегольски срезал корму флагмана. На шканцах «Ахиллеса» хорошо была видна однорукая фигура его командира Ивана Бутенева.

– Согласно вашему указанию, следую на Мальту в ремонт! – доложился он Гейдену.

Бутеневу также было разрешено продолжить свое плавание.

– Ты только, Иван Петрович, не слишком задерживайся у англичан в гостях, сам понимаешь, что весы политические сейчас шатаются во все стороны!

– Будем работать днем и ночью! – заверил капитан-лейтенант командующего.

А еще через день встретили бриг «Усердие». Этот был уже присоединен к эскадре.

– Эка, наши по всему Средиземному морю нынче шныряют, словно тараканы! – удовлетворенно констатировал Гейден.

– Ежели так и дальше пойдет, то станет скоро море Средиземное морем Русским! – в тон ему добавил Лазарев.

Вечером 8 апреля вдалеке проступили темные очертания Пелопоннесских гор.

– Курс ближе к берегу! – распорядился Гейден. – Пройдем мимо Наварина и Модона!

У Наварина было пустынно. Не было ни турок, ни дозорных союзных судов.

– Да, блокада у нас еще та! – со злостью хмыкнул стоявший рядом с Гейденом Лазарев. – Тут не то что мышь проскочит, тут слона провезти можно, никто и не чихнет!

– Это все политика, дорогой Михаил Петрович! – покачал головой Гейден. – А в ней, как известно, каждый лишь для себя, родимого, старается!

Только у Модона были обнаружен французский отряд – линкор, фрегат и бриг. С прибытием к греческим берегам кого-либо из трех командующих союзными эскадрами он согласно Лондонским договоренностям сразу же вступал в командование всеми союзными силами. Французы, разглядев флаг Гейдена, отсалютовали ему, но как-то уж очень вымученно.

– Нам здесь, кажется, не слишком рады! – обменивались впечатлением офицеры флагманского «Азова».

Недалеко от французского отряда держался и египетский корвет. Это Гейдену весьма не понравилось: что это за блокада, когда блокируемые по морю шляются?

– Запросите союзников, что тут делают египтяне! – велел вице-адмирал.

Через несколько минут с фрегата «Ифигения» просигналили, что египтянин доставил Ибрагим-паше какие-то депеши и продовольствие.

– Что-то хитрят союзнички! – многозначительно посмотрел на командующего Лазарев.

– Передайте египтянину, чтобы явился ко мне со своей декларацией! – велел Гейден.

В ответ капитан египетского корвета передал, что прибыть к российскому адмиралу отказывается, так как находится под покровительством французского капитана. Это было вопиющим нарушением всех лондонских договоренностей и личным оскорблением Гейдену!

«Немедленно прибыть!» – повторили сигнал с «Азова», а для пущей убедительности отворили порты верхнего дека.

Поняв, что русские шутить не намерены, египетский корвет подошел к борту «Азова», но в сопровождении французского брига «Воладж». Никакой декларации, оправдывающий нахождение в море, у египтянина, разумеется, не оказалось. После этого Гейден подошел к французскому линкору «Тридан».

– Где сейчас де Реньи? – спросил Гейден.

– Отправляйте сейчас же ибрагимовский корвет туда! – велел вице-адмирал.

На это капитан «Тридана» Морис сообщил вице-адмиралу, что он имел разговор с Ибрагимом и тот сообщил, что якобы желает начать переговоры об очищении Мореи. Что же касается корвета, то он, Морис, обещал Ибрагиму пропустить корвет в Модон.

– Со стороны Ибрагима это всего лишь очередные увертки, чтобы потянуть время! – махнул рукой Гейден.

– Слева на горизонте парус! – закричали наблюдатели с мачт.

И точно, вдалеке на всех парусах спешил в Модон очередной египетский бриг. Имевшие возможность его перехватить французы не сделали, однако, к тому даже формальной попытки.

В сердцах Гейден тут же отписал своему французскому коллеге о творимых его подчиненными безобразиях. В конце послания дописал: «В таком случае наша блокада будет совершенно бесполезна и, если так можно выразиться, даже смешна. Я оставлю здесь для крейсерства корабль и бриг с приказанием перехватывать и удалять от берега всякое военное или коммерческое судно с турецким или нейтральным флагом, которое захотело бы войти под каким бы то ни было предлогом в гавани, занятые Ибрагимом…»

В ответном письме де Реньи оправдывался и пытался свалить всю вину на… австрийцев.

– С таким же успехом они смогли бы свалить вину и на тихоокеанских папуасов! – в сердцах бросил Лазарев, которому Гейден дал почитать ответ своего французского коллеги.

– Поднять сигнал на «Иезекиль» прибыть ко мне командиру! – велел Гейден.

Приехавшему шлюпкой капитану 1-го ранга Свинкину он приказал принимать командование над блокирующим отрядом.

– На посылках при вас оставляю «Усердие». После окончания ремонта на Мальте к вам подойдет еще и фрегат «Кастор», – произвел инструктаж Гейден. – Надеюсь, этого будет достаточно! Задача старая – никого из турок в порты не впускать и оттуда не выпускать! Кто не подчинится, топить! Я же направлюсь в Архипелаг на переговоры с де Реньи и Каподистрией.

* * *

После зимнего крейсерства в Архипелаге «Кастор» нуждался хотя бы в небольшом ремонте. У фрегата был расшатан корпус, решетом текли палубы. Деньги на ремонт Гейден выделил, и энергичный капитан 2-го ранга Сытин старался, чтобы мальтийские мастера сделали все не только качественно, но и быстро.

– За быстроту прибавлю из своего кармана, но и качество работ тоже буду проверять самолично! – предложил Иван Сытин мальтийским плотникам.

Мальтийцы ответили согласием. Мастера забежали домой, где попрощались со своими семьями:

– Русские платят очень хорошие деньги, а потому нам лучше ночевать прямо на их судне, чем тратить время на приходы и уходы домой! Зато уж как заработаем, тогда и повеселимся!

Офицеры «Кастора» с жадностью читали все привозимые на остров газеты, в которых печатали все более тревожные слухи о возможной большой европейской войне.

14 апреля на Мальту завернула «Охта». Командир брига Никольский очень спешил.

– Нальюсь свежей водой и сразу ухожу! – сказал он Сытину. – Все решительно утверждают, что война Турции уже объявлена, и кто знает, как отнесутся ко всему этому англичане!

Собрав своих офицеров, Иван Сытин объявил:

– В случае попытки захвата фрегата будем взрываться! Другие мнения есть?

Других мнений не было.

Одновременно командир «Кастора» еще вдвое увеличил надбавку за скорость работ корабельным мастерам.

Спустя день товарищ лейтенанта Рыкачева сын адмирала лейтенант Джон Кодрингтон пригласил пообедать вместе. Там за столом он доверительно показал Рыкачеву перевод русской декларации об открытии военных действий, присланной его отцу из Парижа.

– Сейчас мы ждем указаний относительно вас! – сказал он шепотом. – Уходите, пока не поздно!

– Спасибо, друг! – крепко пожал руку английскому лейтенанту Рыкачев.

Свернув все работы, «Кастор» в ту же ночь покинул Мальту. Бочки с порохом на фрегат закидывали, когда он уже поднимал паруса. Сытин был доволен: почти все ремонтные работы сделать успели, а недоделки можно поправить уже и в море самим. В три дня при попутном ветре добежали до Наварина. Там встретили бриг «Усердие». Капитан-лейтенант Анненков передал Сытину приказ Гейдена: находиться в отряде Свинкина.

– Понял! – ответил Сытин. – А где нынче сам Свинкин?

– Крейсирует на «Иезекиле» у Корона!

– Тогда я иду к нему, может быть, есть какие-либо новости!

«Усердие» осталось нести дозор у Наварина, а «Кастор» помчался к Корону. 21 апреля в два часа ночи при полной луне впередсмотрящие с фрегата закричали:

– Направление зюйд-зюйд-ост трехмачтовое судно!

Стоявший вахтенным офицером Рыкачев велел рассыльному звать наверх Сытина.

– Трубу! – велел командир фрегата, выскочив наверх в ночном халате и тапках.

Протер заспанные глаза, приложил зрительную трубу, повертел, настраивая, окуляр.

– Похоже, что турок! Ложиться на левый галс, прибавить парусов, курс на судно! – приказал он Рыкачеву. – А я пока схожу оденусь, спать, сдается мне, больше сегодня не придется!

Когда капитан 2-го ранга Сытин снова поднялся на шканцы, Рыкачев доложил, что преследуемое судно – это корвет, который пытается уйти от преследования.

– Ни дать ни взять турок! – обрадовался Иван Сытин и, еще раз поглядев на беглеца, прибавил: – Хошь не хошь, а от нас не уйдешь! Ставить дополнительные лиселя!

Вскоре дистанция между судами заметно сократилась.

– Предупредительное ядро под нос! – скомандовал Сытин.

Коротко грохнула баковая погонная пушка. Ядро чахлым фонтанчиком легло впереди форштевня беглеца. Предупреждение более чем понятное – лечь в дрейф! На корвете все поняли как надо. Было видно, как матросы суматошно спускают паруса.

– Чей корвет? – прокричали по-английски с палубы «Кастора», когда фрегат сблизился на голосовую связь.

– Египетский! Идем с ранеными и депешами из Модона в Александрию! – ответили по-французски с корвета.

– Держаться у меня под ветром до рассвета, а там будем с вами разбираться! – велел Сытин.

Однако капитан корвета попытался отвернуть в сторону.

– Последний раз предупреждаю, что мои орудия заряжены! Еще одно ваше неповиновение, и я вынужден буду вас расстрелять! – предупредил Сытин и, зевнув, повернулся к стоящему рядом Рыкачеву. – Ты, Александр принимай бразды, а я пойду сосну еще маленько. Думаю, теперь наш сосед никуда не денется. Если что, то лупи ему в борт без всяких сантиментов!

– Вас наверх в этом случае вызывать? – спросил Рыкачев.

– Если будешь палить, то я и сам услышу! – улыбнулся Сытин. – Ну, я пошел, а тебе покойной вахты!

Утром Иван Сытин вызвал к себе капитана и, выслушав его стенания насчет больных и увечных на борту, приказал следовать за «Кастором». Однако, едва фрегат взял курс к Наварину, как корвет вновь попытался улизнуть. Не получилось! Пристрелочный залп сразу же охладил прыткость египтянина. Теперь он уже безропотно следовал за «Кастором».

Около полудня нашли «Иезекиль». Свинкин вызвал к себе капитана-египтянина. Тот, прибыв, в порыве глупого хвастовства сообщил русскому начальнику, что у них объявлено о войне с Россией!

– В таком случае все предельно упрощается! – пожал плечами Свинкин. – Вы арестованы, как неприятельское судно!

– Но, может быть, это все только слухи! – поняв, что сглупил, пытался спасти ситуацию египтянин. – У меня воды и провизии всего на четыре дня! Число больных растет с каждым часом!

– В таком случае идите в Модон! – попытался войти в положение плененного капитана Свинкин.

– Нельзя! Голову отрубят! Или в Александрию, или на дно!

27 апреля Свинкин пригласил к себе на «Иезекиль» Сытина и оказавшегося неподалеку греческого антинаварха Сахтури, чтобы вместе окончательно решить судьбу египетского корвета. Решено было всех пассажиров и часть команды с провизией высадить около ближайшей турецкой крепости, а на борту оставить капитана и полсотни человек команды. Помимо этого на корвет определить русских офицеров и матросов. Египтянам дали час на раздумье.

Из воспоминаний Александра Рыкачева: «На корвете засвистали, народ высыпал наверх, и поднялся страшный шум. Наконец турецкий флаг пошел вниз, и вместе с ним отдали шкоты и подтянули гитовы – знак безусловной сдачи…»

Прибыв на корвет, наши удивились большому количеству больных.

– Нет ли у вас чумы?

На что получили достойный ответ:

– Мы не знаем, что такое «чума»! Кому Аллах велит умереть – тот умирает, а тот, кому велит жить, – живет!

При обыске корвета на нем помимо всего прочего оказался гарем капитана во главе с евнухом и семь тысяч ружей. Две женщины оказались гречанками и запросились домой. Там же нашли и девочку, переодетую в мужской костюм. Последнюю, судя по всему, везли кому-то в подарок. И женщин, и девочку отправили к грекам.

Увы, перехват и освобождение будущих невольниц скорее был редким исключением, чем правилом. Десятки тысяч гречанок и греков были вывезены в гаремы и страны Леванта, в пески Магриба и рудники Египта. Обратно из них почти никто уже не вернулся. Такой была плата Эллады за свою свободу.

Корвет, как выяснилось, именовался весьма напыщенно и величаво – «Насаби Сабах», что в переводе с арабского означает «Восточная звезда». На «Звезду» Сытин посадил призовую команду во главе с лейтенантом Бодиско, которому велел доставить трофей к Поро для представления Гейдену.

Глава тринадцатая

Хозяева моря

Тем временем Гейден стягивал главные силы российской Средиземноморской эскадры к острову Милос. Там было назначено очередное рандеву с союзниками. Вскоре помимо «Азова» и «Константина» к острову подтянулся вечно отстающий от эскадры тихоход «Алкександр Невский», за ним – вернувшийся с Мальты «Ахиллес», затем «Ревель», «Охта» и наконец «Усердие» с донесением от Свинкина. Теперь главные силы российской эскадры были в сборе и вполне готовы к ведению боевых действий.

Поприветствовать российского вице-адмирала, а заодно выведать о его дальнейших планах, пришел из Смирны на своем новом флагмане «Конкеран» и де Реньи.

Гейден принял де Реньи в своем салоне на «Азове». При их разговоре присутствовал и Лазарев. После дежурного обмена любезностями и беседы на общие темы адмиралы перешли к делу. Гейден сразу же взял быка за рога и выговорил своему коллеге все, что думал о неприглядных действиях его блокирующего отряда. Де Реньи выслушал своего старшего соратника, в затем огорошил его:

– Пока мы с вами ругаемся из-за какого-то пропущенного брига, англичане вполне официально отдали распоряжение пропускать в Грецию все турецкие и египетские суда с продовольствием, а обратными рейсами вывозить своих инвалидов!

– Но ведь это вопиющее попрание всех пунктов Лондонского соглашения! – изумился Гейден. – К тому же, даю голову на отсечение, обратными рейсами турки будут вывозить не столько увечных янычар, сколько греческих женщин и детей в рабство!

– И тем не менее! – развел руками де Реньи. – Не буду пророком, если скажу вам свое мнение – курсы наших государств расходятся все больше и больше!

Увы, Гейдену и Лазареву пришлось еще раз убедиться в том, что лондонские договоренности уже откровенно принесены в жертву политическим выгодам каждой из союзнических стран. Еще вчерашние соратники, англичане, французы и русские, с каждым днем расходились все дальше и дальше друг от дуга.

Не задерживаясь у Милоса, де Реньи поспешил вернуться обратно в Смирну, чтобы оттуда наблюдать за передвижением русских и англичан. Гейден тоже торопился, так как хотел обсудить создавшуюся ситуацию с Каподистрией.

– Хочу поговорить с ним не только о делах греческих! – доверительно сообщил Лазареву вице-адмирал. – Ведь Каподистрия – все же бывший статс-секретарь Министерства иностранных дел России! С кем, как не с ним, советоваться нам по политическим делам!

Первоначально встреча с Каподистрией была намечена в Навплии, но в связи с начавшейся в городе чумой было решено провести ее прямо в море у острова Идра. Греческий президент прибыл к Идре на нашем фрегате «Елена», но в сопровождении британского линкора «Уорспайт».

– Не отстают от нас союзники, что кошка за мышкой бегают! Куда мы, туда и они! – поведал Лазареву командир «Елены» капитан 2-го ранга Епанчин 1-й. – Одно слово – бдят!

Секретности переговоров с Каподистрией Гейден придавал такое большое значение, что президент Греции и российский вице-адмирал встречались на шлюпках в открытом море без лишних свидетелей. Гребцами у Каподистрии были наши матросы с «Елены». Видя все это, капитан «Уорспайта» буквально кипел от злости, но ничего поделать не мог. Тема разговоров так и остались для него тайной.

О чем говорили Гейден и Каподистрия? Никаких свидетельств этого разговора история нам не оставила. Можно лишь предположить, что разговор шел о начавшейся русско-турецкой войне, позиции Греции в этом вопросе. Вне всяких сомнений, что Гейден интересовался мнением опытного Каподистрии о возможности начала войны с Англией, скорее всего, просил президента и оказания помощи в базировании русской Средиземноморской эскадры.

29 апреля наша эскадра взяла курс на Эгину. «Ахиллес» при этом был отправлен на усиление блокадного отряда Свинкина, а «Усердие» ушел сопровождать до Мальты «Ревель», который Гейден решил отправить на Балтику из-за его тихоходности, которая давно уже раздражала вице-адмирала.

В Эгину отбыл и Каподистрия на «Елене» в сопровождении неотлучного «Уорспайта». В порту греческой столицы их уже ждал французский фрегат «Юнона». Французы тоже желали быть в курсе всех событий!

В Эгине Гейден с Каподистрией тоже неоднократно встречались, и опять всякий раз в шлюпках и в море, вызывая этим злобу как англичан, так и французов.

В одной из бесед Гейден затронул тему базирования своей эскадры.

– Вы понимаете, Иван Антонович, что мне позарез нужна своя база. В сложившейся политической обстановке я не могу более базироваться ни на английскую Мальту, ни на французский Тулон. Буду откровенен. Совсем недавно я получил письмо Нессельроде, где он пишет, что, возможно, в предстоящей войне с турками нам придется иметь дело с коалицией!

– Вступление на пост премьер-министра Англии герцога Веллингтона в любом случае негативно скажется на положении вашей эскадры! – кивнул Каподистрия. – Вы, кажется, желали ранее получить порт Ауза на Паросе! Что ж, я не возражаю!

– Увы, – развел руками Гейден. – Мне пришлось отказаться от первоначального плана!

– Почему же вы решили отказаться от Аузы, ведь она в свое время уже сослужила хорошую службу русскому флоту? – спросил Каподистрия.

– Порос находится ближе к материковой Греции, чем Парос, вход очень удобен и может быть легко защищен несколькими батареями, кроме всего прочего, близость Мореи облегчит нам устройство магазинов и снабжение продовольствием!

– Что ж, ваши аргументы, Логин Петрович, вполне резонны! Я не возражаю против вашего выбора! – кивнул Каподистрия, глядя, как совсем рядом у борта шлюпки плавает бесстрашная чайка. – К тому же и мы намерены разместить на Поросе наш скромный флот.

– Надеюсь, что совместное пребывание двух флотов будет взаимовыгодно! – поставил точку в разговоре о новой базе Гейден.

Не теряя времени, командующий начал стягивать к Поросу свои суда.

– Пока враги и союзники опомнятся, мы должны уже занять Порос и укрепиться на нем! – объявил Гейден командирам судов. – А потому за работу! Мне пока хватает дел политических, поэтому руководство перебазировкой я поручаю контр-адмиралу Лазареву. Все его указания относительно Пороса воспринимайте, как мои!

Остров Порос отделен от северо-восточной провинции Мореи Арголиды узким проливом, в котором расположен одноименный городок Порос с гаванью. Из хроники Средиземноморской экспедиции: «Порос есть один из лучших и превосходнейших портов Архипелага, мореходец всегда найдет в нем верное и совершенно безопасное пристанище. Серповидные берега Арголиды и острова Порос, древле Серерия именующегося… образуют рейд его в виде длинного бассейна или озера и защищают от всех ветров и волнения, коего здесь никакие аквилоны производить не могут. Глубина оного умеренная, а грунт ил, свежей воды здесь довольно… Лесу здесь нет…Скота и живности, зелени и фруктов всегда достаточное количество сыскать можно».

Первым в Порос отправился капитан 1-го ранга Лука Богданович, принимать начальство над будущим портом. Дел у Богдановича было много: надо было выстроить береговые батареи, казармы, склады, лазарет, создать хотя бы маленькое адмиралтейство, и все это на ходу, в сжатые сроки и из подручных средств!

Вместе с Богдановичем Гейден отправил и своего сына, поручив ему составить карту острова, лоцию прибрежных вод и провести промеры в проливе и у берега. Дело весьма непростое и ответственное. К чести лейтенанта Гейдена, он справился с поручением отца выше всех похвал.

* * *

Пока Лазарев с Богдановичем обустраивали Порос, Гейден пытался усидеть на всех стульях сразу: неукоснительно выполнять параграфы союзнического договора, дружить с греками и не задирать египтян, готовиться к войне с турками и не забывать о возможной драке с англичанами. Достаточно было одного неверного шага, чтобы все разом рухнуло. Выкрутиться из такого круговорота крайне сложно, но выкрутиться было жизненно необходимо! Но хуже всего было то, что с началом войны Гейдену запрещалось действовать у Дарданелл. Он должен был по-прежнему оберегать греческие берега.

Тем временем к Поросу пришел и трофейный корвет. Лейтенанта Бодиско сослуживцы сразу и не признали. Лицо начальника призовой партии распухло до безобразия.

– Ты, наверное, всю дорогу продрых на коврах турецких! – смеялись офицеры «Азова», куда Бодиско прибыл для доклада.

– Тут поспишь, когда не судно, а прибежище всевозможных гадов! – махнул рукой лейтенант. – Столько крыс, тараканов и клопов я еще в жизни своей не видывал! Спали на палубе, и то поочередно. Одни кемарят, а другие живность отгоняют!

Освидетельствовать «Восточную звезду» Гейден направил комиссию из капитанов. Но и те, едва вступив на палубу египетского корвета, задерживаться долго на трофее не пожелали. По верхней палубе судна крысы сновали тысячами. Едва же спустились в нижние помещения, как на членов высокой комиссии стали гроздьями падать изголодавшиеся клопы. Капитаны поспешили покинуть не слишком гостеприимное судно.

– На египтянине этом, будь он неладен, до холеры с чумой всего один шаг! – доложились они командующему. – Надо сжигать этот клоповоз или вычищать долго и упорно! Сам корвет и всех, кто на нем был, надо сажать в карантин!

– Сжечь всегда успеется! – сощурился хозяйственный Гейден. – Хоть корвет и загажен старыми хозяевами, но нам он сейчас весьма кстати!

Затем вице-адмирал повернулся к своему начальнику штаба.

– Кому мы свободное судно под начало дать хотели, за заслуги и службу ревностную? Бутеневу «Ахиллес» уже даден. Кто после него?

– После него Нахимов! – ответил Лазарев.

– Против Нахимова у меня возражений нет! Кандидатур достойный! Пусть сию звезду восточную сегодня же и принимает! – кивнул Гейден. – Людей мы ему туда наберем, однако вычистить все так, чтобы ни одного гада и в помине не осталось!

В тот же день лейтенант Бодиско передал корвет капитан-лейтенанту Нахимову.

– Вот ведь как бывает! – вздохнул, уходя. – Вместо «спасибо» от начальства в карантин на сорок суток!

– Ничего, старина! – похлопал его по плечу Нахимов. – Твое судно еще только строится!

Тогда же Лазарев разрешил Нахимову отобрать к себе на корвет тех офицеров, кого тот посчитает нужным. При этом начальник штаба эскадры, однако, предупредил:

– Выбирать только из мичманов, потому как в лейтенантах и на линейных кораблях некомплект!

Весть о наборе офицеров на трофейный корвет мигом облетела эскадру. В желающих недостатка не было. Служить на трофейных судах всегда считалось особо почетным, помимо этого все понимали, что и школа у опытного Нахимова будет хорошая, кроме того на небольших судах всегда было меньше официоза и больше боевой работы. После недолгих раздумий Нахимов остановил свой выбор на хорошо знакомых ему Константине Истомине, Александре Панфилове, Василии Завойко и Алексее Дмитриеве. О том, насколько удачным был выбор Нахимова, мы можем судить уже по тому, что из четырех мичманов трое (то есть все, за исключением рано умершего Дмитриева) стали впоследствии полными адмиралами!

Новый командир «Восточной звезды» начал с того, что сжег все, что только было можно. Безжалостно летели в воду пышные персидские ковры, любимейшее обиталище корветских клопов, груды одежды и всяческого барахла. Затем занялись окуриванием трюмов. И тогда начался крысиный исход. Матросы, сколько могли, убивали их палками на верхней палубе, но куда им! Три тысячи грызунов было уничтожено в этой бойне, но большая часть уцелела. Бесчисленная серая орда кинулась вплавь и, достигнув берега, исчезла среди камней.

– То-то местным грекам радости привалило! – посочувствовали наши моряки.

Вычищали грязь целую неделю. Только после этого Нахимов занялся детальным осмотром и покраской. Работали все, включая офицеров. А потому буквально через несколько дней корвет было уже не узнать – еще совсем недавно запущенный и грязный, он теперь сверкал чистотой. Командующему Нахимов докладывал так:

– На удивление, корвет совершенно нов, выстроен из крепкого дуба, в подводной части имеются медные скрепления и, ежели досмотр иметь, то служить будет еще четверть века!

– Хорошо! – кивнул Гейден. – Готовьтесь к церемонии поднятия флага!

3 июня 1829 года на корвете торжественно подняли Андреевский флаг, гюйс и вымпел. В тесной, но уютной кают-компании Нахимов поднял бокал вина:

– Господа! Надеюсь, что каждый из нас сделает все от него зависящее, чтобы наша «Звезда» с честью несла флаг святого Андрея!

В открытом окне плескалась искрящаяся от солнца волна.

– Нам бы дело какое побойчее дали, а мы уж не подкачаем! – высказался за всех решительный Панфилов.

– Думаю, что при эскадре мы не засидимся! – усмехнулся Нахимов. – Еще так гонять по всему Средиземноморью будут, что не возрадуетесь!

– Возрадуемся! Возрадуемся! – хором ответили мичманы. – Мы моря не боимся!

– Прошу к столу! – пригласил назначенный старшим офицером Константин Истомин. – Сегодня на обед любимое блюдо бывшего капитана – шашлык по-карски с зеленью и кипрское вино из старых судовых запасов!

Как и предрекал Нахимов, засидеться на Паросе не пришлось. Уже через пару дней «Восточная звезда» помчалась с секретным пакетом на Мальту. На переходе Нахимов без устали тренировал свою сборную команду, стараясь как можно быстрее добиться слаженности. От своих мичманов требовал научиться чувствовать судно.

– Думайте о корвете, как о живом существе. Разговаривайте с ним, хвалите его, старайтесь понять, и тогда вы увидите, насколько он будет слушаться каждой вашей команды!

Оставляя за собой пологий след, «Восточная звезда» мчалась на всех парусах. На флагштоке полоскался на ветру российский флаг.

Тогда же Гейден отписал Николаю I о захвате весьма ценного трофея. Николай в ответном письме распорядился именовать корвет «Наварином». Известие это на эскадре было воспринято с восторгом. В решении императора все не без оснований увидели высокую оценку их ратных трудов.

* * *

Все принятые меры по очистке «Наварина» и установления карантина для его захваченной турецкой команды оказались совершенно нелишними. Как раз в это время в армии Ибрагима в Морее началась чума. В греческих провинциях, оккупированных египтянами, творилось нечто страшное. Люди умирали тысячами. В иных селениях вымирали все до единого. Ужас неизбежного охватил всех – и турок и греков.

В освобожденных районах борьбу с чумой возглавил лично Каподистрия (сам врач по образованию). Кордоны и карантины, окуривание и налаживание лечения – этим президент Греции занимался с утра до ночи. Принятые им чрезвычайные меры помогли быстро справиться с моровым поветрием.

Заставила чума поволноваться и наших моряков. Внезапно начали заболевать матросы на дозорном «Касторе». Вначале слег один, потом другой, третий… Спустя несколько дней двое матросов умерли. Сытин испугался не на шутку: а вдруг это зараза с захваченного корвета! Доложил Гейдену, тот сразу же велел командирам кораблей принимать экстренные меры. На берегу Лука Богданович срочно выстроил большой карантин, велел выбелить его известкой. Вокруг карантина поставили караул, беспрестанно палили для окуривания костры. «Кастор» немедленно отозвали с позиции. Фрегат поставили на якорь у берега, а команду отправили высиживать свой 40-суточный срок. В карантине сослуживцев уже приветствовал тамошний старожил лейтенант Бодиско.

– С прибытием вас в наши палестины, Иван Семенович! – располагайтесь как дома! Теперь будем вместе микстурами давиться и дымком окуриваться!

– Тьфу на тебя! Нашел время шутки шутить! – только и отмахнулся расстроенный Сытин. – Так в четырех стенах всю войну и просидим! Будь неладен этот египтянин!

Однако все обошлось, и тревога оказалась ложной. Никакой чумы на российской эскадре не оказалось.

* * *

Один месяц сменял другой, но никакой надежды изгнать Ибрагим-пашу из Греции по-прежнему не было. Ситуация складывалась тупиковая и Гейден предложил адмиралам-союзникам еще раз припугнуть турок и египтян повторением Наварина. Союзники отреагировали на предложение российского командующего кисло. Оба сослались на отсутствие соответствующих бумаг.

Наконец несколько зашевелились и в столицах. В Лондоне премьер-министр герцог Веллингтон был категоричен:

– Я против военного решения греческой проблемы! Султан, несмотря ни на что, наш стратегический союзник против имперских амбиций России, а потому мы должны их беречь на черный день!

К удивлению всех, французский король Карл Х решил быть воинственным.

– Я разделяю позицию англичан! – высказался он на заседании правительства. – Однако я не против, если бы наша армия помогла Каподистрии вышвырнуть турок из Греции. Пора напомнить Европе о славе французского оружия! Я решил отправить в Морею экспедиционный корпус наших ветеранов!

Речь короля утонула в аплодисментах.

Что касается Лондона, то он отреагировал на французскую инициативу нервно. Веллингтон был лаконичен:

– Лягушатники снова обрели прыть, мало я их лупил!

Зато в Петербурге, в преддверии возможной войны с Турцией, речь короля Карла была воспринята как маленькая, но победа.

– Я всегда заявлял и заявляю сейчас, что решение греческого вопроса обязательно войдет в условия нашего будущего мирного договора с Турцией. – заявил император Николай. – Правда, эскадра Гейдена сейчас лишена былой инициативы и не может в полную силу помогать грекам, однако демарш французов вновь ослабил английские поводья, и мы можем делать свое дело!

Ввиду последних заявлений в Петербурге всерьез рассматривали вопрос о возможности выступления вместе с Францией против Англии. Однако Николай I положился во многом на сверхосторожного министра иностранных дел Нессельроде. В письме Гейдену министр советовал ему ни с кем не ссориться и всеми силами избегать каких-либо споров. Он писал: «Государь предписывает вам не раздроблять слишком силы вверенной вам эскадры… Достаточен ли будет самый неприступный порт Архипелага для обеспечения… эскадры от враждебных действий сильнейшего флота и не заставит ли вас недостаток в средствах к продовольствию и истощению военных снарядов удалиться в один из французских портов Средиземноморья?»

Тем временем не терял времени и воинственный Ибрагим. Он стянул свои войска в треугольник крепостей в Мессении, где основательно укрепился. 30-тысячная армия засела в нескольких долинах, окруженная со всех сторон повстанцами. Голодные воины ели конину и мулов. Взбунтовались озлобленные отсутствием «бакшиша» албанцы. Через голову египтян они попытались договориться с греками о своем пропуске на родину. Греки не возражали. Но Ибрагим воспрепятствовал уходу албанских банд.

– Рассейтесь как саранча по всей Греции – жгите, режьте неверных и обогащайтесь! – внушал он алчным албанским предводителям. – Зачем вам возвращаться домой нищими, когда вы можете вернуться богачами!

Албанские вожди терялись в сомнениях, что им делать: удирать, пока не поздно, восвояси или еще немного пограбить?

Чтобы поднять дух войска, Ибрагим разрешил своим воинам все, вплоть до массовой резни местных жителей. Союзникам он грозил через парламентеров:

– Я разорю Грецию так, что тысячу лет здесь будет мертвая пустыня!

На это Кодрингтон ответил нотой и объявил об усилении блокады.

– Передайте на словах, что если Ибрагим будет продолжать разбойничать, то это отразится на участи не толь его армии, но и его лично! – напутствовал он адъютанта-курьера перед поездкой в Ставку Ибрагим-паши.

Найти египетского пашу оказалось не просто. Боясь чумы, он перебрался на бриг, который бросил якорь посреди Наваринской бухты. Оттуда Ибрагим грозил союзникам новыми разорениями, требуя пропустить к нему транспорты с боеприпасами и продовольствием.

– Я готов оставить Грецию, но только в том случае, если вместо меня сюда придет турецкая армия! – выставил он новое условие.

– Кажется, Ибрагим совсем потерял голову! – передернул плечами Кодрингтон, получив ответ дерзкого египтянина. – Жаль, что он так быстро забыл наваринский урок. Не мешало бы еще раз напомнить!

Британскому вице-адмиралу в те дни было нелегко. Он уже знал, что дни пребывания его на Средиземном море сочтены. С Гейденом Кодрингтон был откровенен:

– Скоро вам, дорогой друг, придется бороться с нашими врагами в одиночку, так как я калиф на час! К тому же и отношения наших держав ухудшаются день ото дня. Герцог Веллингтон так боится Россию, что, кажется, потерял от страха голову. Единственно, чем я могу вам еще помочь – это приказом своей эскадре не вмешиваться в ваши бои с турками. Пока я уеду, пока прибудет новый командующий, вы, в случае начала войны с султаном, получите некоторое время для решения своих дел. Больше, увы, я ничего уже не могу!

– Спасибо и на том! – расстроенно вздохнул Гейден, полагавший до этого момента, что все слухи о возможном увольнении Кодрингтона – лишь обычные сплетни. – Жалко, в Лондоне не понимают, что ваш уход – это удар, прежде всего, по престижу самой Англии.

– Со мной было уже все кончено после Наварина! – усмехнулся англичанин. – Самостоятельных политических решений у нас не прощают!

– Что вы намерены делать сейчас? – поменял неприятную обоим тему разговора Гейден.

– Думаю, что вы у греческих берегов справитесь и без меня. Я же намерен блокировать Александрию. Пусть не только у сына, но и у его папаши поболит голова! Попробую договориться с Мехмет-Али-пашой об уходе Ибрагима из Греции! – честно поведал о своих планах Кодрингтон.

В эти дни флотилия греческих судов под флагом адмирала Миаулиса настигла у мыса Баба острова Митилин турецкий корвет с фрегатом.

– Атакуем! – был предельно лаконичен греческий адмирал.

В ходе ожесточенного артиллерийского боя греки заставили турок выброситься на мель. Остатки турецких команд в ужасе разбежались в горы.

Миаулис собрал своих матросов:

– Мы еще только начали выметать турецкий мусор с наших морей и не успокоимся, пока не вычистим все до конца!

– Зито! Зито! Зито! – кричали в ответ пропахшие порохом мореходы.

* * *

В июле Ибрагим-паша все же согласился встретится с союзниками. Встреча прошла на берегу моря под Модоном. От российской стороны на ней участвовал Гейден, от французов – де Реньи, от англичан – командор Кэмбл. Была она непродолжительной. Ибрагим старался сохранить лицо. На требование союзников эвакуировать армию в Египет он ответил, поглядывая свысока:

– Я покину Морею только по велению моего отца и только на своих судах! Пленных греков я верну. Но только после убытия своих войск!

– Сколько же мы возимся с этим треклятым Ибрагимкой! – зло выругался Гейден, вернувшись на флагманский «Азов». – А ведь для приведения его в чувство хватило бы всего одной нашей дивизии!

Так ничего не добившись, союзнические начальники отправились в Зант, где их уже ждал Каподистрия. Сообща было решено блокаду продолжать!

У Мореи в то время крейсировали линейный корабль «Александр Невский», фрегат «Константин» и бриги «Усердие» с «Ахиллесом», подменявшие друг друга на посылках. Снабжением блокадного отряда занимался транспорт «Пример» неутомимого лейтенанта Морского. Во время очередного прихода с него стали сгружать свежие хлебные караваи.

– Откуда это? – вопрошали пораженные видом свежего хлеба офицеры и матросы.

– Это из нашей пекарни на острове Сира! Мука тоже наша – российская! – отвечал им Федор Морской. – Теперь все время снабжать вас калачами будем!

Неподалеку от наших держалась и французская эскадра. После воинственного заявления своего короля де Реньи старался показать боевитость.

Тем временем Кодрингтон во главе англо-французской эскадры в восемь вымпелов подошел к Александрии.

– Провести пушечное учение! – объявил вице-адмирал, едва корабли бросили якоря в мутную илистую воду. – И чтобы шума больше!

Грохот корабельных пушек возымел свое действие, и спустя неделю Мехмет-Али-паша подписал договор о вывозе армии из Греции.

– Давно бы так! Все же самый лучший аргумент – это пушки! – сказал командиру флагманской «Азии» Вайнесу Кодрингтон. – А то ведь могли до скончания века перепиской дипломатической заниматься!

Согласно договору, правитель Египта обязывался в короткий срок отправить в Наварин все наличные суда для вывоза войск. Для того чтобы не гонять суда порожняком, их загрузили продовольствием для армии Ибрагима. Англичане и французы должны были конвоировать караван.

– А для чего, сэр, мы будем конвоировать Ибрагима? – поинтересовался у командующего командир «Азии».

– Я обещал Гейдену, что привезу армию Ибрагима именно в Египет, чтобы турки не смогли использовать ее на русском фронте!

– А какое нам дело до русских? – искренне удивился капитан Вайнес. – Если Ибрагим пожелает напасть на них, то пусть сами и расхлебывают свой суп!

– Нам до всего есть дело, ведь на то мы и союзники! – холодно смерил глазами своего флаг-капитана Кодрингтон и, не попрощавшись, покинул шканцы.

Одновременно Гейден получил конфиденциальное послание нашего посла в Лондоне князя Ливена, который писал о желании британского кабинета: «…Чтобы русский флот в Средиземном море приостановил свои военные действия против турецких сил и продолжал бы действовать по инструкциям, составленным в марте…» В связи с этим Ливен советовал Гейдену быть как можно осторожнее.

Было совершенно очевидно, что снятие Кодрингтона и лишение нашей эскадры права воюющей страны – звенья одной цепи. Цель премьер-министра Веллингтона тоже была очевидна – низвести роль нашей эскадры до роли простого наблюдателя за происходящими событиями.

Но и Гейден был не лыком шит. Посоветовавшись со своим начальником штаба Лазаревым, он заявил:

– Черта с два они нас прищучат! Помяните мое слово, Михаил Петрович, мы им еще рога наставим!

* * *

17 августа 1828 года в Коринфский залив вошла французская эскадра под командованием де Реньи. Вместе с ней – семьдесят транспортов, забитых солдатами экспедиционного корпуса. Во главе корпуса – Николя Жозеф Мезон. Бывший санкюлот революции, адъютант маршала Бернадота, герой Аустерлица и Бородина, чудом спасшийся от казаков при Березине, он ныне состоял в любимцах короля. За греческую кампанию Карл Х обещал Мезону маршальский жезл. Вице-адмиралу де Реньи генерал при встрече заявил:

– Для начала я погляжу, чем закончится возня вокруг эвакуации из Наварина. Если там ничего не выйдет, предложу египтянам капитуляцию, а потом сотру всех в порошок!

Солдат шлюпками свозили на берег. Рядовые были мальчишками уже королевского набора, зато капралы и офицеры – сплошь ветераны Наполеоновских кампаний. Седые полковники, куря обкусанные трубки, посмеивались:

– Посмотрим, научились ли драться наши мамелюки после последней бойни при пирамидах!

Подражая «маленькому капралу», Мезон торжественно выезжал перед строившимися батальонами и кричал:

– Посмотрите на небо! Над нами солнце Аустерлица! Это солнце нашей будущей победы!

Солдаты воодушевлено кричали «виват король», капралы и полковники лишь посмеивались.

Тем временем египетский караван в сопровождении кораблей Кодрингтона подошел к Наварину. Там его уже встречал Гейден. Русская и английская эскадры вошли в знакомую им бухту. На сей раз она была пустынна. Лишь кое-где у берега еще чернели сгоревшие остовы турецких судов. Одновременно в Наварин прибыли и три союзнических посла в Турции: англичанин Каннинг, француз Гильемино и наш Рибопьер, пожелавшие присутствовать на переговорах. Спустя день примчался опоздавший де Реньи. Ибрагим-паша согласился на встречу с адмиралами беспрекословно. Кодрингтон показал Ибрагиму договор, заключенный в Александрии с его отцом. Паша сразу же начал вздыхать:

– У меня не хватит судов для отправки всей армии!

Адмиралы переглянулись. Оба уже знали, что Ибрагим ведет тайные переговоры с австрийцами о переброске ему с материка боеприпасов и фуража в район острова Патрас. Туда же он в ближайшее время решил перебросить свою поредевшую армию (албанская вольница к этому времени уже ушла домой), чтобы затем перебраться в континентальную Грецию, где союзникам его уже было не достать.

– Если вы не выполняете указаний своего же отца, я вынужден прекратить выгрузку продовольствия! – объявили дружно адмиралы.

Обиженный Ибрагим покинул совещание молча.

Через два дня заместитель Ибрагима Баки-эфенди подписал договор об эвакуации египетской армии их Мореи. При посадке египтян на суда должны были присутствовать офицеры союзного флота, чтобы практичные ибрагимовцы не вывезли с собою пленников и пленниц.

Как и ожидалось, едва началась погрузка египетских войск, как сразу же начали выявлять греческих женщин и детей, которых египетские вояки пытались увезти в рабство.

Внезапно Ибрагим потребовал новой встречи с адмиралами. Как оказалось, паша был напуган маршем корпуса Мезона к Модону.

– Я готов ускорить вывоз войска, но пусть французы остановятся! – умолял он.

– Мы согласны! – подумав, решили адмиралы и послали соответствующее указание Мезону.

– Тот, прочитав бумагу, расстроился:

– Кажется, мое солнце Аустерлица закатилось!

Но полки все же остановил.

Как здорово было в те дни в Наваринской бухте! Вот стоят на якорях русская эскадра: «Азов» и «Александр Невский», подле них корвет и два брига. Рядом англичане. Флаг Кодрингтона, как и в день битвы, развевался на «Азии». Неподалеку французы. У берега египетский линейный корабль, фрегаты и транспорта. 84-пушечный линкор – тоже старый знакомец, прозванный нашими остроумцами «наваринским героем». Это он после сражения дрейфовал к берегу, пока англичане не подрубили на нем мачты. В дальнем углу недобро затаился австрийский бриг, на который, впрочем, никто не обращал никакого внимания – много чести!

Старые наваринские знакомые ездили друг другу в гости. Вечерами в кают-кампаниях, как и в былые победные дни, звучали тосты за наваринское братство, за взаимопомощь и дружбу. На «Азии» старых соратников Гейдена, Лазарева и де Реньи принимал Кодрингтон, увы, в последний раз…

Поход в Александрию и эвакуация египтян из Наварина стали последним победным делом вице-адмирала на Средиземном море. 12 июня 1928 года пришло печальное, хотя и давно ожидаемое известие о смещении Кодрингтона с должности командующего Средиземноморской эскадрой. Вместо сэра Эдварда британское Адмиралтейство назначило более управляемого и послушного вице-адмирала Поултнея Малькольма.

Спустя неделю посадка на суда египетского воинства была закончена. 23 сентября печальный Ибрагим вместе с многочисленным гаремом погрузился на бриг «Крокодил» и в сопровождении английского фрегата «Блонд» отбыл в родные пенаты. Всё! Отныне Греция была совершенно свободной! Пустые турецкие крепости одна за другой сдавались Мезону без боя: Модон, Корон, Патрас…

– Какие победы! Какой успех! Слава Франции снова на недосягаемой высоте! – был в восторге, читая надуманные донесения из Греции, король Карл Х и тут же велел выслать в ответ Мезону обещанный маршальский жезл.

– При Наполеоне маршальские жезлы получали за победы, а при короле Карле – за прогулки! – иронизировали в те дни парижане.

Глава четырнадцатая

Наваринское племя

А время шло, зимы сменяли весны, а весны – зимы. На смену героям 1827–1828 годов пришли новые поколения российских моряков, а они, уже старики, жили теперь воспоминаниями о былом, о боях и походах своей молодости.

Последние свои годы доживал под Петербургом в Ориенбурге бывший старший офицер «Гангута» адмирал Анжу. Все знали старого заслуженного моряка как большого хлебосола. Дом Анжу всегда был полон гостей. Особенно ж многолюдно бывало там в годовщину Наваринской баталии, 20 октября, в день, давно ставший для целого поколения русских моряков таким же памятным, как для пушкинских лицеистов – день основания лицея. Собирались тогда в большой зале подле камина друзья и соратники по боевой молодости: Михаил Лазарев, Петр Врангель, Александр Авинов, и не было тогда конца воспоминаниям и рассказам. Жарко трещали в камине смолистые березовые паленья, а они вспоминали, вспоминали, вспоминали…

Судьбы людей порой столь причудливо переплетены между собой, что невольно возникает вопрос, что, может, в этом таинственном переплетении есть некий Божий промысел…

Наварин и Севастопольская эпопея… Всего лишь двадцать семь лет отделяют эти два события. Но как все переменилось в мире, и вчерашние союзники внезапно стали самыми непримиримыми врагами! Могли ли русские, английские и французские морячки представить себе в канун Наварина, что станут когда-то сражаться друг с другом!

А потому, может быть, совсем неслучайно именно в самом преддверии Крымской войны одновременно ушли сразу трое из тех, кто стоял у истоков наваринской победы! Это может показаться почти невероятным, но в российском журнале «Морской сборник», номер пятый за 1851 год, были помещены сразу три некролога. Первый извещал, что в Вене после тяжелой болезни скончался главный командир Черноморского флота Михаил Петрович Лазарев, второй – что в Лондоне на восемьдесят первом году не стало адмирала сэра Эдварда Кодрингтона, а третий – что в Париже ушел из жизни бывший храбрый командир «Бреславля» Ла-Бретоньер…

Как знать, может, в той одновременной смерти была какая-то высшая справедливость, чтобы рыцари Наварина так и не узнали о скором крушении своего братства!

К чести Кодрингтона, он до последней минуты своей жизни оставался настоящим другом России. Британский историк так сказал об этом выдающемся флотоводце: «Как воин он (Кодрингтон. – В.Ш.) оставил по себе блестящий пример для службы, которую любил безупречно и в которой считал совершенною обязанностью выставлять заслуги своих подчиненных. Открытый и благородный характер его никогда не выражал скрытости, и хотя откровенность его часто была неблагоприятна для его личных выгод, но, несмотря на то, прямой и твердый характер его всегда будет глубоко уважаем всеми».

Что касается Логина Петровича Гейдена, то вопреки ожиданиям он так и не стал старшим флагманом Балтийского флота, хотя по своим заслугам и опыту вполне этого заслуживал. По возвращении в Россию Гейден был назначен лишь командиром 1-й флотской дивизии. Два последующих года он вообще не выходил в море. Лишь в 1832 году Николай I наградил вице-адмирала «за труды по командованию Средиземноморской эскадрой» Владимиром 2-й степени. На следующий год Гейден вывел все же свою дивизию в море. Но это была его последняя морская кампания. Сразу по возвращении в Кронштадт Гейден был произведен в полные адмиралы, а затем назначен ревельским военным губернатором. В 1838 году он был повышен в должности до главного командира Ревельского порта. К чести Гейдена, он вполне довольствовался полученным и к большему никогда не стремился.

– Все бренно в этом мире! – говорил он неизменно тем, кто пытался говорить с ним на эту весьма щекотливую тему. – И я лишь делаю свое дело там, где это необходимо России!

Из воспоминаний современника о Логине Петровиче Гейдене: «Прямота в действиях и словах составляли основу характера графа. Откровенный и доверчивый, обходительный и любезный, добрый и непринужденный в общении с равными и низшими, он умел снискать общее уважение и расположение. И если слишком прямодушный, слишком откровенный нрав его мог иногда в людских понятиях вредить мнению о графе, то не уважать его не мог решительно никто, даже люди, к нему не благоволившие».

Историки считают, что, скорее всего, именно эти человеческие качества, помноженные на большой морской опыт, позволили Гейдену успешно выполнить сложнейшие задачи в Средиземном море. Но именно они, вероятно, помешали ему стать крупным военно-морским деятелем.

Последние шестнадцать лет своей жизни Гейден почти безвыездно провел в столь любимом им Ревеле. Ушел из жизни всеми уважаемый и любимый герой Наварина 5 октября 1850 года, накануне 33-й годовщины своей победы. Отпевали старого моряка в Вышгородской лютеранской церкви, а положили в землю на местном Цигель-Копельском кладбище.

* * *

Значительный след в отечественной истории оставил героический командир «Азова» и бессменный начальник штаба Средиземноморской эскадры Михаил Петрович Лазарев.

После возвращения на Балтику он некоторое время командует корабельным соединением. Затем Лазарев принял активное участие в работе Комитета образования флота по выработке новых штатов вооружения и запасов военных судов, а также по созданию нового положения об управлении Черноморским флотом. При этом работа в Комитете не снимала с адмирала командования отдельным отрядом судов, с которым он совершал плавания в Балтийском море и Ботническом заливе.

17 февраля 1832 года контр-адмирал Лазарев назначается начальником штаба Черноморского флота. Его деятельность в этой должности началась с командования объединенной эскадрой Черного моря, в ходе которой он проявил незаурядные качества дипломата при оказании помощи турецкому султану в борьбе с восставшим против Порты египетским пашой Мухаммедом-Али. Последний, разгромив главные силы турецкой армии, приближался к Стамбулу и был остановлен благодаря высадке с лазаревской эскадры в Скутари русского десантного корпуса. Фактически Черноморский флот под командованием М.П. Лазарева с десантным корпусом Н.Н. Муравьева явились в 1833 году спасителями грозившей рухнуть Оттоманской империи. Адмирал принял участие и в подготовке заключенного тогда же Ункяр-Искелесийского договора, согласно которому Турция предоставила России право свободного прохода проливов, запретив кораблям всех других стран входить в Черное море.

2 апреля 1833 года Лазарев производится в вице-адмиралы, через 3 месяца становится генерал-адъютантом, а еще через месяц Высочайшим указом назначается «исправляющим должность» главного командира Черноморского флота и портов, николаевского и севастопольского губернатора. В том же году Лазарев награждается орденом Святого Владимира 2-й степени, а 31 декабря 1834 года утверждается в занимаемых им должностях. Взлет карьеры адмирала стремителен!

Из высказываний Истомина: «Для всех носивших морской мундир Лазарев казался божеством».

Из высказываний Нахимова: «За год пребывания Лазарева в Черноморском флоте команды кораблей научились выполнять сложные операции с парусами менее чем за 3 минуты вместе прежних 17-ти минут. Матрос есть главный двигатель на корабле, а мы только пружины, которые на него действуют».

Интересно, почему наши историки всегда с завидным упорством приписывают последнюю фразу Нахимову, в то время как он сам указал ее истинного автора?

Дальнейшая эпоха в истории Черноморского флота, включая Севастопольскую оборону 1854–1855 годов, по справедливости называется Лазаревской.

Неутомимый работник, настойчивый в достижении цели, преданный морскому делу, Лазарев и в своих офицерах умел вызвать те же чувства и стремления. Сам в душе спортсмен, прекрасно управлявшийся под парусами, он обратил внимание на развитие в личном составе здорового духа соревнования в работе, учениях и в особенности управлении судами. Пользуясь каждым выходом флота в море на эволюции, Лазарев обыкновенно заканчивал их гонкой судов, невзирая на ранги. Эта система постоянных состязаний во многом способствовала развитию любви и гордости за свой корабль.

Черноморский флот в 30—40-е годы нес крейсерскую службу у берегов Кавказа, срывал контрабандные перевозки англичан и турок для горцев, перебрасывал свои войска, доставлял им различные грузы, поддерживал огнем корабельной артиллерии, высаживал морские десанты.

Постепенное занятие кавказской береговой линии дало Черноморскому флоту богатый опыт в производстве совместных действий с армией. В экспедициях по занятию береговых пунктов Кавказа, руководимых лично командующим, проверялась боевая готовность флота, посадка войск на суда, организация высадки, результатом чего и явился план десантной операции Лазарева на Босфор в декабре 1852 года, уже после смерти адмирала принятый Николаем I за основу плана военных действий против Турции. Насколько подготовленным к десантным операциям был в то время Черноморский флот, наглядно показала перевозка 13-й пехотной дивизии осенью 1853 года. Доживи Лазарев до Крымской войны, он обязательно настоял бы на Босфорской операции. Авторитета бы и настойчивости у него хватило. Вне сомнений, что этим он смог бы спасти Севастополь и изменить весь ход Крымской войны.

10 октября 1843 года Лазарев за отличие был произведен в полные адмиралы. Он был награжден всеми существовавшими орденами Российской империи, в том числе и высшей степенью отличия – орденом Святого Андрея Первозванного.

В период командования Лазаревым Черноморский флот, как в технике судостроения, так и в организации службы, шел впереди Балтийского, лишенного единой власти. Все штаты, положения, судовые расписания, всякое новое слово в подготовке и обучении флота шло из Севастополя.

За 18 лет, в течение которых Лазарев командовал Черноморским флотом, было построено 16 линейных кораблей и свыше 150 других судов, в том числе первые пароходо-фрегаты и корабли с железным корпусом, часть судов вооружена бомбическими орудиями. В Севастополе в возведенных мощных фортах он установил береговые батареи, доки и мастерские, учредил адмиралтейство, построил казармы для флотских экипажей, Морскую библиотеку. Именно при нем Севастополь стал настоящим городом, поражавшим современников своей красотой.

Адмирал был избран почетным членом Русского географического общества, Морского ученого комитета и Казанского университета, а также членом Одесского общества истории и древностей. Одни ценили его за флотоводческий талант, другие – за административный, третьи – за ученый…

Адмирал Шестаков в своих воспоминаниях так описывает «секрет» Лазарева: «…Помимо собственной его личности, вызывающей невольное уважение, состоял главнейше в оправданной опытом аксиоме: окружил человека порядочностью – и он станет порядочным человеком».

Уже будучи командующим флотом, Лазарев женился на Екатерине Фандерфлит – молоденькой дочери своего бывшего сослуживца, капитана 2-го ранга в отставке Тимофея Ефремовича Фандерфлита, и двоюродной сестре Владимира Корнилова. Несмотря на весьма значительную разницу в возрасте супругов, их брак оказался счастливым. У Лазаревых было два сына (оба умерли в детстве) и три дочери.

Став адмиралом, Лазарев нередко позволял в отношении даже самого Николая I поступки, за которые иные давно бы поплатились карьерой и эполетами. Иногда его грубость с императором носила порой даже вызывающий характер. Вот лишь несколько примеров.

Из воспоминаний Н.И. Лорера: «В последнюю свою поездку в Петербург, накануне возвращения в Николаев, адмирал Лазарев откланялся государю Николаю Павловичу. После милостивого приема, желая показать особое расположение, государь сказал: “Останься у меня обедать”. “Не могу, государь, – отвечал Михаил Петрович, – я дал слово обедать у адмирала Г.И.” (который, кстати сказать, был не в милости в ту пору при дворе) и, вынув свой толстый хронометр, он взглянул на часы: “Опоздал, государь!” – с этими словами он поцеловал императора и вышел из кабинета. В это время взошел князь А.Ф. Орлов, чрезвычайно уважавший адмирала. “Наш Лазарев – единственный человек в империи, который не желает обедать со мной! – сказал ему Николай, глядя вслед вышедшему адмиралу, – что ж, придется обедать в одиночестве!”»

Николай прощал Лазареву все странности его характера, оберегая для больших дел.

Черноморский флот времен Лазарева был, по существу, единственным «островом свободы» в николаевской России. Там напрочь отсутствовали муштра, парадность и шагистика. Там морские офицеры, вопреки всем существовавшим уставам, расстегивали мундиры, выпуская поверх их белоснежные воротники рубах, прозванных «лиселями». Так обожал ходить их кумир Лазарев. Так ходили и они. И что же Николай – ярый поборник муштры и порядка? Да за одни «лиселя» он не задумываясь снял бы десяток генералов! Но, приезжая на Черноморский флот и видя все там происходящее, он молчит. Когда же императора уж слишком донимали доносители, он просто отмахивался от них:

– Оставьте Лазарева в покое! Он знает, что делает!

Лучшей характеристикой, данной адмиралу, можно считать публикацию его биографа А. Хрипкова в журнале «Русский архив» за 1877 год: «Главной чертой его характера была резкая самостоятельность. Его рыцарская, без страха и упрека душа стояла так крепко за правду, что не существовало, буквально сказать, никакой власти на земле, которая могла бы поколебать его убеждения и заставить отказаться от цели, им раз для себя определенной. Эти-то душевные качества, любовь к службе и высокое понятие о ее значении доставили Лазареву исключительное доверие всех подчиненных…»

С 1849 года Лазарева начал буквально заживо съедать рак желудка. К концу 1850 года стало ясно, что жить адмиралу остались считаные недели. В начале 1851 года по настоянию императора Николая I, пытавшегося хоть что-то предпринять для адмирала, он был отправлен на лечение в Вену.

Сам Лазарев прекрасно понимал, что дни его уже сочтены. Но присутствия духа, однако, не терял, позволяя себе даже шутить над собственной скорой кончиной. Так, когда перед отъездом на лечение ему выдали пенсию на год вперед, Лазарев брать ее отказался.

– Отсчитайте на несколько месяцев, более мне уже не понадобится, так зачем же разорять государство!

После жесточайших шестимесячных страданий, которые Лазарев переносил с завидным мужеством, не выказывая их даже близким, адмирал скончался в столице Австрии 11 апреля 1851 года.

И вот в рядах отечественной рати

Опять не стало смелого бойца.

И вновь вздохнули в горестной утрате

Все честные, все русские сердца…

Прах адмирала, привезенный в Россию 7 мая 1851 года, был предан земле в склепе севастопольского Владимирского собора.

После похорон соратники и друзья Лазарева, собравшись в Морской библиотеке, решили провести подписку на сооружение памятника уважаемому командиру. Организовать подписку поручили контр-адмиралу Корнилову. Он обратился ко всем офицерам Черноморского флота со словами: «С благоговением пишу порученное мне воззвание. Потомство оценит благотворную мысль увековечить память знаменитого адмирала…»

А уже 9 сентября 1867 года в Севастополе перед зданием Лазаревских казарм был торжественно установлен памятник адмиралу, к сожалению, до наших дней не сохранившийся. Представление о нем дают теперь лишь изображения на гравюрах, старинных открытках. Лазарев стоял без фуражки, со зрительной трубой под левой рукой, устремив взор вдаль, у ног вделан в гранит бронзовый щит фамильного герба. Немного ниже высечена и лаконичная надпись: «Адмиралу генерал-адъютанту Михаилу Петровичу Лазареву. Лета 1867».

В тот же день и час, когда открывали памятник прославленному адмиралу в Севастополе, в Петербурге с эллинга судостроительного завода был спущен в Неву броненосный фрегат «Адмирал Лазарев».

…В день столетия со дня кончины Лазарева, в 1951 году, расположенная напротив Крестовского острова Колтовская набережная в Ленинграде была переименована в набережную адмирала Лазарева, а мост, связывающий остров с городом, – в мост его имени. На кавказском побережье в населенном пункте Лазаревская ему воздвигнут памятник. Ныне он разрушен кавказскими сепаратистами.

В Севастополе именем Лазарева были названы адмиралтейство, казармы на Корабельной стороне, площадь и улица.

На карте мира имя русского адмирала носят острова в Тихом океане, научная станция, берег, горы, залив, море в Антарктиде, мыс в Охотском море и у Алеутских островов, остров в Аральском море, пик и риф в Тихом океане, шельфовый ледник в Антарктиде. А на том же Тихом океане несет службу тяжелый атомный ракетный крейсер «Адмирал Лазарев».

* * *

Навечно остались вписаны в историю Отечества имена знаменитых наваринцев – Нахимова, Корнилова и Истомина.

Назначению на Черное море, где им предстояло вписать свои имена в скрижали славы, все трое всецело были обязаны своему учителю и наставнику Лазареву. Новый командующий флотом собирал под свою длань самых верных учеников.

Павел Степанович Нахимов к этому времени был уже капитаном 2-го ранга и командиром новейшего фрегата «Паллада». Владимир Алексеевич Корнилов имел к тому времени чин капитан-лейтенанта, два ордена, репутацию блестящего боевого офицера и эрудита. Лейтенант Владимир Иванович Истомин, приобретя опыт крейсерских операций, также имел самые лестные отзывы.

Так в 1834 году на Черном море собрались воедино все те, кому двадцать лет спустя придется обессмертить здесь свои имена, пасть, но не отступить перед врагом.

Прибыв в Николаев, Нахимов получает многообещающее назначение командиром на строящийся линейный корабль «Силистрия». И сразу же, как всегда, энергично принимается за работу. Одному из своих друзей он пишет в это время: «В Кронштадте я плакал от безделья, боюсь, чтоб не заплакать здесь от дела». Командуя «Силистрией», Нахимов участвует в высадках десанта против кавказских горцев при Туапсе и Псезуапе. В ходе этих операций на «Силистрии» неизменно держал свой флаг адмирал Лазарев. Там же был и начальник штаба эскадры, только что произведенный в капитаны 2-го ранга Корнилов. Рядом с флагманским кораблем неотлучно следовала и посыльная шхуна «Ласточка» под началом капитан-лейтенанта Истомина… Снова учитель настойчиво передавал знания и опыт своим ученикам, словно предчувствуя, какие страшные испытания выпадут на их долю…

И опять, как несколько лет назад на Балтике, поведение Нахимова рождает целые легенды. Во время одного из выходов в море на «Силистрию» наваливается неудачно сманеврировавший корабль «Адрианополь». Тут же командир «Силистрии» бросается в самое опасное место, туда, где разлетается в щепу борт и рвутся снасти. Когда же недоумевающие офицеры корабля спрашивают своего командира, зачем он подвергал свою жизнь опасности, то Нахимов невозмутимо отвечает: «В мирное время такие случаи редки, и командир должен ими пользоваться. Команда должна видеть присутствие духа в своем командире, ведь, может быть, мне придется идти с ней в сражение!»

И здесь Нахимов идет своим, только ему присущим путем, и здесь он живет одним – подготовкой к возможной войне!

В 1845 году Нахимов получает контр-адмиральские эполеты. Однако в жизни его ничего не меняется, все отдается только службе.

Никогда не имея своей семьи, Нахимов считал своей семьей матросов. А потому зачастую все свои деньги отдавал им, их женам и детям. Зная доброту и отзывчивость адмирала, к нему шли все – от молодых офицеров до старух вдов, и Нахимов старался помочь каждому.

В 40-е годы Нахимов очень сближается с Корниловым. Нахимов командует «Силистрией», Корнилов – «Двенадцатью Апостолами». Всякий раз, бывая в Николаеве, Нахимов неизменно останавливается в семье Корнилова, занимаясь и играя с его детьми. Корнилов же, будучи в Севастополе, всегдашний гость Нахимова. Соратники по наваринской эпопее, они постепенно становятся не только друзьями, но и единомышленниками в деле развития Черноморского флота.

Из воспоминаний современников о Нахимове: «…Доброе, пылкое сердце, светлый пытливый ум; необыкновенная скромность в заявлении своих заслуг. Он умел говорить с матросами по душе, называя каждого из них, при объяснении, друг, и был действительно для них другом. Преданность и любовь к нему матросов не знали границ».

Может, именно за эту простоту и любовь к простым матросам его недолюбливало столичное начальство, называя порой за глаза то боцманским, а то и матросским адмиралом.

Когда в 1851 году умирает Лазарев, тело умершего в далекой Вене адмирала в Севастополь привозит младший из его наваринских учеников – Истомин. Командование Черноморским флотом переходит к престарелому адмиралу Берху, который тут же устраняется от всех дел, передав фактическое руководство всем в руки начальника штаба флота контр-адмирала Корнилова. Нахимов в это время командует флотской дивизией. Теперь именно они – Корнилов и Нахимов – остаются в ответе за Черноморский флот, теперь именно по ним равняются все остальные, теперь им предстоит продолжить эстафету черноморской доблести и славы.

* * *

…Стояла уже глубокая осень 1853 года. Непрерывно штормило. Нахимов по-прежнему упорно искал турок. Упорство и терпение его было в конце концов вознаграждено. Турецкий флот под командой Осман-паши был обнаружен в Синопской бухте. Немедленно блокировав бухту, Нахимов, несмотря на недостаток сил, готовится к сражению. По его просьбе к Синопу подходит эскадра контр-адмирала Новосильского. Теперь можно и атаковать!

Приказ Нахимова на бой заканчивался словами: «…Государь император и Россия ожидают славных подвигов от Черноморского флота. От нас зависит оправдать ожидания».

Утром 30 ноября флагман вице-адмирала Нахимова «Императрица Мария» берет курс в Синопскую бухту, ведя за собой колонну боевых кораблей. Вторую колонну ведет младший флагман Новосильский. Его флаг – на линейном корабле «Париж», которым командует капитан 1-го ранга Владимир Истомин.

Из воспоминаний участника боя лейтенанта А. Сатина: «… Было 12 часов 20 минут. Но вот на турецком адмиральском фрегате показался клуб дыму, раздался первый выстрел, и не успело ядро просвистать, как неприятельская эскадра опоясалась белой пеленой, и ураган ядер проревел над нами. За первым залпом последовал всеобщий батальный огонь. Турки, кажется, этого не ожидали. Они воображали, что, бросив якоря, мы пошлем людей по реям убирать паруса, а потому орудия их были наведены по мачтам, и первый залп не причинил нам почти никакого вреда. Потом под нашим огнем и при густом дыме им было трудно взять верный прицел… Что было первые пять, десять минут, сказать трудно. Мы стреляли, по нас стреляли. Не только в батареях, но даже с палуб ничего в дыму не было видно… Гром выстрелов, рев ядер, откат орудий, шум людей, стоны раненых – все слилось в один общий адский гвалт. Бой был в разгаре…»

Сам командующий находился неотлучно на шканцах «Марии», там, где чаще всего падали ядра. Из рассказа матроса «Императрицы Марии» Антона Майстренко: «А Нахимов! – вот смелый, ходит по юту, да как свистнет ядро, только рукой, значит, поворотит: туда тебе и дорога! Другой бы ходил по юту? Нет, я вам скажу…»

Русские корабли обрушили на турок всю мощь своего огня. Грохот шестисот пушек потряс Синопскую бухту. Все заволокло дымом. Гром выстрелов, рев ядер, стоны раненых – все слилось в один адский грохот. Нахимов сосредоточил весь свой огонь на турецком флагмане, понимая, что сейчас самое главное – лишить турок руководства.

Из воспоминаний очевидца: «…Картина была восхитительная. Посредине рейда, как громадные кресты над могилами, торчали мачты потопленного фрегата с реями поперек. На отмели горел турецкий пароход. Город пылал в нескольких местах… Русские корабли в дыму, как в облаках, извергали смерть и огонь. Турки не могли более бороться, они начали садиться на гребные суда, спасаясь на берег; другие, расклепывая цепи, бросались на отмели и оттуда спасались вплавь. В 4-м часу все было кончено; только два фрегата, свалившись с мели… продолжали бой, наконец, и их турки начали оставлять, лишь несколько фанатиков отстреливались из трех орудий… Федор Михайлович Новосильский рассердился. “Париж” дал залп, и Синопский бой отошел в историю».

Из воспоминаний Корнилова: «Мы могли наблюдать, как турецкие фрегаты один за другим взлетали на воздух. Ужасно было видеть, как находившиеся на них люди метались на горевших палубах, не решаясь, вероятно, кинуться в воду. Некоторые же сидели неподвижно, ожидая смерти с покорностью фатализма. Подойдя к нашему флагману “Марии”, мы переправились на сей корабль. Нахимов был великолепен: фуражка на затылке, лицо обагрено кровью, от крови были красны даже его эполеты; матросы и офицеры – все черны от порохового дыма. Оказалось, что на “Марии” было больше всего убитых и раненых, так как Нахимов шел головным в эскадре и с самого начала боя встал ближе всех к турецким бортам».

Над Синопской бухтой развевались русские флаги. В итоге Синопского сражения турки потеряли пятнадцать судов из шестнадцати. Потери неприятеля превышали три тысячи. Русская эскадра потеряла убитыми 37 человек…

Едва смолкли последние залпы, как на пароходе «Одесса» прибыл на синопский рейд вице-адмирал Корнилов. Подойдя на пароходе к «Марии», Корнилов поднялся на борт линейного корабля.

– Поздравляю вас, Павел Степанович, с победой! – обнял он друга. – Вы оказали большую услугу России и прославили свое имя в Европе!

– Нет-с, – покачал головой скромный Нахимов. – Это все дело рук Михаила Петровича Лазарева!

Известие о синопской победе вызвало бурю восторга по всей России. Вице-адмирал Нахимов был награжден Георгиевским крестом 2-й степени, младшему флагману Новосильскому было присвоено звание вице-адмирала, а командир героического «Парижа» Истомин стал контр-адмиралом. Получили награды и другие участники сражения.

* * *

А затем в Черное море вошел огромный паровой англо-французский флот. Началась героическая оборона Севастополя. Экипажи затопленных кораблей с пушками и абордажным оружием были сразу направлены на создаваемые бастионы. Там неотлучно находились и Корнилов с Нахимовым. Они же назначили своего младшего товарища контр-адмирала Истомина командиром важнейшей оборонительной позиции города – Малахова кургана.

Душой обороны Севастополя стал Корнилов. Его, как и Нахимова, видели всюду. Скромный Нахимов, не раздумывая, признал старшинство своего младшего товарища и помогал ему во всем, не зная ни сна, ни отдыха.

В чем же главная заслуга вице-адмирала Корнилова? Да прежде всего в том, что именно он вдохнул веру в защитников брошенного на произвол судьбы города, именно он сумел задать столь высокий дух патриотизма и мужества, что его с лихвой хватило до конца обороны. Сошедшие по его приказу на берег моряки привнесли на бастионы то особое отношение к выполнению своего долга, каким во все времена славился наш флот. Бастион воспринимался ими не иначе, как корабль, ведь командовали там их же командиры кораблей, а служба правилась согласно морскому уставу по боцманским свисткам. А потому дрались моряки за бастионы, как за свои корабли, на которых ни при каких обстоятельствах нельзя спускать Андреевского стяга. Впоследствии с каждым днем обороны количество матросов на бастионах из-за больших потерь уменьшалось, но их боевой дух и морские традиции оставались неизменными.

Подойдя к городу, союзники начали окапываться и устанавливать осадные батареи. И вот грянуло 5 октября – день первой генеральной бомбардировки Севастополя. Едва началась пальба, Корнилов и Нахимов были уже на линии огня. Объезжая под выстрелами линию обороны, они встретились на Пятом бастионе. Затем Корнилов поспешил на Малахов курган. Мог ли кто тогда знать, что адмиралы видятся в последний раз?

Буквально через час только что прибывший на курган Корнилов будет смертельно ранен ядром в пах. Упав наземь, он успеет еще прошептать подбежавшим к нему офицерам:

– Отстаивайте же Севастополь!

Буквально на следующий день матросы выложили из ядер на месте гибели адмирала памятный крест. Позднее же здесь будет поставлен памятник: умирающий Корнилов, показывающий рукой на раскинувшийся у подножия кургана город, а ниже его слова, обращенные к потомкам: «Отстаивайте же Севастополь!» А сам Малахов курган матросы станут теперь называть не иначе, как Корниловским бастионом.

«… Будем держаться до последнего. Отступать нам некуда – сзади нас море. Всем начальникам я запрещаю бить отбой; барабанщики должны забыть этот бой. Если кто из начальников прикажет бить отбой, заколите такого начальника, заколите барабанщика, который осмелится ударить позорный бой. Товарищи, если бы я приказал ударить отбой, не слушайте, и тот подлец будет из вас, кто не убьет меня…» Из обращения В.А. Корнилова к гарнизону Севастополя.

Из рассказов капитан-лейтенанта Асланбекова: «Нахимов, узнав о гибели Корнилова, поехал проститься с ним и, войдя в зал, где лежало его тело, стал целовать мертвого Корнилова и горько плакать».

По распоряжению Нахимова останки Корнилова погребли во Владимирском соборе подле могилы Лазарева. Глядя, как опускают гроб, Нахимов сказал:

– Здесь хватит места еще на одного. Этим третьим буду я!

Как отмечают современники, вице-адмирал не желал пережить обороны Севастополя, твердо решив погибнуть здесь, но не отступить…

Теперь их, тех, кто с самого начала вдохновлял немногочисленный гарнизон, тех, в кого истово верили защитники черноморской твердыни, осталось всего лишь двое: Нахимов и Истомин.

* * *

2 марта 1855 года Нахимов, бывший до сих пор официально лишь помощником начальника гарнизона, наконец-то стал командиром Севастопольского порта и военным губернатором города. Меж тем каждый день обстрелов уносил все новые и новые жизни.

7 марта защитников города постиг тяжелый удар – погиб от попадания ядра в голову бессменный комендант Малахова кургана контр-адмирал Владимир Иванович Истомин. Нахимов тяжело переживает смерть еще одного своего верного соратника. В письме к его брату Константину он пишет: «Общий наш друг Владимир Истомин убит неприятельским ядром; Вы знали наши дружеские с ним отношения, и потому я не стану говорить о своих чувствах, о своей глубокой скорби при вести о его смерти. Спешу Вам только передать об общем участии, которое возбудила во всех потеря товарища и начальника, всеми любимого. Оборона Севастополя потеряла в нем одного из своих главных деятелей, воодушевленного постоянно благородною энергиею и геройской решимостью… Даже враги наши удивляются грозным корниловским бастионам. Посылаю Вам кусок георгиевской ленты, бывшей на шее у покойного в день его смерти, сам же крест разбит вдребезги.

По единодушному желанию всех нас, бывших его сослуживцев, мы погребли тело его в почетной и священной могиле для черноморских моряков в том склепе, где лежит прах незабвенного адмирала Михаила Петровича и первая, вместе высокая жертва защиты Севастополя – покойный Владимир Алексеевич. Я берег это место для себя, но решил уступить ему…»

Теперь из трех наваринцев, стоявших у истоков Севастопольской обороны, Нахимов остался один. Ежедневно он направляется на самый страшный Четвертый бастион, и обреченные почти на неизбежную гибель тамошние матросы и солдаты сияли, когда видели своего любимца.

27 марта 1855 года Нахимов был произведен в полные адмиралы. В своем приказе по Севастопольскому порту он пишет: «Матросы! Мне ли говорить вам о ваших подвигах на защиту родного нам Севастополя и флота? Я с юных лет был постоянным свидетелем ваших трудов и готовности умереть по первому приказанию. Мы сдружились давно, я горжусь вами с детства…»

Из воспоминаний пехотного офицера: «На пятом бастионе мы нашли Павла Степановича Нахимова, который распоряжался на батареях, как на корабле, и ядра свистели около, обдавая нас землей и кровью убитых».

Из воспоминаний артиллерийского офицера: «Каждый из защитников после жаркого дела осведомлялся, прежде всего: жив ли Нахимов, и многие из нижних чинов не забывали своего отца-начальника даже и в предсмертных муках. Так, во время одного из штурмов рядовой полка графа Дибича-Забалканского лежал на земле близ Малахова кургана. “Ваше благородие! А, ваше благородие!” – кричал он офицеру, скакавшему в город. Офицер не остановился. “Постойте, ваше благородие! – кричал тот же раненый в предсмертных муках. – Я не помощи хочу просить, а важное дело есть!” Тогда офицер возвратился к раненому. “Скажите, ваше благородие, адмирал Нахимов не убит?” “Нет”, – отвечал офицер. “Ну, слава Богу! Я могу теперь умереть спокойно…” Это были последние слова умирающего».

В отчаянной рукопашной схватке за Камчатский люнет Нахимов был сильно контужен, но, зная, какое гнетущее впечатление произведет это известие на подчиненных, скрыл свою контузию. Жить Нахимову оставалось совсем немного. Смерть, которой он каждодневно бросал вызов за вызовом, уже стояла за его спиной…

И вот он наступил роковой день 28 июня 1855 года. Утром Нахимов с адъютантами верхом отправился осматривать бастионы. Давая указания, он доехал до Малахова кургана. Поговорив с матросами, взял подзорную трубу и поднялся на банкет. Его высокая фигура в адмиральских эполетах была прекрасной мишенью для стрелков неприятеля. Бывшие рядом офицеры попросили его поберечься. Нахимов им не ответил, продолжая молча рассматривать в трубу позиции неприятеля. Рядом с ним просвистела пуля.

– Они сегодня довольно метко стреляют! – заметил Нахимов.

В этот момент грянул новый выстрел, и адмирал без единого стона упал на землю. Штуцерная пуля ударила прямо в голову, пробила череп и вышла у затылка. В сознание Нахимов уже не приходил. Его перенесли на квартиру. Прошел день, ночь, снова наступил день. Нахимов лишь изредка открывал глаза, смотрел неподвижно и молчал. Утром 30 июня его не стало. Вокруг дома в молчании стояла толпа моряков и горожан. Вдали грохотали пушки.

Адмирала погребли там, где он и желал, в ногах у своих боевых товарищей: Лазарева, Корнилова и Истомина. Гроб с его телом был покрыт простреленным и изорванным флагом «Императрицы Марии», под которым он вел эскадру в день Синопа…

Смерть Нахимова потрясла всю Россию. Лишенный своего вождя Севастополь будет держаться еще несколько месяцев, а затем его защитники перейдут на Северную сторону бухты, куда союзники сунутся уже не решатся.

Прошло почти сто лет, и в 1944 году были учреждены орден и медаль Нахимова. В статуте ордена Нахимова было записано: «Орденом Нахимова награждаются офицеры военно-морского флота за выдающиеся успехи в разработке, проведении и обеспечении морских операций, в результате которых была отражена наступательная операция противника или обеспечены активные операции флота, нанесен противнику значительный урон и сохранены свои основные силы». Ныне памятники наваринцам – героям обороны Севастополя стоят не только в Севастополе, но по всей России.

* * *

Отважно сражался при защите Севастополя и бывший мичман с «Наварина» Александр Панфилов. Командуя отрядом черноморских пароходо-фрегатов, он совершал дерзкие рейды против англо-французского флота, огнем орудий поддерживал сражающие бастионы. Именно ему выпала горькая участь затапливать последние корабли Черноморского флота в конце обороны «Священного города». В 1866 году Панфилов был произведен в полные адмиралы.

Героической обороной Петропавловска-на-Камчатке против англо-французской эскадры в 1854 году обессмертил себя бывший мичман с «Александра Невского» и трофейного брига «Наварин» Василий Завойко, к концу жизни ставший полным адмиралом.

Весьма заметный след оставил в отечественной истории и бывший мичман с «Азова» Евфимий Васильевич Путятин. Служа в дальнейшем на Черноморском флоте, Путятин примет участие во всех значительных десантах на кавказское побережье, примет командование у Нахимова его любимой «Силистией», возглавит зачистку Каспия от туркменских пиратов. Имя Путятина будет увековечено писателем Гончаровым в знаменитом романе «Фрегат “Паллада”». Именно он впервые установит дипломатические отношения с Японией, возглавит переговоры с Китаем и заключит Тзань-Тзинский мирный договор, определивший границы между нашими странами по Амуру и дававший нам право торговли в китайских портах. Свою службу России Путятин закончит на посту министра просвещения в самое переломное и тяжелое время государственных реформ в 1861 году. Впоследствии либералы будут винить Путятина в отсутствии «демократичности». Да, возможно, адмирал был чужд прозападных либеральных идей, зато он был истинным патриотом своего Отечества, прекрасно понимавшим, в какую бездну может провалиться Россия в случае победы революционных идей. Последние годы заслуженный адмирал состоял членом Государственного совета. Умер Евфимий Васильевич Путятин в 1883 году.

Глава пятнадцатая

Последний парад

Судьбы героев Средиземноморской эскадры сложились по-разному. Кто-то сделал карьеру и оставил заметный след в отечественной истории. Другие по тем или иным причинам рано оставили службу и остаток жизни провели в деревнях в окружении близких. Тяготы и лишения нелегких плаваний вскоре после окончания войны стали причиной смерти героя Наварина и командира брига «Ахиллес» капитан-лейтенанта Ивана Бутенева и доблестного командира транспорта «Пример» лейтенанта Федора Морского. В расцвете лет ушли из жизни командир фрегата «Александра» капитан 2-го ранга Егор Шлипенбах, командир фрегата «Мария» капитан 1-го ранга Ишкарин, командир брига «Охта» капитан 2-го ранга Никольский.

Рано вышел в отставку и уехал в имение жены в Ярославскую губернию автор интереснейших мемуаров «Год Наваринской кампании» Александр Рыкачев.

Полными адмиралами и членами Госсовета ушли из жизни бывший командир «Гангута» Александр Авинов и бывший командир «Константина» Степан Хрущев. Что касается Авинова, то он много лет будет руководить штабом Черноморского флота при Лазареве. После потери зрения Авинов переедет в Петербург, где и умрет в окружении своего многочисленного семейства. Степан Хрущев будет командовать соединениями кораблей на Балтике, а закончит службу сенатором.

До полного адмиральского звания дослужились также командир «Александра Невского» и комендант острова Парос Лука Богданович, брат героя Севастополя Константин Истомин, Семен Воеводский с «Иезекиля», энтузиаст пароходостроения лейтенант Иван Шанц с «Фершампенуаза», братья Иван и Николай Епанчины с «Проворного» и «Елены», Дмитрий Замыцкий с «Телемака», командир транспорта «Сухум-Кале» лейтенант Николай Никонов, бывший лейтенант Юхарин с фрегата «Ольга». Полным адмиралом, главным командиром Кронштадтского порта и сенатором стал и бывший командир линейного корабля «Фершампенуаз» Григорий фон Платер.

Вице-адмиралами стали лейтенанты Роман Бойль с «Александра», Болговский с «Княгини Лович», Цебриков с «Иезекиля», Чистяков с «Елисаветы», Куличкин с «Эммануила», мичман Сидесснер с «Фершампенуаза», братья Федор и Борис Нордманы, служившие на «Эммануиле» и «Елене». Генерал-лейтенантами стали Александр Севрюков с «Ольги» и Петр Баранов и Иван Бутаков с «Константина». В истории русского флота вице-адмирал Бутаков остался еще и как отец нашего выдающегося флотоводца, основателя тактики парового и броненосного флота адмирала Григория Ивановича Бутакова.

Два орла на погоны заслужит бывший мичман с брига «Усердие» Павел Моллер. Ему придется еще поучаствовать в двух войнах. В 1831 году Моллер отличится при штурме мятежной Варшавы, а в годы Крымской войны будет успешно командовать отрядом гребных судов на Балтике. Его двоюродный брат Александр Моллер с «Азова» будет много лет командовать кораблями на Балтийском флоте и уволится со службы контр-адмиралом.

Не слишком удачно сложилась последующая служба у героического командира линейного корабля «Иезекиль» Иосифа Ивановича Свинкина. Служба Свинкина – вообще большая загадка для военно-морских историков. Его побед и заслуг хватило бы не на один десяток адмиралов, но, несмотря на это, начальство ветерана екатерининского флота не слишком жаловало. После возвращения в Кронштадт Свинкин получил назначение вице-директором департамента кораблестроения. В 1831 году ему дали контр-адмиральский чин, а уже в следующем отправили на пенсию.

Не сделал, к сожалению, карьеры и решительный командир фрегата «Кастор» капитан 2-го ранга Иван Сытин. После возвращения на Балтику он девять лет откомандует линейным кораблем «Кронштадт», а затем будет уволен со службы в чине капитана 1-го ранга. Одни говорили, что причиной тому стал независимый и строптивый характер наваринца, другие – что причиной увольнения стало подорванное морской службой здоровье.

* * *

Свою необычную судьбу имела и спасенная моряками «Гангута» во время Наваринского сражения икона Пресвятой Богородицы Одигитрии, ставшая корабельной иконой этого линейного корабля.

Впоследствии она была передана на броненосец «Гангут». В июне 1897 года броненосец наскочил на подводную скалу у транзундского рейда. Пробоина была огромной, и спасти корабль было невозможно. В первую очередь с гибнущего броненосца свезли шлюпкой драгоценную икону. «Гангут» погиб, но при этом не погиб ни один из членов его экипажа. Как говорили впоследствии на Балтийском флоте, людей спасла именно икона Богородицы Одигитрии, как когда-то она спасла при Наварине от пылающего брандера и экипаж первого «Гангута».

Есть сведения, что в 1915 году икона была вручена экипажу новейшего линкора-дредноута «Гангут». После 1917 года следы ее теряются. Однако давно известно, что просиявшие иконы никогда не пропадают, а в определенное свыше место и время они вновь предстают пред людьми, чтобы спасать, утешать и вдохновлять. И как знать, быть может, пройдет совсем немного времени, и наваринская святыня вновь обретет свое заслуженное место на одном из российских кораблей!

* * *

Трагически закончится жизненный путь верного друга России и первого президента независимой Греции Ивана Каподистрии. Российские корабли еще не успеют покинуть пределы Средиземного моря, как он будет убит своими же соотечественниками. Заговорщики неожиданно нападут на Каподистрию и убьют несколькими ударами кинжала. Смерть авторитетнейшего греческого лидера породит гражданскую войну в Греции, в результате которой молодая республика станет монархией и королем будет навязан Оттон I из династии Виттельсбахов. Пройдет еще очень много лет, прежде чем Греция вновь станет демократической республикой.

Печальной была судьба одного из виновников наваринского погрома Ибрагима-паши. Вернувшись с войском в Египет, он вместе с отцом решил попытать счастья и подчинить Турцию Египту. В 1833 году Ибрагим-паша двинул своих вымуштрованных феллахов в Сирию. Султан выставил против Ибрагима его бывшего соратника по взятию Миссолунги Рашид-пашу, которого египтяне разбили в первом же сражении. Победоносный поход Ибрагима на Константинополь был прерван лишь появлением в Босфоре эскадры вице-адмирала Лазарева. Однако спустя семь лет Ибрагим снова разбил турецкую армию, когда султан опрометчиво попытался вернуть себе мятежный пашалык. Однако снова неудача! На помощь восставшим сирийцам пришли англичане и австрийцы и вынудили Ибрагима убраться в Египет. Вскоре от всех этих огорчений Ибрагим-паша заболел чахоткой и умер.

* * *

Осенью 1877 года Россия отпраздновала полувековой юбилей славного Наварина. Торжества начались праздником в Морском училище, именно так в те годы именовался знаменитый Морской корпус, чьи питомцы и были авторами давней победы. Газеты тех дней писали:

«Накануне пятидесятилетия славной наваринской победы флаг турецкого фрегата, взятый при Наварине кораблем “Александр Невский” и хранившийся в Морском училище, был перенесен в Морской музей, а в день 8 октября поставлен в адмиралтейском соборе Святого Спиридония Тримийскаго, куда от Морского училища было приведено 220 воспитанников, т. е. все от 1-й и 2-й роты и части от 2-й, 4-й и 5-й роты. Во время следования воспитанников к адмиралтейству и обратно играл хор военной музыки Училища.

В церкви воспитанники 1-й, то есть старшей роты, были поставлены внизу, прочие же на хорах. Оставшиеся воспитанники в два часа были отведены в церковь Училища для слушания молебствия.

С утра 8 октября на стоящем в зале Училища бриге “Наварин” были подняты шелковый влаг и гюйс, что делается только в особенностях торжественных в Училище случаях.

Перед отправлением воспитанников в церковь начальник училища направился в столовый зал, где воспитанники были выстроены поротно, и, поздравив их с 50-летнею годовщиною славного боя, сказал несколько слов касательно повода к сражению и последствий от него, а равно и несколько слов о самом бое, при чем указывал на находящиеся в зале план и две картины Наваринского сражения и главным образом на портреты виновников славной победы – адмирала Логина Петровича графа Гейдена и адмирала Грейга, как на начальников русского флота того времени. Около 3^1/2 часов, по возвращении воспитанников, им был подан более роскошный против обыкновенного обед, так как прибавлен был десерт и, кроме того, во время обеда играл хор военной музыки Училища».

Мальчишки кадеты, стоявшие в тот день в парадном строю, командирами кораблей пройдут Порт-Артур и Цусиму, адмиралами – Первую мировую и Гражданскую! Наваринские торжества станут их самым первым уроком мужества, чести и долга!

А затем были торжества пятидесятилетия Наварина по всей России. Вспомним, что шел год 1877-й и империя, открывшая полвека назад дорогу к свободе единоверной Греции, вступала теперь в долгую и кровопролитную борьбу за свободу единоверной Болгарии. В дни наваринских торжеств на Черном море выводил свои утлые миноноски в предерзновенные атаки отважный лейтенант Степан Макаров, на Дунае не менее отважно атаковали турецкие броненосцы лейтенанты Федор Дубасов и Николай Скрыдлов.

Эпицентр же празднования Наварина был, конечно же, в Санкт-Петербурге. Главный печатный орган Российского флота журнал «Морской сборник» писал об этих торжествах русской доблести и духа так:

«Центром этого морского праздника был собор Святого Спиридония Тримнийского в главном адмиралтействе, в Петербурге, где находился августейший генерал-адмирал и были, собравшись, все старшие представители флота и немногие участники Наварина, еще уцелевшие до сих пор.

Флаги, развевавшиеся с утра на паровых яхтах, стоявших вдоль набережной на Неве и на всех зданиях и казармах морского ведомства, напоминали жителям столицы, что русский флот празднует тризну одной из самых блестящих своих побед. По воле Его Императорского Высочества молебствие в Адмиралтейском соборе было назначено в половине второго часа пополудни, т. е. именно в то время, когда 50 лет тому назад союзные флоты переходили роковую черту, за которой начиналась Наваринская бухта. За полчаса до начала молебствия, совершенного при полном архипастырском служении, церковь стала наполняться чинами флота, начиная с полных адмиралов, членов Государственного и Адмиралтейств Советов и кончая воспитанниками Морского Училища и представителями от нижних чинов всех флотских экипажей, находящихся в Кронштадте и в Петербурге. Мы не станем перечислять всех находившихся в церкви, и заметим только, что из участников Наваринского боя тут были: находящиеся на службе: генерал-адъютант, адмирал, граф Ефим Васильевич Путятин, служивший мичманом на корабль “Азов”, генерал-адъютант, адмирал, граф Логин Петрович Гейден, служивший лейтенантом на фрегате “Константин”, адмирал Степан Васильевич Воеводский, служивший мичманом на корабле “Иезекиль”, генерал-лейтенант Виктор Андреевич Иванов, служивший мичманом на корабле “Александр Невский”; находящиеся в отставке: вице-адмиралы Николай Григорьевич Котельников, служивший мичманом на фрегате “Константин”, и Иван Васильевич Поскочин, служивший мичманом на фрегате “Кастор”, генерал-майор маркиз Александр де-Траверсе, служивший лейтенантом на корабле “Азов”, капитан-лейтенанты: Дмитрий Петрович Рыкачев, служивший мичманом на корабле “Гангут”, Василий Дмитриевич Бартенев, служивший мичманом на корабле “Гангут”, капитан по адмиралтейству Илья Васильевич Бажанов, служивший артиллерийским унтер-офицером на корабле “Азов”, и штабс-капитан по адмиралтейству Соколов, служивший унтер-офицером на корабле “Алексей Невский”.

Из нижних чинов участников Наваринского боя в церкви находилось трое: отставной боцман Михаил Архипов, служивший марсовым матросом на корабле “Иезекиль”, отставной квартирмейстер Илья Гейдеман, служивший матросом на фрегате “Елена”, и отставной матрос Иван Гаврилов, служивший на корабле “Иезекиль”. Последние двое находятся в Инвалидном доме Императора Павла I. Замечательно, что отставной боцман Михаил Архипов, получая 114 рублей пенсиону, сумел так воспитать своих детей, что из них двое находятся на службе в 23-й дивизии, одни в чине штабс-капитана, а другой в чине поручика.

Участники Наваринского боя стояли по правую сторону аналоя под шелковым Георгиевским кормовым флагом и вымпелом, пожалованным кораблю “Азов” за Наваринское сражение. На алтаре лежал образ Божией Матери Одигитрии, поднятый с моря на корабль “Гангут” перед самым началом сражения. Перед образом, лицом к алтарю, стоят знаменщики 2-го флотского экипажа с ассистентами, с Георгиевским знаменитым флагом, пожалованным 12-му флотскому экипажу, к которому был приписан корабль “Азов”. С левой стороны поставлен был кормовой флаг турецкого фрегата, сдавшегося кораблю “Александр Невский” во время сражения и пущенного ко дну на другой день.

Кругом участников Наваринского боя группировались старшие чины флота, греческий посланник с секретарями и повременный в делах французского посольства господин Лабулэ, явившийся на молебствие во фраке, не в качестве представителя своей нации, а частным образом, по своим личным симпатиям. Мы слышали, что представитель Англии, третьей державы, участвовавшей в Наварине, был также извещен о предстоящем молебствии, но не присутствовал, уведомив, что он получил от своего правительства инструкции – не участвовать ни в каких торжествах, устраиваемых по случаю выигранных сражений или побед. Из моряков, в числе собравшихся, видны были Георгиевские кресты героев Синопа (генерал-адъютант О.М. Новосильский – герой брига “Меркурий”, Синопа и Севастополя, и другие), Севастополя (генерал-адъютант Г.И. Бутаков, вице-адмирал О.С. Керн и другие) и Дуная (капитан 1-го ранга М.Д. Новиков). По левую сторону храма, за колоннами, были выстроены воспитанники Морского Училища, взвод 2-го флотского, бывшего 12-го экипажа, и представители других экипажей Балтийского флота.

Ровно в половине второго в церковь прибыли: Их Императорские Высочества Великий Князь Генерал-Адмирал и Великий Князь Дмитрий и Вячеслав Константинович. Вслед за их прибытием началось молебствие, законченное провозглашением многолетия Государю Императору и всему Царствующему Дома, вечной памяти павшим на брани и уже скончавшимся участникам Наваринского сражения и многолетия победоносному всероссийскому воинству.

По окончании молебствия Великий Князь Генерал-Адмирал подошел к участникам Наваринского сражения, поздравил их с праздником и изволил милостиво разговаривать со многими из них.

В половине третьего часа церковь стала пустеть, вынесли Георгиевский знаменный флаг 2-го флотского экипажа и, в сопровождении взвода с музыкою, он тронулся по направлению к Крюковским казармам. За ним следовали воспитанники Морского Училища, также с музыкою впереди. Вечером здания Морского ведомства были освещены газовою иллюминациею, а в 6 часов участники Наваринского сражения и старшие представители флота собрались в Мраморный дворец к обеду, в роскошные залы Великого Князя Генерал-Адмирала. Нижние чины участники боя были угощены обедом в Инвалидном доме Императора Павла I.

В числе украшений великолепной залы Мраморного дворца поставлены были портреты бывшего начальника русской эскадры, адмирала, графа Логина Петровича Гейдена и генерал-адъютанта, адмирала Михаила Петровича Лазарева, бывшего командира корабля «Азов» и начальника штаба эскадры. На обеде присутствовали Их Императорские Высочества Великий Князь Генерал-Адмирал, Великая Княгиня Александра Иосифовна и Великие Князья Дмитрий и Вячеслав Константинович.

К столу приглашены были все участники Наваринского сражения, морские члены Государственного Совета, члены Адмиралтейства-Совета и главного военно-морского суда, адмиралы Георгиевские кавалеры и старшие флагмана, морские генерал-адъютанты и адмиралы свиты Его Императорского Величества, военные начальники центральных управлений Морского министерства и главные командиры Кронштадтского и Санкт-Петербургского портов.

Великий Князь Генерал-Адмирал сидел в центре, в середине участников Наваринского боя, имея с одной стороны генерал-адъютанта графа Л.Л. Гейдена, а с другой – генерал-адъютанта графа Е.В. Путятина. Великая Княгиня сидела с другой стороны стола, окруженная старшими представителями флота, имея с одной стороны генерал-адъютанта графа О.П. Литке, а с другой Управляющего Морским министерством генерал-адъютанта С.С. Лесовского. Первый тост за здравие Государя императора был предложен Августейшим Генерал-Адмиралом, второй тост “за здравие наваринцев” был также предложен Великим Князем. Затем Его Высочество предложил Управляющему Морским Министерством прочесть полученные телеграммы. Прочитаны были следующие телеграммы:

Из Николаева: “От генерал-адъютанта Н.А. Аркаса. От себя и всех Черноморских моряков спешу поздравить ваше превосходство с 50-летнею годовщиной славной Наваринской битвы. Мы все не можем не отозваться в этот достопамятный день. Возвратившись от благодарственного молебствия Богу за дарованную нашему флоту победу, помянув почивших и тепло помолившись за живых участников этого боя, мы просим ваше превосходительство передать старым наваринцам, что славные имена и пример их не умрут в потомстве. Признанные в свою очередь на новую брань с тем же врагом, Черноморские их последователи постараются доказать себя достойными сынами своих предков и столь же верными слугами Царю и родине, а в деле с неприятелем поступать с ним так же по-русски, как сделали они под Наварином. Генерал-адъютант Аркас”.

Из Архангельска: “Его Императорскому Высочеству Генерал-адмиралу: Моряки Архангельского порта, по случаю 50-летнего юбилея Наваринской битвы, совершив благодарственное молебствие в Соломбальском соборе, в присутствии военных и гражданских чинов, иностранных консулов и других граждан города Архангельска, приносят поздравление с такой славной годовщиной Вашему высочеству. Ухтомский”.

Из Ельцы, Орловской губернии: “Его Превосходительству Морскому министру Лесовскому. Не откажите принять на себя труд передать от меня поздравление, с выражением лучших пожеланий, моим боевым товарищам Наварина. Я искренно сожалею, что на днях перенесенная мною такая болезнь лишила меня возможности вместе отпраздновать пятидесятилетие памятного нам дня. В особенности приветствую «Гангутских» товарищей. Среди семьи и друзей пью за здоровье наваринцев. Капитан-лейтенант С. Бехтеев”.

Из Одессы: “Управляющему Морским министерством. Просим ваше превосходительство передать Наваринцам искреннее поздравление от нас, Синопцев, с их славным юбилейным днем. Надеемся, что и внуки юбиляров пойдут по стопам своих дедов. Вице-адмирал Спицын, капитаны 1-го ранга Нарбут, Житков, Вальд и отставной капитан 2-го ранга Кумани”.

Генерал-адъютант С.С. Лесовский, окончив чтение телеграмм, провозгласил тост за здравие Его Императорского высочества Великого Князя генерал-адмирала и затем, когда восторженные крики “ура” замолкли в зале, он снова встал со своего места и предложил второй тост за здравие Ее Императорского Высочества Великой княгини Александры Иосифовны.

В конце обеда, когда все присутствовавшие собирались встать из-за стола, Августейший Генерал-адмирал обратился к ним со следующей речью: “Мы уже пили за здоровье наваринцев. Плодами Наваринского боя были Синопское сражение и Севастополь. Ныне, когда наши молодые моряки отправлялись на Дунай, то, провожая их, мы выражали надежду, что они будут достойны своих предшественников: севастопольцев и синопцев. В свою очередь, когда синопцы выходили в море, их провожали желанием сделаться достойными предшественниками наваринцев. Вероятно и вам, господа наваринцы, желали быть достойными сенявинцев, – а им – екатерининских моряков. Таким образом, можно дойти и до начала нашего флота, т. е. до времени Петра Великого. Из этого я делаю то заключение, что это доказывает присутствие в нашем флоте преданий, через которые создается дух и нравственная сила. Настоящее поколение доказало своими подвигами на Дунае и в Черном море, что этот дух славных преданий жив до сих пор в семье наших моряков и свято сохраняется ими. Поэтому я предлагаю тост за сохранение и продолжение славных морских преданий, которыми созидается нравственная сила!”

Эта речь закончила Наваринскую тризну, справленную русским флотом, в 50-летнюю годовщину, во дворце своего Августейшего генерал-адмирала. При этом считаемся не лишним заметить, что обед начался ровно в 6 часов, т. е. в тот момент, когда 50 лет тому назад после уничтожения турецко-египетского флота был пробит отбой на судах союзной эскадры».

Что еще можно прибавить к вышесказанному? Только то, что и наше поколение не должно забывать славного подвига наших пращуров при Наварине.

Москва – Севастополь – Наварин

1997–2006

Краткий словарь военно-морских терминов, встречающихся в книге

абордаж – рукопашный бой при сближении противоборствующих кораблей вплотную

аврал – работа на корабле, выполняемая всей командой

балясина – деревянная ступенька штормтрапа

баргоут (бархоут) – пояса окружной обшивки у ватерлинии корабля; они всегда делаются несколько толще, чем остальная обшивка, для более медленного изнашивания

бак – носовая часть верхней палубы

бакштов – толстый канат, вытравливаемый за корму корабля для привязывания шлюпок во время стоянки корабля

бизань-мачта – третья от носа мачта корабля

бимс – балка поперечного набора корабля, поддерживающая настил палубы

бегучий такелаж – все подвижные снасти, служащие для постановки и уборки парусов, подъема и спуска частей рангоута

боканцы – деревянные балки-выстрелы, выступавшие за борт в носовой части парусных судов

брамсель – третий снизу четырехугольный парус; поднимается на брам-стеньге над марсом

брасы – снасти бегучего такелажа, служащие для постановки парусов под определенным углом к ветру

бригрот – парус, поднимаемый на грота-реи, когда нет постоянного грота

бридель – якорная цепь, прикрепленная коренным концом к рейдовой или швартовой бочке

бушприт – горизонтальное или наклоненное рангоутное дерево, выступающее вперед с носа судна

ванты – снасти стоячего такелажа, поддерживающие мачту или стеньги с бортов судна

ватервейс – водопроток на палубе вдоль бортов корабля

ватер-шлаги – водяные шланги

верп – вспомогательный якорь

галионджи – матросы на турецких кораблях эпохи парусного флота

галс – курс корабля относительно ветра; если ветер дует в левый борт, говорят, что корабль идет левым галсом, если в правый – то правым

галфвинд – курс парусного корабля, при котором его диаметральная плоскость составляет с направлением ветра угол в 90 градусов

гальюн – свес в носовой части парусного корабля, на котором устанавливалось носовое украшение

гардемарин – учащийся выпускного курса Морского корпуса

грот-мачта – вторая от носа мачта

дагликс – левый становой якорь

диплот – лот, отличающийся большой массой груза и длиной лотлиня; используется для измерения больших глубин

дифферент – наклон корабля в продольной плоскости

дрейф – боковое смещение, снос корабля с намеченного курса под воздействием ветра и течения; лечь в дрейф – так расположить паруса, чтобы одни двигали корабль вперед, а другие назад, вследствие чего корабль оставался бы приблизительно на одном месте

интрепель – топор, предназначенный для абордажного боя, с обухом в форме четырехгранного заостренного зуба, загнутого назад

каттенс-помпы – ручные водоотливные помпы

капудан-паша – главнокомандующий турецким флотом

карлингс – подпалубная балка продольного направления, поддерживающая палубу

картушка – главная составная часть магнитного компаса, указывающая стороны света

килевание – ремонт бортов парусного корабля на плаву, путем поочередного накренивания его до появления киля из-под воды

кливер – косой треугольный парус, ставящийся впереди фок-мачты

констапель – первый офицерский чин морских артиллеристов

констапельская – кормовая каюта на средней палубе парусного корабля, где хранились артиллерийские припасы

крамбол – деревянная балка, выступающая за борт и жестко соединенная с баком; предназначалась для крепления якоря на ходу

крюйсель – прямой парус на бизань-мачте

лавировать – продвигаться на парусном корабле против ветра к цели переменными курсами по ломаной линии

лоцбот – небольшое парусно-гребное судно, выполняющее задачи лоцманской службы

марс – первая снизу деревянная площадка на мачте. Использовалась как наблюдательный пост

марсель – второй снизу на мачте парус, ставящийся между марса-реем и нижним реем; на фок-мачте – фор-марсель, на грот-мачте – грот-марсель

обсервация – определение истинного места корабля в море по береговым ориентирам или небесным светилам

плехт – самый большой из становых якорей, висел в носовой части по правому борту

принайтовать – т. е. привязать

рангоут – все деревянные и металлические части, служащие для постановки, несения, растягивания парусов, подъема тяжестей, сигнализации; к рангоуту относятся мачты, стеньги, реи, бушприт

рея – горизонтальное рангоутное дерево, подвешенное за середину к мачте или стеньге и служащее для привязывания к нему парусов

рифы – поперечный ряд продетых сквозь парус завязок, посредством которых можно уменьшить его площадь. При усилении ветра берут рифы (подбирают парус), при ослаблении ветра рифы отдают

ростры – место на корабле, где устанавливаются крупные шлюпки и хранятся запасные части рангоута

румпель – балка, соединяющая руль с штур-тросами

рында – судовой колокол

салинг – площадка в виде рамы, состоящей из продольных и поперечных брусьев, для соединения стеньги с продолжающей ее в высоту брам-стеньгой

склянки – песочные часы, которыми отсчитывалось время на парусных кораблях

снасти – веревки и тросы, служащие на корабле для постановки и уборки парусов, постановки рангоута и т. д.

стаксель – косой парус треугольной формы; стаксель впереди фок-мачты называется фока-стаксель и фок-стеньга-стаксель, впереди грот-мачты – грот-стеньга-стаксель, впереди бизань-мачты – крюйс-стеньга-стаксель

стеньга – рангоутное дерево, служащее продолжением мачты и идущее вверх от нее. В зависимости от принадлежности к той или иной мачте стеньгам присваиваются дополнительные наименования: на фок-мачте – фор-стеньга, на грот-мачте – грот-стеньга, на бизань-мачте – крюйс-стеньга

счисление – графическое изображение пути корабля на карте, производимое для того, чтобы в каждый данный момент времени знать место корабля при плавании и ориентироваться по карте в окружающей обстановке

табанить – грести в обратную сторону для дачи шлюпке заднего хода или ее разворота

такелаж – все снасти, цепи, канаты на корабле; такелаж разделяется на стоячий и бегучий; стоячий такелаж (ванты, штаги и т. д.) поддерживает рангоутные деревья

тибембировка – ремонт парусного корабля, включающий в себя полную или частичную замену деревянной обшивки

траверз – направление, перпендикулярное курсу корабля

утлегарь – рангоутное дерево, являющееся продолжением бушприта и связанное с ним при помощи эзель-гофта

фальшборт – ограждение верхней палубы корабля

фальшфеер – тонкая бумажная гильза, наполненная пиротехническим составом, имеющим свойство гореть ярким белым пламенем; применяется для подачи ночных сигналов

флагман – адмирал, командующий соединением кораблей, или корабль, на котором прибывает данный адмирал

фок – самый нижний парус на фок-мачте

фок-мачта – передняя мачта на корабле

фордевинд – курс по ветру, дующему прямо в корму идущего корабля

форштевень – особо прочная часть корпуса корабля, которым заканчивается набор корабля в носу

цейтвахтер – чиновник морской артиллерии, имевший в своем ведении оружие и боеприпасы

шканцы – палуба в кормовой части корабля от грот– до бизань-мачты, откуда осуществлялось управление вахтой и командование парусным кораблем

шкафут – боковые переходные мостики, соединявшие палубу бака со шканцами

шкоты – снасть бегучего такелажа, заложенная за нижний угол паруса, служащая для растягивания и удержания парусов в нужном положении; шкоты принимают название паруса, за который они заложены, например: марсель-шкоты, грот-шкоты, фока-шкоты и т. д.

шторм-трап – наружный трап в виде веревочной лестницы

штур-трос – трос, соединяющий штурвальное колесо с румпелем

шпирон – таран в носовой части корабля

шпринг – способ постановки на якорь, позволяющий поставить диаметральную плоскость корабля под любым углом к линии ветра или течения

шхив (шкив) – колесо с желобом на ободе, вращающееся на оси между щетками блока

шхеры – извилистые заливы в северной части Финского залива

ют – кормовая часть верхней палубы

Иллюстрации

Император Николай I

Художник Ф. Крюгер

Митрополит Герман благословляет знамя

восставших в монастыре Агиа Лавра.

Художник Т. Вризакис

Гвардейский экипаж в Париже. 1814 год

Художник И.С. Розен

Обер-офицер и унтер-офицер Гвардейского экипажа

1824–1825 гг.

Матросы в сапожной мастерской

Художник А.Г. Денисов

Султан Махмуд II

Неизвестный художник

Ибрагим-паша

Неизвестный художник

Мухаммад Али

Художник О. Кудер

Командующий российской эскадрой контр-адмирал Л.П. Гейден

Художник Е.И. Ботман

План-карта Наваринской бухты

План сражения в Наваринской губе,

подписанный контр-адмиралом Гейденом

Сэр Э. Кодрингтон

Художник Г.-П. Бриггс

Анри де Реньи

Неизвестный художник

Наваринская битва

С английской картины XIX в.

Союзные эскадры входят в Наваринскую бухту

Со старинной гравюры

Наваринский бой. Вид с турецкого бастиона

Художник А.-Л. Гарнерей

Участник Наваринского сражения адмирал Е.В. Путятин

Неизвестный художник

Адмирал П.С. Нахимов

В Наваринском сражении он участвовал лейтенантом

Неизвестный художник

Наваринское сражение

Художник Л.Д. Блинов

Наваринское сражение

Неизвестный художник

Командир фрегата «Елена» капитан-лейтенант Н.П. Епанчин

Неизвестный художник

Командир линейного корабля «Гангут» капитан 2-го ранга А.П. Авинов

Неизвестный художник

Командир фрегата «Константин» С.П. Хрущев

Неизвестный художник

Командир фрегата «Проворный» капитан-лейтенант И.П. Епанчин

Неизвестный художник

Контр-адмирал В.И. Истомин

Неизвестный художник

Наваринское сражение

Национальный исторический музей, Афины, Греция

Наваринский бой

Художник И.К. Айвазовский

В.А. Корнилов

Художник К.П. Брюллов

Броненосец «Наварин», героически погибший в 1905 году в Цусимском сражении

Памятник русским морякам на острове Сфактерия в Наваринской бухте

1

Миаулис Андрей Вокос (1772–1835) с детских лет плавал простым матросом на торговых судах, быстро разбогател. С началом восстания вооружил на острове Идра собственное судно и воевал в составе идриотской флотилии наварха Томбазиса. Позднее сам возглавил эту флотилию. Одержал ряд побед над турками. После установления греческой независимости командовал эскадрой регулярного флота. Активно участвовал на стороне оппозиции в гражданской войне. Впоследствии был прощен и руководил восстановлением греческих ВМС.

2

Канарис Константин (1792–1877) – национальный герой Греции. Уроженец острова Псара. Участник и победитель ряда морских сражений. После провозглашения независимости Греции являлся министром морского флота в 1843–1844 гг. и 1854 г., глава правительства в 1864–1865 гг. и 1877 г.

3

Рейс-эфенди – должность в султанской Турции, соответствующая европейскому министру иностранных дел.

4

Морских картах.

Content

Владимир Виленович Шигин
Наваринское сражение. Битва трех адмиралов

Глава первая «Азов» поднимает флаг

Глава вторая Восстань, о, Греция, восстань!

Глава третья Повстанцы и каратели

Глава четвертая Эскадра особого назначения

Глава пятая В походе

Глава шестая В поисках союзников

Глава седьмая Ультиматум Ибрагиму-паше

Глава восьмая Битва трех адмиралов

Глава девятая Триумф победителей

Глава десятая Политичекие пасьянсы

Глава одиннадцатая Корабельные будни

Глава двенадцатая Перепутья морских дорог

Глава тринадцатая Хозяева моря

Глава четырнадцатая Наваринское племя

Глава пятнадцатая Последний парад

Краткий словарь военно-морских терминов, встречающихся в книге

Иллюстрации

1