А. Г. Говард

Новая Королева

Всем поклонникам серии: ваша любовь к моим книгам вдохновила меня на то, чтобы вновь посетить кроличью нору… и взглянуть на конец истории как на начало. Эта книга посвящается вам – и я обещаю, что однажды будет еще. Спасибо, что так тепло приняли моих персонажей и мой мир.

© Сергеева В., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Мальчик в паутине

1

Уклоняйся и убивай

– Если мы хотим это пережить, Элисон, целься в сонную артерию.

– Нет уж, спасибо.

Низкий и властный голос Томаса греет мое ухо. Он помогает мне встать, а затем вкладывает в мою руку металлическую рукоять меча, выскользнувшего из обтянутой перчаткой ладони. В воздухе висит запах пота и цитрусового мыла, смешанный с ароматом зелени и цветов.

Я потираю бедро, которое продолжает ныть после падения, вновь принимаю стойку и смотрю на наших соперников, которые стоят на траве, покрытой пятнами крови. У моей противницы кожа светится прекрасным нездешним светом… у того, кто напротив Томаса, – мускулистая фигура и бесстрашные зеленые глаза. Их серебряные мечи сверкают в лучах осеннего солнца; в клинках отражаются лица, которые не выдают никаких чувств. Лишь иногда, когда они пытаются предугадать нашу стратегию, на них наползает удивление – медленно, как грозовое облако.

Мое сердце мерно бьется от предвкушения. Я вытираю пот со лба. Они моложе и быстрее – но на нашей стороне мудрость и ни с чем не сравнимая связь. Мы двадцать два года были заодно. Эти дилетанты с нами не справятся.

Не обращая внимания на то, что под слоями одежды моя кожа разогрелась и чешется, я заставляю себя расслабиться, но продолжаю сохранять стойку и держу меч наготове. Я вновь опускаю на лицо маску.

Мой муж частенько подает знаки, которые могу разгадать только я: кивок – значит «увернуться», прищуренный взгляд – «блокировать удар». Но на сей раз я не нуждаюсь в его инструкциях. Я знаю свою противницу. Я наблюдала за ней достаточно долго, чтобы выяснить ее сильные и слабые стороны. Она сейчас атакует слева, и я отобьюсь серией из шести ударов. Если только она не решит разнообразить тактику.

Полагая, что она разгадала мой замысел, она смотрит на меня пронизывающими синими глазами и улыбается – слишком уверенно, – прежде чем надеть маску. Ее тело напрягается, и мое тоже – я словно предлагаю ей сделать первый шаг.

Изящно и осторожно она переступает с ноги на ногу и наносит колющий удар справа, пытаясь застать меня врасплох. Я бью ее по клинку, чтобы сбить с ритма. Она теряет равновесие и старается поправиться, поставив неуклюжий блок. В спешке она приоткрывает корпус.

Зарычав, я целюсь мечом ей в сердце и чувствую, как что-то лопается, когда острие протыкает белую куртку. Она роняет меч и хватается за грудь. Глаза под маской делаются круглыми. Кровь брызжет на траву и на мои белые теннисные тапочки.

– Мама? – удивленно спрашивает она и падает наземь.

Я срываю маску, сбрасываю перчатки, опускаюсь рядом с ней на колени и безжалостно тычу поверженную соперницу под ребра.

– Признай! – кричу я. – Признай, что я королева!

Джебедия и Томас смеются, стоя в сторонке, а Алисса истерически хихикает и барахтается на спине, как опрокинутая черепаха. Она пытается отдышаться и избегнуть мучительной щекотки. Маска съехала, и я вижу раскрасневшееся лицо.

– Признай! – вновь требую я.

– Ни за что! – визжит Алисса, хватает меня за руку и валит наземь.

Вскоре ребра от безжалостной щекотки болят уже у меня; мы обнимаемся и смеемся до слез.

– Так, – говорит Томас, сохранивший достаточно самообладания, чтобы призвать к временному перемирию. – Старшие выиграли. Всё честно.

– Опять нас накололи, – шутит Алисса.

Джебедия негромко посмеивается и берет ее за испачканную кровью руку.

Томас помогает мне встать, и я стряхиваю красные брызги с фехтовальной куртки и штанов. Пальцы слипаются.

Томас приносит нам всем полотенца, чтобы привести себя в порядок. Я вытираю лицо.

– И все-таки мне кажется, что пакеты с бутафорской кровью – это как-то слишком, – говорит Дженара, которая сидит на качелях вместе с Корбином (они собираются бросить вызов паре победителей).

Дженара пьет лимонад – розовый, как ее волосы. Она морщится.

– Выглядит просто жутко.

– Ты шутишь? – спрашивает Алисса с улыбкой, разглядывая множество алых брызг на своей одежде, а также на лилиях, жимолости и серебристой лакрице вокруг. – Это же прекрасно. Сюда так просилось что-то новенькое.

Длинная светлая коса у нее вдоль спины качается из стороны в сторону, как живая. С помощью магии Алисса поднимает блестящие капельки воды с цветов и прочих растений, а затем оживляет красные брызги на своей одежде и заставляет присоединиться к ним. Поддельная кровь парит в воздухе шариками размером с бисерину; они постепенно сливаются, как капли дождя на стекле, и получается что-то вроде блестящей алой арки, похожей на витражное стекло. Алисса хватает Джебедию за руку и подтягивает к себе. Он ухмыляется и начинает вести: они танцуют в этой импровизированной беседке, двигаясь изящно и осторожно, чтобы не нарушить иллюзию.

Томас неодобрительно наклоняет голову, хотя невозможно не заметить гордость в его глазах. Если бы не трехметровый деревянный забор, который он недавно поставил, чтобы защитить нас от любопытных глаз, он, наверное, не относился бы к Алиссиному щегольству так легко.

Но опять-таки она всегда вила из него веревки.

Дочь смотрит на Томаса, сияя. Она такая спокойная и уверенная, какой я никогда не видела ее за семнадцать лет.

В результате волшебных тренировок с Морфеем во сне она научилась безупречно владеть магией и высвобождать свою силу одной лишь мыслью. В такие минуты я вижу волшебную королеву, которая проглядывает из-под поверхности. То, как Алисса предрасположена к крови и хаосу. Как радуется огню и опустошительным бурям. Как ее магия одновременно порождает и укрощает ад. Как она находит красоту в зловещем и странном.

Какая ирония судьбы! Я так долго пыталась взрастить те же самые качества в себе, но моя человеческая сторона оказалась слишком сильна. Мне не суждено было стать королевой. Я этого хотела, но духу не хватило.

Танец заканчивается, и, повинуясь движению руки Алиссы, капли крови медленно падают, как зловещий алый снег. Они вновь опускаются на нашу одежду, на листья и лепестки цветов, где лежали раньше.

Дженара прихлебывает лимонад. В бокале гремят кубики льда.

– Весь этот бардак надо будет убирать.

Алисса пожимает плечами и смеется.

– Здесь нет ничего, что нельзя было бы исправить при помощи садового шланга и бутылки моющего средства.

– Нет уж. Применять моющее средство к этому шедевру я не согласна, – возражает Дженара и вытягивает руки, словно защищая ярко-розовую фехтовальную куртку, облегающую ее миниатюрную фигурку.

Она покрасила ее пару недель назад и добавила изящную кружевную отделку на рукава и воротник. Поставив бокал со льдом на пол, возле ноги Корбина, она слезает с качелей.

– Если вы настаиваете на кишках и крови, я лучше пойду надену черную.

Корбин хватает Дженару за талию и усаживает к себе на колени.

– Да ладно, принцесса. Мы сделаем стариков, прежде чем ты хотя бы ноготь сломаешь. Джеб и Эл неправильно двигаются.

Дженара ухмыляется.

– О да.

– Ха! – Алисса ударяет мыском ноги по упавшему мечу, и он поднимается перпендикулярно, падая рукояткой прямо в подставленную ладонь. – Идите сюда и скажите это нам в лицо… Кор-би-нара.

Мы с Томасом переглядываемся и смеемся.

– Неплохо, спортсменка, – с улыбкой говорит Джебедия, размахивая рапирой. – Хочешь поспарринговать под ивой? – спрашивает он, подняв бровь.

– Ты и двух секунд не продержишься, – смеясь, говорит Алисса, и ее обручальное кольцо блестит в лучах солнца, когда она одним изящным движением перебрасывает шпагу из руки в руку.

– Ах так? – насмешливо спрашивает Джебедия, а потом, без предупреждения, поднимает Алиссу и перебрасывает через плечо.

Ее шпага летит наземь, а она хохочет. Джебедия тащит ее к дереву и вместе с ней вваливается под низко нависшие ветви.

Алисса с легкостью могла бы освободиться, прибегнув к волшебной силе. Но в том-то и дело. Она не хочет освобождаться от Джебедии. И никогда не хотела. Он во всех смыслах достойный ее спутник.

Мы с Алиссой обсуждали, что означает быть бессмертной… и как будет тяжело, когда Джебедия умрет, а она останется. Алисса уверяет, что справится – пусть даже взгляд у нее затуманивается, когда она представляет это, а лицо искажает мука. Но я верю, что ее преданность Морфею и Стране Чудес достаточно сильна, чтобы помочь моей девочке пережить эту потерю. И я знаю, что вечность, ожидающая Алиссу, будет прекрасна. Когда придет пора, Морфей окружит ее любовью и заботой.

Он будет обращаться с ней, как с королевой. Впрочем, он вел бы себя так, даже если бы Алисса не носила корону – просто потому что Морфей восхищается ее смелостью.

Она героиня, а я трусиха. Мой страх потерять Томаса перевешивает всю привязанность, которую я некогда питала к подземному королевству. Я бы не смогла прожить вечность без Томаса. И поэтому – в числе многих других причин – я рада, что в моей душе нет магии и я по-прежнему смертная. Даже если я переживу любимого мужа, то ненадолго. И эта неизбежность меня успокаивает.

Глядя, как Джеб и Алисса борются и смеются, я улыбаюсь. Они так похожи на нас с Томасом в их возрасте. Разница в том, что у них действительно есть шанс добиться всего, о чем они мечтают, поскольку между ними нет лжи. Страна Чудес – открытая книга, которую оба прочли. Они даже доверились Дженаре и Корбину.

Мне и Томасу до недавних пор недоставало правды, способной нас объединить. И я должна поблагодарить свою дочь за то, что она дала нам второй шанс и вернула мне здравость мысли. Я закрываю глаза и прислушиваюсь. Слышно только, как журчит вода в фонтане и возятся Алисса с Джебедией. Насекомые молчат. Цветы не шепчутся.

По моей просьбе три месяца назад, когда Томас, Алисса, ее жених и я вернулись из нашего последнего путешествия в Страну Чудес, Алисса своей королевской волей положила конец бесконечной болтовне у меня над ухом. Ничто не будет беспокоить ее потомков. Теперь только у Алиссы есть прямая связь с насекомыми и растениями. И она – единственная, кто по-прежнему регулярно посещает Страну Чудес во сне.

Хотя у меня остались узоры на лице и крылья, эти волшебные приметы появляются, только когда я разрешу. Впервые с шестнадцати лет я чувствую себя нормальной. Впервые с двенадцати лет я слышу тишину.

Я думала, что буду скучать по тихому шепоту, который сопровождал меня всю юность. Цветы и насекомые стали моими наперсниками, потому что больше никто не желал слушать. Но теперь я не нуждаюсь в костылях. Теперь у меня есть семья. Муж, который знает и разделяет мои воспоминания о Стране Чудес.

Я больше никогда не останусь одна.

Я открываю глаза, почувствовав, как сильные пальцы Томаса сплетаются с моими. Словно он прочел мои мысли. Ничто не укрепляет меня так, как прикосновение руки мужа.

– Вы, ребята, я гляжу, разошлись. По-моему, на сегодня хватит.

Он обращает взгляд кофейно-карих глаз на меня и целует костяшки пальцев, так что от кисти до сердца словно пробегает электрический разряд.

– Я обещал моей прекрасной молодой супруге, что свожу ее куда-нибудь на двадцатую годовщину нашей свадьбы. Так что увидимся завтра.

Он, прищурившись, смотрит на Корбина и Дженару.

– Если только вы не готовы сдаться прямо сейчас. Мы же все знаем, чем это закончится. Возраст и мудрость всегда сильнее, чем юность и безрассудство.

Его насмешливая улыбка – как у Элвиса Пресли – вызывает у молодежи хохот и фырканье.

– Да уж конечно, – с вызовом отвечает Дженара. – Завтра, в то же время, на том же месте. Я буду в черном. Проигравший выйдет на улицу в коротком платье с оборочками. Приготовьтесь к кардинальной смене имиджа, мистер Гарднер.

Пока Томас моется, я изучаю свое отражение в зеркале над раковиной. Для большинства людей в этом нет ничего странного, но я избегала зеркал, с тех пор как познакомилась с Томасом.

Наконец, после стольких лет, мне больше не нужно этого делать. Больше не нужно беспокоиться, что за спиной, в зеркале, я увижу осуждающее лицо Морфея.

Платье на мне простое и элегантное – кремовые кружева, низкий вырез на спине, рукава-крылышки. Полоска яркого кружева, цвета кофе, обхватывает талию, оттеняя свежеотмытую смуглую кожу. Корсаж облегает грудь, а юбка – бедра; подол доходит до середины икры. Алисса и Дженара показали мне это платье в благотворительном магазине и убедили, что оно достаточно сексуально, чтобы у Томаса глаза на лоб полезли. Я не против это проверить.

Мы, без всякой на то необходимости, слишком долго жили порознь. Может быть, поэтому рядом с Томасом я чувствую себя влюбленной девчонкой. Каждую минуту я заново узнаю его ласковые слова, поцелуи, смех, доброту… всё.

Немного румян и темно-красной помады – и я готова. Энергия и жизненная сила охватывают меня, и под кожей начинает искриться магия. Светлые, длиной до плеч, волосы соблазнительно вьются вокруг лица, и я принимаюсь укладывать их кольцами на затылке с помощью блестящих заколок.

Женщина, которая собирается на свидание с мужем после двадцати лет брака… вот что я вижу в зеркале. Но было время, когда в отражении я видела не только себя. Любая гладкая поверхность могла превратиться в дверь, ведущую к безумию и хаосу – в Страну Чудес, которой я некогда мечтала править. В том мире я спасла из паутины мальчика, а затем постаралась отгородиться от подземного королевства, разбивая все зеркала, какие мне только попадались.

Теперь я понимаю, что не стоило порывать с ней без объяснений.

Я пренебрегла своей ответственностью, нарушила сделку, которую заключила. И Морфей нашел способ заставить меня заплатить – он ворвался в сны моей дочери, используя меня в качестве невольного проводника. Он проводил с ней каждую ночь на протяжении первых пяти лет жизни, превратившись в маленького мальчика – до такой степени, что телом и разумом он по-настоящему сделался ребенком, – чтобы быть для Алиссы товарищем по играм и завоевать ее доверие и привязанность.

Выяснив это, я попыталась физически противостоять его психической атаке. Защитить Алиссу, сделав то единственное, что я могла, – уйти.

Я моргаю, и на мгновение кружевное платье в зеркале превращается в смирительную рубашку, которая стала моим оружием.

Как я могла подумать, что никаких последствий не будет, если я спрячусь в лечебницу? Я надеялась, что Морфей найдет себе другого соратника… еще одну девочку из семьи Лидделлов, которая спасет его душу от проклятия и избавит Морфея от необходимости провести вечность в логове Второй Сестры. Чтобы избежать этой судьбы, Морфей должен был исполнить условия заклятья, наложенного на него Червонной Королевой. Он должен был короновать девушку из того же рода рубиновым венцом, в то время как Червонная владела бы ее телом. Предав Морфея, я ошибочно предположила, что он оставит нас в покое и найдет иную жертву в лице какой-нибудь нашей отдаленной родственницы, просто из уважения к моему решению.

Но в моем зеркале была трещина, и враг прорвался. Нужно было это предвидеть. Сколько я знаю Морфея, он никогда и никого не оставлял в покое. Особенно когда хотел чего-то добиться. Он самый умный и терпеливый стратег из всех, с кем я знакома.

Пар из душа затуманивает мое отражение, и в тумане я вижу себя, какой была, когда впервые узнала о планах Морфея насчет Алиссы. Наивная молодая мать, смертельно боящаяся за будущее своей малютки дочери.

В первую очередь, я чувствовала себя виноватой в том, что подвергла ее опасности. Алисса вовсе не должна была сменить меня, но из-за моего предательства произошло именно это.

Я предпочла не рассказывать Алиссе о своем выборе и о его результатах: я считала, что мне удалось избавить ее от Страны Чудес. Но всё то время, которое я провела в лечебнице, вдали от мужа и ребенка, в перспективе ничего не значило. Как и клятва, которую дал Морфей – больше не связываться с Алиссой. Поскольку он оставил ей воспоминания об их детских играх, дальше оставалось лишь положиться на врожденное любопытство Лидделлов. Она должна была его разыскать. И в шестнадцать лет Алисса нашла кроличью нору, как Морфей и рассчитывал.

Моя рука невольно вздрагивает при этом воспоминании. Я с силой дергаю прядь волос – и морщусь от боли. Приведя локон в порядок, я закалываю его на место.

Это была ответственность, которой Алисса не просила. Хотя в конце концов она ее приняла и даже полюбила. Но все-таки… Морфей заставил мою дочь стать королевой, не изложив все факты.

Лишь одно доставляет мне некоторое удовлетворение: Морфею это не сошло с рук просто так. Он заплатил большую цену. Цену, о которой даже не думал.

Пока он «рос» вместе с Алиссой во сне, пока наблюдал, как она преодолевает препятствия, которыми он усеивал ее путь в юности, в Стране Чудес, Морфей – эгоист и одиночка, неспособный на теплые чувства – по уши влюбился в мою дочь. Я бы этому не поверила, если бы сама не увидела. И он доказал всю меру своей преданности, когда отказался от возможности немедленно переселить Алиссу в подземное королевство. Он предпочел подождать, чтобы человеческая половина ее души исцелилась. Чтобы Алисса набралась сил и могла править Червонным королевством вечно.

После такого самопожертвования я начала подозревать, что, может быть, Морфей не так уж и плох. После стольких лет я вижу в нем нечто похожее на чувствительность и заботливость. Он прятал эти черты от меня – разве что я мельком заметила их раз-другой и забыла с течением времени.

И все-таки я еще не готова простить Морфея за то, что он использовал мою дочь. Во-первых, для начала мне придется простить себя за то, что Алиссе пришлось отвечать за мои ошибки. Хотя Томас очень этого хочет… я не уверена, что могу.

Жизнь Алиссы всегда будет расколота пополам из-за меня. Алисса приняла это спокойно. Видя мою дочь среди ее волшебных подданных, невозможно усомниться, что она рождена быть королевой. Она любит мир, который я привыкла ненавидеть.

И поскольку я люблю свою девочку, я вновь научилась принимать Страну Чудес. Иначе я никогда не сумею смириться с тем, что впустила Морфея и волшебное безумие в нашу жизнь.

Мое туманное отражение возвращает меня к реальности. Я брызгаю ключицы и запястья любимыми духами, окутывая себя ароматом пассифлоры и апельсина, потом провожу по носу пуховкой и выхожу из ванной, прежде чем от жары успевает поплыть макияж.

Я надеваю жемчужные серьги, ожерелье и браслет, а затем сажусь на край кровати и шевелю пальцами на ногах, внимательно глядя на закрытую дверь спальни. С той стороны стучат дверцы кухонных шкафов и лязгает посуда. Молодежь на кухне – они что-то готовят к ужину. Я думаю, не помочь ли им, пока Томас в душе. Но я еще не готова всунуть ноги в туфли, которые стоят на полу рядом с кроватью. Ковер такой приятный на ощупь… мягкий, роскошный. Вместо того чтобы встать, я ложусь спиной на пышное одеяло, раскинув руки, закрываю глаза и расслабляю тело, которое всё еще ноет после фехтования.

Слушая ритмический плеск воды за дверью ванной, я позволяю себе мысленно вернуться в тот день, когда мне было тринадцать лет и я смотрела на мир, залитый дождем. Тогда я, переживавшая один из самых унылых и мрачных периодов в своей жизни, приняла зов Подземья.

В тот день Морфей пришел ко мне и предложил силу и месть. Тот день должен был навсегда изменить меня.

2

В ящике

Двадцать шесть лет назад…

Дождь стучал по пустой коробке из-под холодильника у меня над головой. Я перевернула ее набок и залезла внутрь буквально за пару минут до того, как разразилась гроза. От мусорного бака рядом со мной несло тухлой рыбой и гнилыми фруктами; эта вонь заглушала свежие запахи мокрого асфальта и земли. На неровной булыжной мостовой собирались лужи, вода лилась из водосточных труб, которые висели вдоль задней стены восьмиэтажного дома на другой стороне проулка.

Мое самодельное укрытие пронизал порыв сырого воздуха. Я прижалась к дальней стенке коробки, подложив под шею парусиновую сумку вместо подушки и сунув палец между страниц «Алисы в Стране Чудес», чтобы не потерять место, на котором я прервала чтение. Несколько недель назад я вычеркнула в заглавии слово «Алиса» и написала вместо него «Элисон». Отчасти для того, чтобы все знали, что это моя книжка. Но дело было кое в чем еще… мне хотелось пережить те же самые приключения. Если бы я могла превратиться в Алису и спуститься в кроличью нору, туда, где ждал новый мир! Возможно, там странные и ни на кого не похожие люди вроде меня наконец находили себе место.

Место, которое называется домом.

Я всегда плохо умела понимать других. В основном потому, что часто переезжала. По крайней мере, я себе так говорила.

Это не имело никакого отношения к тому, как трудно было доверять людям, ну или к моей неспособности к ним привязаться.

Чтение давало мне друзей в достаточном количестве. Больше всего я любила книжки Льюиса Кэрролла. Они, в числе немногих прочих вещей, остались после матери, которая умерла вскоре после моего рождения. Эти истории позволяли мне чувствовать себя ближе к ней, хотя я никогда ее не знала. Может быть, потому что втайне я понимала, насколько реальными были для мамы повести о Стране Чудес – учитывая наше отдаленное родство с лондонскими Лидделлами.

Однажды, когда я сидела в приюте и ждала новых приемных родителей, я влезла в кабинет директора и прочитала свое досье. Только так я и смогла узнать, откуда я вообще взялась. У Алисы Лидделл – реальной девочки, которая вдохновила Кэрролла написать книжку, – был сын, который завязал роман с одной женщиной, а потом отправился на войну и погиб. Его любовница забеременела и уехала в Америку растить своего незаконного ребенка. Мальчик вырос, и у него родилась дочь. Это была моя мать, Алисия.

Каким-то образом всё это свело ее с ума. В досье говорилось, что в подростковом возрасте некоторое время она провела в лечебнице, потому что изрисовала стены в доме персонажами «Страны Чудес» и утверждала, что они разговаривают с ней во сне. В тот день, когда родилась я, она выпрыгнула из окна больничной палаты на втором этаже, чтобы испытать крылья, о которых твердили ей голоса. Она упала на клумбу и сломала шею.

Доктор заявил, что Алисия покончила с собой – от послеродовой депрессии и от скорби по мужу, который погиб несколькими месяцами раньше во время несчастного случая на фабрике. Как бы там ни было, никто не смог объяснить, откуда у нее на лопатках взялись две припухлости размером с монетку, слишком большие и симметрично расположенные, чтобы счесть их царапинами от розовых шипов.

Что я думала? Что у моей матери и правда были крылья. Просто они так и не распустились. И если я тоже сумасшедшая, потому что думаю о Стране Чудес, – ну что ж, я это переживу. Если я ненормальная, значит, между нами и правда есть связь. Нечто общее.

Лишь бы никто не узнал.

Еще после мамы остался фотоаппарат «Полароид» – стоило нажать на кнопочку, и появлялась готовая фотография. Я с пяти лет умела им пользоваться.

Я зарылась в пачку снимков, которые вытащила из сумки. Это я хорошо умела – прятаться за деревьями на детской площадке или за машинами на стоянке, чтобы украдкой фотографировать чужих людей, с их родными и друзьями. Мне нравилось окружать себя ими, словно компенсируя отсутствие собственной семьи.

Я приподняла рукав джинсовой куртки, чтобы посмотреть на часы. Еще десять минут, и уроки закончатся. Тогда я пойду домой и притворюсь, что весь день была там, где положено. Я появилась в школе в начале последнего урока – чтобы меня отметили как присутствующую – а потом отпросилась в туалет и не вернулась.

Если повезет, то миссис Бансби, моя последняя опекунша, никогда не узнает, что я прогуляла школу. Я жила с ней всего месяц и не хотела, чтобы она рассердилась и чтобы меня снова выгнали. Хотя миссис Бансби была сорокалетней вдовой-вегетарианкой, она оказалась самым приятным опекуном из всех, кого я помнила.

Я посмотрела на окна на шестом этаже. Наша квартира была крайней слева, возле проржавевшей насквозь пожарной лестницы, от которой остался только бесполезный, черный, кривой скелет. Я отлично умела лазить – и несколько недель назад попыталась спуститься по ней, чтобы провести ночь на воле, с фотоаппаратом. Но я поскользнулась и упала.

Падать с высоты шестого этажа долго. Я могла погибнуть или, по крайней мере, переломать все кости. Но по пути вниз я впала в сонное состояние и почему-то, проснувшись, не обнаружила на себе ни синяка. Нигде даже не болело. Осталось лишь странное воспоминание о гигантских черных крыльях.

Перебирая фотографии, я нашла одну, лежавшую в самом низу пачки: бабочка размером с воробья, с синим туловищем и черными крыльями. Она сидела на цветке, между светом и тенью. Я помню день, когда заметила ее в парке. Словно она находилась на границе двух миров. Я сфотографировала эту бабочку не только из-за символического значения, но и потому что видела ее раньше.

Моя мать нарисовала точно такую бабочку на листочке, который хранила в книжке Кэрролла. Самое странное – рядом она набросала портрет Алисы, по иллюстрациям к «Стране Чудес». Каким-то образом – в ее представлении – они были связаны. Я потеряла мамин рисунок во время своих многочисленных переездов. Поэтому, когда я увидела точно такую бабочку вживую, я просто обязана была запечатлеть ее при помощи фотоаппарата.

Вздохнув, я заложила фотографией книжку. Миссис Бансби очень нравился этот снимок. Она говорила, что у меня талант и что если я буду совершенствоваться, она подарит мне фотоаппарат своего покойного мужа и его книги, по которым можно учиться фотографии. Миссис Бансби была одной из немногих взрослых, которые верили в меня и не осуждали. Но если бы миссис Бансби знала, что, по моему мнению, эта самая бабочка сыграла некую роль в жизни моей матери, она – как мои учителя и предыдущие опекуны – решила бы, что у меня слишком бурное воображение. Я почитала книги в библиотеке и выяснила, что бабочки, в лучшем случае, живут несколько месяцев. Уж никак не десятки лет.

При мысли об этом мне даже становилось не по себе. Но я чувствовала себя особенной, как и моя мама; где-то кому-то я была нужна – настолько, что он за мной наблюдал. Я не впервые ощущала, что насекомые и растения как будто тянутся ко мне. Они никогда не вели себя так с другими людьми. Я слышала их голоса с тех самых пор, как у меня начались месячные – год назад (мне тогда было неполных двенадцать). Но я знала, что не следует делиться этим, чтобы не оказаться в психушке, как мама.

У меня заурчало в животе, и я вдавила кулак себе под ребра. Сегодня миссис Бансби готовила запеканку из маринованной свеклы и тофу. При одной мысли об этом мой язык взмолился о пощаде. Приходилось растягивать свои лакомства как можно дольше. Рядом со мной лежал пакетик арахисового печенья, который я приберегла от завтрака. Я сунула печенье в рот и принялась жевать. Крошки упали на картинку с изображением Алисы, убегавшей от карточных стражей в надежде сохранить голову на плечах. Я стряхнула остатки печенья со страницы себе на ногу.

Из-под картонки торопливо вылез таракан и вскарабкался по моей штанине, чтобы полакомиться крошками. Он не сказал ни «пожалуйста», ни «спасибо». Я считала тараканов самыми грубыми из всех насекомых. Я разговаривала со слепнями и мучными червями, и они были вежливыми и интересными собеседниками. Но тараканы только ворчали и жаловались, что теперь, когда люди заселили их мир, стало слишком мало отбросов и грязи. Они утверждали, что мешки для мусора и пылесосы положат конец их существованию.

Я махнула рукой, отгоняя таракана. Он скрылся в складках картона, ругая меня за дурные манеры.

– Я пытаюсь помочь тебе, дурак. Хочешь, чтобы тебя раздавили?

Я взяла сумку, сунула в нее фотографии и книжки и вылезла под дождь, рассчитывая добежать до крохотного сухого местечка между нашим домом и убогой парикмахерской по соседству.

Войти можно было только через переднюю дверь. Наш домовладелец, Уолли Гаркус, держал черный ход на замке «по соображениям безопасности». Ну или он так говорил. Просто ему нравилось пялиться на одиноких матерей и молоденьких девушек, которые снимали в его доме дешевое жилье. Квартира Гарри находилась ближе всего к входу – иными словами, у этого извращенца был идеальный обзор.

Струи дождя, пополам со снегом, так и хлестали меня. Джинсовая ткань куртки и брюк впитывала каждую каплю, и я чувствовала себя очень скверно – плюс десять фунтов, минус двадцать градусов – когда толкнула дверь и вошла. Мокрыми руками я не сумела удержать ручку, и дверь захлопнулась. От этого звука я вздрогнула.

Я едва успела миновать комнату Уолли, когда его дверь распахнулась. Я медленно попятилась по направлению к лестнице, не выпуская домохозяина из виду.

Сначала появилось его потное лицо, затем всё остальное – слои жира, обтянутые тесной синей рубашкой и засаленными брюками защитного цвета. У меня даже глаза защипало от характерного запаха – сочетания гнилой капусты и мяса. Рубашка под мышками у Уолли сделалась темно-синей от пота. Он всегда напоминал мне моржа. Лысая голова, складки кожи на лбу, двойной подбородок, длинные, похожие на полусъеденную колбасу усы, которые висели над толстыми, как сосиски, губами…

Сопение и щелканье, которые он издавал при каждом вдохе, еще больше усиливали сходство с выброшенным на берег морским зверем.

– Привет, Элисон. Промокла, а? – спросил Уолли, и его глаза – влажные и темные, как уголь, – блеснули.

Он впился зубами в перезрелый абрикос, и сок потек по подбородку. Уолли похабно ухмыльнулся. Клыки у него были непомерно крупные; они торчали, как недоразвитые бивни.

Мне чуть не сделалось дурно, когда он вышел в коридор и откровенно воззрился на мою грудь, облепленную мокрой рубашкой. Вид у него был голодный, словно Уолли хотел меня сожрать.

Я поплотнее запахнула куртку и отвела с лица мокрые колечки светлых волос.

– Я как раз сварил шоколад. Хочешь кружечку? – спросил он.

Я много раз видела, как Уолли на меня пялился, но до такой наглости еще не доходило. Я сглотнула и крепче сжала сумку.

– Нет. Миссис Бансби ждет.

– Не ждет. Она вышла в магазин, – сказал Уолли и протянул мне записку.

Листок был надорван сверху, прямо над словами «вернусь через час». Больше я ничего не успела разглядеть, прежде чем он сунул записку обратно в карман.

– Вообще-то, – пропыхтел Уолли, – миссис Бансби сама просила побыть с тобой. Сказала, что ты еще слишком мала, чтобы сидеть одна. Обязательно влезешь в неприятности. Я могу подняться к тебе, если хочешь.

Он побренчал висевшими на поясе ключами и ухмыльнулся еще шире.

Идиот.

Я ненавидела его – и еще сильнее ненавидела себя за то, что боялась. Я уже видала таких, как он. В одной из предыдущих семей я столкнулась с четырнадцатилетним приемным братом, который подловил меня в подвале и засунул язык мне в рот, а руки – под блузку. Но в итоге именно я отправилась обратно в приют за то, что откусила ему кончик языка и сломала большой палец. Ведь это у меня были проблемы.

К сожалению, с Уолли Гаркусом не удалось бы разделаться так легко, как с тощим подростком.

Я наткнулась пяткой на нижнюю ступеньку лестницы и чуть не упала. Нужно было драться или бежать. Я знала лишь одно: миссис Бансби не попросила бы «моржа» составить мне компанию. Он, наверно, увидел, как она уходила, и решил, что это отличный шанс. И теперь Уолли стоял между мной и единственным выходом. Даже если бы я заперлась в квартире, он мог открыть дверь собственным ключом.

Сумей я чем-нибудь подпереть дверь, я бы выиграла немножко времени, чтобы спуститься по сломанной пожарной лестнице. Я бы, возможно, сорвалась и убилась, но лучше смерть, чем Уолли.

Я развернулась и со всех ног побежала наверх, на шестой этаж. За спиной раздавались шаги Уолли, медленные и тяжелые. Он не торопился. Никто здесь не полез бы не в свое дело, не остановил его. А значит, он был в полной безопасности. Как паук, который ползет к застрявшей в паутине мухе.

Слезы застилали мне глаза, когда я добежала до двери. Под полоской скотча на ней висел клочок записки миссис Бансби. Она приклеила ее рядом с глазком, а Уолли сорвал.

Проглотив горечь во рту, я попыталась вставить ключ в замок. От адреналина мое сердце так и колотилось. В конце концов, оно начало неудержимо трепетать в груди. Я едва усппела зайти в квартиру, захлопнуть и запереть дверь, прежде чем Уолли появился на нашем этаже. Напрягая все мышцы, я подперла дверную ручку любимым старым креслом миссис Бансби, побежала в спальню и бросила сумку на пол. Вечернее небо было затянуто облаками, на улице стоял серый туман. На окне висели тяжелые шторы, и комнату окутывали тени, рисуя зловещие силуэты на голых стенах.

В коридоре забренчали ключи – так громко, что я услышала их сквозь запертую дверь. Всхлипывая, я подошла к окну, отодвинула шторы и открыла створку. Полный дождевых капель порыв ветра подхватил мои волосы и хлестнул ими меня по лицу. Чувствуя на щеках обжигающие слезы, я перебросила ногу через подоконник, готовая в любой момент прыгнуть.

– Это была бы трагедия.

Услышав голос с сильным британским акцентом, я застыла на месте, между жизнью и смертью.

– Твоя жизнь, несомненно, дороже, чем существование этой жирной крысы.

Я повернулась на голос. Тени в левом углу комнаты двигались, образуя нечеткий мужской силуэт.

У меня вырвался вскрик.

– Кто здесь?

– Друзьям можно обойтись и без вступлений.

Незваный гость вышел на свет, и я увидела его лицо – одновременно прекрасное и пугающее.

Это был не человек. Нет, для человека он был слишком безупречен и загадочен. Узоры у него на лице, напоминающие татуировки, переливались драгоценными камнями. Синие волосы шевелились, но не от ветра, врывавшегося сквозь открытое окно.

– Я полагаю, что заслужил название друга, не так ли? Если вспомнить тот раз, когда ты чуть не разбила голову, упав с пожарной лестницы.

Огромные крылья распахнулись у него за спиной и засверкали в сероватом свете, как черный атлас.

Полная ужаса, сомнения и надежды, я опустила ногу на пол и прислонилась к стене возле оконной рамы.

– Это… был ты. Ты спас меня.

Он разглаживает морщинки на красных перчатках.

– Не совсем так, Элисон. Ты сама спасла себя, рискнув бросить вызов законам природы. Тем, что ты вообще попыталась спуститься, ты заслужила право на второй шанс. Смелость на грани безумия превращается в самозабвение, которое высоко ценится там, откуда я родом. Оно достойно награды.

Я искоса смотрю на него.

– Ты наградил меня за мою глупость?

Он держит перед собой шляпу-цилиндр и гладит ее, точно кошку.

– Нет. За твою безумную отвагу.

У моего гостя вырывается негромкий смешок.

– Ты странная девочка, не так ли? Ты не сопротивляешься и не спрашиваешь, настоящий ли я. И откуда я знаю твое имя. Тебе это неважно, не правда ли?

Я стискиваю кулаки.

– Плевать, даже если я сошла с ума. Лишь бы это помогло мне выжить.

Он поднимает бровь, удивленный и обрадованный моим ответом.

– А. Ты говоришь как настоящий подземец. Безумие, как прочие грани иррационального, способно стать инструментом и оружием. В правильных руках.

Я не успеваю спросить, кто такие подземцы, потому что в соседней комнате деревянные ножки кресла, точно когти, скребут по полу – и по моим нервам. Уолли вошел в квартиру.

У меня пересохло в горле. Я смотрю за окно, на скользкие поручни лестницы, потом перевожу взгляд на крылатого парня, который стоит передо мной во всей красе. Он высок и изящен, ему лет девятнадцать-двадцать. Он одет в бархат и кружево, как дворянин из прошлого.

– Ты… ты мой ангел-хранитель?

Я слышала о них, но никогда не думала, что они существуют на самом деле. Но в ту минуту я была готова поверить во что угодно, лишь бы это существо спасло меня от Уолли или от необходимости ломать шею.

Мой гость обнажил зубы в ослепительной, чертовски манящей улыбке. Угроза, скрытая под тонким слоем очаровательной убедительности.

– Нет, детка, я не ангел. В чем-то даже наоборот. Но я здесь, чтобы увидеть, как ты воздашь по заслугам одному отвратительному грешнику.

Он надел шляпу. На ней, в такт порывам ветра, колеблющим занавески, зловеще затрепетала гирлянда из мертвых бабочек.

– Ну а теперь давай развлечемся со стариной Уолли.

3

Длинная нога закона

В соседней комнате слышатся шаги Уолли Моржа.

– Ты же не впустишь его? – спрашиваю я у моего ангела… демона… спасителя, короче, не знаю.

Он стоит неподвижно, как статуя, и драгоценные камни у него на лице переливаются всеми оттенками золота.

– Ты поможешь мне, как в прошлый раз?

На шее у меня бьется жилка, а голосовые связки дрожат, как барабан.

Он широко распахивает крылья.

– Ну нет, девочка. Ты поможешь себе сама. В конце концов, именно ты на прямой связи с самыми древними и многочисленными обитателями земли. Они умеют не только разговаривать, Элисон. У них много способностей. Всё, что нужно, – попросить помощи.

Он указывает на паука-сенокосца, который ползет по стене рядом с ним, отбрасывая тонкую неуклюжую тень на белую штукатурку.

– Все восемь ног к твоим услугам. Больше тебе ничего не нужно.

Прежде чем я успеваю отгадать эту загадку, мой таинственный гость исчезает, оставив облачко сверкающей синей пыли. Вместо него я вижу бабочку размером с птицу. Она скрывается в тени.

Бабочка с маминого рисунка…

Мой взгляд падает на старый фотоаппарат, который выпал из приоткрывшейся сумки. Прежде чем я успеваю на нем сосредоточиться, дверь с треском распахивается. Краденые воспоминания обрываются.

У меня всё сжимается в животе, когда в спальню входит Уолли. Блестящая мякоть абрикоса застряла у него в усах. Тыльной стороной мясистой руки он вытирает рот и чуть не наступает на «Алису в Стране Чудес».

Уолли поднимает книжку и фыркает:

– «Приключения Элисон в Стране Чудес»? Девочка, ты нормальная? Ты сумасшедшая или просто дура?

Он встряхивает книжку, и из нее выпадает рисунок. Уолли смотрит, как листок летит на пол.

– Погоди-ка, я уже где-то видел эту тварь. Я пытался выгнать ее на улицу. Она и привела меня к твоей двери… – Уолли спохватывается и замолкает, как будто он сказал слишком много. – Отойди от окна. Это не кроличья нора. Ты споткнешься, а мне потом придется отскребать тебя от асфальта.

Я стискиваю зубы и не двигаюсь с места.

Уолли отбрасывает книжку.

– Слушай, ты либо слегка расстроишься, либо сильно огорчишься. Но, в любом случае, будет так, как я хочу.

Я перевожу взгляд с его зловещей ухмылки на небольшое пространство над дверью. Из дырки над косяком шустро выползают пауки, покрывая потолок и стену. Там уже не меньше тридцати штук, а из дырки лезут всё новые. Может быть, их выгнал дождь?

«Попроси помощи… восемь ног к твоим услугам…»

Может быть, у меня галлюцинации. Может быть, я наконец шагнула за грань, как моя мама. Но, что бы там ни было, я должна обратить ситуацию в свою пользу.

Я не могу двинуться – а шанс разбиться насмерть упущен.

– Помогите! – умоляю я, сама не зная, что это значит и к кому я обращаюсь.

– О, я охотно тебе помогу. – И в следующую секунду Уолли прижимает меня к стене, держа потной рукой за шею.

Я хватаю его обеими руками за запястье и запускаю ногти в кожу. Он смеется, и горячее дыхание, которое пахнет прокисшими фруктами, обдает мне лицо.

– Сейчас я тебе помогу. Давай играть, как будто я белый кролик. У тебя будет приключение, которое ты никогда не забудешь, Алиса.

Он поднимает меня, держа за шею, так что я касаюсь пола только пальцами ног. Мое горло сдавлено, и перед глазами повисает черный туман. Я лягаюсь, но Уолли делает шаг в сторону, уклоняясь от моих ног, и свободной рукой начинает расстегивать мне джинсы.

От омерзения у меня судорожно сокращаются мышцы живота. Черный туман становится всё гуще, но вовсе не от того, что я задыхаюсь. Скосив взгляд, я вижу, как целая армия пауков ползет по стенам и по потолку. Их сотни.

– Помогите! Скорей! – приказываю я, на сей раз не колеблясь.

Надеюсь, лавина пауков вынесет Уолли из квартиры и спустит с лестницы.

Их ответ мгновенен и жесток. Уолли взвизгивает и роняет меня на пол, когда пауки начинают карабкаться по нему – сперва по ботинкам, потом по ногам. Я отхожу от окна и жадно глотаю воздух, а пауки продолжают ползти. Они поднимаются к груди. Испуганные крики Уолли заглушает сердитый шепот пауков, от которых он отмахивается. Вместо тех, которые падают на пол, появляются новые. Они достигают шеи, затем лица, наполняют разинутый рот, заглушая кровожадные вопли. Уолли хватается за горло. Его обнаженные руки покрыты сплошным ковром тонких ножек и пульсирующих брюшек.

Глаза и нос Уолли исчезают под сгущающимся слоем насекомых. Он спотыкается, пытается ухватиться за стену и промахивается. Хрипя и кашляя, он вылетает в открытое окно.

Онемев, я пячусь к двери. Мне чуть не становится дурно, когда я слышу отвратительный шлепок тела о мокрый асфальт.

Внезапное шевеление в левом углу комнаты отвлекает меня. Из тени выпархивает бабочка. Она садится на подоконник и смотрит вниз.

Мой желудок горит от подступающей тошноты.

– Это был несчастный случай, – шепотом говорю я, как будто на исповеди. – Я… я не хотела его убивать.

– Зато я хотел, – произносит у меня в голове голос с британским акцентом.

Он принадлежит одновременно бабочке и человеку. Они – одно и то же. Оба связаны также и с историями о Стране Чудес. Моя мама это поняла. А значит, крылатый парень много лет наблюдал за нами. Кроме того, он привел Уолли к двери нашей квартиры. Это из-за него Уолли увидел записку миссис Бансби раньше, чем я. Всё было подстроено.

Я не могу говорить. Меня охватывают недоумение, шок и раскаяние.

– Не думай об этой дохлой крысе, Элисон, – сердито говорит голос с британским акцентом. – Он причинил зло бесчисленному множеству молоденьких девушек. Ты сама приняла решение исправить ситуацию. За дисбалансом следует равновесие. Хаос – великий уравнитель. Но будет и отдача. Ты никогда не почувствуешь себя здесь как дома. Так что всё к лучшему. Ты предназначена для большего, чем может предложить тебе этот жалкий мир.

Бабочка подлетает ко мне и зависает возле моего лица.

– Возьми всё в свои руки. Сила – единственный путь к счастью, и я помогу обрести ее. Я – Морфей. Найди зеркало и позови меня, когда будешь готова принять свое предназначение.

С этими словами огромная бабочка вылетела в окно.

– Подожди! – крикнула я.

Чувствуя на щеках обжигающие слезы, я подошла к подоконнику и посмотрела вниз. Двое мальчишек с велосипедами стояли над мертвым Уолли. Они подняли головы и взглянули на меня. Всего несколько минут назад этот человек угрожал мне… а теперь он походил на сломанную куклу, которой выкрутили руки и ноги так, что шарниры выскочили из гнезд. Дождевая лужа под ним была окрашена алым – из его черепа сочилась кровь.

Лаяли собаки и кричали люди. Всё больше зевак выходило на улицу. Каждый по очереди смотрел на мое окно. Одни указывали на меня, другие качали головами.

Мне хотелось бежать, но я не могла разжать побелевшие пальцы и выпустить подоконник. Пауки пропали, ускользнули в тысячу укромных местечек, доступных только насекомым. Я мечтала стать такой же маленькой, чтобы исчезнуть и не выслушивать обвинения и вопросы, которые непременно должны были посыпаться.

Морфей был прав. Я не принадлежала этому миру. Я подозревала, что именно поэтому он позволил Уолли найти записку и напасть на меня.

Органы опеки обвинили миссис Бансби в халатности, заявив, что нельзя бегать по магазинам, оставив без присмотра ребенка с такими «жестокими наклонностями», как у меня. Еще они выяснили, что я прогуливала школу. От этого миссис Бансби стала выглядеть еще более некомпетентной.

Меня забрали у нее в тот же вечер.

Пока полиция и представители опеки расспрашивали миссис Бансби в гостиной, я собирала свои скудные пожитки, стараясь не смотреть в окно. Миссис Бансби оставила на кровати коричневый магазинный пакет. Странно – она думала, что подвела меня. Я прочитала это в ее слезящихся карих глазах, когда она пришла домой и увидела, что я учинила. Жаль, что я не могла открыть ей правду. Она была не виновата в том, что я сделалась сообщницей убийцы… вся ответственность лежала только на Уолли, на загадочной бабочке и на стае пауков.

В магазинный пакет миссис Бансби положила фотоаппарат покойного мужа, запас пленки и книгу по фотографии. Еще я нашла внутри пакет арахисового печенья, яблоко и бутылку воды. У меня сжалось сердце: я знала, что мы с ней могли бы жить счастливо, не будь у Морфея на мой счет других планов. Но, как бы ни болела моя душа, я отказывалась плакать.

Довольно слез.

Я решила, что никогда больше не буду жертвой.

Когда я уходила, миссис Бансби сказала, что постарается меня навещать. Я знала, что она не сдержит слова.

Прошел месяц. Ко мне приходили психологи и другие врачи, чтобы убедиться, что я не пострадала. Как они ни старались, никому не удалось доказать, что я сумасшедшая, поскольку я отказывалась говорить о случившемся в подробностях. Я твердила одно и то же: Уолли попытался изнасиловать меня, мы начали бороться, и он выпал из окна. Вот и всё.

Когда психиатр показывал мне картинки с чернильными кляксами, я не признавалась, на что они походили на самом деле. Я не говорила, что вижу кроличьи норы, гусениц, которые курят кальян, маленьких девочек в фартуках и с ножами в руках, крылатых людей, бабочек размером с птицу, армии пауков. Меня ни разу не застали во время разговора с цветами и насекомыми, которые составляли мне компанию. Я умела казаться адекватной.

Я так старалась, что всего через полтора месяца обследованиям настал конец. Проблема заключалась в том, что опека не могла подыскать мне приемную семью, учитывая все мои прошлые подвиги. Поэтому моим постоянным местом жительства стал приют. Ну или так они думали. Я не намерена была там оставаться. Я собиралась уехать куда-нибудь, где их правила и зоркие глаза не настигли бы меня. И я знала, кто поможет мне сбежать.

Пока со мной возились врачи, я не спешила звать Морфея. Мне нужно было время, чтобы всё обдумать. И я пришла к трем заключениям. Во-первых, моя семья каким-то образом была связана с историями Льюиса Кэрролла, а значит, Страна Чудес, так или иначе, существовала. Во-вторых, Морфей тоже был связан со Страной Чудес, и он зачем-то нуждался во мне, потому что никто никому не помогает, не рассчитывая получить ответную услугу. В-третьих, прежде чем я помогу ему, он для меня кое-что сделает: вытащит из приюта и ответит на мои вопросы.

Я с трудом могла добиться уединения. В сероватом кирпичном здании приюта было множество спален. В каждой комнате жили три-четыре девочки – или мальчика, в зависимости от этажа. Приют ограждала высокая железная решетка, чтобы посторонние не заходили на территорию, а сироты ее не покидали. Единственные ворота всё время стояли на запоре.

Прачечная – строение с плоской крышей и откидными окнами, расположенными почти под карнизами – пустовала всю неделю, за исключением выходных, когда мы по очереди, спальня за спальней, стирали одежду. Я решила, что это будет наилучшее место для ночной встречи в среду.

Я выбралась из комнаты, прихватив фонарик, через два часа после отбоя.

Я нашла ручное зеркальце в ящике у одной из моих соседок по комнате и прихватила его с собой в наволочке, вместе с мамиными книжками Льюиса Кэрролла, блокнотом и ручкой. Я понятия не имела, при чем тут зеркало, но Морфей утверждал, что я должна им воспользоваться, чтобы позвать его. Поскольку прачечная была заперта, я вскарабкалась на дерево рядом с ней, перебралась с ветки на крышу, открыла окно и пролезла внутрь, ногами вперед. Под стеной оказалась сушилка, поэтому прыгать было невысоко.

Луч фонарика рассек темноту, и я увидела цементный пол, грязные и поцарапанные стиралки и сушилки, четыре пластмассовые корзины для белья. От запаха пыли и моющего средства я чихнула. Несколько ночных насекомых, шипя, приветствовали меня и вновь принялись за свои дела.

Лунный свет сочился сквозь окно, окутывая комнату серебристым мягким туманом. Я нашла рядом с дверью местечко, чтобы положить вещи. Мое тело должно было послужить баррикадой, если бы кто-нибудь обнаружил, что меня нет в постели, и отправился на поиски. Заблокировав вход, я выиграла бы немного времени, чтобы придумать оправдание.

Расстелив куртку на полу, я прислонила фонарик к стене, чтобы он отбрасывал круг света, а потом села и взяла зеркальце.

– Морфей, – шепотом позвала я.

И больше ничего не понадобилось.

4

Двадцать вопросов

По стеклянной поверхности зеркальца прокатилась пульсирующая синяя вспышка.

Но это было не зрительное ощущение, а тактильное. Я чувствовала, как свет вибрирует в рукоятке зеркальца. Я осторожно положила его на пол. Испуская ледяное лазурное сияние, уже знакомая мне бабочка выбралась сквозь стекло, как будто всё это время ждала там.

Она взлетела и уселась в пятне лунного света передо мной. Бабочка сложила крылья, и они сделались большими, как у ангела, а затем распахнулись, и я увидела безупречную бледную кожу, чернильно-черные глаза и маскарадные узоры на лице, переливающиеся драгоценными камнями. Целая грива синих, до плеч, волос, спутанных от магического электричества, которое исходило от его тела и экстравагантной одежды, шевелилась вокруг головы, словно на ветру.

Морфей навис надо мной – и лихо сдвинул шляпу набекрень.

– Элисон, – запросто сказал он, и я почувствовала сладкий запах лакрицы. – Ты готова заключить договор?

Я подняла указательный палец. Когда мы виделись в последний раз, опасность отвлекла меня, а магия Морфея зачаровала. И в результате я убила человека.

Сегодня я должна была взять дело в свои руки.

– Ты когда-нибудь играл в «двадцать вопросов»? – спросила я.

Морфей склонил голову набок, ухмыльнулся и перекинул кончик крыла через плечо, чтобы пригладить его.

– Хм… это вроде игры в загадки?

Я подозрительно прищурилась.

– Что?

Он расправил крылья и уселся на пол. Его лицо сияло мягким синим светом, исходящим от волос и драгоценных камней под глазами.

– Отгадай загадку. Я никому не принадлежу, но все мною пользуются. Для одних я – деньги, для других – нечто, способное летать. Я образую пространство, но не наполняю его. Для тех, кто никогда не меняется, я не представляю ценности. Для тех, кто меняется, я тяжел, как песок пустыни. Кто я?

Я прикусила губу, подавляя искреннее желание принять вызов, доказать Морфею, что я способна отгадать его загадку. Но я сообразила, что это именно то, чего ему хочется. А мне нельзя было терять из виду свои цели.

– Мяч у меня, Морфей. Двадцать вопросов. Я спрашиваю, ты отвечаешь. Никаких сделок, пока ты не удовлетворишь мое любопытство. Я не намерена гоняться за двумя зайцами.

Он фыркнул:

– А за кроликами?

Нахмурившись, я открыла сумку и достала блокнот и ручку.

– Не отклоняйся. Отвечай прямо. Тебе что-то от меня нужно. И если ты хочешь этого добиться, придется выполнять мои приказы.

– Ох, ох. Сколько деспотизма в маленькой девочке. Именно такой сообщник мне и нужен.

Скрестив ноги, Морфей сложил руки шпилем под подбородком и прищурился.

– Как тебе угодно, моя птичка. Твое дело.

Синяя молния отделяется от его тени на цементном полу и начинает метаться по комнате. Стиральные машины и сушилки включаются. Они гремят и посвистывают.

Я стиснула зубы.

– Я не птичка. На мне что, есть перья? Я Элисон. Ни больше ни меньше. Ясно?

Драгоценные камни на лице Морфея начали переливаться теплым оранжевым светом.

– Понял, понял. А ты – нет. Потому что ты – нечто гораздо большее, чем просто имя.

Я нахмурилась.

– В каком смысле?

– Все мы – не только имя. Каждый состоит из жизненных сил, крови, костей, души. И твоя кровь драгоценнее, чем у многих.

Я не смогла придумать ответ: мешали механические звуки, отдающиеся эхом от стен.

– Выключи стиралки. Я должна слышать, если кто-нибудь сюда придет.

– Ну нет. У меня голова лучше работает на фоне хаоса. И тебе нужно научиться делать то же самое. А что касается нашей безопасности, я обо всем позаботился. Загляни в зеркальце, моя ягодка.

Скрипнув зубами при этом новом прозвище, которое было в десять раз хуже первого, я взяла зеркальце. Смутное отражение моего лица расплылось, превратившись в портал, за которым открылась территория вокруг прачечной. Крошечные пятна света плавали и скакали среди деревьев и в траве. Приглядевшись, я увидела миниатюрные, покрытые сверкающими чешуйками, женские фигурки со стрекозьими крыльями.

От странного покалывания у меня встали волосы дыбом. Я ощутила магию вокруг.

Раньше я и не знала, что умею ее чувствовать.

– Кто это?

– Феи. Они маленькие, но могут остановить любого, если кто-то попытается нам помешать. Осторожней, когда будешь выходить. Иначе наступишь на тело-другое.

Разинув рот, я откладываю зеркальце.

– Они их убьют?

Я не могу этого допустить. Одного трупа на моей совести достаточно.

Морфей фыркнул:

– Прости, я не уточнил. Я имею в виду спящие тела. Ничего плохого с ними не случится – они проснутся абсолютно довольные, разве что несколько смущенные. А главное, они будут слишком заняты собственными мыслями, чтобы понять, что ты была здесь, ну или чтобы из-за этого волноваться, если угодно. Но я опять отклоняюсь от темы. Ты, кажется, хотела задать мне несколько вопросов?

Теперь их стало намного больше.

Я подавила ненасытное желание узнать всё и сразу, решив не отвлекаться от главного. Я достала из наволочки мамины книжки, положила их между нами и приготовилась записывать ответы Морфея в блокнот.

Он захлопал в ладоши.

– О, прекрасно. Люблю эту игру. Ты покажешь свои карты мне, а я тебе. Подожди, ты еще увидишь, что у меня припрятано в рукаве…

– Может, перестанешь болтать? – сердито спросила я. – Значит, ты и эти… феи… вы живете в Стране Чудес?

Его лицо озарилось светом. Очевидно, Морфею очень хотелось ответить, но он сжал губы.

– Ну же, – сказала я. – Ты из Страны Чудес?

Он молчал.

– Это правда?

– Ты же велела мне замолчать.

Я впиваюсь ногтями себе в колени.

– Блин. Отвечай!

Морфей по очереди стянул перчатки, приводя меня в бешенство своей медлительностью и спокойствием.

– Не надо раздражаться. Да… я из Страны Чудес, как и мои очаровательные маленькие питомицы.

– И это значит… – я сглотнула, – что Страна Чудес существует на самом деле?

– Да.

– И кроличья нора? – спросила я, справившись с комом в горле.

Разглядывая меня в тусклом свете, Морфей кивнул.

– Я могу раздобыть тебе карту. Только скажи.

Я вцепилась в воротник рубашки, пытаясь скрыть лихорадочное биение пульса на шее.

– Кто ты там? В книжке я тебя не помню.

Нить синей магии перескочила с кончика его пальца на «Элисон в Стране Чудес». Страницы начали переворачиваться – и остановились, дойдя до картинки, на которой Алиса разговаривала с Гусеницей.

– Как и наша умная и любопытная героиня, в начале пути я не был похож сам на себя.

Я прочла ответ Алисы на вопрос Гусеницы:

«– Ты… кто… такая? – спросила Синяя Гусеница.

– Сейчас, право, не знаю, – отвечала Алиса робко. – Я знаю, кем я была сегодня утром, когда проснулась, но с тех пор я уже несколько раз менялась».

Я проглотила ком в горле. До меня дошло.

– Ты Гусеница… которая вылупилась из кокона.

Морфей поморщился, словно я его оскорбила.

– Бабочки не вылупляются. Они преображаются. Итак, у тебя осталось шесть вопросов. Трать их с умом, ягодка.

– Подожди, я задала всего четыре.

– Позволь мне не согласиться! – Морфей поднес руки к полосе лунного света и пошевелил пальцами, изображая фигуры на стене – пугающе реальные. Одни походили на чайные чашки, другие на грибы, третьи на розы, небрежно нарисованные брызгами краски. – Ты задала четырнадцать, хотя большинство из них были пустыми и бессодержательными. Во-первых, ты спросила, умею ли я играть в «двадцать вопросов». Согласись, это был вопрос. Далее, когда я предложил загадать загадку, ты спросила: «Что?» Еще один вопрос. Потом, когда ты велела не называть тебя птичкой, ты спросила: «На мне есть перья?» Затем: «Ясно?» И, наконец, ты уточнила, что я имел в виду, когда сказал, что ты – нечто большее, чем просто имя. Ты правда думаешь, что всё это было необходимо? Конечно, когда ты спросила про фей – кто они такие и правда ли способны усмирить ваших полоумных сторожей – от этого уже мог быть какой-то прок.

У меня запылали уши.

– Я живу не в зоопарке, и тут нет сторожей, – прорычала я.

Морфей ухмыльнулся и пальцами изобразил кролика, скачущего по стене.

– Добавь к этому четыре вопроса про меня и про мой дом – единственные, которые имели некоторый смысл. Итого одиннадцать. К сожалению, один из них ты повторила дважды, после того как попросила меня замолчать. А потом спросила: «Это правда?» Еще три. Значит, остается всего шесть. Выбирай слова с умом.

Подавив гневный рык, я сжала ручку в ладони, так что она врезалась в кожу.

– Ладно, – сказала я.

Я должна была задать вопрос, на который очень боялась получить ответ, прежде чем он успел бы хитростью лишить меня этого шанса.

– Ты связался с моей мамой, так? Когда она была еще девочкой.

Стиральные машины и сушилки замолкают, когда магические нити света втягиваются обратно в тело Морфея. Его лицо делается серьезным. Он снимает шляпу и кладет ее на колени.

– Я пытался, Элисон. Но ее рассудок оказался слабее, чем я ожидал.

Я бросаю блокнот и встаю.

– Ты сказал, что безрассудство достойно второго шанса на жизнь. Так почему ты не подхватил мою маму? Ты же спас меня! А она падала с гораздо меньшей высоты! Ты мог бы удержать ее в воздухе!

Слезы застлали мне глаза. Я была в ярости, хотя злилась, наверное, больше на себя, чем на него. Я же обещала, что больше никогда не буду плакать.

Морфей смотрел на меня, не вставая с пола. Драгоценные камни у него под глазами блеснули дымчатым фиолетовым цветом, а на лице появилась нежность. Как будто он отчасти мне сочувствовал.

– Твоя мать предпочла сделать это прилюдно. На парковке было слишком много зевак. Я ничего не мог предпринять. А если бы она выпрыгнула из окна повыше, ее удержали бы собственные крылья. Эти две ошибки стоили ей жизни.

– Нет. Это ты стоил ей жизни. Почему ты беспокоишь мою семью?

Если бы Морфей отпустил на этот счет какую-нибудь глупую шуточку или заметил, что я по-дурацки истратила четыре вопроса (осталось всего два), я бы окончательно утратила власть над собой. Я бы удушила его голыми руками, наплевав на магию.

Но, к счастью, Морфей лишь покачал головой и сказал:

– Я не отвечаю за всё то зло, с которым ты столкнулась в течение жизни. И я здесь не для того, чтобы вознаградить тебя за страдания. Я предлагаю тебе способ почтить смерть матери. Примириться с тем, что она погибла.

Я смахнула горячую влагу с лица.

– Я не хочу с этим мириться! Я всегда мечтала только об одном – узнать ее! Единственное, что мне осталось, – эти дурацкие книжки! Книжки, которые погубили маму!

Я пнула их ногой. Книжки заскользили по полу, но не улетели далеко. Я гневно посмотрела на них, желая, чтобы они взмыли в воздух и набросились на Морфея, как хищные птицы… чтобы у них выросли клювы, и они выклевали эти прекрасные, бездонные черные глаза, полные зловещих загадок и еще более зловещих ответов.

Словно услышав мои мысли, две книжки оторвались от пола, бешено хлопая страницами, словно крыльями. Они понеслись к Морфею и попытались на него напасть, но он словно ждал этого – и скрылся под куполом из синих молний.

– Восхитительно, – произнес он с чем-то вроде гордости в голосе и поправил галстук. – Дай мне знать, когда перестанешь истерить.

Подождите. Это я оживила книжки? Я заставила их взлететь? У меня отвисла челюсть.

Невозможно. Книги со стуком упали на пол, как будто логические рассуждения убили их.

– Я это сделала.

Я просто констатировала факт.

Даже в шоке мне хватило осторожности не задавать вопрос. У меня осталось всего два… «выбирай слова с умом».

Я перевела взгляд с упавших книг на Морфея, который убрал купол магии и снова стоял без защиты в лунном свете, терпеливый и серьезный.

– У моей матери были такие же способности, так?

Морфей надел шляпу.

– Да, хотя у нее они дремали. Я пытался пробудить их, показать ей во сне, на что она способна. Побуждал Алисию оживить рисунки на стенах. Но прежде чем она смогла… – Он вскидывает руку. – Впрочем, неважно. Ты оживила книжки, почти не прикладывая сил. Подумай, чего ты можешь достичь, если найдешь наставника и не будешь отвлекаться. Ты все-таки знаешь свою мать. Потому что магия была частью нее. Ты разделяешь с ней то, что она оставила тебе – волшебство в крови. Как ты предпочтешь с этим поступить – твое дело. Всё, что она хотела, – свободы и спасения. Можно сказать, что она этого достигла. Но что касается тебя… что-то мне подсказывает, что подобный финал не удовлетворил бы человека с твоей… энергией и решимостью. Так чего же ты желаешь, Элисон?

Я не колебалась.

– Я хочу покинуть этот мир.

Мой голос казался слабым и прерывистым, как струйка воздуха. Обессилев, я села на свою куртку и скрестила ноги, подражая позе Морфея.

– Но я хочу и еще кое-что…

Он улыбнулся.

– Конечно. Ты хочешь всего. Корону, трон, робких подданных, которые лежат у твоих ног. И ты это получишь. По праву. У тебя отняли твое законное наследство, но ты его вернешь. Полагаю, пора показать тебе мой козырь, маленькая принцесса.

Он вытащил свернутую трубочкой бумажку из рукава пиджака и развернул ее. Я увидела красивые вьющиеся буквы. Золотистые чернила казались влажными, но я знала, что это не так, потому что они не размазались. В них отражался свет фонарика.

«Разбей камень перышком, пройди лес за один шаг, удержи океан в ладони, измени будущее прикосновением пальца, победи невидимого врага, раздави ногой целую армию, разбуди мертвых, овладей силой улыбки».

– Не понимаю.

– Это испытания, – ответил Морфей. – Если ты пройдешь их, то свергнешь узурпатора, занявшего твой трон, и станешь настоящей Червонной Королевой. Половина Страны Чудес будет в твоей власти, и тебе не придется возвращаться в этот зоопарк.

Я проглотила ком в горле. Меня постепенно охватило радостное волнение, теплое, сладкое; я походила на дерево, которое почувствовало, как с первым дыханием весны по его ветвям потекли соки. Это пробудилась моя волшебная интуиция. Я нашла место, где могла чувствовать себя как дома. Место, которым была предназначена править. Там закончится мое одиночество, и всё будет зависеть от моей милости.

– Но как же я выполню эти невозможные вещи?

Морфей скатал бумажку и спрятал обратно в рукав.

– Это твой двадцатый вопрос. Очень разумный. Ответ – в загадке, которую я тебе загадал. Если ты еще не отгадала ее, подумай вот над чем: смысл чего угодно может измениться, просто если взять другой ракурс… смотри на слова и на мир через калейдоскоп, а не телескоп.

Я кивнула, потому что он был прав – каким-то странным и нелепым образом. После всех его намеков о мудром выборе слов я и правда начала смотреть на вещи иначе. Аллюзии против прямого значения, инстинкт против логики, бесконечность против…

– Время, – шепотом произнесла я.

Это был ответ на загадку.

– Верно, – сказал Морфей, встал и вытянул из-за ворота маленький ключик на цепочке. Он поднес его к свету, и ключик заблестел. – Тебе пора учиться. Пора пройти испытания. Пора вернуть себе своих подданных.

– Когда это произойдет? И в чем твоя выгода? Ты сказал, что мы заключим сделку.

– Прости, Элисон, вопросы закончились. Тебе достаточно знать, что в моих интересах, как и в твоих, увидеть тебя на престоле.

Он бросил мне ключик, и я поймала его на лету.

– Ничто не встанет на нашем пути. Сколько времени бы это ни заняло. Ты не будешь спешить, а я дам тебе все средства, которые необходимы, чтобы заявить о своих наследственных правах и узнать о себе много нового. А потом время вообще перестанет что-либо значить, потому что ты обретешь волшебное бессмертие. Начиная с сегодняшнего вечера, твое будущее начнет меняться.

5

Путь поезда

Тишина в душе развеивает приятную дымку воспоминаний. Я потягиваюсь и сажусь на постели, глядя на полуоткрытую дверь, из-за которой, танцуя, струится пар. Томас бреется. Вода шумит в раковине, а потом затихает; Томас негромко напевает себе под нос, водя бритвой по подбородку. Эту песенку он пел мне, когда мы только начали встречаться. Я хорошо помню слова: мужчина просит прощения за то, что слишком сильно любит девушку, и признается, что ему нужна только она – это стоит любых страданий.

Томас вполне воплотил то, о чем говорилось в песне; он поддерживал меня, когда любой другой человек умыл бы руки и сдался. Я ни разу не пожалела, что предпочла Томаса своему магическому предназначению. Жалею я лишь о том, что сделала ему больно. А еще – что чуть не лишила Алиссу шанса на бессмертие.

В те времена я думала, что поступаю правильно. Я хранила секрет, чтобы спасти ее от варварских нравов Страны Чудес. Мне было всего шестнадцать, когда я забрела в логово Второй Сестры и увидела, для чего она использует человеческих детей; но даже в том возрасте я не смогла закрыть глаза на этот ужас и не заметить разительное сходство: хранительница кладбища выкачивала детские сны, чтобы питать беспокойные души мертвых. Это было похоже на то, что делали со мной безымянные чудовища всю жизнь – высасывали мои сны и мечты ради собственного удовольствия. Но, в отличие от меня, жертвы Второй Сестры не могли спастись.

Когда я увидела Томаса – опутанного паутиной и проведшего в плену десять лет, почти лишившегося жизненных сил, – я изменилась. А мое предательство изменило Морфея. Это была трагическая цепная реакция.

Я вздрагиваю и отворачиваюсь от двери ванной, разглядывая собственные босые ноги. Мыслями я – в том ужасном месте и времени.

Матрас прогибается, когда Томас садится рядом. На нем серые брюки и рубашка лавандового цвета, расстегнутая, свободно свисающая с широких плеч.

– Медвежонок, о чем ты думаешь? – спрашивает он и целует меня в шею, окутав запахом одеколона.

Пальцы Томаса касаются моего живота, и я вздрагиваю от удовольствия.

Я улыбаюсь и подчиняюсь его губам, уютно прислонившись спиной к обнаженной груди мужа, пока он целует меня за ухом.

– Сейчас – о тебе, – отвечаю я и провожу пальцами по гладкой ткани, облегающей руки Томаса.

– Прекрасно, – шепчет он. – Потому что я тоже думаю о тебе и о том, какая ты красивая.

– То есть платье я выбрала удачно?

– Не только платье… – Его губы, словно поддразнивая меня, спускаются ниже. – Ты вкусно пахнешь…

Я хихикаю, и Томас улыбается.

– Если мы сегодня куда-нибудь собираемся, – говорю я, пытаясь сосредоточиться вопреки нежным поцелуям мужа, – то нам пора.

Он вздыхает, и его теплое дыхание касается моей левой лопатки и того места, где прячется крыло.

– Да, наверное, ты права. Тем более что мы не просто идем в ресторан. Мы… уезжаем.

Я смотрю через плечо на губы Томаса, которые касаются моего тела, оставляя горячий отпечаток.

– Уезжаем… куда?

– В Лондон, – отвечает он с улыбкой.

В его влажных волосах – путанице блестящих шоколадных кудрей – отражается свет заката, который пробивается сквозь жалюзи. Когда Томас так улыбается, мне кажется, что ему снова девятнадцать.

– Ты хочешь поехать в Лондон сегодня, – повторяю я и поворачиваюсь, чтобы помочь мужу застегнуть рубашку.

Это одна из моих любимых, потому что она выгодно оттеняет цвет его кожи и красиво льнет к телу. Я провожу пальцами по груди Томаса, прежде чем запахнуть полы. Ежедневные фехтовальные тренировки довели его мускулы до новой степени совершенства – они сделались закаленными и упругими, как бывает только в зрелом возрасте.

– То есть… эта импровизированная поездка означает, что ты решил отказаться от завтрашней схватки. Ты уверен, что поступаешь разумно? Не пойми меня превратно, ты в прекрасной форме. Просто я сомневаюсь, что с такими ногами стоит надевать мини-юбку…

Он хихикает, и я вижу ямочку на подбородке, такую же, как у Алиссы. На нее падает тень, и она кажется глубже.

– Мы вернемся как раз вовремя, чтобы подтвердить звание чемпионов. Поедем коротким путем.

Томас надевает мне на шею ожерелье с ключиком.

– Наша царственная дочь предложила нам воспользоваться своим зеркалом.

Я натянуто улыбаюсь, хотя по моему позвоночнику ползет холодок – словно каждую кость оплетают нитями пауки с ледяными лапками. Всякий раз, когда я пользуюсь зеркальными порталами, мне кажется, что я проваливаюсь в прошлое; поэтому, когда мы навещаем Скеффингтонов, я настаиваю на традиционном маршруте, и мы покупаем билеты на самолет.

Но сегодня у меня не хватает духу испортить планы Томаса. Я справлюсь. В конце концов, мы не покинем пределы мира людей.

Было время, когда мне не терпелось пройти сквозь зеркало и спуститься по кроличьей норе, просто чтобы вновь увидеть пейзажи и обитателей Страны Чудес. Но я пресытилась, после того как несколько месяцев назад оказалась там заперта и была вынуждена днем и ночью сидеть в замке Королевы Слоновой Кости, помогая Гренадине заполнять провалы в памяти. Я готова до конца дней оставаться в мире смертных, с Томасом и Алиссой. Мне вполне достаточно общения с подземцами два раза в месяц, в таверне Шелти, когда мы ездим в гости к Томасу.

– Так. Позволь, я оденусь до конца.

Я наклоняюсь за сандалиями, но Томас опережает меня и становится на колени у моих ног.

– Подожди, – негромко и ласково говорит он. – Это дело рыцаря, принцесса.

Он поднимает мою босую ногу и касается губами щиколотки, прежде чем надеть туфлю. То же самое он проделывает с другой ногой, а затем целует мое колено и осторожно опускает ногу на пол.

– Мой милый Томми-помидорчик, – говорю я и наклоняюсь к нему.

Мы соприкасаемся лбами, и я могу затеряться в его добрых, теплых глазах.

Сверкнув улыбкой Элвиса Пресли, которую я обожаю, Томас встает и помогает мне подняться. Он забирает свою спортивную куртку и мою кружевную шаль и ведет меня по коридору в комнату Алиссы. Из кухни доносятся разговоры и приглушенный смех. От запаха расплавленного сыра, пряной колбасы и соуса маринара у нас слюнки текут. Ребята, видимо, решили приготовить домашнюю пиццу.

– Значит, зайдем к Шелти? – спрашиваю я, потому что мне вдруг очень хочется порцию спагетти болоньезе и кусок хлеба с артишоками, сыром и чесноком. Это мое любимое из фирменных блюд Шелти.

– В том числе, – говорит Томас. – Мы поужинаем там. Но сначала побываем у Железного Моста.

Прежде чем просунуть руки в рукава, он показывает мне грибы, которые лежат у него в кармане куртки – наши билеты на поезд памяти.

Я хмурюсь и помогаю ему пригладить лацканы, глядя на наше отражение в Алиссином трюмо – старинном французском зеркале с серебряной рамой, которое она нашла в благотворительном магазине. Она купила его сразу после нашего возвращения из Страны Чудес, чтобы наблюдать за своими подданными и днем, если понадобится.

– Не понимаю. Зачем нам Железный Мост? Разве мы не всё увидели?

– Ты – нет, – отвечает Томас.

Его лицо озарено розоватым вечерним светом.

– Я знаю, что ты по-прежнему о многом сожалеешь. Каждый день я вижу боль на твоем лице.

Он проводит большим пальцем по моему нахмуренному лбу.

– Пора простить себя. Пора осознать всю выгоду, которую мы приобрели от того, что ты впустила в свою жизнь Морфея и Страну Чудес. Ты забыла про плюсы, потому что слишком долго думала только о минусах. Вчера я расспросил Алиссу о забытых воспоминаниях. Она сказала, что, оказавшись в поезде, они навсегда становятся его частью, даже после того как их просмотрит человек, который их создал. Поэтому мы в последний раз взглянем на те годы, про которые я забыл, только на сей раз сделаем это вместе. Ты должна знать, что случилось бы с нами всеми, если бы не твое вмешательство.

Путешествие к Железному Мосту оказывается проще, чем раньше, когда мы с Алиссой бывали здесь порознь. С помощью Джеба она недавно установила большое зеркало в туннеле. Теперь перенестись сюда так же легко, как перейти от одного зеркала к другому. Не нужно пересекать континент. Можно напрямую попасть в туннель прямо из комнаты Алиссы.

Когда мы проходим сквозь зеркало, движущиеся люстры, которые сделаны из множество светлячков, связанных друг с другом, вращаются на потолке, как миниатюрные колеса обозрения. Они освещают грязные кафельные стены, вылинявшие рекламные плакаты конца шестидесятых, кучу старых брошенных игрушек.

Хотя мне очень беспокойно, я все-таки жую гриб и, как и Томас, уменьшаюсь, чтобы поместиться в ржавый игрушечный поезд, который содержит все забытые и утраченные воспоминания Страны Чудес.

Кондуктор – ковровый жук – ожидает нас. Он открывает дверь с табличкой «Томас Гарднер» и впускает нас в маленькое купе без окон, где на полу лежит гобеленовый ковер, а на нем стоит кремовая кушетка. Затейливая напольная лампа отбрасывает мягкий свет на стены. Напротив кушетки – небольшая сцена с бархатным занавесом. Там вот-вот появятся воспоминания Томаса.

– Пожалуйста, присаживайтесь, перекусите пока, – говорит кондуктор – гораздо радушнее, чем раньше.

Повсюду распространились слухи о резне, которую учинила Алисса в зазеркальном мире. Она приобрела репутацию суровой, но мудрой Червонной Королевы, и мы, ее родители, также пользуемся уважением всех подземцев.

Мы с Томасом садимся рядышком на кушетку. Слева стоит столик, покрытый кружевной салфеткой, а на нем тарелка, полная лунного печенья.

Я беру печенье и протягиваю Томасу. Он откусывает половину, смахивает светящиеся крошки, которые падают ему на брюки, и протягивает мне остальное.

Меня охватывает тошнота. Я списываю это ощущение на голод и грызу слоеное печенье с нежной миндальной глазурью. Кондуктор своей тонкой лапкой нажимает кнопку на стене, и я тут же напрягаюсь. Занавес расходится, появляется киноэкран.

– Представьте мысленно лицо мужа, глядя на пустой экран, и вы переживете его прошлое, как будто оно происходит сегодня.

Жук выключает лампу и закрывает дверь.

Я стискиваю руку Томаса. В последний раз, когда я была здесь, я наблюдала за прошлым мужа без его ведома, и увиденное оказалось так ужасно, что я решила навсегда скрыть это от Томаса. И вот он тут – и сам поощряет меня заглянуть глубже. Пусть даже его присутствие утешает, я чуть не задыхаюсь от волнения.

Я отгоняю страх, вспоминая Томаса в детстве – таким, каким он предстал передо мной в тот день, когда я пришла сюда одна. Тогда его звали Дэвид Скеффингтон, и ему было восемь лет. Но на сей раз я представляю его несколькими месяцами раньше, когда он еще жил в Оксфорде, с родителями, двумя сестрами и братом.

На экране появляется образ, живой и яркий, и втягивает меня. Я словно расхожусь по швам, разлетаюсь на неровные кусочки – и собираюсь воедино на экране, после чего гляжу на всё глазами маленького Дэвида, разделяя его мысли, чувства и ощущения. У него счастливое детство, полное приятных моментов… козы на ферме, за которыми он ухаживал вместе с папой, игры с сестрами и братом среди холмов, окружающих дом, дальние прогулки и пикники, нежный мелодичный голос мамы, читавшей мальчику сказки на ночь. Но однажды вечером к нему явилась величественная компания рыцарей в красных и белых туниках – тех же самых, которые два года назад пришли за его братом.

Мама плачет при появлении неожиданных гостей и кричит, что они ни в одну семью не приходят дважды. Но папа утешает ее, уверяя, что лично их позвал, поскольку у него с самого начала были подозрения. Потом он отводит Дэвида в полутемную комнату, чтобы с ним могли побеседовать.

Один из рыцарей, седобородый, в красной тунике и кольчуге, открывает в темноте зеркальный лабиринт. Он щелкает выключателем, зажигая белые лампочки на рамах. Каждое зеркало установлено таким образом, чтобы отражать другое, создавая иллюзию бесконечности.

– Прогуляйся по лабиринту, паренек, – говорит рыцарь. – И расскажи мне, что ты видишь.

Дэвид бродит там и поначалу не видит ничего, кроме тысяч отражений самого себя. Затем в одном из отдаленных зеркал он замечает какое-то движение и силуэт странного существа. Он поворачивается и обнаруживает такие же шевеления в каждой пластине серебристого стекла. Стоит моргнуть – и тени обретают ясность. Открывается странный, пугающий мир. Огромные безобразные птицы с двумя парами крыльев ковыляют по усыпанной пеплом земле, вместо того чтобы лететь. Темно-красные филины, вдвое больше кондоров, парят над головой, хватая длинными зубастыми языками всех, кому достанет смелости подняться в пламенеющее небо. Мальчик пятится, но ужас перерастает в восхищение и заставляет его подойти поближе. Он видит, как какие-то небольшие существа, похожие на щенят, но цветом и формой как снежные хлопья, несутся над землей. Они выворачиваются наизнанку, превращаются в клубок щелкающих зубов и пожирают всё, что попадется на пути. Они рвут четырехкрылых птиц, и брызги крови разлетаются вокруг. Дэвид морщится, отчасти ожидая, что его сейчас запачкают теплые брызги, но убийство остается по ту сторону зеркала. От страха и отвращения у мальчика перехватывает горло, но он смотрит дальше и видит, как самое маленькое существо, похожее на бабочку с хвостом скорпиона, устремляется вниз – изящный ангел смерти – и превращает окровавленные, рычащие клубки зубов в каменные статуи.

В состоянии какой-то странной эйфории Дэвид выбирается из лабиринта и рассказывает о смертях, которые видел. Рыцари беседуют между собой, а затем обращаются к отцу мальчика.

– Это беспрецендентный случай: у твоего второго сына тоже есть дар, – говорит седобородый. – Он замечает слабые места в преграде между подземным королевством и миром людей даже отчетливей, чем его старший брат. Ты знаешь, что это значит, Грегор.

Отец кивает. Он гладит Дэвида по голове, и лицо у него одновременное грустное и гордое. Дэвид сам не знает, что думать. Но одно мальчуган знает точно: больше он не считается ребенком. Он – воин, и его будут растить как воина.

Папа помогает ему собраться, они в последний раз целуют плачущую маму и сестер, а затем Дэвид переезжает жить к дядьям и двоюродным братьям в Оксфорд, в «Таверну Шелти». Душераздирающая боль прощания с семьей и прежней жизнью стихает, лишь когда старший брат, Берни, встречает его у дверей.

Картинка дрожит и расплывается, когда мы проскакиваем через несколько месяцев обучения. Дэвид изучает Гдетотам – зазеркальный мир, куда отправляют изгнанников из Страны Чудес. Он узнает, что зазеркалье соединяется со Страной Чудес с помощью дерева тумтум, а с человеческим миром – с помощью бесконечных зеркал; и что тюрьму окружает железный купол, который превращает заключенных подземцев в уродов, если они пытаются использовать магию в пределах Гдетотам.

Во время подготовки Дэвид углубленно изучает искаженных существ, чтобы добиться высокой чести – стать частью особого отряда рыцарей, которые охраняют двое ворот. Одни ведут в Гдетотам из мира людей, а другие – в Страну Чудес. Но жестокие и мрачные предметы изучения проникают в его ночные кошмары и сны, населяя их яркими и причудливыми образами. И он продолжает продвигаться, совершенствуя навыки самообороны и переосмысливая свой язык. Дэвид учится использовать сознание как броню в тех случаях, когда оружие – это загадки.

Картинки перестают мелькать, и я вижу ресторан Губерта. Ноги Дэвида скользят по пеплу в яме для поединков, а посетители сверху наблюдают за тем, как он учится фехтовать. Я чувствую, как сердце Томаса… Дэвида… начинает биться быстрее. Чувствую его желание сделать так, чтобы отец им гордился, стремление превзойти брата и кузенов и легкое смущение при мысли о том, что все глаза устремлены на него – новичка, самого юного из кандидатов. Но со временем Дэвид привыкает не обращать внимания ни на что, кроме боя. Он становится уверенным, ловким, искусным – лучше всех, считая собственного отца. К девяти годам он уже готов впервые посетить Гдетотам, чтобы своими глазами увидеть тамошние секреты. Большинство мальчиков попадают туда не раньше тринадцатилетнего возраста, но Дэвид достоин раннего посвящения не только потому, что научился драться: он обладает смелостью, умом и интуицией юноши, а не ребенка.

Яркая радуга размывает картинку, когда память делает очередной виток, и я вижу Дэвида, который несется в белом вихре, состоящем из пепла. Эти ветровые туннели обеспечивают безопасное перемещение по зазеркалью для рыцарей, поскольку они – единственные, кто обладает магическими медальонами, которые управляют вихрями. Ветер треплет волосы и одежду Дэвида, который летит вместе с дядей Уильямом к воротам Гдетотам. Там Дэвида научат секретам ремесла. Повинуясь медальону, который висит у дяди на шее, вихрь раскрывается и выбрасывает их, друг за другом, высоко над воротами. Гигантская горка из пепла поднимается навстречу, чтобы подхватить рыцарей и доставить на возвышение, на безопасном расстоянии от светящейся бездны, которая отделяет ворота от территории Гдетотам и не дает заключенным вырваться на свободу.

Дэвид смотрит на всё это через очки в кожаной оправе. Поскольку это его первый визит в мир под железным куполом, он полон решимости ничего не упустить. Отец сдался и позволил мальчику надеть очки, которые носили он сам и его брат, чтобы защищать глаза от пыли и освещать дорогу впереди, когда катались ночью на мотоциклах по проселочным дорогам вокруг Оксфорда.

Поскольку ничто не заслоняет ему обзор, Дэвид видит: когда дядя выпадает из вихря, цепочка, на которой висит медальон на шее у старика, рвется. Медальон начинает падать. Дэвид протягивает руку и подхватывает волшебную вещицу. Как только они оказываются в безопасности, у ворот, он возвращает медальон дяде. Тот сует его под кольчугу и похлопывает Дэвида по спине.

– Однажды ты сам будешь носить медальон, жизнью ручаюсь.

Дядя смеется. Дэвид сияет, услышав похвалу.

Он любил дядю Уильяма больше прочих. От него пахло корицей, которую мама клала в разные блюда на Рождество. Он мог обыграть в шахматы кого угодно, и у него всегда была наготове веселая история. Именно он взял Дэвида под свою опеку, когда папа вернулся домой, на ферму. И дядя Уильям настоял, что сам раскроет Дэвиду все тайны странного волшебного мира, который они охраняли веками.

Дэвид подходит ближе к прочным железным воротам, чтобы дядя Уильям мог показать ему, как попасть в Страну Чудес. Ограда – высотой с трехэтажный дом; но в нижней ее части появляется шестиугольный ящик, и там пять головоломок, которые следуют за одна за другой. Дэвид наблюдает, как дядя Уильям решает три, и с каждым разом створки ворот приоткрываются шире; за ними виден темный туннель – это глотка дерева тумтум. Оттуда несет гниющим, заплесневелым деревом. Еще две загадки, и ворота полностью откроются… и тут дядя Уильям бледнеет и приваливается к воротам.

Он хватается за грудь и падает на колени.

Ахнув от ужаса, Дэвид опускается рядом.

– Дядя, что с тобой?

Мальчик хочет закричать, но он вдохнул слишком много черного тумана на пути к воротам. Голосовые связки застыли, поэтому вместо крика выходит невнятное бормотание.

– Мне позвать ветер обратно? – спрашивает он шепотом, который не слышит сам.

Неважно. Дядя не в состоянии ему ответить. Дэвид слишком мал, чтобы дотащить его массивное тело до места высадки. А если он отправится обратно один, чтобы позвать на помощь, дядя останется без всякой защиты у приоткрытых ворот. Дэвид не знает, как воспользоваться ящичком с головоломками, чтобы закрыть их. Он вытаскивает из сумки старика механического почтового голубя. Его надлежит использовать только в крайнем случае. Нужно записать сообщение, но, поскольку голос еще не вернулся к Дэвиду, мальчик вынужден просто выпустить голубя, в надежде, что кто-нибудь из родственников увидит его и поймет, что случилась беда.

Он нажимает на кнопку, чтобы у железной птицы засветились глаза и заработали крылья, и выпускает ее на волю. Но он боится, что время истекает. Лицо у дяди уже сделалось синим, цвета льда на пруду.

Сердце Дэвида так и колотится в груди.

Остается только одно.

Чувствуя, как от слез горят глаза под очками, мальчик смотрит на приоткрытые ворота. Хотя рыцари располагают изрядным количеством информации о зазеркалье и его обитателях, Страна Чудес ими почти не изучена. Не считая книжек о приключениях Алисы, они весьма немногое знают о тамошних обычаях. Но ходит множество слухов о волшебных существах, которые обладают целительскими способностями, совершенно не доступными людям.

Пускай Дэвид не знает, как разгадать две последние головоломки, но в щель между створками – слишком узкую для взрослого мужчины – вполне может протиснуться маленький мальчик.

Он колеблется. О волшебных существах рассказывают и другое. Что среди них есть хитрые и смертельно опасные. Но разве они могут быть страшнее обитателей Гдетотам, с которыми Дэвида научили справляться? Разумеется, полученные знания помогут ему пройти в Страну Чудес и выбраться из нее целым и невредимым.

Стиснув зубы, Дэвид вскакивает и бежит за ворота, прежде чем страх или здравый смысл успевают его остановить.

6

Якорь

Это цепная реакция. Как только Дэвид проходит в ворота, они захлопываются за ним. Дядю не тронут никакие случайно забредшие из Страны Чудес создания. Механизм должен вернуться в исходное положение, а тумтумовая глотка – вновь открыться. Только тогда через эти ворота кто-то сумеет пройти. Даже Дэвиду придется выбираться как-то иначе… через другое дерево тумтум.

От страха кровь приливает к щекам мальчика. На мгновение ему становится страшно и одиноко, но потом он вспоминает, что его тренируют как рыцаря. Он придумал неплохой план. Нужно только найти волшебное существо, готовое помочь, и заключить с ним сделку. По слухам, обитатели Страны Чудес любят человеческие побрякушки.

Дэвид снимает перчатки и рассматривает золотое кольцо, которое получил после посвящения. Оно выложено по окружности сверкающими бриллиантами и большими блестящими рубинами, в центре блестит крест из белого нефрита. Для Дэвида это кольцо бесценно – оно дороже любых денег, – но он готов расстаться с ним ради спасения дяди Уильяма.

Даже через очки глаза щиплет от ужасного запаха гнилья. Дэвид включает фонарик на очках, чтобы осветить поросшую мхом тропу перед собой, и бежит вперед. Примерно через четверть мили воздух как будто делается реже. Мальчик борется за каждый вдох в этом замкнутом темном месте. Очки запотевают, и он снимает их. Теперь они висят на шее, по-прежнему освещая путь.

Дэвид сворачивает, и впереди появляется отверстие – там брезжит тусклый свет. Снаружи доносится струйка свежего воздуха. Задыхаясь, Дэвид выключает фонарик, чтобы на выходе не привлечь к себе лишнего внимания.

С мечом в руках он перескакивает через зубы и приземляется в густом кустарнике. Громкий треск заставляет мальчика повернуться лицом к дереву, из которого он только что вышел. Пасть щелкает. Дэвид отскакивает и едва успевает увернуться; зубы втягиваются обратно в ствол и превращаются в безобидный на вид рисунок древесных волокон на коре – но мальчик-то знает, что это такое.

Высокая неоновая трава колышется под ногами, пока он обходит заросли, ища какой-нибудь выход.

Спутанные ветви у него за спиной дрожат. Стиснув зубы, Дэвид становится в центре маленькой полянки, подальше от кустов и деревьев, которые растут вокруг. Над головой у мальчика полог ветвей, и краем глаза он за ним наблюдает.

Кусты снова трясутся, и Дэвид поднимает меч, морально готовясь к встрече с одним из тех подземцев, которых дерево тумтум выплюнуло в странном и ужасном виде. Например, с огненным муравьем, у которого туловище состоит из языков пламени, или деревянной баобабочкой.

Но вместо этого из зарослей раздается сдавленный вопль. Слышится истерическая перепалка тоненьких голосов, которая кажется еще более странной оттого, что невидимые существа болтают чушь, как маленькие дети.

– Глупссы, глупссы, глупссы! Ей не нравятся беглецы!

– Тайхва вечкачело!

– Да, да! Нам иначе с-сломают, с-сломают шею.

– Махипро с-случаются.

– Ош-шибка или нет, Вторая С-сестра велит его с-связать.

– Шеболь новс!

– Нас-с повес-сят… с-с-смерть, с-с-смерть, с-смерть нас-с ждет!

Дэвид вспоминает, чему его учили. То, что он слышит, похоже на школьный жаргон. Три фразы он разобрал достаточно легко: эти существа с тоненькими голосами преследуют какого-то сбежавшего «человечка», их беспокоит недостаток снов и вот-вот им наденут петлю на шею.

Голоса делаются громче, кусты опять трещат. Дэвид ныряет за огромный камень. Нельзя, чтобы его схватили или ранили…

Дядя Уильям надеется, что он позовет кого-нибудь на помощь и вернется. Кусты раздвигаются, и кто-то выскакивает на поляну.

Дэвид с удивлением видит обнаженного мальчика, может быть лет на шесть старше, чем он сам, который, спотыкаясь, выходит на свет. Он весь белый, как молоко, а волосы черные. Как будто из него до капли выкачали кровь – из лица, туловища, рук и ног. Дэвид понимает, что мальчик не совсем раздет. Его тело чем-то покрыто… это толстая липкая паутина. Шелковистые волокна свисают, как бахрома.

Паутина?

Дэвид ахает – слишком громко.

Мальчик поворачивается к нему, но его застывшие глаза ничего не видят. На лице нет никакого выражения, взгляд уныл и пуст.

У него на лодыжке затягивается сплетенная из паутины веревка, и мальчик падает наземь лицом вниз. Он что-то лепечет, уткнувшись в траву – это странный, животный звук, лишенный всякого смысла, как будто он разучился говорить.

По-прежнему споря между собой, к нему торопятся болтливые маленькие существа – пять штук. Они похожи на серебристых обезьянок, только безволосых. У них выпуклые глаза цвета алюминия, без зрачков и радужек, блестящие, как монетки в колодце. Лысая шкура покрыта блестящей слизью. Маслянистые серебряные капли, стекая с длинных тонких хвостов, оставляют за ними дорожку.

Все они носят крохотные шахтерские каски. Огоньки, похожие на светящиеся мыльные пузыри, прыгают по поляне. Это зрелище сбивает с толку.

Они проходят мимо камня, за которым сидит Дэвид. От них отвратительно несет гнилым мясом. Шипя, обезьянки окружают лежащего мальчика. Один развязывает веревку на ноге у пленника и скручивает ему руки за спиной. Мальчик злобно, как дикий зверь, щелкает зубами в попытке освободиться, хотя его лицо остается неподвижным и пустым.

Ближайшее существо откатывается назад и смеется – на обезьяньем лице сверкают неровные острые зубы. Оно издает неприятный звук, что-то между мурлыканьем и рычанием, и вспрыгивает на пленника, чтобы заткнуть ему рот паутиной. Остальные серебристые обезьянки подбадривают своего товарища. Сдавленный хрип беспомощной жертвы приводит их в восторг.

Дэвиду становится дурно от этого жуткого зрелища. Он швыряет в серебристых существ очками, чтобы отвлечь их, а затем выскакивает из своего укрытия.

– К бою! – кричит он и размахивает мечом, в надежде отогнать тварей.

Они хором вопят и забиваются в ближайшие заросли. От их хныканья дрожат кусты. Пятна света от фонариков на касках мечутся в полутьме.

Дэвид прячет меч в ножны, подходит к мальчику и разрезает паутину.

– Не делай, не делай этого, говорящ-щий! – нараспев, тонким и угрожающим голоском, говорит одна обезьянка. – Садовница дёти дасю.

Другая хихикает в ответ, так что трепещут ветки. Потом наступает пугающая тишина, как будто все к чему-то прислушиваются.

Садовница? Дэвид наблюдает за тварями одним глазом, продолжая развязывать мальчика. В глубине сознания дядя Уильям напоминает о себе. Дэвид надеется, что старика уже нашли. Одно он знает точно: и дядя Уильям, и папа хотели бы, чтобы он сделал правильный выбор. Он поклялся защищать людей от волшебных существ, а этот мальчик явно нуждается в помощи.

Занятый внутренней битвой, он не замечает нависшую над ним гигантскую тень, пока не раздается навязчивый голос:

– Паучок-малютка подошел к ручью…

Эта зловещая песенка звучит откуда-то сверху.

Дэвид холодеет – и в ту же секунду поднимает голову. Но уже слишком поздно. Ужасное зрелище приковывает его к месту.

Над ним, вниз головой, висит паук размером с человека. Верхняя половина туловища – женская. Прозрачное лицо сплошь в кровавых царапинах и шрамах; ими покрыты лиловатые губы, щеки, подбородок и виски. Серебристые волосы свисают густыми прядями, почти касаясь головы Дэвида. Нижняя половина тела – паучья, раз в пять больше тренировочного мешка, которым пользуются рыцари, чтобы укреплять мышцы. Паучиха висит на нити, прикрепленной к ветвям и сверкающей, как и ее алчные синие глаза. Нить обхватывают восемь тонких паучьих ног, одновременно изящных и жутких.

Дэвид хочет выхватить меч, но ужас и какое-то странное благоговение не позволяют ему двинуться с места.

Женщина опускает левую руку – на вид почти человеческую, не считая того, что вместо пальцев на ней садовые ножницы.

Садовница. Это слово дразнит Дэвида и возвращает в реальность.

Щелк, щелк, щелк. Звук ножниц окончательно выводит мальчика из транса. Он отползает назад и чувствует бешеное биение сердца, когда лезвия чуть не касаются его лица.

Женщина-паук ловко спрыгивает наземь перед ним.

Дэвида охватывает ужас – словно тысячи ледяных иголок впиваются в кожу, и она покрывается мурашками. Прежде чем он успевает выпрямиться и бежать, толстая паутина опутывает его от ступней до бедер, примотав ножны к боку. Теперь меч бесполезен.

Дэвид теряет равновесие и падает наземь, рядом с мальчиком, которого он хотел спасти. Тот смотрит на него пустым унылым взглядом, выталкивает языком паутинный кляп изо рта и снова издает бессмысленное лепетание, словно пытаясь что-то сказать.

Левая сторона туловища у Дэвида ноет от удара о землю. Травинки щекочут ухо.

– Так, так, – говорит паучиха низким голосом, от которого во рту у мальчика появляется медный привкус отчаяния. – Вы что, подружились? Как прекрас-с-сно…

Серебристые мартышки хихикают и выходят из укрытий. В отчаянной попытке сбежать Дэвид цепляется руками за траву и ползет к кустам.

Два существа прыгают на него, а третье стаскивает с пальца кольцо.

– Блестяшка! – кричит оно и воздевает добычу в воздух.

– Отдай! – требует Дэвид, сам не зная, откуда взялась смелость.

Зарычав, паучиха-садовница отгоняет болтливых мартышек взмахом четырех тонких ног, а затем прижимает Дэвида к земле и принимается вертеть его, обматывая паутиной до плеч.

– Он блестит. И говорит, – насмешливо произносит одна из обезьянок, тыкая Дэвида палочкой.

– Пускай говорит, раб, – отвечает женщина, нагнувшись над Дэвидом, так что ее дыхание касается лица мальчика. Он кашляет, задыхаясь от запаха разложения и сырой земли. – Но видит ли он сны?

Правой рукой, в резиновой перчатке, она хватает Дэвида за подбородок и смотрит ему в глаза – внимательно, словно перебирая внутренности; так ребенок ковыряет болячку. Мальчик ощущает глубинное давление – глубже сердца, глубже костей, – и тут что-то словно обрывается и раскрывает все его мечты и страхи. Душа Дэвида обнажена.

– А. Возможно, он – лучший сновидец. И он мой.

При этих торжественных словах обезьянки принимаются танцевать, капая серебристой слизью на лицо Дэвида.

– Отпустите нас! – просит он, бросая взгляд на второго пленника.

– Ну нет. – Рукой в резиновой перчатке ведьма гладит его по голове и тянет за волосы на затылке. – Ты пришел ко Второй Сестре по собственной воле. Какой замечательный подарок! Ты займешь достойное место в моем саду. Ты видишь то, чего не видят другие человеческие детеныши. Ах, какие у нас будут великолепные сны. И кошмары – о, какие кошмары мы сплетем вместе…

Слюна стекает с ее нижней губы и смешивается с кровью на подбородке. Паучиха стирает ее рукой-ножницами, нанеся себе еще одну рану.

Дэвид напрягается внутри своего паутинного кокона, пытаясь дотянуться рукой до мяча. Но все конечности плотно склеены и неподвижны.

Второй мальчик хнычет, и паучиха спешит к нему.

– Кажется, мы нашли тебе замену. Вот и всё. Никаких больше страданий.

Она стягивает перчатку, помогая себе зубами в отсутствие второй рабочей руки. Резина соскальзывает, обнажая пять скорпионовых хвостов вместо пальцев. Они сгибаются и разгибаются.

При этом зрелище Дэвид стонет от отвращения.

Вторая Сестра наклоняется над пленником и отдирает паутину с его груди, обнажая белую кожу.

– Пора присоединиться к остальным.

Смертоносная рука прижимается к груди мальчика, и с кончика указательного пальца льется яд. Он проникает сквозь грудную клетку до самого сердца. Мальчик воет и корчится. Дэвид с криком пытается подползти к нему, но не может двинуться. Через несколько мгновений мальчик съеживается и превращается в серебристую обезьянку – такую же, как остальные рабы паучихи. Наконец он перестает сопротивляться и закрывает глаза (без зрачков и радужек); обезьянье личико расслабляется, из пасти свешивается черный язык. Капли слизи стекают с туловища, которое недавно было человеческим, сбоку вьется длинный тонкий хвост.

Дэвид плотно зажмуривается, чтобы не закричать, как маленький ребенок. «Не трусь, – приказывает он себе. – Ты рыцарь». Но он теряет смелость… забывает, чему его учили. Остаются только кровь, смерть, щелкающие зубы и ядовитые жала. Мелькает короткое воспоминание – мягкая, ласковая мамина рука, которая гладит его по голове. И всё это отрезали безжалостные ножницы.

– Не бойся, мой маленький сновидец. – Вторая Сестра наклоняется над ним, в то время как рабы поднимают своего нового собрата и тащат прочь. – Ты теперь дома. Здесь твои бессмертные братья и сестры. Однажды ты присоединишься к ним, когда перестанешь видеть сны. Но сначала накормишь мои беспокойные голодные души…

– Не-е-ет! – кричу я.

Я плачу не только по Дэвиду, но и по пропавшему мальчику, чье имя мы никогда не узнаем. По мальчику, который никогда не вернется к родным. Он пропал навсегда, даже для самого себя.

И еще громче я кричу, когда паутина покрывает лицо Дэвида, и он сам уже не может кричать, ни за себя, ни за кого-то другого.

– Не-е-ет!

– Элисон!

Томас трясет меня за плечо, и картинка вокруг размывается. Я покидаю воспоминания мужа и падаю на кушетку, успокоенная приятными сумерками, которые нас окружают.

Я утыкаюсь лицом в плечо Томаса, стосковавшись по его запаху и теплу. Я напоминаю себе, что он здесь и больше никогда не будет страдать.

– Прости…

– Нет, любимая. Ты спасла меня. Тебе не за что извиняться.

Он обнимает меня и притягивает ближе, дожидаясь, когда бешеное биение сердца в моих ушах затихнет, когда я смогу дышать, не задыхаясь.

– Первая Сестра солгала мне, – говорю я, пытаясь осмыслить увиденное. – Она сказала, что пикси используют тела умерших детей, чтобы кормить ими цветы-зомби. Но всё не так…

– Да. Пикси сами некогда были детьми. – Томас тяжело вздыхает, так что моя голова приподнимается у него на груди. – И они никогда не вернут себе прежний облик.

Мое лицо горит от ярости.

– Больше я не могу смотреть. Пожалуйста, скажи, когда закончится.

Томас крепко прижимает меня к себе.

– Всё хорошо. Есть и плюсы. Эта паутина имела эффект снотворного. Я находился в трансе. Я ничего не помню о времени, проведенном в логове Второй Сестры, просто потому что помнить было нечего. Я только и делал, что видел сны. Но я помню, как пошевелился, когда ты разрезала паутину и я упал на землю. Помню, как ты заворачивала меня в одеяло.

– Да, – шепотом отвечаю я в темноте. – Мне его дала Первая Сестра. Больше она ничем не могла помочь. Она страшно боялась гнева своей сестры. Я использовала это одеяло как носилки – чтобы вытащить тебя оттуда.

– Это я тоже помню. Проблесками я видел тебя – ты оглядывалась, чтобы убедиться, что я не свалился. Твои глаза были цвета свободы. Цвета будущего. В них было столько сочувствия и решимости. И силы.

Мы с Томасом еще крепче прижимаемся друг к другу.

– Я помню, как Морфей вскинул меня на плечо и пронес через портал. Ты и твои крылья то и дело мелькали передо мной. Ты казалась необыкновенной… неземной. Проснуться в твоей постели было всё равно что выйти из десятилетней комы и увидеть ангела. Я узнал твое лицо – наверное, благодаря тем проблескам сознания. Почему-то, когда Королева Слоновой Кости стерла мои воспоминания, эти моменты остались. Наверно, потому что они были не вполне воспоминаниями. Скорее… пробуждениями. И поскольку все остальные воспоминания пропали, я только тебя и помнил. Впоследствии я внушил себе, что крылья мне приснились. Но это было неважно. Потому что, глядя на тебя, с крыльями или без, я чувствовал себя заново родившимся.

Я прижимаюсь к его груди, чтобы услышать, как бьется сердце. Закрыв глаза, я воскрешаю в памяти ту минуту, когда мы впервые официально познакомились – как будто я вижу это на экране.

Я сидела возле кровати и бодрствовала – а перед тем перебила все зеркала в доме, чтобы Морфей не смог пробраться в мою комнату. Я понимала, что подвела его. И что он будет в ярости. Но мне было все равно. Я думала только о том, что надо помочь спасенному юноше. Зная, что он ничего не будет помнить о себе, когда проснется, я придумала ему имя, пока он спал. Он напомнил мне картину, которую я когда-то видела в одной приемной семье. Они были религиозные люди, и над камином у них висел портрет апостола Фомы. Волосы у него были каштановые, лицо молодое, но мудрое, задумчивые темные глаза полны сострадания. Он покровительствовал людям, одолеваемым сомнениями, а я всегда сомневалась, что способна ужиться в мире смертных. Вот я и выбрала его своим личным святым.

Но, глядя на спавшего в моей комнате юношу-сновидца, которого я спасла и которому дала вторую жизнь, я поняла, что больше никогда не буду сомневаться в своем месте в мире.

Взволнованная и полная опасений, я видела, как на следующее утро открылись карие глаза. На стенах комнаты танцевал персиковый рассвет, за окном качались ветви. Я боялась, что мой гость испугается – быть может, впадет в панику или убежит. Но когда наши взгляды встретились, я впервые за много лет почувствовала себя в безопасности. Он потянулся ко мне, как будто мы были знакомы целую вечность. Он столько времени провел в полной изоляции – и я немедленно откликнулась. Я молча взяла его за руку, забралась под одеяло и устроилась рядом с ним. Без единого слова юноша провел кончиком пальца по моему лицу; моей кожи нежно коснулось его сладкое дыхание – остаточный эффект зелья забвения, которое дала ему Королева Слоновой Кости. Для меня это был запах надежды и новой жизни. Его палец остановился, обвел подбородок, а потом найденыш прижался к моим губам – ласково, но весьма уверенно для девятнадцатилетнего парня, который никогда не целовался. Это был мой первый взаимный поцелуй, единственный, который проник в самое сердце и воспламенил меня. Я напоминала себе факел, твердо стоящий на ветру.

Лежа в теплых объятиях друг друга, мы проспали еще несколько часов, пока солнце не поднялось высоко. Настало время ответить на вопросы, вне зависимости от количества неизбежной лжи.

Первые несколько месяцев Томас не мог говорить. Он понимал всё, что говорила я, но ему пришлось заново учиться произносить и читать слова. Как будто Вторая Сестра выкачала из него не только сны и воображение, но и способность к общению.

Хотя его это страшно раздражало, мне было проще: я объяснила, что амнезия и проблемы с речью стали результатом аварии.

Оглядываясь на всю ту неправду, которую я сказала Томасу в надежде сохранить его рассудок, я гадаю, каким образом могла сложиться наша жизнь, если бы я привела его сюда и посадила в поезд, чтобы он узнал правду.

Но прошлое нельзя переделать. Томас простил мне ложь. Он любит меня, невзирая ни на что.

– Хотела бы я спасти заодно с тобой и всех тех детей, – говорю я, стискивая руки. – И избавить Алиссу от страданий, которые она пережила.

– Перестань, любимая. Разве ты не понимаешь, что и так спасла много жизней? Наш выбор не играл никакой роли. Мы впутались в эту паутину, как только родились. А значит, в ней неизбежно оказалась бы и наша дочь. Она была предназначена для большего, чем мы оба.

– Я понимаю, но…

– Ты кое-что всё время забываешь, – ласково перебивает Томас. – Без того, что ты сделала, наша девочка вообще не родилась бы на свет. Потому что я бы превратился в пикси и вечно искал утраченную искорку вдохновения, не в силах понять, чего на самом деле лишился. Трудно представить более трагический исход. Согласна?

Во мне появляется какое-то новое чувство. Это негодование по поводу всех похищенных человеческих детей – и того единственного, которого я сумела спасти. Это – ярость, горячая и всеобъемлющая.

– Придя в Страну Чудес, – продолжает Томас, беря меня за руку и прижимая ее к сердцу, – ты подарила жизнь нашей дочери – и шанс на спасение другим детям. Иначе Вторая Сестра продолжала бы ловить их и истощать. Из-за того, что Морфей хитростью сделал Алиссу королевой, она влюбилась в него, и это, в свою очередь, дало эгоисту и одиночке возможность повзрослеть и совершить нечто достойное уважение… Благодаря этому Алисса теперь с нами. Джеб – мальчик, у которого не было детства – отказался от своей музы ради человеческих детей. Еще одно благородное самопожертвование. Все мы, люди и подземцы, стали лучше… из-за того, что тебе хватило отваги пуститься на поиски лучшей жизни для себя самой. Благодаря выбору, который сделала одинокая тринадцатилетняя девочка, а потом – справедливая и любящая шестнадцатилетняя принцесса, множество жизней были спасены и улучшены. Освободив отца Алиссы, ты позволила ей появиться на свет.

Я подавляю рыдание.

– А ты вырастил ее. Она такая сильная благодаря тебе.

Я беру Томаса за руку, сжимаю его пальцы в кулак и целую костяшки.

– Спасибо, что никогда не подводил нас. Ты – наш герой.

– Ты – моя героиня, Элисон. Буквально.

Он отводит с моего лица прядь волос, выбившуюся из-под заколки.

– Многие ли мужчины могут сказать это про женщин, которых любят? А?

Я перестаю бороться со слезами. Они тихонько льются по моему лицу. Но плачу я не так, как раньше. Эти слезы – чистые, целительные и счастливые. Блаженные. Вопреки тьме, с которой мы все столкнулись, я обрела семью и почтила смерть матери, дав другим людям возможность жить. Как и сказал некогда Морфей… он позволил мне примириться с ее гибелью. А благодаря Томасу я теперь могу примириться с собственной жизнью. Всё так, как и должно быть. Наконец-то.

Я знала, что мрачные мысли будут возвращаться. Но у меня есть свет, способный рассеять тьму, как маяк.

– Больше не буду оглядываться назад, – говорю я мужу, и в моем голосе звучит необычайная сила.

– Хватит с нас поездок на поезде, – отвечает он и гладит мой подбородок костяшками пальцев. – Только вперед, отныне и вовеки. Наслаждаясь каждой минутой, которую мы проводим вместе в этом мире. Ты со мной?

– До самого конца.

Томас осушает мои слезы.

– С годовщиной, медвежонок.

Он сажает меня к себе на колени и целует – так, что я едва перевожу дух и заливаюсь румянцем, как новобрачная. Поправляя на мне платье, Томас шепчет на ухо:

– Я страшно проголодался. Как насчет спагетти?

Я смеюсь:

– Ты читаешь мои мысли.

Мы выходим из поезда и идем к зеркалу. Томас держит меня за руку. Мальчик в паутине, мужчина моих снов. Всегда и навеки – мой якорь.

Бабочка в зеркале

1. Махинации махаона

– Морфей, ты уверен?

– Да, – отвечает он, стаскивая перчатки и убирая их в карман. – А вот ты, кажется, нет.

На кончиках его пальцев, прямо под кожей, сверкает магия – пульсирующий синий свет. Поскольку над нами железный мост, возможности Морфея сводятся к нескольким скромным трюкам. Но этого достаточно, чтобы он добился своего, если пожелает.

Ковровый жук, – который достает головой Морфею до ключиц, – сглатывает и нервно щелкает челюстями. Его мохнатая шкура дрожит.

– Нет, нет. Пожалуйста. Вы неверно истолковали мои слова.

Тонкие лапки кондуктора дрожат, когда он перебирает алфавитные ярлычки в своем блокноте. Там содержится список всех воспоминаний, утраченных в Стране Чудес.

– По-моему, наблюдать за утраченными человеческими воспоминаниями – не лучший способ провести вечер…

Морфей переступает с ноги на ногу, и его крылья накрывают тенью лицо кондуктора.

– Да, но у этого конкретного человека мне есть чему поучиться.

Этому конкретному человеку досталось то, о чем Морфей мечтал больше всего на свете.

– Подождите здесь, – говорит жук, указав на белое виниловое сиденье. – Я приготовлю для вас воспоминания.

Морфей откидывает крылья набок, садится и затягивается кальяном, который подал ему кондуктор в знак любезности. В трубке дымится сладкий табак. Морфей выдувает клубы дыма и рисует в воздухе лицо Алиссы. Нетрудно представить, как ее глаза превращаются в синий лед, когда она видит его, и наполняются страхом и восторгом. Он обожает это в ней – обостренные инстинкты подземца, которые велят не доверять ему, но отчасти уступают чисто человеческим чувствам, которые сформировались в пору детства, проведенного вместе.

До тех пор Морфей жил в одиночестве и никогда ни в ком не нуждался. Он и не подозревал, что подпадет под ее власть. Алисса необыкновенно раздражала его, потому что предпочитала людей. Но обаяние этой девушки невозможно было отрицать. Особенно когда она бросала ему вызов или пылала праведным негодованием. Тогда с ее губ срывалось восхитительное рычание…

Морфей отложил трубку. Огонь у него в груди не имел ничего общего с кальяном. Только Алисса могла погасить это пламя, потому что именно она его и раздула.

Они провели пять лет вместе, будучи товарищами по играм, пока мать не оторвала от него Алиссу, окровавленную и испуганную. А Морфею пришлось мучиться раскаянием вдали – из-за дурацкой клятвы, которую он дал. Лишившись друга, он впервые испытал горький вкус одиночества. Все те годы, которые он провел в коконе перед первой встречей с Алиссой, беспомощный, страдающий от клаустрофобии… даже они были не так тяжелы. Жизнь не подготовила Морфея к мукам, которые причиняло отсутствие Алиссы.

Наконец она вернулась к нему, оживив прежние чувства, которыми, как казалось Морфею, он вполне владел. Но и это тоже было ненадолго. Алисса ушла опять – по собственному выбору. Боль и одиночество, последовавшие в результате, были мучительны. Они лишали его сил.

Алиссы не было в Стране Чудес всего полгода, и он не понимал, откуда взялась болезненная пустота, которую можно было заполнить только ее прикосновением, запахом, голосом. Одиночки не нуждались в этой ерунде. Они не искали компании и питали отвращение к эмоциональным привязанностям. Их любовь и верность принадлежали диким уголкам Страны Чудес и больше ничему и никому.

Так каким же образом она его изменила?

В последнее время, глядя в зеркало, Морфей не узнавал существо, которое там видел. Он был расколот, сломлен – и презирал свое состояние. Презирал тем более, что Алисса заставила его отчаянно стараться, ухаживая за ней, а сама запросто отдала сердце никчемному смертному.

Морфей подавил рычание. Он не мог понять удачу Джебедии. Почему смертный обладал такой властью над волшебной королевой? Каким образом обыкновенный парень сумел обуздать многогранную магическую натуру полукровки, дух, склонный к хаосу и безумию?

Джебедия тянул Алиссу вниз, в болото скуки и обыденности.

А она нуждалась в свободе.

Морфей раздумывал, не убить ли соперника, но Алисса ни за что бы его не простила. Нет. Настало время для творческого подхода. Если бы Морфей знал, о чем думал Джебедия во время путешествия по Стране Чудес, когда был больше всего напуган и обескуражен, он бы досконально выяснил его слабости. Он бы понял, как победить Джебедию, как столкнуть его с самим собой.

Собственные страхи прикончили бы смертного вернее, чем магия. А затем, уничтожив веру Алиссы в ее земного рыцаря, Морфей оказался бы рядом, чтобы утешить девушку и покорить.

Он снова услышал бы ее смех – как в те времена, когда они были детьми. И лучистая улыбка Алиссы вновь предназначалась бы только ему. И он исцелился бы.

– Сюда, пожалуйста, – кондуктор приглашает Морфея следовать за ним.

Морфей снял шляпу и провел рукой по волосам. Когда жук открыл дверь в купе, от стоявшей на столе тарелки со свежим лунным печеньем донесся аромат миндаля. У стены стояла кремовая кушетка. Фигурная напольная лампа озаряла помещение мягким светом.

Внимание Морфея было приковано к маленькой сцене. Сердце у него забилось от предвкушения – гулко и четко. Алые бархатные занавески могли раздвинуться в любой момент. Тогда на серебристом экране появились бы воспоминания Джебедии…

– Поскольку ты собираешься побывать в голове смертного и посмотреть его забытые воспоминания, – сказал жук, – я обязан предупредить тебя… Человеческие эмоции порой бывают очень сильными. Они могут показать тебе мир совершенно в ином свете.

– Я на это и рассчитываю, – с самодовольной улыбкой ответил Морфей. – Знаешь поговорку про друзей и врагов?

Кондуктор почесал лохматую шкуру.

– Пусть друзья будут близко, а враги еще ближе?

Морфей уселся на мягкую кушетку, скрестив лодыжки, и пригладил полосатые брюки.

– Я не откажусь взглянуть на вещи глазами врага. Это лучший способ обрести власть над ним. Ну или уничтожить его, если появится возможность.

Жук, снова задрожав, нажал тонкой лапкой кнопку на стене. Занавески раздвинулись, и появился экран.

– Представь себе лицо Джебедии, глядя на пустой экран, и ты переживешь его прошлое, как если бы это происходило сегодня.

Он произнес эти слова заученно, почти автоматически, но у Морфея заколотилось сердце. Он подождал, пока жук выключит лампу. Как только кондуктор вышел и закрыл дверь, Морфей словно разошелся по швам и полетел сквозь темноту. Ему показалось, что он состоит из пылинок. Все они собрались на экране в кинематографически яркой картинке, и он оказался в теле Джебедии Холта – и внутри его эмоций.

В тот момент Морфей полностью отдался чужим чувствам. Впервые в жизни он смотрел на мир глазами смертного.

2

Воспоминание первое: криптонит

Джеб проснулся на качающейся кровати.

Он был голый. Почему?

Прежде чем до него это вполне дошло, не меньше тридцати фей, размером с бабочку, появились прямо из воздуха и принялись ласкать его и что-то нашептывать. Он попытался пошевелить руками и ногами. Крылышки фей трепетали очень быстро, как у колибри. Они испускали какие-то частички, похожие на пух одуванчика, и этот пух не позволял Джебу двигаться. Он пах корицей и ванилью и наполнял сознание. Всё вокруг поплыло…

Когда туман рассеялся, оказалось, что он дома, в постели. В окно смотрела ночь, а верхом на нем сидела полуодетая Таэлор. Пальчики с французским маникюром скользили по его груди и животу, направляясь к поясу джинсов.

Что-то было не так. Они с Таэлор поругались накануне выпускного и расстались.

Джеб осторожно сдвинул Таэлор, приподнялся на локтях и отвел волосы с лица девушки. Но взглядом с ним встретилась не Таэлор, а Алисса – знакомые синие глаза, в которых застыло мечтательное, невинное удивление. Его пальцы замерли у нее на висках.

Алисса – у него в постели?

Нет. Исключено. Она еще даже ни с кем не целовалась. А Джеб ни у одной девушки не был первым.

Он твердо помнил: Эл неприкасаема. Она пережила в жизни достаточно бед. А его уж точно было не назвать образцом стабильности.

Высвободив руки, он поднялся на колени.

– Джеб, ты меня не хочешь? – спросила Эл, проводя ладонью по его груди.

Он не ответил. Пальцы у него зудели и ныли, как будто росли. Он поднес их к свету и в ужасе увидел, как они, один за другим, отвалились и превратились в гусениц. Гусеницы поползли к Алиссе, а он ничем не мог им помешать. Джеб упал навзничь на кровать, держа руки перед глазами и потрясенно глядя на окровавленные обрубки на месте пальцев.

Алисса, завопив, попыталась соскочить с матраса, но гусеницы поймали ее, облепили со всех сторон и опутали нитями. На кровати осталось лежать извивающееся тело в коконе.

– Отпустите ее! – закричал Джей.

Перед глазами у него сверкнул свет. Он больше не был дома, в своей кровати. Он находился в особняке Морфея, и суетливые феи гипнотизировали его с помощью каких-то галлюциногенных феромонов.

«Они удерживают меня, чтобы Морфей мог остаться наедине с Эл».

Как только до Джеба это дошло, чары спали.

Джеб скатился с матраса, вырвавшись из соблазнительного тумана. Схватив подушку, он прикрылся и велел:

– Принесите мне одежду!

Феи повисли в воздухе, наблюдая за ним своими стрекозьими глазами.

На полу у его ног стояли несколько золотых корзин. Джеб пинком перевернул одну. Крошечные тюремщицы в массовой истерике заметались по комнате. Паутинка, любимица Морфея, приказала пятерым собрать рассыпавшуюся клубнику. Феи подобрали ягоды, одну за другой, и сложили обратно в корзинку.

Джеб толкнул другую, наполненную шариками с ароматическим маслом. Еще пять фей бросились прибираться. Они пересчитывали бусины, прежде чем положить их на место.

Вскоре Джеб перевернул все корзинки. В одних лежали лепестки цветов, в других какие-то благовония, в третьих виноград. Расшвыряв содержимое, он занял делом большинство своих тюремщиц. Над его головой теперь витали только Паутинка и еще две феи.

– Принесите мне одежду, – повторил Джеб, – иначе я выпущу пух из подушек. Вас здесь недостаточно, чтобы убрать такой бардак.

– Он равнодушен к нашим прелестям, – сказала одна из фей Паутинке, глядя на Джеба выпуклыми медными глазами.

– И не поддается чарам, – надувшись, добавила вторая. – Я вызвала ту, другую девушку из его воспоминаний, но подсознание оказалось сильнее.

– Да, это непростая задачка, – звенящим, как колокольчик, голоском отозвалась Паутинка.

Отправив двух фей подбирать содержимое последней корзинки, она принесла Джебу шелковый халат. Он повернулся спиной, оделся и стал осматриваться.

Морфей поместил его в роскошную тюрьму. Комната была круглая, с черным мраморным полом, в котором отражались оранжевые язычки свечей. С главным предметом мебели Джеб уже хорошо познакомился: это была качающаяся круглая кровать, которая свисала на золотых цепях со сводчатого потолка. Ее устилали меха и подушки, пересыпанные розовыми лепестками.

При всех удобствах этой комнате недоставало кое-чего очень важного. Выхода. Джеб не нашел ни двери, ни окна, ни какого-нибудь отверстия.

Выгнутые стены лавандового цвета были увиты виноградными лозами, которые тянулись по всей окружности, то уходя в камень, то выныривая из-под него и обвивая зажженные канделябры. На лозах висели грозди. Время от времени они лопались, и сок стекал в каменные чаши, расставленные вдоль стен. Оттуда густая фиолетовая жидкость попадала в фонтан – неиссякаемый источник сладкого волшебного вина.

Джеб смутно припоминал, что попробовал его, когда попал сюда. Он пытался устоять, потому что ничему не доверял, но ему слишком сильно хотелось пить. Неизвестно, какая магия крылась в этом напитке.

Он застонал и потер лицо. Сколько времени он провел пьяным и зачарованным? Он оставил Алиссу без помощи. Совсем как сделал бы его старик.

– Где она? – спросил Джеб, не обращая внимания на волшебную арфу, которая тут же заиграла громче, пытаясь заглушить его голос. – Что делает с ней Морфей?

Паутинка, крохотная, блестящая и самоуверенная, уселась на атласную подушку. Она похлопала по кровати рядом с собой и скрестила зеленые ножки.

– Ты, наверное, не вполне понимаешь, на что способны мы, феи. Мы практиковались веками. Мы можем дать тебе блаженство, о котором ты только мечтал.

Джеб окинул ее взглядом с головы до ног, а затем потуже затянул атласный пояс халата.

– Извини, но зеленая фасоль меня не возбуждает.

Он нашел под кроватью рюкзак Алиссы и вытащил его. Джеб кое-что заметил в нем раньше, когда перебирал вещи – кованый железный браслет, который Алисса, очевидно, положила в рюкзак в школе и забыла достать. Джеб много читал о феях, когда начал их рисовать; он знал, что они не любят железо. Если народная мудрость не ошибалась.

Он бросил рюкзак на постель. Меховые одеяла вздулись волной и сшибли Паутинку с подушки.

Трепеща крыльями, она легонько приземлилась на плечо Джеба.

– Если твою страсть пробуждает Алисса, мы можем воплотить эту фантазию…

Паутинка хлопнула в ладоши. Феи бросили уборку и повисли в воздухе вокруг Джеба. Ему сделалось дурно, когда каждая из них приняла облик Алиссы, превратившись в ее миниатюрную копию – в сексуальном костюме скейтбордистки. Феи вновь принялись выпускать феромоны, окружая его сладким, как нектар, запахом Алиссы.

Швырнув подушкой, Джеб разрушил иллюзию и рассеял дурман. Феи завизжали и попрятались среди лоз на стенах; их светящиеся тела походили на белые праздничные гирлянды.

Паутинка, хмурясь, взлетела над головой Джеба.

– Довольно! Сообщите нашему господину, что смертный верен своей девушке. Мы не способны убедить его вернуться в мир людей без нее.

Джеб выругался, когда феи протиснулись сквозь крохотные, величиной с горошину, отверстия в стенах, куда уходили лозы. Если бы он тоже мог пролезть в эти малюсенькие дырочки! У Джеба мелькнула мысль воспользоваться уменьшающим зельем, которое они с Алиссой нашли, когда прибыли в Страну Чудес (оно по-прежнему лежало в рюкзаке). Но тогда он стал бы таким же маленьким, как феи, и был бы бессилен против Морфея. Беспомощность терзала его, как в детстве, когда он прятался в шкафу и ждал, когда папа перестанет бушевать.

Джеб стиснул зубы. Где-то здесь, скрытая под лозами, должна быть дверь. Феи притащили его сюда; значит, должен быть и выход.

Он бросился к ближайшей стене, оторвал пучок лоз и швырнул их в сторону. Изумленный вскрик Паутинки не остановил его.

Виноград лопался в руках, распространяя сильный приторный запах. Лозы врезались в пальцы, как проволока. Джеб не обращал внимания на боль. Он вполне мог это терпеть – в отличие от тех раз, когда старик прижигал его кожу сигаретами или бил по голове и в живот. Запах никотина, вкус крови…

Нарочно или нет, но люди взрастили в его душе дикаря.

Алый туман ярости застлал ему глаза, и Джеб принялся разносить комнату.

Когда он наконец, придя в себя, прислонился к кровати, то сам испугался хаоса, который учинил.

Запыхавшийся, потный, он облизал кровавые ссадины на пальцах и принялся обыскивать комнату в поисках Паутинки. Неужели он ее убил? Если так, он воистину сын своего отца.

Джеб стиснул кулаки, полный отвращения к самому себе.

– Паутинка!

Он вздрогнул при звуках собственного голоса, хриплого и надорванного.

Сверху, где находились цепи, прикрепляющие кровать к потолку, донеслось хлопанье крыльев. Джеб облегченно выдохнул, увидев феечку. Хотя казалось глупым беспокоиться о Паутинке, ведь он сам собирался использовать против нее железный браслет Алиссы.

Паутинка села на пол рядом с оторванными лозами и опрокинутыми корзинками. Она уныло ссутулилась, видимо, не зная, с чего начать подсчет ущерба.

Джеб начал рыться в рюкзаке. Арфа замолчала, и в тишине ему послышалось издевательское тиканье часов. С каждой секундой, которую он проводил в разлуке с Алиссой, она становилась всё более уязвимой для Морфея.

Наконец он нащупал холодный металлический предмет и бросил браслет к Паутинке – чуть в сторону, чтобы ослабить ее, но не поранить.

Она взвизгнула и отпорхнула.

– Пожалуйста, убери!

– Только когда я получу ответы, – сказал Джеб, ухватив ее двумя пальцами за крыло.

Он поднес Паутинку к постели и посадил на подушку, держа браслет достаточно близко, чтобы фея не расслаблялась.

– Будь умницей, и ничего плохого не случится.

– Мне уже плохо! – простонала Паутинка, и ее зеленоватая кожа сделалась бирюзовой. – Я не могу пользоваться магией…

Она хлопнула себя ладошками по щекам.

– Это будет… ужасно. Воздерживаться… – Фея заговорила тише, словно обращаясь к самой себе: – Воздерживаться, иначе я подвергнусь искажению…

Она скрипнула зубами.

Джеб нахмурился.

– Значит, железо обращает твою силу против тебя? Идеальное оружие против жучары…

– Вещь такого размера подействует только на маленькое волшебное существо.

Джеб наклонился и поднес браслет ближе к ней.

– Тогда считай, что это детектор лжи. Каждый раз, когда я пойму, что ты что-то скрываешь, я буду подносить железо ближе. Где Эл и что с ней делает твой жуткий хозяин?

Кожа феи сделалась синей, как яйцо малиновки. Она перекатилась на подушке, отчаянно пытаясь взлететь, а затем окутала себя крыльями, словно в попытках сдержать магию.

– Твоей Алиссе сейчас хорошо и уютно. Морфей присматривает за ней, пока она спит…

Джеб зарычал. Прошлой ночью, в лодке, именно он наблюдал, как она спала. Он повернул Алиссу лицом к себе, чтобы дать ей обещание, пусть даже во сне она не могла его услышать. Он поклялся беречь ее и доставить домой целой и невредимой. И не намерен был нарушать клятву теперь.

Джеб подавил желание вновь разнести комнату.

– Как отсюда выбраться?

– Только Морфей может открыть дверь.

Джеб подался вперед, почти коснувшись носом лица Паутинки и держа железный браслет у нее над головой.

– Ты хочешь сказать, что я вынужден торчать здесь, пока этот крылатый таракан не соизволит меня выпустить? Он заставит Алиссу столкнуться с ужасами Страны Чудес в одиночку?

Паутинка захныкала, прижав ладонь ко лбу.

– Нет. Поскольку ты доказал свою верность, он позволит тебе сопровождать ее. Ты будешь присутствовать на пиру, а потом поможешь составить план.

– На пиру?

– Морфей желает, чтобы она познакомилась с остальными.

– Какими остальными?

Паутинка свернулась лиловым клубочком, скатилась с подушки и что-то вытащила из-под нее. Это был портрет Эл. Джеб не помнил, когда нарисовал его. Подтянув колени к груди, фея принялась изучать рисунок.

– Ты нарисовал его, пока находился под действием наших чар. Твое сердце полно силы и света, способного рассеять любой мрак. Ты прекрасно передал внутреннюю сущность Алиссы.

– Это просто плод фантазии, – мрачно ответил Джеб.

Он положил железный браслет на бумагу рядом с Паутинкой.

Она откатилась на середину рисунка, пытаясь избежать соприкосновения с металлом.

– В этом портрете больше правды, чем в любых словах, которые ты у меня вырвешь.

Джеб потянул рисунок, сбросив Паутинку и браслет на меха. Он разложил листок на подушке и вгляделся в угольные линии. Рисунок походил на все прочие изображения фей, которые он нарисовал с Эл за столько лет, и в то же время разительно отличался от девушки, которую Джеб знал.

Он нарисовал ее с подобранными наверх волосами. Эл никогда не делала такую прическу. Черное платье с бретельками изящно облегало ее тело. Она в жизни бы не согласилась одеться так… обыкновенно. Единственное, что соответствовало вкусу Эл, – кружевные черные перчатки без пальцев, закрывающие шрамы на ладонях.

Всё остальное было полнейшим вымыслом. Эл сидела на парковой скамье. В руках она держала розу. Тушь и слезы текли по лицу девушки, образуя изящные завитки. Надо сказать, именно так она выглядела в последний раз, когда Джеб ее видел.

Он по-прежнему не мог догадаться, почему после купания в море слез у нее не смылся макияж. Прищурившись, Джеб стал разглядывать прозрачные крылья, раскинувшиеся за спиной у Эл. Тонкие мембраны блестели в единственном луче солнечного света, пробившегося сквозь облака. Эти крылья внушали ему смутное беспокойство, хотя он не понимал почему. Возможно, потому что напоминали крылья Морфея, хотя были совершенно другого цвета.

У Джеба разболелась голова. Случилось худшее: Эл осталась наедине с этим типом, который имел над ней какую-то власть. Он забирался к ней в голову, когда она была маленькой. Подсознание – мощная штука, и если у Морфея по-прежнему был доступ к снам Эл…

– Как его победить? – спросил Джеб, проглотив комок в горле.

Выпуклые глаза Паутинки устремились на него. Она была слишком слаба, чтобы отползти от железного браслета, который касался ее бедра.

– Хозяина нельзя победить. Он много лет ждал этого дня.

Джеб поморщился.

– А, то есть он – Супермен. Но у каждого есть свой криптонит. То, чего он боится.

– Плен, – с трудом выговорила Паутинка и при этом признании потемнела, сделавшись цвета свежего синяка.

– В каком смысле?

Паутинка прижала ладонь ко лбу.

– Пожалуйста… ты положил его слишком близко… железо… оно лишает меня сил.

Джеб сел на кровать и взял браслет. Он принялся рассматривать его в свете свечей, держа между пальцев. Браслет напомнил Джебу, как Эл в первый раз увидела его лабрет и с каким восторгом отреагировала. Она попросила разрешения до него дотронуться и засыпала Джеба вопросами, каково это – делать пирсинг. Ее энтузиазм, наивность и хрупкость… Морфей не колеблясь воспользовался бы всем перечисленным, чтобы управлять Эл.

Джеб должен был убедить ее покинуть Страну Чудес, отказаться от попыток снять проклятие со своей семьи, чего бы это ни стоило. Что-то темное поджидало Эл прямо за углом, совсем как в его сне. Он чувствовал, как приближалась опасность.

– Значит, ты хочешь, чтобы она исправила ошибки той, первой Алисы? А если их исправлю я? – спросил Джеб. – Отправь Эл домой и позволь мне обо всем позаботиться.

– Невозможно, – хриплым шепотом ответила Паутинка. Ее тело вновь начало обретать бледно-зеленый цвет. – Девушка уже прошла испытания и доказала, что она и есть – та самая.

– Испытания? Типа, найти кроличью нору и осушить море слез?

Фея кивнула.

– Но ей помогал я.

– Мой господин ждал именно ее. Не тебя.

Джеб поднес к фее браслет.

– Чего он на самом деле хочет от Эл?

Прежде чем Паутинка успела ответить, сводчатый потолок задрожал. Штукатурка полетела большими кусками. Джеб накрыл голову подушкой, а Паутинку – ладонью, чтобы защитить себя и ее от падающих обломков. Потолок разошелся по швам; кровать закачалась, и цепи натянулись в разные стороны, так что ложе поднялось на несколько футов.

Когда стены перестали трястись, Джеб поднял голову. В неровном отверстии наверху виднелся темный силуэт Морфея.

Этот тип явно не признавал тонкостей.

– Тебе никто не говорил, что ты просто истерик? – прорычал Джеб.

Морфей нагнулся пониже, чтобы осмотреть разгромленную комнату.

– А тебе никто не говорил, что в гостях себя так не ведут?

Эффектное появление Морфея отчасти еще усугубило беспорядок, но Джеб прикусил язык, чтобы не рисковать возможностью увидеть Эл.

Морфей выпрямился.

– Алисса ждет в зеркальном зале. И, пожалуйста, вымойся и побрейся. Тебя представят нашим гостям как эльфийского рыцаря, и ты должен выглядеть соответственно. Паутинка объяснит тебе, как нужно держаться.

Морфей бросил вниз одежду и обувь. Вещи с мягким стуком упали на пол.

– Вот форма.

Он помолчал и жестом указал на цепи.

– Жаль, что у тебя нет ни крыльев, ни магии. Тебе придется выбираться отсюда самому. Уверяю, это будет не очень просто.

Морфей исчез, и Джеб почувствовал, как все его мускулы напряглись. Он знал, что это предостережение относилось не только к комнате.

3

Воспоминание второе: бойня

Джеб вытер пот со лба. Морфей был прав: вылезти из позолоченной тюрьмы действительно оказалось нелегко. Но это были пустяки по сравнению с путешествием, которое проделали они с Алиссой.

Весь день одно безумное препятствие следовало за другим, на каждом шагу их подстерегали опасности и смерть. И вот он потерял Эл. Они разлучились ровно перед последним испытанием. Она в одиночку оказалась на кладбище Сестер, а он – на дне пропасти. В ту секунду, как он коснулся земли, настала ночь. Так быстро, словно кто-то щелкнул выключателем.

От напряжения у Джеба свело мышцы. Страшно было думать, что Эл оказалась одна в этом ненормальном мире после захода солнца. Но опять-таки она доказала, что достаточно сильна и может справиться почти с чем угодно. Именно она спасла его, и даже не один раз…

Джеб вспомнил, как выглядела Эл, когда витала над ним, сверкающая и неукротимая, изящная, как стрекоза. Вид распахивающихся крыльев одновременно вселял ужас и восторг. Джеб затаил дыхание, следя за превращением.

Честно говоря, он до сих пор не отдышался после того, как Эл опустила его на дно пропасти, и он крикнул: «Ты – мое спасение!» Затем она взмыла в небо. Не следовало так настоятельно просить, чтобы она его спасла. Он должен был сделать всё возможное, чтобы выбраться самостоятельно – и встретиться с ней на полпути. Иначе Эл не простила бы себя, если бы что-то пошло не так.

Его падение смягчил труп жабедной птицы. Джеб вытер пальцы, покрытые липкой слизью, о штаны и отвернулся от зловонных останков армии, которая свалилась в пропасть. Ничего не видя в угольно-черной темноте, он заставил себя встать. Под ногами чавкало. Джеб никогда не был брезгливым; отвращение к крови у него выбили. Чувства постепенно притуплялись, всё больше с каждым разом, когда он смотрел в зеркало и видел свои опухшие глаза и щеки, похожие на кусок сырого мяса.

Но без единой искорки света месиво под ногами казалось не мертвым, а живым. Воображение немедленно извлекло на поверхность все фильмы о зомби, всё читанное о демонах и привидениях. Джеба замутило. Он немного успокоился, только когда в расщелине подул ветерок. Не слышалось ни звона призрачных цепей, ни стонов нежити. Подлинным врагом – куда более опасным, чем всё, что Джеб мог вообразить, – было время. Эл предстояло пройти последнее испытание на кладбище. А потом они должны были разыскать друг друга.

Джеб заставил себя слепо идти вперед, пока не коснулся ладонью стены пропасти. Во время падения он заметил, как рюкзак Эл зацепился за камень, выступавший примерно на метр. Если он его найдет, то добудет фонарик. Водя руками по шершавой поверхности, Джеб переступал через препятствия и натыкался на трупы, когда делал слишком широкий шаг.

Потирая ободранные локти, он посмотрел на небо. Скромная россыпь звезд появилась из-за облаков и тускло осветила днище пропасти, позволяя Джебу уверенней пробираться среди павших королевских солдат. Сырой ветерок закручивал пыль в виде крошечных торнадо. Собирался дождь. Джеб не исключал, что с небес могло посыпаться буквально что угодно.

Но это ненастье не шло ни в какое сравнение с бурей, которая собиралась в его душе и омрачала все мысли, которые могли принести ему утешение. В чем заключался смысл «испытаний» Морфея? Каждый раз, когда Эл с успехом проходила очередное испытание, ее волшебный облик становился заметнее. А вдруг целью было изменить Эл настолько, чтобы она не смогла вернуться в мир людей?

Ветер растрепал Джебу волосы, и он отвел их с лица. Морфей сказал, что ему хочется лишь вернуть Алиссу куда положено. Домой. Джеб решил, что это значит – обратно к людям. Но что, если на Эл вовсе не лежало проклятия?

Он вспомнил, что читал некогда про так называемых подменышей, которых феи тайком оставляли вместо украденных человеческих младенцев. Может быть, прапрапрабабушка Эл, Алиса Лидделл, была подменышем? Может быть, она инстинктивно нашла в детстве кроличью нору? А значит – пускай в каком-то извращенном смысле – Страна Чудес и есть дом Эл.

Джеб отогнал эти догадки. Они влекли за собой еще больше вопросов.

Он дотянулся до рюкзака, открыл его, достал фонарик и провел лучом вокруг. Растерзанные стражи походили на смятые игральные карты. Даже мертвые жабедные птицы напоминали детские игрушки с вылезшей набивкой.

Надев рюкзак, Джеб обошел дно пропасти и не обнаружил никакого выхода. Камни повсюду преграждали путь. Он как будто свалился в гигантскую трубу. Никаких вариантов, кроме как наверх.

Джеб навел луч фонарика на травянистый карниз примерно на высоте двадцати этажей – то место, где приземлилась Алисса. Он был полон решимости отыскать Эл первым, даже если бы ему пришлось карабкаться по торчащим камням в темноте, без страховки.

Он едва успел взять фонарик в зубы и поставить ногу на выступ, чтобы подтянуться, как за спиной раздался знакомый голос с британским акцентом:

– Шевелитесь, ребята. Нам нужно хорошенько всех пересчитать, пока Сестры не послали своих пикси за мертвецами.

Морфей.

Джеб спрыгнул обратно и чуть не столкнулся с крылатым подземцем, который возник из ниоткуда. Как будто Морфей вышел прямо из пустоты. За ним стояли двадцать или тридцать эльфов-рыцарей – с фонарями и в такой же форме, как Джеб, только чистой и не рваной. Они прошагали мимо Джеба, даже не взглянув на него. Эльфы были слишком заняты подсчетом тел.

– Привет, мнимый рыцарь, – с усмешкой сказал Морфей.

Джеб мечтал стереть наглую ухмылку с его лица, надавать гаду оплеух. Но враги превосходили числом. Если он хотел выбраться отсюда и найти Эл, нужно было вести себя смирно.

– Неприятно это признавать, но я рад тебя видеть, сэр Морфей, – сказал Джеб, убирая фонарик. – Ты, видимо, воспользовался зеркалом.

– Зеркало – лучший способ путешествовать, – подтвердил тот, подняв фонарик и осветив перепачканную одежду Джеба. – Во-первых, костюм не портится. Открою тебе еще один секрет. Если держать крылья на той стороне, – Морфей ткнул пальцем себе за спину – и действительно, его крылья наполовину не были видны, – портал остается открытым.

Джеб заставил себя улыбнуться:

– Здорово.

Просто замечательно. Он мог вернуться вместе с ними, а затем – через зеркальный зал – отправиться на поиски Эл. Но для этого нужно было отвлечь Морфея, застать его врасплох.

– У тебя новая шляпа?

Морфей просиял.

– Спасибо, что заметил. Это моя Мятежная шляпа. До сегодняшнего дня у меня не было случая ее надеть.

Он коснулся гирлянды ярко-красных бабочек, которая украшала шляпу, а затем подался вперед и шепнул Джебу на ухо, сложив ладонь трубочкой:

– Они символизируют кровопролитие.

– А-а. – Джеб стиснул зубы, ощутив чужое теплое дыхание на щеке, и пристально взглянул на рыцарей, различимых в темноте только благодаря свету фонарей.

– Значит, ты собираешься поднять мятеж с помощью армии Слоновой Кости?

Морфей стиснул плечо Джеба.

– Я всегда знал, что ты умнее среднестатистического смертного.

От его прикосновения Джеб вздрогнул.

– Следовательно, ты послал Алиссу гоняться за призраками только ради собственного удовольствия.

«Осторожно. Не нужно выказывать недоверие. Только не теперь».

Джеб наклонился, чтобы завязать шнурок, и сделал глубокий вдох, прежде чем выпрямиться.

Морфей потуже затянул пунцовый галстук.

– Всё, что я требую от Алиссы, имеет цель.

Он отступил на шаг, и сквозь зеркальный портал прошел еще один подземец – крошечный скелетик с оленьими рогами и горящими розовыми глазками, в красном жилете.

– Белл Кроллик? – недоверчиво спросил Джеб.

Он ничего не понимал. Кроллик принадлежал Червонному Двору. Почему он оказался здесь?

– Какие новости? – спросил Морфей, присаживаясь перед Кролликом, но по-прежнему держа кончики крыльев по ту сторону незримого зеркального портала.

Маленький подземец перебирает пальцами в перчатках и пристально смотрит на Джеба. Его лысая голова отражает мягкий свет фонаря.

– Один из нас, да?

Морфей улыбается и отвечает за Джеба:

– Разумеется. Он помог нашей Алиссе победить огромную злобную армию Червонной Королевы, не правда ли?

Почесав левый рог, Кроллик кивает.

– Король Гренадин нейтрализован. У передних и задних ворот замка стоят полки третий и седьмой. Королеву окружают пятеро. Корону и ее хранителя тоже не стоит сбрасывать со счетов.

– Ах да. Брандашмыг. Ну, как только Алисса принесет то, что нужно, с кладбища Сестер, мне больше не надо будет бояться этого чертова зверя. Вы отлично справились, сэр Белл, – говорит Морфей, притронувшись к шляпе.

Кроллик щелкает костлявыми лодыжками и кланяется. Устремив напоследок на Джеба пронизывающий взгляд розовых глазок, он прыгает в портал.

– Он твой шпион, – негромко произносит Джеб, чувствуя себя идиотом оттого, что не догадался раньше.

– Да.

– Значит, когда этот скелетик угрожал Эл и пугал ее до смерти, он просто изображал преданность королеве Гренадине?

– Лучшие шпионы – те, которые играют одинаково энергично на обеих сторонах.

Джеб рассматривает качающиеся в отдалении фонари. Поскрипывание металлических рукояток и шарканье ног заглушают тихий стон ветра.

– Так. Раз уж мы выкладываем карты на стол…

Морфей прерывает его коротким смешком.

– Какой восхитительно уместный каламбур, учитывая то, что валяется вокруг.

Он указывает фонарем на тела карточных стражей.

Джеб не обращает внимания на эту мрачную шутку.

– Я хотел спросить, почему Кроллик изменил Червонному Двору.

– Он был советником Червонной Королевы в те времена, когда здесь побывала Алиса Лидделл. Он, как и я, хочет, чтобы на трон взошла законная наследница.

– Законная наследница, – повторяет Джеб, с трудом переводя дух, и пинком вздымает облачко пыли. – Значит, всё это задумано для того, чтобы свергнуть Гренадину и освободить место для новой королевы.

– Да.

Фонарь освещает лицо Морфея, на котором застыло мечтательное выражение.

– И мы так к этому близки… Скоро Алисса взойдет на трон. Как и полагается. Она будет на своем месте.

На своем месте. В голове у Джеба возникло предположение, фантастическое и неприятное, но тем не менее дающее ответ на все вопросы, которые не давали ему покоя. Все, кроме одного…

– Но сначала, – небрежно махнув рукой, продолжал Морфей, – нужно выяснить, с чем мы столкнемся, когда нападем на замок. Вы с Алиссой благодаря своей выдумке сумели вывести из строя немало противников. Теперь надо узнать, совпадает ли их число с тем, которое назвал Кроллик. Мы должны убедиться, что у Гренадины нет никаких козырей в рукаве.

Он хлопнул Джеба по спине:

– Слышал? Козырей в рукаве.

Он хихикнул. Джеб молчал.

– Ты что, не понял? У нее карточные стражи. Я тоже пошутил, только гораздо остроумнее, чем ты.

– Да, да, я понял, – сердито буркнул Джеб.

Улыбка Морфея увяла.

– А ты не самый веселый собеседник.

– Ты о чем-нибудь можешь говорить серьезно? – сквозь зубы спросил Джеб. – Эл в опасности!

– Ерунда. Она прекрасно справится! Ты разве не видел, как она летела? Ну конечно, видел. Ты в это время болтался на конце цепочки.

Морфей торжествующе покачал фонарем над головой.

– Она была как воплотившееся видение. Волшебная принцесса…

Он искоса взглянул на Джеба.

– Согласен?

Волшебная принцесса. Эти слова сорвались с уст Морфея, словно дразня Джеба за то, что он не догадался с самого начала. Он покрепче ухватился за лямки рюкзака, чтобы не врезать кулаком Морфею в челюсть.

Тот опустил фонарь и выудил из-за лацкана серебристые перчатки.

– Не чувствуй себя ущемленным, смертный рыцарь. Твой вклад не остался незамеченным. Я всегда возвращаю долги. В знак благодарности я вытащу тебя из этого ущелья смерти.

– Ты отблагодаришь меня, если позволишь мне помочь Эл, – с трудом выговорил Джеб. – Если я буду рядом, она гораздо быстрее закончит свою миссию.

Если он найдет ее, может быть, они вместе спрячутся от Морфея на кладбище Сестер и придумают, как выбраться из Страны Чудес.

– Извини, – ответил Морфей, натягивая перчатки и жестом подзывая эльфов-рыцарей. – Но она должна проделать это сама. Ты скоро ее увидишь; мы все воссоединимся. Как большая счастливая семья.

– Нет!

Джеб больше не мог сдерживаться. Он бросился на Морфея, но эльфы были быстрее: их пальцы впились в его израненные локти.

– Выпусти ее из Страны Чудес, ты, негодя…

Морфей прижал палец к его губам.

– Ах, ах. Я уже это слышал.

Джеб откинул голову, и палец повис в воздухе.

Драгоценные камни на лице Морфея потемнели и приняли в свете фонаря оттенок запекшейся крови.

– О-о. Разве так надо обращаться со своим спасителем? – обиженно спросил он. – И потом, как я могу отпустить Алиссу, если ее здесь нет? Насколько мне известно, она вошла в сад душ. Но, выполнив задание, она найдет меня. Алисса еще должна сыграть одну очень важную роль.

– Да. Потому что она – наследница трона. – Джеб с недоверием прислушивался к собственным словам, как будто их произносил кто-то другой. – Не знаю, каким образом, но корона принадлежит ей.

– С ума сойти! – Морфей зааплодировал. – Помните, что я сказал вам, братья-рыцари?

Посмотрев через плечо Джеба на эльфов, он похлопал себя по украшенной алым галстуком груди, словно от переизбытка чувств.

– Я говорил, что он умнее среднего смертного. Как жаль, что физические возможности у него ограниченны.

– Неважно, – прорычал Джеб. – Она вне твоей досягаемости.

Он попытался вырваться, но его держало слишком много эльфов.

– Сейчас она на кладбище, и ты не заставишь ее плясать под твою дудку. Ты сам сказал, что Сестры не пустят тебя в сад.

– Ты прав. Но Алисса добровольно придет в замок. Как только она выяснит, что я держу в плену того, кто ей дороже всех на свете, она приползет ко мне, волоча за собой крылья.

Морфей вскинул руку, словно подавая сигнал.

Рыцари отпустили Джеба. Он развернулся на каблуке и взмахнул рюкзаком – эльфы рассыпались, как кегли. Джеб выбросил кулак и ударил Морфея в лоб. Тот потерял равновесие. Один из рыцарей спешно бросился на его место, чтобы зеркальный портал не закрылся.

Прежде чем Джеб успел прыгнуть следом, синие разряды молний вцепились в его тело и одежду. Они развернули Джеба, управляя им как марионеткой, так что он вновь оказался лицом к Морфею. Молнии вырывались из пальцев подземца.

Морфей подошел ближе.

Джеб попытался отступить, но его как будто парализовало.

– Спи, – коротко сказал Морфей и положил светящуюся синим ладонь ему на голову.

Вспышка света проникла в тело Джеба. Он почувствовал на языке сладкий вкус, что-то вроде смеси молока и меда, а потом ощутил запах лаванды. Вцепившись в шелковую рубашку Морфея, Джеб боролся со сном. Но свет был слишком приятным… ласковым… теплым. Веки Джеба, против воли, опустились. Он упал наземь и крепко заснул.

4

Воспоминание третье: в клетке

Голова гудела, и со лба в глаза затекала кровь.

Джеб вытер липкую струйку и попытался сосредоточиться. Морфей перенес его в Червонный замок, наложив на пленника сонное заклинание, и посадил в птичью клетку в темнице. Проснувшись, Джеб отказался пить уменьшающее зелье, но жучара поставил ему ультиматум.

Во-первых, он пригрозил убить Эл. Джеб сказал, что он блефует: Эл была незаменима. Тогда Морфей выдумал другую угрозу: он пообещал довести маму Эл до окончательного безумия. Это он вполне мог сделать.

Эл так боролась, чтобы спасти свою мать. Она умерла бы, если бы та сошла с ума. Поэтому Джеб, не колеблясь, поднес бутылочку к губам.

Его тело шаталось, но не от побочных эффектов зелья. Клетка раскачивалась от попыток пробить головой прутья решетки. В результате этого отчаянного жеста Джеб рассек лоб. Магия Морфея – синяя электрическая нить – удерживала дверцу клетки надежно запертой.

– Нечего сказать, много проку, – произнес ворчливый женский голос. – Морфей выбирает тех, кто способен справиться с его магией. Очевидно, ты не из таких.

Джеб скривился, глядя на соседку-пленницу. Это было похожее на попугая существо, в норме размером с человека. Но поскольку они оба выпили уменьшающее зелье, от птицы ее отличали только человеческое лицо, словно надетое поверх красных перьев, как маска, и платье из кремового атласа и алого жаккарда, покрывающее крылья, тело и птичьи ноги. Клюв, больше похожий на рог носорога, торчал на лице вместо носа, губы быстро шевелились.

А главное, ее пронзительный голос мог повалить Пизанскую башню. Каждый раз, когда она начинала говорить, Джебу казалось, что ему в мозг вживили динамики и выкрутили их на полную мощность. От этого оглохла бы и каменная статуя. Попугаиха была одной из многих причин, по которым он так старался выбраться из клетки.

Мерцание свечей на стенах, по ту сторону решетки, озаряло ее хмурое лицо и погружало всё остальное во тьму.

– Послушай, Лорина, – сказал Джеб, когда голос соседки перестал эхом отдаваться от стен. – Мы бы не оказались здесь, если бы не твой муж.

Он указал на существо, похрапывающее на полу под клеткой, такое же странное, как его жена, с телом птицы додо, человеческой головой и пальцами, торчащими на концах коротеньких крыльев.

– Много лет назад он держал Алису Лидделл в такой же клетке. Это он виноват, что у моей девушки оказались какие-то нужные качества, чтобы свергнуть вашу королеву. Вам не приходило в голову, что проблемы возникли из-за вас двоих?

– Чарли ничего не делал! – завизжала попугаиха, зависнув в воздухе. – А тебе не приходило в голову, что Морфей просто бессовестный лжец?

«Каждую минуту я об этом думаю». Джеб прислонился к прутьям. Он потратил все силы, пытаясь разогнуть голыми руками прутья решетки, и у него подогнулись колени. Он рухнул на металлический пол, оттолкнув потемневший ломтик груши, который лежал на боку, напоминая миниатюрную кушетку.

После того как он сделался маленьким, клетка превратилась для него в несокрушимую твердыню. Но беда была не в этом. Прутья могли быть сделаны хоть из макарон – он всё равно не сумел бы помочь Эл. Даже если бы ему удалось сбежать, в уменьшенном виде он не справился бы с Морфеем.

От Чарли, мужа Лорины, было мало проку. Он дремал у стенки, закованный в железные наручники и ножные кандалы. Хотя клетка висела всего в нескольких дюймах над головой додо, Чарли ничего не мог поделать.

Морфей, вероятно, наложил на человека-птицу то же сонное заклинание, что и на Джеба. Хотя Чарли уже начинал просыпаться.

Лорина уселась на жердочке. Она раскачивалась над головой Джеба, как акробат на трапеции. Лицо у нее сделалось таким же красным, как перья, и нарисованные на нем карточные сердечки и пики побледнели по сравнению с пунцовыми щеками.

– Раз уж нам предстоит неизвестно сколько сидеть в этом пропахшем мочой помещении, – прокричала она, – ты успеешь услышать правду.

Джеб потер виски, чтобы умерить невыносимую боль.

– Я был бы просто счастлив, если бы ты понизила голос на пару децибел.

– Понизить голос?!

– О-о…

Джеб закрыл лицо руками.

Миниатюрная трапеция скрипела при каждом движении, внося свою лепту в общий шум.

– К твоему сведению, моя королева обожает звук моего голоса. Она его хвалит.

Додо перестал храпеть и пошлепал губами.

– Наверное, потому что она залепляет уши воском, о прекраснейшая из безумиц.

– Толстый врун, – огрызнулась Лорина и закачалась так быстро, что у Джеба чуть не началась морская болезнь.

– На мне железные оковы, – заметил Чарли в конце зевка. – У меня нет сил лгать.

И снова заснул.

Лорина замолкла, во всяком случае временно.

Джеб воспользовался тишиной, чтобы подумать. Морфей, очевидно, уже рассказал Эл об ее подлинном происхождении и о том, чего он ожидал. Она наверняка была потрясена… и напугана. Джебу так хотелось обнять девушку… от этого желания ныло в груди, как будто на нее навалили наковальню.

Чокнутый махаон должен был с самого начала открыть ей правду. Эл ни за что не согласилась бы остаться в Стране Чудес. Но Морфей это знал – и обманул ее, выдумав, будто она может снять со своей семьи проклятие. Джебу хотелось оторвать Морфею его черные крылья и затолкать ему в глотку за то, что он ввел Эл в заблуждение – поскольку помочь ее семье было невозможно. Джебу это прекрасно извстно.

– В клетку Алису посадила Червонная Королева, а не Чарли, – сказала Лорина и снова принялась бегать по клетке.

– А твой муж удерживал ее в плену, – вопреки собственным благим намерениям, возразил Джеб.

Он заткнул уши, ожидая оглушительной отповеди, но Лорина лишь вздохнула.

– Нет. Чарли хотел сделать так, как будет лучше для девочки, – сказала она, заметно понизив голос. – Он рассчитывал отправить Алису обратно в мир людей без ведома Червонной Королевы, но она об этом узнала и заточила обоих в пещере, в самых высоких горах Страны Чудес. Никто из нас не знал, что случилось. Королева оставила Чарли с Алисой, чтобы осуществить свой план. Она всё прекрасно рассчитала: за девочкой присматривал пленник, который не мог сбежать. Потому что, как известно, додо не умеют летать. Королева на много лет лишила меня мужа. Он тоже сидел в заключении, как и Алиса.

– Да-да, выдумывай. Лишь бы совесть не мучила.

Лорина – вихрь пыльных перьев, алого жаккарда и кремового атласа – набросилась на него:

– Прояви немного уважения и послушай!

Джеб вскинул руки, защищаясь:

– Ладно! Тише. Я послушаю.

Вряд ли он мог сделать что-то еще. Морфей сказал, что, как только Алиссу коронуют, он откроет портал, ведущий в мир людей. Верил этому Джебедия или нет, но ему ничего не оставалось, кроме как надеяться. Здесь он был бессилен.

Сознание собственной слабости с каждой минутой всё сильнее грызло его изнутри.

Сидя перед Джебом на складках роскошной ткани, попугаиха посмотрела через прутья на спящего мужа и буркнула:

– Никудышный старый мешок с перьями. Вечно мне приходится тебя защищать. Сама не знаю, зачем мы поженились.

Додо всхрапнул и сонно пробормотал:

– Потому что выйти за придворного шута было для тебя единственным способом получить местечко при Червонном Дворе, о дражайшая плакальщица.

Снова послышался храп.

– Видишь, как прекрасно всё обернулось, – мрачно сказала попугаиха и обиженно надула губы в форме сердечка, чуть видные из-за торчащего сверху клюва. – Маленький костлявый Кроллик и его каменное сердце…

Она оправила перья на шее и прикрыла ее расшитой блестками сеткой.

Джеб протянул руку к наперстку с водой, который стоял рядом с ломтиком груши. В его руках наперсток казался размером с большую кружку. Джеб предложил воды соседке; та взяла наперсток крыльями и сделала несколько глотков.

– Скажи мне кое-что, Лори. Если то, что ты говоришь, – правда…

Увидев возмущение на ее лице, Джеб спешно оговорился, во имя спасения своих ушей:

– Раз уж ты решила поделиться своим взглядом на ситуацию, может быть, ты знаешь, какую роль Морфей сыграл в пленении маленькой Алисы?

Лорина смахнула с губ капли воды.

– Никакой. Он очень любил Алису и хотел отправить ее домой целой и невредимой. Но как только он, в виде гусеницы, поговорил с девочкой и посоветовал ей любой ценой избегать замка Червонной Королевы, с ним произошла метаморфоза. Когда он, полностью преобразившись, выбрался из кокона и узнал, что случилось с Алисой, то пришел в ярость.

– Ты хочешь сказать, что у него правда есть совесть?

– Когда речь шла об Алисе – да, – ответила Лорина, поправив пышное платье, которое всё время соскальзывало (ведь у попугаев нет плеч). – Морфей использовал все свои ресурсы и наконец нашел ее и Чарли в пещере, в самых высоких горах Страны Чудес. К сожалению, для Алисы было уже слишком поздно.

Лорина протянула полупустой наперсток Джебу.

Тот выпрямился, и клетка закачалась.

– Так почему же Морфей хочет помочь Червонной Королеве возвести на трон другую правительницу? Казалось бы, он должен ненавидеть ее за то, что она столько лет продержала Алису в клетке.

– Может быть, он злится, что Гренадина сама не попыталась найти девочку, когда та попала в плен. Но Гренадина потеряла ленточку и забыла про Алису.

– Хороший правитель наделал бы побольше ленточек, чтобы ничего не забыть. И следил бы за ними.

– Моя королева – хорошая правительница!

Джеб поморщился от оглушительного крика.

Додо перестал храпеть.

– Моя голосистая супруга говорит правду, мальчик. Морфей, видимо, злится на Гренадину за то, что сам счел намеренной халатностью, даже если в реальности это была простая оплошность.

Джеб покачал головой. Тут всем недоставало логики.

– Нет. Дело не только в этом.

– У тебя хорошая интуиция, смертный рыцарь.

Услышав звенящий голосок, Джеб вскинул голову. Что-то светящееся впорхнуло сквозь маленькое окошечко в массивной деревянной двери темницы. Джеб встал и схватился за прутья клетки, наклонив голову набок, чтобы лучше видеть.

Паутинка.

Маленькая фея приблизилась к клетке, шепнула что-то волшебной синей нити, запиравшей дверцу, и влетела внутрь. Нить сама завязалась узлом, когда Паутинка опустила за собой щеколду.

Она сверкала, как огонь римской свечи, когда висела в воздухе и с сочувственным выражением лица рассматривала Джеба.

Поскольку теперь они были одного роста, она напомнила Джебу картину одного чешского художника, Виктора Оливы. Он, как известно, нарисовал волшебницу, которая соблазняет мужчину, пьющего абсент. Паутинка точь-в-точь походила на эту волшебницу – у нее было безупречное женское тело, зеленое, обнаженное, с блестящими чешуйками в стратегических местах.

Джеб чувствовал, что она на его стороне.

– Ты хочешь мне помочь, – сказал он с надеждой.

На шее у феечки висел медный ключик, такого же цвета, как глаза Паутинки, и длиной почти с половину ее туловища. Она принялась рассматривать свои изящные ножки, словно борясь сама с собой.

– Я бы прилетела раньше, но Морфей постоянно смотрел в зеркало. Теперь он готовит Алиссу к коронации, а значит, до самого конца будет слишком занят, чтобы следить за остальными…

– До конца? – Джеб схватился за прут решетки рядом с Паутинкой, не сводя взгляда с ее стрекозьих глаз. – Расскажи мне всё.

Фея сердито взглянула на Лорину, которая тихонько подбиралась к дверце.

– Ты прекрасно знаешь, что не в твоей власти покинуть клетку, если только я тебя не выпущу.

Фыркнув, попугаиха вернулась на трапецию.

Паутинка подвела Джеба к ломтику груши, и они сели. Фруктовый запах заглушал вонь темницы и успокаивал Джеба – достаточно, чтобы он мог слушать, не срываясь.

Паутинка положила пальцы поверх рук Джеба, стиснутых на коленях.

– Отправившись сюда, я уже и так предала своего господина, и его гнев будет страшен. Я могу сказать лишь, что через час Алисса окажется связана на всю жизнь – навечно прикована к Стране Чудес. Морфей всё спланировал, чтобы отослать тебя обратно, смертный рыцарь… но без нее.

Жилка на виске у Джеба начала извиваться, как змея на горячей сковороде. Он вскочил и снова ударился головой о прутья, пытаясь ослабить проклятую синюю нитку. Он был не в силах совладать с беспомощным гневом, который кипел в нем. По его лицу вновь потекла кровь.

– Вытащи меня отсюда! Я должен этому помешать!

– Да, да, и нас тоже! – присоединились додо и его жена. – Мы поможем королеве Гренадине сохранить корону!

– Конечно, – сказала Паутинка, схватив Джеба за руку и притянув к себе. – Вы все будете сражаться за тех, кому верны.

– Но я не могу сражаться вот так! – воскликнул Джеб и пнул грушевое зернышко размером с собственную ступню. – Ты принесла увеличивающий пирожок?

– Нет. Не телесная мощь поможет тебе спасти Алиссу, а сила души художника. Хотя заверяю тебя: ты не покинешь это место в нынешнем виде.

Попугаиха спрыгнула с насеста и хмуро взглянула на фею.

– Послушай-ка, ты, маленькая зеленая дурочка. При чем тут этот мальчишка? В лучшем случае он – второстепенное действующее лицо. А я – служанка королевы. Чарли – придворный шут. Твоей главной целью должны быть мы. Мы – почетные члены королевского двора, единственные, кто может положить конец этому балагану!

Захлопав крыльями, так что они превратились в размытое пятно, Паутинка взлетела и уперлась руками в бока.

– Лично ты, Лорина, пока можешь снять с мужа цепи. Мне надо поговорить со смертным наедине, и я плохо переношу железо.

Она открыла дверцу клетки и протянула попугаихе ключик.

Та вылетела – вихрь ярких красок и дурного настроения.

– Иди, иди сюда, моя свирепая прелесть, – подбодрил ее Чарли, когда она запорхала вокруг него, то опускаясь, то взлетая, не в силах удерживать высоту. – Поторопись, хорошо? Железо жжется. Честное слово, это не так трудно… попытайся еще разок!

Лицо Лорины сделалось еще краснее.

– Попробовал бы сам удерживать кончиком крыла ключ размером с собственную голову, ты, кисляй! Не у всех тут, знаешь ли, есть пальцы.

Воспользовавшись тем, что супруги были заняты, Паутинка вновь села рядом с Джебом.

– Ты говоришь, что душа художника может спасти Алиссу, – шепотом произнес Джеб. – Там, в комнате Морфея, ты сказала, что в моем сердце скрыта сила… свет, способный рассеять любую тьму. Моя девушка вот-вот погибнет ради меня и своих родных. Куда еще хуже?

Слезы досады жгли ему глаза.

– А ты готов умереть за нее, смертный рыцарь?

Джеб застыл. В прошлом, защищая Алиссу, он всякий раз просто бросался в бой и ни о чем не думал. Готов ли он умереть?..

Когда его отец погиб в аварии, именно Алисса спасла Джеба. И в Лондон он тоже не собирался без нее. Джеб нуждался в Алиссе каждый день. В ее понимающей улыбке, в том, как под ее прикосновениями шрамы превращались в знаки доблести, в ее невероятных глазах. Пусть даже сама она пережила не меньше бед, в ней горел свет, который никогда не мерк. Он не только делал Алиссу красивой внешне, но и одушевлял потрясающие мозаики, которые она создавала.

Именно этот свет – внешний и внутренний – заставлял Джеба рисовать ее вновь и вновь.

Он посмотрел на Паутинку, не в силах скрывать эмоции. Теперь они нашли выход.

– Она мой лучший друг.

«Моя муза, моя кисть, мое искусство, моя душа. Без нее всё мертво».

– Я люблю ее.

Джеб вытер рукой лицо и ощутил влагу на щеках.

– Да, я готов умереть за Алиссу. Именно это мне и придется сделать, да?

Фея, не моргая, посмотрела на него:

– А ты готов на большее, чем смерть? Исчезнуть для всех, даже для самого себя, отправиться туда, где воспоминания смывает волна, темная, как чернила? Знай: чтобы спасти Алиссу, тебе придется занять место Королевы Слоновой Кости в бормоглоте, где она заключена.

Джеб вспомнил темную воду в коробке, которую видел в зеркальном зале, в особняке Морфея – и призрачную голову внутри. Сердце у него на мгновение замерло. Включился инстинкт самосохранения, мысли отчаянно заметались. Надо найти другой вариант! Но в глубине души Джеб знал, что альтернативы не было, и время истекало. Жалел он лишь о том, что не успеет сказать Эл о своих чувствах – до того как навсегда лишится голоса.

– Я согласен.

– Правильно, – произнесла Паутинка, встала и протянула обе руки.

Джеб, слабый и словно окоченевший, подошел и обнял ее. Она крепко ухватилась за него, вылетела вместе с ним из клетки и приземлилась на пол.

– Смертный согласился спасти ваше королевство. – Паутинка как будто швырнула этими словами в Лорину. – Отнеситесь с уважением к его смелости.

Лорина между тем сумела расковать мужа. Теперь она сидела у него на плече и обмахивалась крылом. Широко раскрыв глаза, она молча кивнула – и это была самая ценная награда, какую она могла предложить. Додо опустился на колени перед Джебом, напоминая огромный, покрытый перьями мешок.

– Мы навечно твои должники, юноша. Что мы можем сделать, чтобы помочь тебе?

Паутинка указала в дальний угол темницы, где стояла кровать, накрытая грубым одеялом, свисавшим до полу.

– Принесите то, что лежит под этой кроватью.

Джеб наблюдал за ними, полный сомнения и страха. Додо между тем принес коробку-бормоглот.

Лорина разинула рот:

– Морфей спрятал Королеву Слоновой Кости здесь?

Паутинка кивнула:

– По совету Кроллика. Он сказал, что это единственное место в замке, где никто не будет ее искать.

Попросив Чарли открыть крышку и подтащить камень, чтобы они могли встать на него и заглянуть внутрь, Паутинка велела странной чете отойти в дальний угол.

Джеб погладил белые бархатные розы на боках коробки, как зачарованный глядя на прекрасное лицо Королевы Слоновой Кости, которое всплыло на поверхность.

Ее неподвижные, остекленевшие глаза покосились в сторону Паутинки и вновь обратились к Джебу – полные осторожности и любопытства. Он содрогнулся при мысли о том, чтобы занять место Королевы.

Это правда было необходимо?

Джеб почувствовал, что Паутинка наблюдает за ним.

– Я в последний раз хочу спросить, уверен ли ты, – сказала она. – Поскольку ты сам пожелаешь оказаться внутри и скрепишь это решение своей кровью, бормоглот не выпустит тебя обратно. Никто не сможет тебе помочь. Ты проведешь там вечность вместо Королевы Слоновой Кости – женщины, с которой ты даже не знаком.

Джеб сглотнул, пытаясь избавиться от кома в горле.

– Нет. Я делаю это ради Эл.

Паутинка ласково улыбнулась.

– Один раз я видела в твоем сне страх, что ты недостаточно хорош для нее. Но после такой жертвы никто и никогда не усомнится в том, чего ты стоишь как мужчина. И в силе твоей любви.

Она поцеловала Джеба в щеку, оставив теплоту, которая проникла в его сердце и растопила оставшийся там маленький островок ледяного ужаса.

Паутинка протянула Джебу кисть и отошла в сторону.

– А теперь используй силу, которой владеешь только ты. Раскрась розы собственной кровью.

Джеба охватила дурнота. Он что-то пробормотал… бессмысленные, полные страха, мучительные слова, которые, как он знал, станут последними.

А потом излил весь гнев, ужас и тоску по будущему, которого ему предстояло лишиться, в движениях кисти. Он раскрашивал алым цветом снежно-белые розы, одну за другой, пока сам не затерялся среди теней и не соединился со своим творением.

5

Решение махаона

Картинка исказилась и расплылась; Морфей покинул воспоминания Джебедии и вернулся на кушетку. В комнате висела давящая темнота, однако он не спешил включать свет. Угольно-черный мрак, казалось, соответствовал мрачным мыслям Морфея.

Он провел пальцем по бедру, следуя узору полосатой ткани и разглаживая морщинки.

Почему он чувствовал себя настолько выбитым из колеи? Он выяснил именно то, что хотел. Слабости Джебедии лежали перед ним, как на блюдечке: гнев, который легко было вызвать и превратить в орудие манипуляции, чувство собственной никчемности, взращенное жестоким и вечно недовольным отцом, ревность, которая заставляла Джебедию бездумно бросаться на защиту Алиссы – даже ценой собственной жизни.

Впрочем, Морфей не ожидал увидеть, как они с этим парнем на самом деле похожи. Демоны из мучительного прошлого Джебедии напоминали его собственных. Морфей часто ловил себя на том, что завидует людям… он-то не знал родительской ласки. Ему был прекрасно знаком и страх никогда не завоевать чужого доверия и привязанности. Так уж он жил.

Хотя в прошлом Морфей не считал это недостатком. Ему нравилось быть одиночкой, полагающимся лишь на самого себя. Временами, конечно, он давал волю тщеславию – если его устраивало то, что он оказывался в центре внимания. Но привязанность и доверие… во всем этом он просто не нуждался.

Пока не появилась Алисса. Когда она решила его игнорировать, Морфей чуть с ума не сошел… он чувствовал себя глупым и неумелым.

И вот, побывав в шкуре Джебедии, Морфей узнал больше, чем хотел, о том, что представляла собой человеческая половина души Алиссы. Хотя другая половина обладала крыльями и могла подняться над тривиальными проблемами смертных, человеческая натура, прикованная к земле, мечтала, как и все люди, об уверенности и надежности.

Лично увидев смелость, ум и верность Джебедии, Морфей уже не сомневался, что смертный предложил Алиссе именно это: заботу и привязанность, которые могли предохранить ее от слишком жесткого падения.

Неудивительно, что Алисса была так увлечена им. Неудивительно, что Джебедия держал ее в плену. Черт возьми, сам Морфей подпал под обаяние высоких достоинств, которых не ожидал от существа со столь изломанной душой. Ему захотелось отступить и позволить Джебедии порадоваться. Многие, наверное, сказали бы, что Джебедия заслужил это – ведь он был готов пожертвовать жизнью, памятью и будущим ради Алиссы.

Морфей зарычал и подался вперед, стиснув кулаки и пытаясь сбросить с груди непривычную тяжесть. Ведь Джебедия не всегда будет рядом. Он смертный. Однажды он наконец умрет от старости, и Алисса вновь станет легкой добычей.

Легкой добычей.

Морфей стиснул зубы. Ничего легкого в любви нет. И это не охота, а война. И, как на любом поле боя, здесь не было места жалости и состраданию.

Жук-кондуктор не ошибся. Человеческие эмоции непредсказуемы и слишком сильны. Они проникли в голову Морфея и ослабили его решимость.

Упершись локтями в колени, он разжал кулаки и не увидел в темноте даже очертаний ладоней. Морфей заставил магию собраться на кончиках пальцев в виде светящихся шариков размером с горошину и разослал их во все углы. За ними тянулись синие нити, похожие на статическое электричество. Шарики вскарабкались по стенам и слились в женский силуэт. Свет гипнотически пульсировал.

Когда Морфей представлял Джебедию рядом с Алиссой – как он обучает ее любви, как укрощает непокорный дух глупыми человеческими условностями, – от зависти у него перехватывало горло.

Он не хотел, чтобы ее безумие покорилось какому-нибудь другому мужчине, как не желал и делиться ею. Морфей хотел обладать обеими половинами Алиссы – невинной и необузданной.

Что хорошего в зависимости? Где непосредственность в предсказуемом мире? Он мог предложить Алиссе вечность, полную борьбы и страсти. Но там были бы мгновения тишины и нежности, украденные у бешеного пламени и ревущих бурь – островки спокойствия посреди хаоса.

Она принадлежала ему и носила корону. Морфей должен был многому научить Алиссу – всем прелестям манипуляций и безумия. Если бы он насытил ее алчную волшебную половину, человеческие страхи и запреты померкли бы, а со временем полностью отпали. Она перестала бы желать безопасной любви Джебедии…

Морфей втянул в себя нити синего света. Его вновь окружила темнота. Крылья коснулись пола, когда он встал. Морфей высоко вскинул их в знак решимости, так что они почти достали до потолка.

Больше никаких колебаний. В прошлом он пытался поступать честно, и всякий раз результат оборачивался против него. Он мог подавить угрызения совести в душе, но не мог отказаться от своих нужд ради Джебедии. Он никогда не будет самим собой без Алиссы – без огня, вокруг которого порхает бабочка. И он не остановится, пока она не вернется туда, где должна находиться. В Страну Чудес.

Чтобы победить, он будет драться нечестно и всеми возможными средствами добиваться ее сердца. Неважно, чего это будет стоить Джебедии. В конце концов, подземцы ведут себя именно так. Поступать по-другому – значит стать человеком. А Морфей меньше всего к этому стремился.

Десяток невозможностей

В иные дни я успевала поверить в десяток невозможностей дол завтрака!

Льюис Кэрролл, «Приключения Алисы в Стране Чудес»

1

Смертность

1. Отправка

Некоторые скажут, что невозможно умереть, а потом ожить и рассказать об этом. Но они просто никогда не сталкивались с магией. Что касается меня, то я – прапраправнучка Алисы Лидделл. Я верю в невозможное вот уже более шестидесяти четырех лет: когда мне было шестнадцать, я узнала, что Страна Чудес существует на самом деле и что она населена странными, зловещими, безумными существами, для которых законами служат сделки и загадки. Но иногда, при всей вере в волшебство, что-то идет не так, как ты планировал. Даже магия время от времени дает осечку.

Например, я никогда не думала, что мое тело окажется в обувной коробке. Вот что напоминает гроб для кремации… картонную коробку размером с человека. Там неуютно. Ни бархатной подкладки на деревянном основании, ни подушки, на которой могла бы удобно устроиться моя согнутая спина. Никакой одежды, кроме мятого бумажного платья, чтобы прикрыть мое морщинистое старое тело.

Запах картона забивает ноздри, пока железная тележка катится по кафельному коридору, поскрипывая колесами. Раздаются незнакомые шаги. Меня увозят из прохладной комнаты, где медэксперт удостоверил мою «мертвость», как сказали бы пикси. Затем он положил мне на грудь стальной идентификационный ярлычок и закрыл крышку, погрузив меня в темноту.

Я вздрагиваю, когда каталка поворачивает и оказывается в гораздо более теплом помещении. Запах пропана, напоминающий вонь тухлых яиц, подтверждает, где я нахожусь. Я уже бывала здесь. За последние несколько месяцев я навестила все местные крематории – ночью, когда никого вокруг не было. Таким образом я познакомилась с гигантской кирпичной печью, которой теперь не терпится сжечь мою плоть. Я нашла идеальное место, с ванной и большим зеркалом по ту сторону коридора.

Как только я выбрала крематорий на кладбище Плезанс-Рест, то приготовилась умереть.

Моим изначальным планом было принять особое лекарство. В малых, несмертельных дозах оно на несколько дней повергает жертву в состояние, близкое к смерти, в то же время оставляя ее в сознании. Но Морфей не согласился. Он намекнул, что грань между почти-смертью и настоящей смертью в человеческом мире зыбка, и с ней не стоит шутить. Он не хотел, чтобы я рисковала. Поэтому он предложил волшебное средство – зачарованное прерывающее зелье, которое действует почти так же, но к нему прилагается и другое, возрождающее, со стопроцентной гарантией успеха.

Я выпила дозу прерывающего снадобья утром – и десять часов спустя по-прежнему ощущаю горьковатый, отупляющий вкус, что-то вроде гвоздики в кислом сидре. Я не могу облизать губы, чтобы избавиться от этого ощущения. Магия повергла меня в кататоническое состояние: глаза закрыты и не моргают, сердце и дыхание замерли до еле слышного шелеста, который неразличим человеческими средствами.

Волшебная половина моей души трепещет в голове, убеждая меня, что зелья сработают, но человеческая инстинктивно сжимается от страха, который сдавливает горло. Я не могу крикнуть, не могу сказать, что еще жива. Голосовые связки не повинуются. Клаустрофобия, мой давний враг, заставляет тело зудеть. Я знаю, что происходит вокруг, хотя мои веки не способны подняться, а руки и ноги – двинуться. Все запахи, звуки, телесные ощущения усиливаются из-за неспособности отреагировать на них.

Врач, который принял сегодня утром звонок моей двадцатисемилетней внучки, объявил, что я умерла от сердечного приступа. Нестерпимо было слушать, как она плакала и рыдала. Я тут же вспомнила о своей самой большой потере – о том, как три года назад умер Джеб. У меня в груди по-прежнему словно проворачивается нож, когда я вспоминаю наше прощание.

Но Джеб наказывал мне быть сильной. И этому же я учила внуков и внучек – смотреть в лицо трудностям. Моя внучка справится. Я не сомневаюсь, потому что она во многом похожа на меня – не только светлыми волосами, синими глазами и любопытством. Она упряма и преданна. И способна выжить где угодно.

Как только медики привезли мое тело в морг, всё заработало, как часы.

Моя семья знала, какое кладбище я выбрала и какие требования выдвинула в завещании: я просила не выставлять мое тело напоказ, не устраивать службу в церкви, кремировать меня в пределах двенадцати часов после смерти и развеять мой прах там же, где и прах Джеба – под плакучей ивой возле нашего загородного дома. У этого дерева особый смысл – оно выросло из обрезка, взятого от старой ивы, которая стояла на нашем дворе, когда мы были юны.

Столь необычные требования не смутили моих родных: я считалась эксцентричной старушкой.

После смерти Джеба они видели, как я брожу по дому, собирая мозаики, которые сделала в течение жизни. На них изображены странные мистические пейзажи. Они называются – «Сердцебиение зимы», «Шахматные дюны», «Брюхо зверя» и так далее. Я их все убрала на чердак, вместе с другими фамильными ценностями, включая туристическую брошюру с рекламой лондонской «тропы солнечных часов». К этим вещам я добавила два ключа: один принадлежал моей матери и мог превратить любое зеркало в портал, а второй отпирал ворота в сад душ. Этот ключ Джеб получил в подарок, когда отказался от своей музы, чтобы удовлетворить нужду подземцев в живых, красочных снах и принести покой обоим мирам. Чтобы избавить человеческих детей от опасности, он отрекся от того, что делало его уникальным. Смелый поступок, о котором не узнали даже собственные дети и внуки Джеба. Мне очень тяжело было расстаться с этим ключом, потому что он служил напоминанием о храбром сердце и благородной натуре моего мужа – двух вещах, которые я ценила в нем больше всего. Но Червонной Королеве незачем хранить эту реликвию.

Я сложила всё в сундук на чердаке и заперла его, а ключ от сундука сунула между страниц старой книжки Льюиса Кэрролла. Коттедж и прилегающие земли принадлежали нам с Джебом, и в завещании мы настояли, что они должны остаться за нашей семьей. Таким образом, если кто-нибудь из наших потомков однажды захочет меня найти, он сможет это сделать. Нужно лишь проявить любопытство, как некогда поступила я.

Собрать подсказки, которые я оставила, и поверить в невозможное – в волшебные сказки, исполнение желаний и магию.

Я никогда не рассказывала детям и внукам о нашем волшебном наследии, чтобы дать им шанс на нормальную жизнь. Я даже приказала насекомым и растениям молчать. Сейчас я – единственная, кто сохраняет связь с подземным королевством, и так будет, пока я – правящая Червонная Королева. Но если кто-нибудь из моих родных прилежно поищет, он откроет правду, которую я скрыла от своей семьи.

Много лет они мирились с моими причудами, потому что я всегда и безоговорочно уважала и любила их. И теперь я рассчитываю на верность близких. Мой последний план полностью зависит от того, исполнят ли завещание в точности.

Кремация была единственным способом сделать так, чтобы мне не выпустили кровь, не накачали в вены формальдегида и не зашили веки. Следовало избежать всех этих зловещих и неприятных мер, которые предпринимают, чтобы сохранить тело смертного. Мне посчастливилось: я прожила восемьдесят лет, обладая крепким здоровьем и здравым умом. Я не нуждалась ни в кардиостимуляторах, ни в протезах, ни в зубных имплантах. Во мне нет ничего, что может взорваться при высокой температуре. Из меня ничего не извлекали, мое тело не подвергалось операциям.

Важно, чтобы я осталась целой – внутри и снаружи.

Но если Белл Кроллик не поторопится и не принесет возрождающее зелье вовремя, чтобы вывести меня из транса, это всё будет неважно. Я превращусь в кучку тлеющих углей. Морфею придется искать новое пристанище для моего бессмертного духа… новое тело, в которое я смогу вселиться.

Он придет в ярость и никогда не позволит мне забыть об этом.

Вечность длится очень, очень долго. И я не желаю всё это время слушать, как голос с британским акцентом твердит: «Я же предупреждал».

– Твой план мне не нравится, – сказал он две недели назад, пока мы обсуждали мой уход из мира людей – за чашкой чаю, во время одного из моих сонных визитов в Страну Чудес.

Морфей поднес чашку к губам. Его задумчивое лицо, как всегда, было безупречным, неподвластным времени. Он отхлебнул чаю и поставил чашку на блюдце.

– Слишком многое может пойти не так. Лучше я приду и сам всё сделаю.

– Нет, я сама, – возразила я.

Я окинула взглядом кровать и камин, расположенные напротив высоких викторианских кресел, в которых мы сидели за маленьким овальным столиком, наслаждаясь знакомой обстановкой.

– И мы осуществим мой план.

Это, в конце концов, были мои последние минуты в мире людей. И я желала провести их на своих условиях. Подавив грусть, я попыталась, как Морфей, изобразить изящное самообладание, но дрогнула, и горячий чай забрызгал сморщенные от старости руки. Я вскрикнула.

– Алисса, пожалуйста. Позволь мне.

Он осторожно сжал мои скрюченные пальцы своими, гладкими и изящными, вытер чай и промокнул обожженную кожу мягкой салфеткой.

«Позволь мне». Мы оба знали, что Морфей имеет в виду не только разлитый чай.

Мы столько времени провели вместе во сне – совсем как в детстве. Морфей учил и наставлял меня во всем, что касалось моего королевства и волшебного мира в целом. У нас не было возможности побыть вдвоем, потому что он поднимал завесу сна, и я могла общаться с Кролликом, Чешиком, Королевой Слоновой Кости и другими существами. Но всё изменилось, как только я овдовела. Каждую ночь я исполняла свои королевские обязанности и старалась крепиться, но тоска по Джебу была такой жгучей, что слезы наворачивались мне на глаза, и я, буквально, ничего не видела. Морфей ощутил мой стыд – ибо королевы не плачут; тогда он настоял, что нам пора выпить чаю. Мы предавались этому занятию наедине, в королевской спальне, которая однажды будет принадлежать нам как владыкам Червонного двора.

Здесь, вдали от любопытных глаз, среди роскошных красных ковров и золотых занавесок, я дала волю своему горю. «Позволь мне», – сказал Морфей. Он протянул руки и держал меня в объятиях, пока я плакала. Ночь за ночью, в течение целого года. И наконец я выплакалась.

Вскоре после того отношение Морфея ко мне изменилось. Его прикосновения стали менее успокаивающими и более интимными. Я была слишком смущена, чтобы ответить, поскольку с особой остротой ощущала свое состарившееся тело. Вечно юное волшебное существо, которое ухаживает за старухой… я бы рассмеялась над этой нелепой картиной, если бы меня не трогали до глубины души его слепая преданность и неизмеримая глубина любви.

– Даже если мы примем твой план, – негромко и сердито произнес Морфей, промокая салфеткой мне между пальцев, чтобы вытереть остатки чая, – я и мои крылья будут рядом. На всякий случай.

Нахмурившись, я взглянула на него. Упрямство Морфея, и отблески огня, танцующие на его растрепанных волосах, и странно прекрасные черты напомнили мне другую ночь, которую мы провели в этой комнате, несколько десятилетий назад, когда он впервые пытался убедить меня надеть рубиновый венец. Когда я пыталась соблазнить Морфея, забрать назад свое желание и сбежать из Страны Чудес, чтобы снять проклятие с родных и спасти Джеба. Тогда я была совсем другим человеком, полным юношеских сил, человеческих мечтаний и невинности.

Наша королевская спальня стала болезненным напоминанием о том, какой я сделалась хрупкой и дряхлой. Мне так хочется создать здесь новые воспоминания. Это произойдет, когда я уже не буду бежать наперегонки с хаотическим стилем Страны Чудес, когда меня вновь коронуют, и я навсегда останусь шестнадцатилетней – вечно юной, энергичной и такой же соблазнительной, как крылатый мужчина, который будет править вместе со мной.

Но пока я просто сюда не вписывалась. Я была как фотография, которую забыли на улице: мои яркие краски выцвели до меланхоличного желто-серого цвета. Волшебная сила оставалась по-прежнему могуча, но находилась внутри потрепанного временем сосуда. Мои плечи гнулись и казались непомерно тяжелыми. Я редко выпускала крылья. Больше всего я скучала по полету.

Я задумалась, так ли чувствовала себя в конце земной жизни Червонная Королева и почему она послушалась Морфея и вернулась в Страну Чудес, покинув своих потомков-полукровок. В конце концов, она всё равно рассчитывала вернуться, хотя и не одна. Она вступила в схватку с Морфеем, положив начало цепочке уловок и хитростей, которые привели к тому, что я получила корону и стала правительницей. Я научилась быть благодарной судьбе за это, хотя в прошлом нередко жалела о своем предназначении. Понадобилась целая жизнь, чтобы я полностью оценила всю прелесть бессмертия. И никогда больше я не буду принимать его как данность.

Когда Морфей закончил вытирать пролитый чай, я высвободила свою руку из его пальцев и застенчиво запахнула на шее шелковый шарф с оборками, чтобы скрыть дряблую кожу. Люди говорили, что для своего возраста я выглядела прекрасно. Как минимум на двадцать лет моложе. Но, по сравнению с неувядающей, сверхъестественной внешностью Морфея я чувствую себя древней старухой.

– Я не хочу, чтоб ты там был, – настаивала я, полная решимости удержать его от визита в крематорий. – Вполне достаточно, что ты много лет наблюдал, как я становилась похожа на чернослив.

Даже мой голос звучал хрипло, как будто слова срывались с губ в виде коричневых чешуек ржавчины.

Облокотившись на стол, Морфей придвинулся как можно ближе – хотя ему мешал стоявший между нами чайный сервиз. Его синие волосы – волшебные, движущиеся – ниспадали до плеч и представляли разительный контраст с тусклыми белыми прядями, скрученными в пучок у меня на затылке.

– Ты почти вышла из кокона, любовь моя. Предстоит самый трудный шаг, помяни мое слово. Это мучительная, изматывающая битва за собственную личность – прежде чем ты высвободишься и превратишься в существо, способное летать и творить. Существо, которым ты с самого начала была предназначена стать. Я могу сделать так, чтобы ты в процессе не сбилась с пути. Чтобы… не отвлекалась.

Морфей посмотрел на мое обручальное кольцо, которое я еще не сняла. Оно было символом не только нашей с Джебом любви, но и всей моей человеческой жизни, и я собиралась носить его до тех пор, пока не покину мир смертных.

Морфей мизинцем обвел кольцо, стараясь не прикасаться к серебряной полоске, украшенной бриллиантами.

– Надо, чтобы ничто не помешало тебе сделать последний шаг. Ты уже достаточно долго оплакивала тех, кого потеряла. Они покоятся с миром. Пусть это успокоит и тебя. Иначе ты будешь парализована… не сможешь действовать, находясь в ясном уме. Сосредоточиться – вот залог успеха.

– Я знаю, – сказала я, почувствовав, как сдавило грудь. – Ты беспокоишься, что я впаду в маразм. Что я не справлюсь.

Морфей вздохнул и погладил мой большой палец.

– Дело не в маразме. В воспоминаниях. Это случается с людьми. Ты мне сама объясняла, когда я наблюдал, как ты становишься всё утонченнее и мудрее.

– Утонченнее… – Я слабо улыбнулась в ответ на его попытку очаровать меня. – Теперь это называется так?

Он, не дрогнув, выдержал мой взгляд.

– Твои глаза не перестали гореть, а ум не стал слабее. Что ты там говорила про чернослив? Ты во всех отношениях – мой маленький сладкий персик. Как всегда. Я напоминаю тебе об этом постоянно, не так ли?

«Как минимум один раз за ночь, мой любимый махаон».

Я ничего не сказала вслух – и не открыла главную причину: мне стыдно представать перед Морфеем такой слабой. Я не хочу, чтобы он запомнил меня в виде дряхлого трупа, лежащего в картонном гробу. Таким я увидела Джеба после смерти, перед кремацией…

– Королева не должна просить помощи, – сказала я.

Я не сводила взгляда с Морфея, зачарованная зрелищем чернильно-черных глаз, которые смотрели на меня – как всегда, с самого детства – полные благоговения и любви.

Не обращая внимания на состарившуюся оболочку, он каким-то образом видел девушку, которой я некогда была, и мне отчаянно хотелось увидеть себя такой же.

– Королева должна заслужить уважение своих подданных. И восхищение короля.

– Уверяю тебя… – Морфей вновь взял меня за руку и поцеловал костяшки, вспухшие от артрита. – Ты уже заслужила всё это. И я намерен показать тебе, как велико мое восхищение… – эти слова он произносит низко, почти рыча, – сколько бы времени ни понадобилось, чтобы тебя убедить. Я начну в ту самую минуту, когда ты наконец станешь моей.

Мои щеки жарко вспыхнули. Несмотря на то что Морфей уже много лет льстил мне и осыпал соблазнительными намеками, и на то, что я пережила, будучи женой, матерью и бабушкой, он по-прежнему заставлял меня краснеть.

– Ага. – Морфей коснулся пальцем моей увядшей щеки и ухмыльнулся, явно очень довольный собой. – Я не утратил хватки.

– Как будто мастер словесных соблазнов на это способен, – лукаво ответила я.

И он немедленно бросил мне высокомерный вызов:

– Скоро узнаешь, что я способен не только говорить, цветик.

Я покраснела еще гуще и почувствовала себя значительно моложе. Морфей всегда производил именно такой эффект. Я чувствовала себя живой и желанной. Ну, не считая тех случаев, когда он поддразнивал меня или бесил.

Подняв крылья, Морфей откинулся на спинку кресла.

– Твое тело страшно устало. Разреши, я помогу тебе, чтобы ты наконец могла отдохнуть, – попросил он в последний раз.

– Ты научил меня быть сильной и ловкой. Этот последний прыжок в кроличью нору я должна совершить сама.

От неожиданного приступа слабости я вздрогнула – и крепче стиснула чашку, чтобы согреться ее теплом.

– Но ты ведь придешь, чтобы подхватить меня?

– Я буду ждать головокружительного поцелуя, который вознаградит меня за все страдания, – немедленно ответил он.

Улыбнувшись, я достала коробку с шахматными фигурками. Морфей внимательно наблюдал за мной, пока я оживляла фигурки, чтобы разыграть ими свой грандиозный план – как покинуть мир людей и замести следы при помощи королевского советника, фрагментов костей, которые принесут пикси, мешочка пепла, двух симулякровых комбинезонов, обыкновенной мухи и нескольких фей. Пока я говорила, драгоценные камни на лице Морфея сверкали ярко-зеленым. Это был цвет неуверенности пополам с надеждой. Исходящее от него предвкушение я ощущала физически.

Невероятно. Шестьдесят три года он ухаживал за мной – платонически, хотя и не без некоторого напряжения. Морфей с огромным удовольствием наблюдает, как я хожу на цыпочках вокруг пороховой бочки, он держит клятву и уважает мое желание хранить верность Джебу. Он даже подождал три года, пока я оплакала смерть земного мужа и приготовила близких к неизбежной разлуке. Такова мера его почтения.

Морфей, в свою очередь, тоже заслуживает уважения. И даже больше…

И вот настал день и час, чтобы вознаградить его за терпение, и я начинаю жалеть, что не позволила ему спланировать мою смерть… срежиссировать этот спектакль. Возможно, всё прошло бы спокойнее. Я уже покоилась бы в руках Морфея и в его постели – юная крылатая королева, управляющая своим народом, опьяненная силой, безумием и страстью.

Нет. Я смогу. Я докажу, что я умелая, расчетливая и сильная, какой и следует быть настоящей королеве.

Роль Морфея, согласно моему плану, состояла исключительно в том, чтобы прислать мне возрождающее зелье с Кролликом. Как только появится мой костлявый советник, будет поставлена точка, и я уйду в Страну Чудес. Поскольку тело невозможно эксгумировать после того, как оно превратится в пепел, никто никогда не узнает, что я жива – всего лишь покинула мир людей навсегда.

Мне становится грустно, когда меня посещает эта мысль. Всё кончено. Я готова поставить точку… начать свое бессмертное будущее. Я прожила прекрасную жизнь в мире смертных. Моя семья здорова и счастлива. Мы любим друг друга.

Все человеческие мечты исполнены, и мое сердце исцелилось.

Но именно из-за этого так грустно покидать мир людей. У меня не осталось незаконченных дел, но все-таки трудно проститься навеки. Как только на мою голову возложат корону и я обрету бессмертие, мне не нужно будет носить венец постоянно, чтобы оставаться юной. Но я буду должна пребывать в Стране Чудес. Королева Слоновой Кости некогда предупредила: время выкидывает странные штуки… шагая через портал обратно в мир людей, нужно представить себе строго определенный момент, иначе часы пойдут обратным ходом, и ты вернешься туда, где была, когда прошла сквозь зеркало.

Если я попытаюсь вновь пересечь границу земного мира, я либо вернусь в этот самый момент и мне будет восемьдесят, либо автоматически состарюсь настолько, сколько времени пройдет с момента моего исчезновения, и обращусь в прах на месте. Ну и вдобавок, с точки зрения всех знакомых я буду мертва. Я ни за что не сумею объяснить свое появление, не вызвав недолжного ужаса или смущения – а ходить туда-сюда меня больше не привлекает.

Непроницаемая стена вот-вот воздвигнется между моей семьей и мной, не оставив нам ничего, кроме воспоминания.

В моей памяти возникает лицо Джеба, прежде чем я успеваю этому помешать… как смотрели на меня его блестящие зеленые глаза, прежде чем закрыться навсегда. Они были полны любви и благодарности за все те мечты, которые мы осуществили вместе.

У меня перехватывает горло, а за ресницы как будто кто-то тянет. Маленький металлический ярлычок на груди кажется тяжелым, как куча кирпичей.

Нет. Сейчас я не могу себе это позволить. Надо сосредоточиться на бегстве.

Морфей был прав. Мысли о тех, кого я любила и потеряла, только мешают мне. Я должна удерживать воспоминания на расстоянии… не вспоминать о смерти мамы и папы, о том, как я думала, что не переживу этого горя. О том, как Джеб неизменно служил мне опорой. Как и я для него – когда умерла миссис Холт.

Бесполезно думать обо всем этом сейчас, поскольку в тот момент, когда не стало Джеба, всё вокруг исказилось и обрело новую форму, которую я не узнаю. Повседневные вещи сделались незнакомыми и неприятными. Джеб умер, и я перестала принадлежать миру людей.

Мое преображение свершилось в ту секунду, когда мой смертный муж перестал дышать. Осталось лишь выбраться из потрепанного кокона.

Новый запах пробивается сквозь картонную оболочку – лосьон после бритья или дезодорант. Он возвращает меня к реальности. По ту сторону крышки переговариваются двое мужчин.

– Это на сегодня последний, Фрэнк?

– Ага. Привезли два часа назад. Только выдать. Родня чего-то торопится. Тебе помочь, Брайан?

Я с трудом перевожу дух. Мой план не предполагает двух свидетелей – только одного. Я жду ответа служителя и чувствую, как сердце съеживается внутри, полное страха. Оно как будто трепещет, хотя пульса на запястьях нет. Только холодная невнятная дрожь в груди, словно трясется застывшее желе в форме.

– Не-а, – наконец отвечает Брайан, шурша бумагами. – Я это и с закрытыми глазами сделаю.

Какая ирония. Если всё пойдет, как планировалось, он не просто закроет глаза… он будет спать и видеть сны.

– Езжай домой, – говорит Брайан. – Передавай Мелани и детишкам привет от меня.

– Ладно. До завтра.

Скрипят петли, дверь закрывается, и меня ненадолго охватывает облегчение. Щелчок механического люка сотрясает картонные стенки гроба и мои негнущиеся кости. Под спиной что-то начинает покачиваться, и гроб съезжает на металлическую дорожку конвейера. Пламя трещит громче, согревая мои ноги, опасно близкие к жерлу печи. Ролики начинают двигаться.

Кроллик должен был появиться до того, как печь с температурным контролем достаточно накалится, и сработает автоматический механизм дверцы. Что-то идет не так. Слишком быстро. Мои мышцы пытаются задрожать, ожить, но они жестки, как сталь. Неподвижны. Передо мной мелькает еще одно воспоминание – когда Червонная Королева овладела моим телом в тот последний день в Гдетотам. Когда я превратилась в ее марионетку. Теперь я чувствую себя такой же беспомощной.

Меня охватит пламя. Мое тело этого не выдержит. Но я должна – каким-то образом – справиться. Я пообещала вернуться – целой и невредимой. И я не могу нарушить обещание. Морфей слишком долго ждал моего возвращения. Нельзя его подвести.

Сомнение поднимает свою уродливую голову. Что делать?! Если я не в состоянии двигаться, то не сумею и освободиться из гроба без помощи возрождающего зелья. Слезные железы пусты, и я тщетно желаю, чтобы поток вырвался на волю и затопил мой гроб морем слез. Чтобы я спаслась от огня. Но мои глаза как будто наполнены песком.

«Хватит драматизировать, любовь моя. Используй магию. Импровизируй. Придумай, как спастись».

Я сама не знаю, чей голос звучит у меня в голове – Морфея или мой собственный. Я столько раз в жизни слышала этот акцент и побуждающие интонации, что они намертво запечатлелись во мне и стали моими.

Как бы там ни было, моя решимость оживает. Я не зря наведалась сюда вчера ночью, когда вокруг царили тишина и мрак – чтобы отметить и запомнить всё, что можно будет оживить, когда понадобится. Чтобы понять, как действует печь. Чтобы воспользоваться магической завесой.

Я сосредотачиваюсь на люке. Кое-чему я научилась, будучи женой механика. Пружины сжимаются, когда я представляю себе это. Срабатывают петли, и металлическая дверь с лязгом захлопывается. Наткнувшись на препятствие, мой гроб останавливается.

– Блин, что за ерунда, – ворчит Брайан.

Он дергает рукоятку и стучит по петлям.

– Так. Сейчас…

Он сдвигает гроб на металлические ролики конвейера, давая дверце место распахнуться. Я лихорадочно ищу другой способ задержать его, но тут он восклицает: «Какого..?» Затем его тело валится на пол. Гроб снова бьется о закрытую заслонку.

– Королева Алисса… – доносится снаружи звенящий голосок.

Никки, чудесная маленькая фея. Мои губы слегка покалывает – это тень улыбки, желающей обрести свободу. Если бы не паралич, мои ноги сами подергивались бы от радостного волнения.

Крышка гроба с треском откидывается, и вокруг меня начинают суетиться штук двадцать фей – маленькие клочки воздуха, пахнущие корицей и ванилью.

Крошечные ручки размером с божью коровку тянут кверху мои веки. Я вижу янтарный свет. По-прежнему не могу повернуть голову, но краем глаза вижу, как над краем коробки возникают рога Кроллика, а следом и два сверкающих розовых глаза.

– Опоздал я, – хрипло, извиняющимся тоном, произносит он.

Я тщетно пытаюсь кивнуть, чтобы ободрить его.

Наконец показывается всё лицо.

– Держитесь, ваше величество. Я перенесу вас домой. Наконец.

Домой. Это слово танцует в моем создании, наполняя меня предвкушением и надеждой. Я представляю, как лечу рядом с Морфеем над странными, вечно меняющимися пейзажами Страны Чудес. Как прекрасно будет вновь оказаться там…

И больше никогда не уходить.

Кроллик протягивает костлявую руку и вливает мне в рот содержимое ярко-красной бутылочки. Язык щекочет слабый привкус ягод пополам с мятой. Сердце немедленно оживает и начинает так бешено колотиться, что я ахаю. В следующую секунду мне удается прищуриться без помощи фей. Они разлетаются, тоненько хихикая, и зависают над спящим служителем, который лежит на сером бетонном полу.

Я моргаю – резко и быстро. Слезные железы оживают, и глаза увлажняются. От соли они болят и чешутся.

Затем начинают шевелиться пальцы на руках и на ногах. Пробуждаются мышцы, сначала вялые и непослушные, словно растянутые сверх меры резиновые ленты. Когда я подтягиваюсь и сажусь, мои старые суставы трещат и хрустят.

Кроллик присаживается на краю ската, держась за гроб, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Простите Белла из рода Кролликов. Всегда и вовеки я на вашей стороне.

Я глажу его по мягкой макушке.

– Мне не за что тебя прощать. Главное, сейчас ты здесь. Кто-нибудь видел, как ты выходил из ванной?

Кроллик трясет головой:

– Муха на стене следила, чтобы не.

Он хихикает над собственным стишком и указывает на дверь. Наверху окошко – единственное во всей комнате. На стекле с наружной стороны восторженно скачет муха.

Кроллик расплывается в хитрой улыбке, которую я обожаю, и костлявой лапкой протягивает мне маленький рюкзак. Внутри всё необходимое: ожерелье с рубиновым ключиком, обручальное кольцо, симулякровые комбинезоны, мешочек пепла и обломки костей, сменная одежда, нож для бумаги и три сувенира из мира людей – единственное, что я заберу с собой в Страну Чудес.

Во-первых, я надеваю ожерелье и прижимаю ключик к груди, наслаждаясь силой, которую он содержит.

Работник крематория похрапывает на полу. На вид ему холодно и неуютно, но я знаю, что это не так. Сны у него теплые и чувственные. Вокруг порхают феи, их покрытые пушком крылья мелькают быстро, как у колибри, испуская похожие на пух одуванчиков частицы, насыщенные феромонами. Эти частицы сыплются на улыбающееся лицо мужчины, заставляя его подсознание рисовать самые развратные фантазии. Я морщусь, не в силах даже вообразить, каковы они.

Скорее всего, потом он будет неделю страдать от похмелья.

Хотя никаких побочных физических эффектов не будет. Феи используют только его собственные мысли. Будь я моложе, я, возможно, не рискнула бы использовать беднягу в качестве пешки. Но только не теперь. Когда он проснется – примерно через час – то от головной боли не станет задаваться вопросом, как ему удалось кремировать меня во сне. Он будет думать только об аспирине и теплой уютной кровати.

Цель оправдывает средства.

С помощью ножа я прорезаю отверстие в боку гроба и свешиваю ноги – медленно и осторожно. Я не могу двигаться быстро, как раньше. Босые ступни касаются холодного пола, бумажное платье шуршит. Кроллик отворачивается, когда я снимаю его и бросаю в гроб, а взамен натягиваю серый спортивный костюм и ботинки – самую удобную и малоприметную одежду из своего гардероба. Я мысленно ругаю себя за то, что забыла белье, но это неважно, потому что Морфей уже наполнил все шкафы в замке кружевными, атласными и бархатными платьями и предметами женского туалета. Меня ждут наряды, достойные королевы.

Симулякровый костюм скроет мой спортивный облик. Я натягиваю волшебный комбинезон. Нужно только опустить капюшон, затем сосредоточиться на том, что меня окружает, и я стану как хамелеон – мое тело отразит то, что находится вокруг.

Но сначала…

Кроллик протягивает мне мешочек с пеплом и обручальное кольцо, не дожидаясь просьбы. Сначала я рассматриваю кольцо. Джеб создал его для меня, когда обладал волшебной способностью рисовать разные вещи и делать их настоящими. Когда его муза стала живым существом. Это кольцо было и обручальным и свадебным, и его невозможно было уничтожить. Ну или так мы думали. Однажды оно лишилось одного из двенадцати крошечных бриллиантов – я сама была виновата, потому что перестаралась. Я стояла перед нашим загородным домом, заставляя плакучую иву танцевать, и бриллиант упал на траву. Мы всё обыскали, но так и не нашли его. Через неделю он появился, пробившись из-под земли в виде маленького, словно стеклянного цветка. Как будто бриллиант был семечком, содержавшим в себе каплю творческой энергии Джеба.

Запах земли из моего прошлого сменяется запахом пропана из печи. Я открываю мешочек и высыпаю пепел и кости в гроб, стараясь двигаться методично и аккуратно, чтобы меня вновь не накрыла ностальгия.

Опорожнив мешочек, я целую кольцо и кладу поверх кучки пепла.

– Кроллик, расплавь его своей магией.

Королевский советник подскакивает ко мне, заглядывает в прорезанное отверстие и сосредотачивается. Его блестящие глаза начинают источать жар. Серебряная полоска тает, и одиннадцать бриллиантов падают в пепел.

Я кладу идентификационный ярлычок в гроб и читаю то, что написано на стальной пластинке: «Алисса Виктория Гарднер Холт». В горле у меня встает комок. В последний раз я называюсь своим человеческим именем.

Вернув крышку на место, я приказываю пружинам заслонки расслабиться и прищуриваюсь от жара и пылающего пламени. Люк откидывается – ровно настолько, чтобы я успела пропихнуть вниз по скату гроб – а затем опять захлопывается. Так плотно, что изнутри не видно даже оранжевого сияния.

Еще несколько секунд – и я оказалась бы там.

Когда картон сгорит, всё будет выглядеть так, как будто я оказалась там. На блестящих металлических полках вдоль стен стоит множество маленьких картонных коробочек. Внутри – останки покойников, которых привезли сюда до меня. Теперь они ждут, когда их переложат в урны.

Но мои останки – совсем другое дело. С ними смешаны бриллианты Джеба – маленькие волшебные семена. Когда пепел рассеют под нашей ивой, где его прах уже впитался в землю, там вырастут цветы – часть нас. Они объединят то, что осталось от нашей человеческой жизни, и будут последней данью памяти красоте, которую творил Джеб.

Я стискиваю зубы, чтобы не заплакать, и забираю рюкзак. Кроллик натягивает второй симулякровый комбинезон. Волшебный наряд уменьшается, чтобы не висеть на кроличьем тельце мешком. Я отправляю мухе мысленное послание – посмотреть, нет ли кого в коридоре.

Она шепотом отвечает: «Всё чисто, королева Алисса. Никого, кроме нескольких глупых многоножек».

Значит, еще нет нужды в маскировке.

– Никки, – тихо зову я, и маленькая фея встряхивает крыльями, напоследок посыпав волшебной пылью лицо спящего служителя.

Затем она собирает своих крылатых товарок и следует за нами в коридор. Ванная всего лишь в нескольких шагах от нас, по ту сторону длинного, тусклого коридора.

Я ковыляю по кафелю, стараясь не наступить на серебристых многоножек, шныряющих под ногами, и улыбаюсь, когда к ним присоединяется длинная вереница тараканов, жуков и пауков.

«Королева Алисса! Королева Алисса! Как грустно, что ты уходишь…»

Муха жужжит над моей головой и тоже прощается со мной.

– Я буду по вам скучать, – говорю я, борясь с тоской.

Это мой последний разговор с земными насекомыми. Последний раз я слышу их приветственное гудение. В Стране Чудес насекомые… совсем другие. Далеко не такие безобидные и добрые. Они бывают огромны, свирепы, смертельно опасны. Но я знаю все их секреты и слабости – благодаря хранителю мудрости Страны Чудес.

Наше шествие скрывается в ванной и останавливается перед зеркалом. Вместо того чтобы рассматривать свое сморщенное, уродливое лицо, я представляю лондонский парк и солнечные часы в виде маленького мальчика, которые скрывают кроличью нору. Стекло трещит, как лед на пруду, и в расколотом отражении появляются солнечные часы, озаренные дымчатым розовым рассветом. Еще совсем рано, и в парке никого нет. Но из осторожности я натягиваю капюшон на лицо, и Кроллик делает то же самое.

Нам нужно лишь подумать о том, что нас окружает, и мы станем невидимы.

Я подношу ключ к трещине, имеющей форму скважины, крошечной и замысловатой.

Портал открывается. Кроллик подталкивает меня своими костяными пальцами, и я крепко сжимаю их. Вместе, в сопровождении фей и насекомых, мы проходим сквозь зеркало, обратившееся в жидкость. Прохладный ветерок продувает меня, неся с собой запах травы и роз, покрытых сверкающей росой.

Цветы зовут: «Фаэр фарин, ваше величество. Годы остались позади. Скоро вы вновь расцветете, как мы».

Я улыбаюсь. Кроллик тянет меня к солнечным часам, которые уже отодвинуты от норы. Ему не терпится уйти. К нашей компании присоединяется всё больше насекомых. Одни ползут – жуки, многоножки, скорпионы. Другие летят – бабочки, мотыльки, шмели. Они поднимаются с блестящей листвы и окружают нас с Кролликом волшебным радужным туманом, густым и ярким в розоватом утреннем свете.

Бабочки поют: «Да здравствует королева Алисса! Да пребудет она вечно юна, безумна и свободна».

Несколько штук приземляются на меня и гладят крыльями мою шеи и щеки сквозь комбинезон. Я понимаю, что мне даже не придется становиться невидимой. Мои друзья-насекомые здесь, чтобы помочь. Как всегда.

Кроллик выпускает мою руку и напоследок касается меня костяными пальчиками, а затем, не оглядываясь, ныряет вслед за феями в нору.

– Не задерживайтесь, ваше величество-о-о! – слышится его голос, всё дальше и дальше.

Кроллик летит вниз, легкий, как перышко.

Но я, в отличие от моего спутника-подземца, не могу уйти, не оглянувшись.

Я останавливаюсь и гляжу сквозь завесу тысяч хлопающих крылышек на сияющий горизонт. В груди у меня что-то сжимается.

Я достаю из рюкзака свои памятки. Три красивые стеклянные бутылочки. Одна наполнена крошечными камушками, другая ракушками, третья серебристой пылью. Один взгляд на них – и воспоминания, с которыми я боролась, озаряют мою душу, изящно и неторопливо, как рассвет, заливающий неподвижно спящий мир.

2

Кульминация

Воспоминание первое: камушки

За шестьдесят три года до того

В Стране Чудес утро, и Морфей возвращает меня в замок Королевы Слоновой Кости, где ждут мои родные и Джеб. Мы вместе пройдем через портал, чтобы я могла дожить свою человеческую жизнь до конца.

Мой спутник задумчив и тих; лицо у него словно закаменело. Мы не обменялись ни одним словом во время поездки в волшебном экипаже. Звук крыльев, хлопающих по воздуху, только подчеркивает неловкую тишину.

Сердце так и рвется из груди, словно тянется к Морфею, сидящему напротив. Я знаю: если бы я заглянула под шелковую ткань своего простого черного платья и под пиджак из гардероба Морфея, который надела по его настоянию, оказалось бы, что мое сердце сияет фиолетовым светом. Не далее чем вчера оно рвалось пополам – человеческая и волшебная половина убивали друг друга из-за проклятия, наложенного Червонной Королевой. Джеб и Морфей вмешались, сочетав свою магию, и наложили на мое сердце магические швы. Своей любовью они спасли меня. На каком-то примитивном уровне мое тело понимает это – и никогда не забудет. Теперь оно тянется к ним обоим. Нас соединяют узы, непостижимые для человеческого ума.

Но даже без этих уз я могу расшифровать игру драгоценных камней на лице Морфея и понять, о чем он думает. Я проснулась в его постели и увидела, что он сидит на краю и отводит с моих висков завившиеся кудряшками волосы. Прежде чем я успела пожелать ему доброго утра, он поцеловал меня в лоб и отошел, сказав, что завтрак вот-вот будет готов.

Мы провели ночь вместе, но ничего физического между нами не произошло. И не произойдет – еще много лет. Ничего не будет, пока я не проживу свою человеческую жизнь с Джебом.

Я очень внятно настояла на сохранении верности, хотя Морфей дал понять, что не станет упрощать мне жизнь. Но, сколько бы препятствий он ни нагромоздил на моем пути, я буду надежно защищена новообретенным уважением, которое мы выковали вместе. Я знаю, что он никогда не попросит меня изменить людям, которых я люблю, потому что они – часть моей души. Как бы Морфею ни было больно отступить.

После того как мы вчера ночью вдвоем облетели Страну Чудес, я поняла его, как никогда не понимала раньше. И Морфей чувствует то же самое: как только мы возвращаемся, он подает мне руку, помогает выйти из экипажа и, не колеблясь, подводит меня к ледяному крыльцу, где, на покрытых снегом хрустальных ступеньках, ждет Джеб.

Я удивленно ахаю, увидев его. На нем темно-синий смокинг с выпускного бала и фиолетовая рубашка, которая оттеняет волнистые темные волосы и оливковую кожу. Та самая рубашка, из которой он в Гдетотам сшил себе трусы.

Смокинг выглядит точно так же, как на выпускном – поддельная паутина, пыльные потеки, прорехи в нужных местах.

На мгновение я вновь переношусь в «Подземелье» и вспоминаю, как незадолго до бала Джеб ждал нас у служебного входа – и какое у него было опустошенное лицо. Больше никогда я не дам ему повода так выглядеть.

Странно. В последний раз, когда я видела этот смокинг, в нем щеголял двойник Джеба, в Гдетотам. Когда ТК свалился в пруд страхов, костюм превратился в лужицы краски. Джеб, видимо, нарисовал его заново, прежде чем навсегда отказался от своей музы.

Возможно, из чувства привязанности, потому что этот смокинг сшила его сестра. А скорее всего, потому что Джеб хочет быть одетым во что-то знакомое, когда мы пройдем через портал и он вернется к нормальной жизни.

И все-таки, даже в одежде из человеческого мира, Джеб выглядит несчастным, когда ждет меня на лестнице. Стоять там при дневном свете и обозревать прекрасные пейзажи, которые он создал для этого мира, наверняка мучительно. Отказ от собственного творчества – самое тяжелое, что ему до сих пор приходилось делать. Но Джеб сделал это, не колеблясь, чтобы вернуть в Страну Чудес равновесие… насытить беспокойные души Второй Сестры своими художественными грезами.

Я не уверена, осознал ли он в полной мере последствия своей жертвы. Но я буду рядом, чтобы помочь Джебу, когда до него это дойдет.

Когда мы с Морфеем преодолеваем четверть лестницы по пути наверх, то проходим мимо подземцев, которые собрались, чтобы проводить меня. Некоторых из них я не ожидала здесь увидеть.

Губерт, украшенный бусинами и отполированный, как яйцо Фаберже в пасхальной витрине, протягивает руку, похожую на ножку богомола, чтобы поздороваться с Морфеем.

– Я сразу ее возненавидел, – говорит человек-яйцо, как будто меня тут нет. – Маленькая всезнайка. Ни на грош хороших манер и общей культуры. И все-таки она умудрилась доказать, что я не прав. Я был абсолютно уверен, что она сыграет в ящик. Какое разочарование…

Несмотря на ядовитые слова, в его яично-желтых глазах я вижу грубоватое обожание.

К моему удивлению, Губерт предлагает мне пожизненное угощение яйцами «бенедикт» в своей знаменитой волшебной таверне, если я намерена оставаться его клиенткой.

Затем мы здороваемся с пестрой компанией подземцев-безбилетников, которые три дня назад застряли в поезде памяти. Они кланяются и благодарят меня за то, что я открыла кроличью нору и они смогли вернуться домой.

Я с трудом удерживаю чих, когда мы проходим мимо пыльных кроликов.

На середине лестницы нас останавливает Ящерка Билль. Он держит два симулякровых костюма, которые Гренадина вернула ему по моей просьбе.

– Прости, что потеряла один… и что украла их, – стыдливо говорю я.

Он качает головой и высовывает длинный язык.

– Я – подданный Червонного Двора. Следовательно, они принадлежат вам, ваше величество. Ваши воровские способности уступают только вашему умению их использовать. Вы сумеете найти им достойное применение.

Потрясенная, я прикладываю ладонь к груди. Рубиновый ключик, который отпирает мое королевство, прижимается к телу под платьем.

– Правда?..

Билль протягивает мне комбинезоны.

Я смотрю на Морфея.

Он улыбается и кивает, поощряя меня взять волшебный подарок. Я сую их под мышку и благодарю Ящерку, который низко кланяется, когда мы проходим мимо. На следующей ступеньке ждет Кроллик – в красном жилете и таких же брюках. Он протягивает руки, чтобы забрать комбинезоны. Мой маленький джентльмен. Я глажу мягкую кожу между рогами – и мы шагаем дальше.

На верхней половине лестницы, по обеим ее сторонам, выстроились эльфы-стражи. Они вытаскивают мечи и смыкают острия у нас над головами, так что образуется сверкающая серебряная арка.

В ее конце ждет Джеб, стиснув зубы, как будто ему до смерти хочется бегом кинуться ко мне.

Пока мы с Морфеем поднимаемся по лестнице, в тени мечей, я ободряюще киваю Джебу, и он расслабляется. Круги под выразительными зелеными глазами говорят о бессонной ночи. Двенадцать часов, которые мы провели порознь, наверняка были для Джеба пыткой. Хоть он держался мужественно, когда мы простились вчера вечером, очевидно, Джеб опасался, что это будет настоящее прощание. Что я решу провести жизнь в мире людей одна, без него.

Но я не могу жить в том же мире, что и он, день за днем, и не видеть его. Мы любим друг друга. Мы оба хотим одного и того же.

Мы будем вместе мечтать и вместе состаримся. Человеческая жизнь драгоценна и коротка по сравнению с вечностью. Ее следует прожить, не тратя даром ни дня. И Морфей теперь понимает это, как никогда; иначе он не отпустил бы меня без боя.

Мое лицо словно онемело, не столько от холода, сколько от осознания мучительной, неприятной ситуации, в которую я поставила их обоих. Я напоминаю себе, что хуже уже не будет… как только я пройду через портал в мир людей, мои две жизни сплетутся, но не окончательно. Разве что это понадобится для чьего-то спасения или благополучия.

Так мы все решили.

Ледок скрипит у меня под ногами, когда я преодолеваю последнюю ступеньку. Эльфы-рыцари салютуют нам и прячут мечи в ножны. Превратившиеся в драгоценные камни капли крови у них на щеках и на висках сверкают, как алые ягоды, на фоне льда и снега. Щелкая каблуками, рыцари спускаются с лестницы, чтобы вернуться на свои посты вокруг замка.

Нахмурившись, Морфей протягивает мою руку Джебу. Это очень странный жест, величественный и исполненный достоинства, как будто он привел меня к алтарю и отдает будущему мужу. Некоторым образом, так и есть. На время человеческой жизни.

Крылья Морфея шелестят, когда Джеб берет меня за руку. Это непроизвольная дрожь. Морфей напрягает все силы, чтобы стоять спокойно.

– Ты знаешь порядок. Если что-нибудь случится с ее телом в вашем мире, ты либо Элисон должны связаться со мной немедленно. Дух Алиссы должен обрести вместилище, чтобы выжить.

Джеб кивает.

– Я понял.

Он отвечает коротко и спокойно, но тревога в глазах выдает его. Об этом никто из нас не хочет думать. Об этом, как мы надеемся, никогда не зайдет речь.

Розовый взгляд Кроллика обращается ко мне, и на его бледном личике я вижу недоумение. Я отправляю советника вперед, чтобы избавить от неприятной темы. Когда стук костей стихает внутри замка, Морфей достает из кармана перчатки и принимается их натягивать.

– Полагаю, нет нужды напоминать тебе, чтобы ты обращался с ней как с королевой, – угрюмо говорит он Джебу.

Наши с Джебом пальцы сплетаются.

– А я не стану тратить силы и просить, чтоб ты не пытался соблазнять Эл во сне.

– В твоем голосе я слышу ревность, мнимый эльф? Не бойся. Я буду думать о тебе каждый день, пока она с тобой.

– Я бы предпочел, чтобы ты думал обо мне каждую ночь, пока она будет с тобой, – говорит Джеб, помогает мне снять с плеч пиджак Морфея и взамен набрасывает собственный, еще теплый. – В знак напоминания я пошлю тебе сову.

Он протягивает Морфею пиджак.

Морфей берет его, перебрасывает через руку и разглаживает складки. Он усмехается, хотя и без особой радости.

– Я буду скучать по твоим робким попыткам острить.

Джеб через силу улыбается:

– А я по твоей надутой снисходительности.

Они смотрят друг на друга, и на их лицах я читаю одновременно напряжение и радость. Невольное уважение стало сильней взаимного недоверия – и возникшая между ними связь еще укрепилась за месяц, проведенный в Гдетотам, хотя они не сознавали ее и не поощряли.

– Хотите поговорить? – спрашиваю я, отчаянно желая положить конец этим странным переглядкам.

Морфей прищуривается.

– Увидимся ночью, Алисса. Я надеюсь, что во сне ты станешь такой же, как в детстве. Ты будешь думать о Стране Чудес, а не о скучной рутине человеческого мира. Сделай там то, что нужно, чтобы смертные не отвлекали тебя, когда ты примешься за свои королевские обязанности. Ты уверена, что сумеешь со всем разобраться без моей помощи? У меня есть некоторый опыт обращения с людьми…

Морфей смотрит на Джеба с самодовольной ухмылкой, в которой явно читается намек.

– Мы поняли, – отвечает Джеб. – Но все-таки я гораздо лучше, чем ты, знаю, что такое невинность и чувствительность.

Он поднимает бровь, тоже передавая некий невысказанный намек.

Огромная хрустальная дверь приглушенно хлопает. Мы с Джебом оборачиваемся и видим моих родителей, которые выглядывают на лестницу. Они оба прекрасны и свежи, но в то же время встревожены.

Я приветственно киваю, и они машут в ответ, а потом отступают в коридор, чтобы позволить нам троим еще немного пообщаться.

Джеб снова поворачивается к Морфею и уверенно обвивает рукой мою талию.

– Ты проводишь нас, Морт?

Морфей многозначительно смотрит на Джеба. Драгоценные камни у него на лице переливаются пастельными оттенками рассвета. В чернильно-черных глазах мелькает решимость.

– Я даже близко не подойду к порталу. Вашего застоялого мирка мне хватит на всю жизнь и немного сверх.

– Надеюсь, ты не врешь, – говорит Джеб.

Это не шпилька, а вполне искренние слова.

– Абсолютно. За исключением той драгоценной части твоего мира, которая будет однажды принадлежать мне одному, – отвечает Морфей и касается шляпы.

Серо-синие бабочки на ней дрожат, как будто кланяются.

Потом он поворачивается и начинает спускаться по лестнице, волоча крылья за собой, как плащ. Мне становится больно и грустно.

Ветер вздымает вихри снега за спиной у Морфея.

Хорошо, что мы отправляемся через портал Слоновой Кости. Прощание было бы еще печальнее, если бы на меня смотрели все мои подданные. Я предпочла не прощаться с ними прошлой ночью, когда побывала в Червонном Замке. В этом ощущалась бы некая окончательность. Я утешаюсь, вспоминая, что увижу их и Морфея во сне.

Когда запряженный бабочками экипаж поднимается в небо, Джеб поворачивает меня лицом к себе, подносит мою руку к губам и целует костяшки.

Его пристальный взгляд изучает каждую черту, от глаз до рта, как будто он рассматривает картину.

Мы оба молчим, и у меня что-то скручивается в животе.

– Ты сейчас спросишь?

– О чем? – произносит Джеб, не отрывая губ от моей руки.

– О том, было ли что-нибудь между нами.

Время, проведенное мной и Морфеем вместе, кажется чем-то глубоко личным и священным, но если Джебу, чтобы расслабиться, нужно знать, о чем мы говорили и где были, я буду откровенна и честна.

Джеб снова сплетается со мной пальцами.

– Сегодня ты взяла меня за руку, и ты стоишь здесь рядом со мной. Это всё, что мне нужно знать. Ты королева, и у тебя есть свои обязанности.

Я слышу восхищение в его голосе и удивляюсь. Хотя, казалось бы, почему? Кроме того, Джеб привязался к Стране Чудес.

– Мне не нужна краткая сводка каждый раз, когда ты будешь просыпаться. Рассказывай только о том, что может повлиять на нас и нашу жизнь.

Я улыбаюсь, потрясенная его доверием.

– Да. Обязательно. Спасибо.

Джеб осторожно запускает пальцы в мои волосы на затылке, и мы соприкасаемся лбами.

– Тебе спасибо.

Его голос – хриплый, переполненный эмоциями – паром повисает между нами.

– Спасибо, что вернулась ко мне.

Я глажу лицо Джеба и щетину на подбородке.

– Да, кажется, тебе и правда не нужен ежедневный отчет. Но, пожалуйста, не думай, что обязан говорить «спасибо» каждое утро, когда я буду просыпаться рядом с тобой. Я хочу, чтобы у нас была нормальная жизнь.

– Нормальная, – врастяжку повторяет Джеб и улыбается. На его щеках я наконец-то вижу ямочки. – И это говорит девушка, которая распустила крылья и ухватила меня за трусы, когда мы перелетали на досках через пропасть. Когда мы в последний раз делали что-то нормальное, а?

Я фыркаю, вспомнив, как не смогла перенести Джеба через пропасть и оставила его внизу; хотя он испугался ничуть не меньше, он шутил и поощрял меня сделать то, что я считала невозможным. Как сейчас.

Его усмешка смягчается, и лабрет блестит в луче света. Я обвожу пальцем теплый металл; щетина колет подушечку. Этот интимный жест наполняет меня невероятным осознанием: ничто не стоит между нами. Наша совместная жизнь начнется сегодня, в ту минуту, когда мы пересечем границу между мирами. Я одновременно счастлива и ошеломлена.

– Я готова надеть кольцо, – говорю я, совладав с собой.

Джеб серьезнеет. Вытащив цепочку из-под рубашки, он расстегивает ее и снимает серебряное кольцо. Не сводя с меня глаз, он надевает его мне на правую руку, где оно останется, пока не перейдет на левую – в тот день, когда мы будем произносить брачные обеты. Бриллиантовое сердечко с крыльями блестит, и мое сердце трепещет, как будто умеет летать.

Кольцо идеально сидит на пальце. Такое ощущение, что ему там самое место.

– Ты всегда будешь моей путеводной нитью, – шепотом говорит Джеб, касается большим пальцем ямочки у меня на подбородке и ласково целует.

Я запускаю пальцы ему в волосы и чувствую на губах его вкус – без ноток одеколона, краски и скипидара. Только он. Человек, мужчина. Джебедия Холт. Эта простота так прекрасна, что я тону в ней.

Наши тела прижимаются друг к другу, и мое исцеленное сердце сияет и гудит, пытаясь преодолеть расстояние между нами. Джеб напрягается, словно ощутив этот порыв.

Он отстраняется и прислоняет мою голову к себе. Его щетинистый подбородок царапает мне висок.

– Я кое-что должен тебе показать.

Его губы ласкают кончик моего уха. Теплое дыхание согревает меня с головы до пят.

– Я хотел подождать, когда мы вернемся. Когда останемся одни. Но, по-моему, ты должна увидеть это сейчас.

Он достает из кармана и показывает мне нечто вроде прозрачной стеклянной бусины – но она мягкая, как шарик с маслом для ванны.

– Желание? – потрясенно спрашиваю я, смахнув ладонью слезы с лица. – Как? Когда?

– Вчера вечером, на празднике у Королевы Слоновой Кости, после нашего с тобой медленного танца. Волшебный хорек отозвал меня в сторонку… и лизнул в лицо, чтобы поблагодарить за то, что я сделал для Страны Чудес.

– О боже. И поэтому ты так рано ушел?

Джеб катает прозрачный шарик на ладони.

– Я думал, что глаза выплачу, – отвечает он и подносит блестящую бусину к свету. – Я не хотел, чтобы Червонная Королева видела, что я реву, как девчонка.

Я невольно хихикаю, закружившись в неожиданном наплыве эмоций.

Джеб задумчиво хмурит лоб.

– Мы можем воспользоваться желанием, чтобы исправить то, что наделали в мире людей.

Моя счастливая улыбка меркнет.

– Нет. Желание сработает только для тебя.

– Я месяц проторчал тут с Морфеем и узнал главное: магия растяжима. Всё дело в словах.

Я качаю головой и сжимаю его ладонь, скрыв слезу.

– Магия драгоценна. Сохрани эту вещь, Джеб. Ты можешь столько всего пожелать!

Я замолкаю. Мы оба знаем, что есть две главные вещи, которых он пожелать не может. Джеб не вернет себе свою музу – иначе нарушится равновесие в Стране Чудес. И никакая магия не подарит ему вечную жизнь. Волшебство не меняет твоей сути. Джеб отказался от бессмертия, отпустив силу Червонной Королевы. Он смертный, и изменить это нельзя.

– Джеб, не трать магию даром. Прибереги ее для чего-нибудь важного.

Он делается всё серьезнее, и я понимаю, что его одолевают те же мысли. Наконец Джеб кладет желание в карман и стискивает зубы.

Прежде чем кто-нибудь из нас успевает сказать хоть слово, дверь замка открывается, и выходят мама и папа. Я с удивлением вижу, что на ней черное платье, которое она носила на балу. Хотя многослойная шифоновая юбка и легкие рукава-крылышки обтрепались после стычки с восьминогой хранительницей кладбища, платье само по себе цело.

Я хмурюсь, складывая два и два.

– Подождите…

И перевожу взгляд с мамы на Джеба.

– Так… вы оба в той одежде, в которой пропали. Это часть генерального плана?

– Да. Это придумал Джеб, – отвечает мама. – Нам еще нужно обговорить детали. Но сначала…

Они с папой обнимают меня.

После долгих объятий они радуются нашим новостям. Папа шутливо замечает, что некогда ему чуть не пришлось продать почку, чтобы купить маме обручальное кольцо. Мама тычет его в ребра так, что он вскрикивает. Затем она осторожно берет меня за правую руку и любуется кольцом.

Она смотрит мне в лицо. Я знаю, что мама видит там – предвкушение нормальной человеческой жизни, о которой она мечтала, после того как спасла папу из логова Второй Сестры. Ее улыбка полна надежды и света. Это всё равно что смотреть на солнце.

Когда она поворачивается, чтобы обнять Джеба, папа отводит меня в сторонку.

– Бабочка… – говорит он и заправляет мне за ухо прядь волос.

– Папа, – отвечаю я, беря его за руку и прижимая ее к виску.

Он качает головой.

– Столько всего произошло… и у меня даже не было времени сказать, что я горжусь тобой, Алисса Виктория Гарднер.

Его карие глаза лучатся нежностью, и я вспоминаю, как мы оба боролись с трудностями, когда я была маленькой. С папой я всегда чувствовала себя в безопасности. Если бы я только знала, что мою жизнь защищал самый настоящий рыцарь.

– Моя маленькая девочка стала королевой. Королевой Страны Чудес.

Я улыбаюсь.

– Непохоже на те марлевые платьица, да?

Папа смеется и целует меня в макушку.

– О да. Больше похоже на ниндзя.

Я смеюсь и обнимаю его, впитывая папино тепло и силу.

– Готова вернуться домой? – спрашивает он, гладя меня по спине.

– Ну, не сразу домой, – отзывается мама, подходя к нам. – Мы отправимся окольным путем.

– Это как? – уточняю я, когда мы, держась за руки, заходим в замок.

Мужчины идут следом. Наши туфли стучат по стеклянному полу. На верху хрустальной винтовой лестницы, которая ведет к порталу, стоит Королева Слоновой Кости. Рядом с ней – Кроллик, а по другую сторону – Финли, который держит королеву за талию, чуть ниже крыльев.

– Первая остановка – дом Джеба, – говорит мама, когда мы поднимаемся на несколько ступенек.

Я слегка теряюсь, а потом до меня доходит.

– То есть, если у нас дома торчат полицейские, мы не попадемся. Очень умно…

– И еще кое-что, – произносит из-за спины папа. – Нам понадобится некоторая помощь извне, чтобы объяснить месячное отсутствие мамы и Джеба и твой побег из лечебницы. Если мы всё это не уладим, меня, вероятно, арестуют за то, что я похитил подозреваемую …

– Какая помощь? – спрашиваю я, хватаясь за холодные стеклянные перила.

Ситуация начинает выглядеть куда запутанней и опаснее, чем я думала.

Я как-то упустила из виду, что папа может отправиться в тюрьму. Наверно, следовало поймать Морфея на слове и воспользоваться его предложением…

– Помощь от того, кто всё это время вместе с полицией занимался расследованием, – отвечает мама. – От того, кого не подозревают и кому все доверяют, потому что этот человек горюет о брате и о лучшей подруге, с тех самых пор как они пропали…

Мой пульс начинает бешено биться. Я смотрю через плечо на Джеба, который шагает по лестнице вслед за папой.

– Ты имеешь в виду…

Солнечный свет льется сквозь стеклянные стены и озаряет лицо Джеба, полное решимости.

– Если только ты не придумаешь другой способ, Эл, – говорит он, явно намекая на желание, спрятанное в кармане, – нам придется рассказать Джен правду. Всю, полностью.

Хотя я не стану говорить это вслух, но я не позволю Джебу отказаться от своего желания ради того, чтобы выручить нас. Дженара повидала в жизни столько жестокости, что отрастила броню. Она верит в силу кристаллов, вуду, спиритических досок и таро. Ей не хватает совсем чуть-чуть, чтобы дойти до полноценного безумства. Сделать ее почетным подземцем – самый логичный шаг в этой абсурдной ситуации. И, честно говоря, я порадуюсь, если больше не придется скрывать свою волшебную сторону от лучшей подруги. Джен скоро станет моей золовкой. Наша семейная жизнь будет капельку проще, если мы сможем открыто говорить обо всем.

Прежде чем пройти через портал, ведущий в мир людей, мы с мамой, папой и Джебом обсуждаем наш план, поскольку вернуться нам предстоит в разные точки.

Прошлой ночью, когда я починила порталы во время путешествия с Морфеем – пока Джеб выплакивал свое желание, – мама и папа сходили на разведку. Выйдя из зеркала у нас на чердаке, они подождали, чтобы убедиться, что в доме пусто, а затем включили компьютер и собрали все статьи, где речь шла о трагедии в «Подземье» во время выпускного бала, об исчезновении двух человек, которое явно было как-то с этим связано, и о моем побеге из лечебницы месяц назад.

Нас с папой объявили в розыск через сутки после того, как мы пропали. Официально мы отсутствовали три дня. Самой полезной информацией стало недавнее интервью мистера Тремонта для местной газеты. Речь шла о разрушенном спортивном центре. Масштаб бедствий был настолько велик – рухнувшие бетонные стены, провалившиеся полы, прорванные трубы, – что понадобилось две недели, чтобы разгрести руины и наконец оценить ущерб. Мистер Тремонт пригласил строителей, которые когда-то превратили заброшенный соляной купол в центр развлечений, и спросил их мнение по поводу того, чем было вызвано обрушение. Изучив планы и чертежи, они решили, что где-то под фундаментом залегала шахта – одна из тех, где полвека назад добывали соль. Здание, как в воронку, втянуло в этот туннель, расположенный глубоко под землей. Эти объяснения выглядели куда более логично, чем правда, которую никто не знал: что королева Страны Чудес призвала стаю могучих призраков, которые увлекли содержимое спортивного центра в кроличью нору с такой силой, что половина пещеры рухнула.

Как я и сказала Морфею, большинство людей скорее предпочтут думать, что они одни во вселенной, чем признают наличие потусторонних наблюдателей. И он ответил: самомнение смертных – их слабость.

После обрушения «Подземелье» обезлюдело – все входы в гигантскую пещеру перекрыли и обтянули черно-желтой лентой из соображений безопасности. И это навело Джеба на мысль.

Он знал, что до начала строительства спортивного центра в старых туннелях хранились разные вещи с расположенной неподалеку военной базы. Там лежали аптечки, расчески, сухой шампунь, дезодоранты, ящики зубной пасты, концентраты, супы, вода в бутылках. Джеб один раз заглянул туда вскоре после того, как начал работать в «Подземелье»; всё это по-прежнему лежало там.

Хвала тебе, прокрастинация. Человеческая натура дала нам превосходное алиби.

Нужно было только одно – с помощью магии сдвинуть несколько каменных глыб, чтобы пробраться в заваленный туннель. Мама и Джеб могли сделать вид, что пробыли месяц в ловушке и жили, питаясь армейскими запасами. Всё очень просто, идеальный план. У меня в голове не укладывалось, что никто даже не задумался о такой возможности. Полицейские были настолько заняты, расследуя предполагаемое соучастие сумасшедшей девушки, что не осмотрели другие места.

Что касается меня и папы, мы и здесь придумали простую историю: якобы я ухитрилась украсть у него ключи от машины и сбежала из лечебницы через садовую калитку, когда нас оставили без присмотра во дворике. Папе было некогда ждать подмоги, поэтому он погнался за мной и успел вскочить в кузов, когда я уже отъезжала. Я приехала в «Подземелье»… и вспомнила всё, что произошло во время выпускного бала. При виде развалин меня посетило ужасное воспоминание – мама и Джеб, увлекаемые лавиной камней и обломков. Я отогнала его… было слишком страшно думать, что они умерли. Но они были живы. Когда мы с папой оплакивали их в темноте, посреди развалин, я услышала какой-то стук и обнаружила, что он исходит из-под груды камней, закрывающих дыру в земле. Мы сдвинули несколько штук и обнаружили Джеба и маму… но тут дыра расширилась, и обломки снова погребли нас. Мы, все четверо, оказались в ловушке.

Вот где мы с папой пробыли последние три дня.

Задумка Джеба была просто гениальной. Даже Морфей впечатлился бы.

Таким образом, у нас появился план действий, который требовал нашей с мамой магии и двух симулякровых комбинезонов. Кроме того, нам был нужен помощник – кто-то, кто мог сообщить полиции о нашем вероятном местонахождении.

И тут в игру предстояло вступить Дженаре со своей спиритической доской.

Хотя в Стране Чудес утро, в мире людей ночь. Надев симулякровые костюмы, мои родители первыми проходят в портал. Им нужно заглянуть домой, чтобы взять папину рабочую форму и больничный халат, который припрятала мама. Халат предназначается для меня. Чтобы план не сорвался, мы все должны надеть то, в чем нас видели в последний раз. Потом мама с папой отправятся в «Подземье» и подготовят сцену для нашего торжественного выхода.

Джеб берет меня за руку и помогает удержать равновесие, когда мы, вместе с Кролликом, проходим сквозь высокое зеркало, которое висит на двери спальни Дженары. Оно закрывается, превращаясь в обычное стекло, и напоследок я вижу, как Королева Слоновой Кости и Финли машут нам на прощанье.

Прежде чем пройти через портал, мы убедились, что Дженары в комнате нет. Будем сообщать ей новости постепенно. Для начала хватит и того, что она увидит нас живыми и невредимыми.

Когда она с этим освоится, я покажу подруге свои волшебные черты и способности. Кроллик служит страховкой на тот случай, если, помимо моих крыльев, Дженаре понадобятся иные доказательства, чтобы поверить, что Страна Чудес существует на самом деле.

Я убираю подвеску с ключом. Белые и розовые вертикальные полосы на стенах комнаты отливают серебром в лунном свете, который пробивается сквозь прозрачные занавески на сводчатом окне. На потолке тянутся черные цветочные гирлянды – великолепные тени, которые Джеб опытной рукой нарисовал несколько лет назад. Роспись, достойная художественного музея.

Я замечаю, как Джеб смотрит вверх. Потом он стискивает зубы и отворачивается – с таким грустным видом, что в моей груди стягивается узел.

– Джеб, – говорю я и обнимаю его, прижавшись к широкому плечу. – Ты что-нибудь придумаешь. Я знаю… ты еще очень многое можешь показать миру.

Он напрягается, а затем скрещивает руки на груди, взяв меня за локти.

– Не знаю, как отказаться от того, что некогда не давало мне развалиться…

– Ты ни от чего не должен отказываться. Твое искусство осталось нетронутым. Оно везде – в рамах, на стенах, в альбомах. Твоя муза живет здесь, в людях, которые каждый день радуются твоим картинам. Это и есть настоящая магия. Пусть она поддерживает тебя, пока ты не найдешь новый путь.

Джеб ставит меня перед собой и целует.

– Для подземца ты довольно умна.

Я смеюсь.

– А ты для человека довольно крепок.

Я притягиваю его голову к себе и еще раз целую.

Кроллик воркует и смотрит на нас, как зачарованный, широко раскрыв глаза.

Я смущенно отстраняюсь. Временная отсрочка – это очень хорошо, но я знаю, что нелегко будет забыть обо всем, чего лишился Джеб. Мы будем разбираться с этим вместе, день за днем, пока он вновь не обретет себя.

А пока что нам нужно поговорить с Дженарой.

Джеб откашливается. Он явно думает о том же самом.

– Так. Пойду осмотрю дом.

– Думаешь, она на работе?

Я стягиваю сапоги и погружаю пальцы ног в длинный ворс розового плюшевого ковра.

Джеб приоткрывает дверь и выглядывает в коридор.

– Мама – точно. Она всегда работает по вечерам. Вы двое ждите здесь.

Он выходит, оставив дверь приоткрытой, и Кроллик тут же забирается на кровать Дженары. Его тонкие пальчики комкают черно-белое камчатное одеяло. Розовые оборочки и наволочки живо напоминают мне, как в детстве мы с Дженарой играли в этой комнате. Мы сооружали свадебные платья из простыней и наволочек, секретничали, ели чипсы и проводили без сна всю ночь.

Кажется, это было так давно.

У окна стоят два белых безликих манекена, с абажурами вместо шляп. Джеб начинил их проводами и вставил в головы лампочки, смастерив оригинальные светильники на пятнадцатилетие сестры.

Я включаю одну из ламп; на деревянный пол и на кровать падает белый звездчатый отсвет.

– О-о-о… – Кроллик поднимается и начинает танцевать среди теней, которые отбрасывает абажур.

Я наблюдаю за ним в зеркале. Он похож на чудовищную балерину в стеклянном шаре со снегом. Совершенно неуместный в этой комнате, полной нормальных человеческих вещей.

Потом я замечаю собственное отражение. Узоры вокруг глаз еще не совсем исчезли. Кожа блестит, и если бы волосы не были заплетены в косу, они бы шевелились – живые и полные магии.

Я чужая здесь.

Если подумать, сейчас мы все как пришельцы. Даже Джеб. После того, что мы пережили и увидели, здешнее спокойствие кажется опаснее, чем хаос, с которым мы столкнулись в Стране Чудес. Наверное, так чувствуют себя солдаты, вернувшись домой с войны. Как они приходят в норму? Как вписываются в мирную жизнь? Как учатся снова чувствовать себя в безопасности?

В мои мысли проникает жужжащий шепот насекомых. Это очень приятно. Я на мгновение закрываю глаза – и тут же открываю, когда в коридоре раздается пронзительный взвизг.

Подскочив от неожиданности, я сгоняю Кроллика с кровати и велю ему спрятаться в шкаф.

– Не выходи, пока мы тебя не позовем, понятно?

Он кивает и зарывается в кучу швейных принадлежностей на дне шкафа – шарфов, поясов, кусков ткани.

Я стою неподвижно, вытянув руки по швам… Некуда деваться.

Истерические рыдания Дженары приближаются. Джеб ведет ее к приоткрытой двери. Он говорит с сестрой ласково и так тихо, что я не могу разобрать ни слова. Когда дверь, скрипнув, открывается, сердце у меня начинает бешено колотиться.

Они заходят – Джеб обнимает сестру, а она судорожно цепляется за его рубашку, прижавшись к нему. Лицо Дженары скрыто прядями мокрых розовых волос. Джеб, видимо, застал ее, когда она вышла из ванной. Зеленая атласная пижама напоминает мне наши детские ночные посиделки и веселые игры.

Я так скучала по своей подруге.

– Джен… – негромко говорю я, сама не зная, что будет дальше.

При звуках моего голоса Дженара поворачивается.

– Эл?

Ее свежеотмытые щеки надуваются: она пытается сдержать рыдания, но тут же сдается и с криком бежит ко мне.

Я вытягиваю руки, чтобы обнять подругу. Вместе упав на кровать, мы подпрыгиваем на пружинах. Отдышавшись, я втягиваю запах шампуня – смесь цитрусов и жвачки. Улыбка, зародившись в моем сердце, достигает губ; я крепче прижимаю к себе Дженару и чувствую, как по вискам катятся слезы. Ее или мои… неважно.

И это потрясающее ощущение.

Джеб гладит сестру по спине.

– Джен…

– Нет-нет-нет-нет, – всхлипывает она мне в шею. – Не будите меня. Я сплю, я сплю.

Он ставит колено на постель рядом с нашими сплетенными телами, и в его глазах я вижу знакомый страх за младшую сестру.

– Все хорошо, Джен, это не сон, – уверяю я. – Мы здесь.

Джеб гладит Дженару по голове, намеренно задевая мою щеку кончиком пальца. Он не хочет причинять боль сестре – он столько лет защищал ее. Но он знает, что так будет лучше для всех нас.

Неудивительно, что он растерян и окружен сомнениями, совсем как в детстве.

Я хватаю его за руку и притягиваю к себе. Джеб валится на кровать справа от меня. Он ложится рядом, так близко, что его теплое дыхание щекочет мне ухо, и обнимает нас обеих одновременно. Я, как в сандвиче, зажата между двумя самыми близкими людьми. Мы плачем вместе, все трое, а потом до икоты смеемся.

Впервые за несколько недель мы снова вместе. Как одна семья.

Прекрасное ощущение. Может быть, именно так мы вернемся к нормальной жизни.

Успокоившись, Дженара садится и пытается отдышаться.

– Где ты был? Мы везде тебя искали! – с упреком говорит она брату. – Мы думали, что ты…

– Прости. – Джеб становится на колени и прерывает ее, прежде чем она успевает сказать, что они подозревали худшее.

Я лежу, как прикованная к матрасу. Мне страшно двигаться.

– Эл, наверное, надо просто рассказать ей всё сразу, – дрожащим голосом произносит Джеб.

– В том числе – что это я послала тебя туда? – спрашиваю я, с трудом подбирая слова и дико нервничая.

Светло-зеленые глаза Дженары смотрят на меня.

– Что?

До нее начинает доходить…

– Подожди.

Она слезает с постели и выпрямляется, дрожащая, но полная решимости.

– Полиция была права? Ты с самого начала знала, где он? Но почему ты… – Тут она снова начинает плакать. – А твоя мама? Где она? И папа? Что случилось?

Я изучаю ее залитое слезами лицо, три крошечные веснушки на переносице, розовые волосы, с которых на пижаму с оборочками капает вода. Дженара кажется такой беззащитной. Неужели мы правда хотим втянуть мою подругу во всё это? Если мы решимся, обратной дороги не будет.

Джеб заставляет меня сесть.

– Ты единственная, кто может ей показать. Пусть она поймет.

Я сглатываю.

– Даже не знаю, с чего начать.

– Вот с этого.

Он проводит пальцем по разрезам в платье, сквозь которые видны мои голые лопатки. От его прикосновения свернутые крылья начинают зудеть.

Мне делается жарко.

– Подожди, нельзя же сразу… надо подготовить ее.

Дженара пятится к двери.

– Подготовить? Ребята, вы меня пугаете. Сейчас позвоню маме.

Кто-то звонит в дверь, и она замирает. Ее лицо мгновенно светлеет.

– Это Корбин, – негромко говорит Дженара и хочет выйти в коридор.

– Не надо! – Джеб пытается остановить сестру, но она отталкивает его руку.

– Подожди, Джен! – кричу я, спрыгнув с постели. – Корбину сейчас нельзя…

Дженара поворачивается, уперев руки в бока.

– Почему? Он приходил каждый день, пока Джеба не было. И пока ты сидела в лечебнице. Он любит меня, Эл. Он заботится о нас с мамой. Всё, что ты можешь рассказать мне, ты можешь рассказать и ему.

Она поворачивается и выходит в коридор.

– Мы… мы были в Стране Чудес! – выпаливаю я, и Джен останавливается.

Она резко поворачивается, стоя посреди коридора, с приоткрытым ртом.

– Покажи ей крылья, – просит Джеб, прищурившись.

Его длинные ресницы отбрасывают тени на скулы, на лице играют пятна света. Джеб, как и я, похож на подземца.

– Крылья? – резко переспрашивает Дженара и заходит обратно в комнату. – Братец, ты серьезно? Ты хочешь, чтобы Алиссу снова посадили в психушку? Ты понятия не имеешь, что она пережила, пока врачи пытались выбить у нее из головы Страну Чудес. Не надо! Она снова начнет бредить!

– Эл… – Джеб направляет меня к сестре. – Возьми дело в свои руки. Когда нужно заставить человека во что-то поверить, деликатные способы не работают. Лично мне, например, понадобилось увидеть белого кролика в жилете…

И тут Кроллик выскакивает из шкафа, обмотанный шарфами и ремнями. Он врезается в Джеба, и оба валятся на пол. Кроллик, как спятившая гусеница, подползает ко мне на животе. Из-под тряпок видны только рога и розовые глазки.

– Белл из рода Кролликов я! – объявляет он своим шипящим голосом и начинает кататься по полу, пытаясь освободиться.

Дженара визжит так громко, что все звуки превращаются в глухой рев. Как будто я сижу внутри морской раковины.

Хлопает входная дверь, и в коридоре слышатся шаги. Джеб кое-как поднимается и спешит к двери спальни, чтобы ее закрыть, но уже поздно. На пороге появляется Корбин – запыхавшийся, в сиянии рыжеватых кудрей. В кулаке он сжимает ключ от дома. Его взгляд падает на Кроллика, который успел сбросить с себя барахло Дженары и теперь стоит перед нами во всей своей потусторонней жути.

Мой маленький советник делает шикарный жест.

– Та-дам! – восклицает он, брызжа пеной.

Боюсь, этому его научил Морфей.

– Какого черта? – спрашивает Корбин с ощутимым южным акцентом.

Он хватает дрожащую Дженару за локоть и отступает в коридор вместе с ней.

Джеб хмурится, не сводя глаз с цепочки от ключей в руке у Корбина.

– Я хотел спросить то же самое. Откуда у тебя ключи от нашего дома, Корб? С каких это пор ты живешь с моей сестрой?

Я смотрю на Джеба. Подземец в моей душе дико хохочет, наслаждаясь нелепостью ситуации. Похоже, нами всеми владеют инстинкты. Джеб уже забыл, что до полусмерти напугал сестру и лучшего друга – он переключился в режим «старшего брата и защитника».

Услышав рыдания Дженары, я обуздываю злобного внутреннего подземца. Я хватаю со стула у кровати купальный халат и набрасываю его на Кроллика. Он рычит, и в комнате начинает пахнуть паленым: глаза королевского советника превращаются в две пылающие алые точки и прожигают в махровой ткани дымящиеся дырки.

– Никакого огня, Кроллик! – предупреждаю я.

Глаза меркнут, и Кроллик съеживается на полу.

– Джеб? Эл? – неуверенно произносит Корбин, как будто он только что нас заметил.

Такое ощущение, что он вот-вот упадет в обморок. Он так побледнел, что веснушки у него на носу кажутся темными. Корбин не сводит пристального взгляда синих глаз с Кроллика, извивающегося под махровым халатом.

– Где вы… как вы… что это? Это робот?

– Кроллик не робот! – оскорбленно выкрикивает из-под халата королевский советник.

– Полезай в шкаф! – приказываю я.

Кроллик что-то невнятно бормочет и запрыгивает в шкаф, волоча за собой прожженный халат, как свадебный шлейф.

Мы с Джебом переглядываемся.

– Всегда можно прибегнуть к зелью забвения, – намекаю я.

Он фыркает и смотрит на Корбина и Дженару, которые стоят, прислонившись к стенке в коридоре, безмерно потрясенные и растерянные.

– Нет, терять воспоминания – последнее дело. Уж поверь.

– Значит, мы расскажем и ему, – говорю я. – Ну или он всё забудет, и мы отправим его домой.

– Я никуда не пойду без Джен, – вмешивается Корбин.

Его лицо постепенно обретает цвет. Он прижимает Дженару к себе, и она утыкается носом в его рубашку, пытаясь отдышаться.

На губах Джеба медленно появляется коварная улыбка.

– Не пойдешь сегодня? Или ты планируешь побыть верным еще денек-другой?

Корбин стискивает зубы.

– Вечно.

Он притягивает Дженару ближе и обнимает ее так крепко, что от статики атласные пижамные штаны липнут к его джинсам.

– Вечность – это долго, – говорит Джеб, и меня охватывает грусть, как будто мои нервы – это струны арфы, которые он перебирает.

Дженара, шмыгнув носом, поворачивается к брату. На лице у нее изумление. И у Джеба вновь меняется настроение: он качает головой, и в его глазах я вижу искреннюю любовь.

– По ходу, ты нашла себе рыцаря на белом коне, сестренка.

Я беру Джеба за запястье, в том месте, где татуировка сменилась выпуклым шрамом.

– Уж ты-то знаешь, как упрямы бывают рыцари, правда?

Он негромко смеется, и наши пальцы сплетаются.

– Так, Корб. Значит, ты хочешь войти в нашу семью. Может, проделаем это официально?

Корбин и Дженара, затаив дыхание, смотрят на нас. В комнате воцаряется мертвая тишина. Не слышно ничего, кроме шепота насекомых – на той частоте, которая доступна только мне – и ворчания Кроллика в шкафу.

Джеб поднимает мою руку и целует обручальное кольцо.

– Есть то, что вам нужно знать насчет Эл, – говорит он. – Врачи ничего бы с ней не поделали. Можно увести девушку из Страны Чудес, но Страна Чудес никуда из нее не денется.

Он выпускает мою руку и отступает, чтобы дать мне место.

– Покажи им, что у тебя есть, королева.

Я улыбаюсь своей самой царственной улыбкой. А потом, стоя в бело-розовой спальне, в присутствии лучшей подруги и ее возлюбленного, которые смотрят на меня широко раскрытыми глазами, я высвобождаю крылья и признаюсь во всем.

Воспоминание второе: ракушки

Четыре года спустя

Плезанс, 29 июня. Двое местных жителей, которые пропали без вести месяц назад, и еще два человека, которые исчезли в прошлую среду, были найдены живыми рано утром в субботу, почти не пострадавшими, не считая синяков, в заваленной шахте под руинами спортивного центра. Одна местная жительница, сестра и близкая подруга пропавших, заявила, что получила известие об их местонахождении во время спиритического сеанса (об этом сообщает офицер Райли Хьюз). «Я, в общем, не верю в спиритизм, – сказал Хьюз. – Но эта девушка охотно сотрудничала с полицией целый месяц, пока мы искали ее пропавшего брата и соседку. Она настояла, чтобы мы, по крайней мере, посмотрели. Поскольку в спортивном центре накануне школьного выпускного бала произошло обрушение – и поскольку именно там в последний раз видели пропавших, – мы подумали, что стоит рискнуть. Мы поехали туда, ни на что не надеясь. Один-ноль в пользу спиритизма».

– Эл, ты издеваешься? – обиженный голос Дженары отрывает меня от газеты четырехлетней давности.

Красивая стеклянная бутылка, полная камешков, которые я собирала во время нашего «спасения» из «Подземелья», лежит рядом со мной на плетеной кушетке. Я тру виски, слегка растерявшись после мысленного путешествия во времени.

Джеб вбегает в комнату и захлопывает дверь.

– С ума сойти, ты еще даже нижнюю юбку не надела! Тебе двадцать один год, а у тебя уже все признаки старческого маразма. Надо больше дышать свежим воздухом.

Она приоткрывает окно у меня за спиной. В комнату влетает соленый ветерок и колышет над моей головой бирюзовые занавески, с узором из морских звезд. Он треплет мои волосы, и светлые пряди скользят по обнаженным плечам и кружевному белому корсажу.

Я провожу пальцем по краю кружевных трусиков и сама удивляюсь, что по-прежнему сижу в одном белье. Что я делала до того, как сесть на кушетку? Во-первых, съела праздничный кекс, который мама оставила вместе с поздравительной открыткой на тумбочке у кровати…

Словно пробужденная моими мыслями, бумажная формочка от кекса шелестит на полу от порыва ветра и подлетает к босым ногам Дженары. Та поднимает ее и хмуро смотрит на меня:

– Это что?

– Мамин кекс, – говорю я и облизываю губы, по-прежнему ощущая вкус липко-сладкой, медово-анисовой глазури.

Дженара комкает бумажку и бросает ее в мусорную корзинку.

– То есть у тебя сахарная ломка.

– Может быть…

Я пытаюсь припомнить остальные сегодняшние события. Перекусив, я сняла халат, чтобы одеться. Потом стала копаться в чемодане в поисках новенького ожерелья, которое одолжила у Дженары на сегодня, и отвлеклась на сувениры, которые привезла с собой. И в конце концов оказалась на кушетке с альбомом и бутылкой.

Я снова изучаю газетную вырезку. Мне правда нехорошо от переизбытка сахара или дело все-таки в чем-то другом?

Я как-то странно себя чувствую. Тело и ум расслабленны, но кровь так и бурлит. Она бешено несется по жилам, напоминая яростный горный поток, который разливается на тысячу ручьев.

– Так, девочка-зомби, прояви хоть какие-нибудь признаки жизни, – требует Джен, лишь отчасти в шутку. – До заката час, а нам еще нужно тебя причесать и накрасить. И вытри глазурь с губ. Старая поговорка имеет в виду вовсе не это. Под «чем-то голубым» обычно подразумевается подвязка [1]. Черт, мы обязательно опоздаем.

Взгляд подруги падает на бутылку с камнями, которая лежит на кушетке. Джен поднимает ее и трясет перед моим носом.

– Невероятно. Джеб и Корбин там меряют шагами пляж, проверяя каждую мелочь. А ты сидишь тут и предаешься воспоминаниям.

Дженара сердится не только из-за суматошной подготовки к свадьбе. Ей пришлось уехать с модного показа в Нью-Йорке на два дня раньше, чтобы успеть сюда. Она постоянно на связи со своим партнером по модельному дому и почти не выпускает из рук телефон. Такое ощущение, что ее карьера вот-вот круто пойдет вверх. Мы пытались спланировать свадьбу, учитывая расписание Дженары, но домик на пляже был свободен только в эти даты. Поэтому мы пошли на компромисс и сняли его с таким расчетом, чтобы свадьба выпала на самый конец нью-йоркского показа. Я говорила Дженаре, что ей необязательно приезжать, но подруга заявила, что лучше умрет, чем пропустит мое бракосочетание.

Даже теперь, когда она прожигает меня суровым взглядом зеленых глаз, я понимаю, что нет никакого другого места, где Дженара предпочла бы сегодня находиться. В своем развевающемся фиолетовом платье длиной до икр она – воплощенная нежность. Розовые волосы собраны в стильный шиньон. Они украшены маленькими темно-синими розами, которые окружают ее голову венцом. Несколько свободных розовых прядей спускаются на шею.

– Прекрасно выглядишь, – сонно говорю я.

Дженара закатывает глаза и пытается подавить усмешку.

– Жаль, что про тебя я не могу сказать то же самое.

– Ты уже показалась Корбу?

Это риторический вопрос. Корбин и Дженара неразлучны. Он скоро получит степень бакалавра в области рекламы; в конце лета они с Джен планируют вместе поселиться в Нью-Йорке.

Всего месяц назад он предложил ей руку и сердце. Нарядившись в средневековую кольчугу, Корбин подъехал к нашему дому в конном экипаже. Джеб помог ему переделать старый «Шевроле», который они нашли на свалке. Он ободрал с машины всё лишнее и оставил только корпус, достаточно легкий, чтобы его могли катить две белых лошади, которых Корбин одолжил в знакомой конюшне. Приделав прочную упряжь, сменив покрышки на каретные колеса и выкрасив корпус в белый цвет, с алой полосой по краям, они получили прекрасный экипаж для техасского рыцаря. Когда Корбин подъехал на закате к дверям Дженары, держа букет из трех десятков роз, и предложил ей прокатиться, она чуть не упала в обморок.

Это было так старомодно – и в то же время стильно – и, боже, как мило.

Затерявшись в собственных приятных воспоминаниях, Дженара любуется блестящим обручальным кольцом на пальце. Она улыбается и очаровательно краснеет.

– Да, да… Корбин одобряет мои последние творения. Но смотреть-то все будут именно на тебя.

Она кладет бутылку с камушками в мой открытый чемодан и лезет в шкаф за платьем. Мы с Джебом решили, что прекрасные творения Дженары не удостоились должного внимания на выпускном и заслуживают права на реабилитацию.

За последние несколько недель Дженара проделала огромную работу, латая прорехи и закрывая дыры аппликациями. Одну из них она нашла в антикварном магазине – так у меня появилось «что-то старое». Все пятна она замаскировала фиолетовой краской, а сверху посыпала блестками. Теперь мое белое платье без бретелек кажется новеньким с иголочки. Ну, насколько может казаться новым винтажное свадебное платье, которое переделали, чтобы оно выглядело тусклым и заплесневевшим, только что вытащенным из могилы.

– Ну же, Эл, шевелись! – сердито говорит Дженара, теряя терпение.

Я что-то буркаю в ответ.

Она бросает мне легкую фиолетово-серую нижнюю юбку, и она приземляется мне на голову, окружив меня благоуханным облаком.

– Сейчас будем краситься, – говорит Джен.

Слышится громкий стук: она ставит косметичку на столик рядом с маминой поздравительной открыткой.

– Может быть, глазурь удастся смыть растворителем для лака…

Я морщу нос.

– Ты серьезно?

Она пожимает плечами.

– Тяжелые времена требуют решительных мер.

Стоя по ту сторону дымчатой сетки, покрывающей мое лицо, она раскладывает на столе тени для глаз, карандаши, кисточки и румяна.

Мое тело кажется легким, словно я лечу. Это отчасти радость, отчасти волнение… и что-то еще. То, чего я никогда не чувствовала раньше.

Или чувствовала?

Кожа у меня вокруг глаз словно зудит – и на лопатках тоже.

Сквозь тонкие, как бумага, стены доносятся приглушенный смех и шаги. Похоже, часть гостей решила отправиться на прогулку. В пляжном домике, который снял мой отец, семь комнат, чердак и четыре с половиной ванных. Он достаточно велик, чтобы вместить гостей – моих и Джеба. Но я боюсь представить, какая в нем будет теснота, когда приедут остальные.

Собравшись с силами, я стаскиваю с головы юбку и убираю газетную вырезку обратно в альбом. Мне очень хочется полистать его. Посмотреть на фотографии с художественных распродаж – картины, которые Джеб никогда не сумеет воспроизвести, и мои мозаики из стеклянных камушков… А еще там есть дурацкие фотки с минувших праздников Рождества, дня Всех Святых, летних пикников. Игры в снежки, студенческие проказы… Последний взгляд на минувшие три года, память о которых осталась лежать между слоями пленки.

А потом мы начнем новую главу в новом альбоме, украшенном белым атласом и нитями жемчуга.

Я краснею до корней волос, подумав о том, что ждет нас после церемонии. Нам очень не хотелось тянуть несколько лет, но трудностей и без того хватало: надо было помочь Джебу пережить потерю художественных способностей, поступить в колледж, найти баланс между моими королевскими обязанностями в Стране Чудес и человеческой жизнью. До сих пор казалось, что еще рано. За три года мы привыкли к нашим новым ролям, научились идти на компромисс, быть честными и всегда поддерживать друг друга эмоционально.

После того как мы скрепим наш союз физически, он станет нерасторжим.

Это будет идеальное начало нашей новой совместной жизни. Я представляю сильные руки Джеба, обнимающие мое обнаженное тело… вот я провожу пальцем по его груди, исцеляя старые раны одним прикосновением…

– Эл, что за дурацкая улыбка?

Ухмыляясь против воли, я смотрю на Дженару.

Та фыркает:

– От тебя сегодня никакого толку! Дай сюда.

Она отбирает у меня альбом.

– Подружкам невесты обычно не приходится прибегать к некромантии, чтобы нарядить невесту. Ты мне за это заплатишь сверхурочные, ясно?

Я отрываю ноги от пола, чтобы Джен могла надеть на меня нижнюю юбку.

– Конечно. В десять тысяч раз больше, чем по договору.

– Хм… десять тысяч умножить на ноль… я так и знала, что надо было посоветоваться с адвокатом.

Она подает мне юбку, и я сую в нее ноги. Джен хватает меня за руки, чтобы поднять с кушетки. Пока я поудобнее устраиваю эластичный пояс на талии, чуть ниже корсажа (пышный край юбки доходит до колен), покалывание под лопатками превращается в жжение. Прежде чем я успеваю сообразить, в чем дело, мои свернутые крылья вырываются на волю – белые, сверкающие, радужные, с драгоценными камнями. Они окутывают меня, как бабочку, только что вышедшую из кокона.

Я взвизгиваю.

Дженара ахает, и глаза у нее делаются круглыми, как монетки.

– Эл, что за фигня? Только не сейчас!

– Я… я не нарочно!

Мой крик эхом отдается от стен.

– Ш-ш! – Подруга зажимает мне рот ладонью и оглядывается на тонкую, как бумага, стену.

Не слышно ничего, кроме мерного гула голосов ничего не подозревающих гостей. Тогда Дженара убирает руку.

– Так… но меньше чем через час тебе выходить на люди. Сделай с ними что-нибудь.

Я пытаюсь втянуть крылья, но они не подчиняются.

– Не могу.

Еще одна попытка.

– Не могу!

Сердце у меня начинает колотиться. Лицо у Дженары делается совсем диким.

– О-о… ты вся сверкаешь. А глаза… ты точно сделала это не нарочно?

Я качаю головой. Мириады крошечных огоньков пляшут на лице Джен и на ярко-желтых стенах комнаты. Я касаюсь пальцами щек, хотя и так уже догадываюсь, что случилось: под нижними веками появились черные узоры, похожие на тигриные полоски – почти как у Морфея, только без драгоценных камней.

– Мои узоры… они очень заметны?

Дженара не сводит с меня взгляда.

– Не только узоры, Эл. Твои глаза… они стали фиолетовыми.

– Какими?!

Джен кивает.

– И это не легкий оттенок… знаешь, ты теперь чертовски странно выглядишь.

У меня что-то обрывается в животе.

– Быть того не может…

Мои волосы начинают шевелиться. Это дразнящий танец магии, вырвавшейся на волю.

– Блинский пень, – шепчет Дженара, когда несколько прядей тянутся к ней. – Ты заболела? Или что?

– Не знаю…

Дрожащими пальцами я собираю непослушные волосы и стягиваю их в узел на затылке.

– И что мы будем делать?

Мое горло сковано страхом, и голос звучит хрипло, как будто рот обложен наждачной бумагой.

Дженара задумывается.

– Ну, волосы можно собрать в пучок. Насчет лица… скажем, что решили сделать оригинальный макияж. Во время церемонии твои глаза будут скрыты под вуалью. А потом соврешь гостям, что поэкспериментировала с линзами. Но крылья… я сомневаюсь, что мы их сможем спрятать.

В комнате нет зеркала, по понятным причинам, и я не могу лично оценить масштаб бедствий. Я не хотела, чтобы чья-нибудь дурная шутка испортила сегодняшний праздник, поэтому выбрала самую маленькую комнату в доме, в которой не было зеркал. Я не сомневалась, что Джен и так сможет накрасить и нарядить меня.

Еще одна проблема заключается в том, что на двери нет замка; стало быть, я беззащитна.

Почему я этого не предвидела?

Румянец на щеках моей подруги становится тревожно ярким.

– Я сейчас приведу твою маму. – Джен делает шаг к двери и останавливается. – Просто сиди здесь и никого не впускай. Постарайся успокоиться. Мы всё уладим, слышишь? Вашу свадьбу ничто не испортит.

Я киваю, но только чтобы не расстраивать Дженару. Это просто обязано испортить праздник! Я не могу выйти к ничего не подозревающим гостям, выставив напоказ все свои секреты! У нас не бал в «Подземелье». Крылья на пляже далеко не так уместны, как на готичном маскараде.

Когда Дженара уходит, я приставляю к двери стул и перебрасываю крыло через плечо. Драгоценные камни переливаются радугой красок, совсем как узоры на лице у Морфея, когда он встревожен или озадачен. Недавно я обнаружила, что мое настроение тоже отражается в камнях. Морфей об этом умалчивал. Не зря ему нравилось видеть мои крылья… он читал меня.

Но обычно именно я решаю, когда их выпустить. Я без проблем управляла своей внешностью, с тех пор как вернулась в мир людей, и ни разу не утратила контроль над собой. Это какой-то фокус. И все началось с маленького синего кекса, со вкусом меда и аниса.

Анис… запах, пугающе похожий на лакрицу. Лакричный табак. Я стискиваю зубы.

Морфей.

Вчера ночью, прежде чем проснуться, я обняла его. Это бывало редко. Мы придерживались строгих правил насчет физического контакта, в знак уважения к моему выбору. Но вчера Морфей ворчал и злился на моих подданных – это тоже случалось нечасто, – и я поняла, что он просто подавляет чувства, которые испытывает по поводу моей грядущей свадьбы. Я хотела утешить его, уверить, что непременно воздам ему за терпение.

Он несколько секунд удерживал меня в объятиях, а затем отстранил на длину руки. В глазах Морфея не было ни грусти, ни тревоги. Он смотрел на меня абсолютно спокойно.

Это всегда дурной знак.

– Завтра я сделаю тебе и твоему жениху свадебный подарок, цветик, – сказал он и вытянул руку.

На ладони Морфея возник синий светящийся шар. Он взлетел и завис между нами.

– Поскольку Джебедия ради Страны Чудес отказался от возможности мечтать, я разрешу тебе поделиться с ним. Одну ночь ты проведешь не в Стране Чудес. Джебедия пойдет туда вместо тебя, и твой мир будет принадлежать исключительно ему. Но только если он докажет, что достоин взять в жены волшебную королеву.

Прежде чем я успела схватить светящийся синий шарик, Морфей выпихнул меня из сна в реальность.

И теперь я сжимаю бессильно кулаки под слоями сетки, покрывающей мои бедра. Проснувшись, я хотела передать Джебу загадочные слова Морфея, но не нашла мобильник: Дженара, как и положено подружке невесты, приложила все усилия, чтобы мы с Джебом и не виделись, и не говорили до самой церемонии.

Времени нет. Надо предупредить Джеба, что Морфей устроил для меня очередное испытание. Или, точнее, для него.

Стараясь не сшибить крыльями мебель, расставленную под странными углами в чересчур тесной комнатке, я подхожу к столу, чтобы еще разок взглянуть на мамину поздравительную открытку. Я внимательно ее изучаю. На картинке очень милая сова (очаровательно тонкий намек) и надпись «Ух! Кто это сегодня родился?». Чуть ниже – печатными буквами – мамино имя.

Но она всегда подписывает открытки прописными буквами. И почему я этого не заметила? А равно и того, что открытка не подписана папой. Мне следовало обратить на это внимание, потому что я не должна была расслабляться. Морфей столько лет меня тренировал.

Но он знал, что я буду отвлечена мыслями о свадьбе. На это он и рассчитывал. К сожалению, вокруг не было никаких насекомых, способных меня предупредить. Пляжный домик неделю назад продезинфицировали, потому что в нем кишели муравьи; с момента нашего приезда тут стояла оглушительная тишина. Очевидно, Морфей приложил руку и к этому. Но до сих пор он держал клятву не вставать между мной и Джебом.

Ну да. Он ухитрился сделать так, что источником проблем стала моя собственная внешность.

Впору восхититься им, но всё бледнеет по сравнению с тревогой, от которой мои внутренности скручиваются в узлы. Как я могла быть такой беспечной?

– Чертов манипулятор, – гневно шиплю я, ожидая услышать в голове отзвук самодовольного смеха.

Но Морфей молчит, и я, стиснув зубы, рву открытку пополам и злюсь, что ответа нет.

– Ладно, меня ты провел. Но учти, ты недооцениваешь его, – произношу я вслух, надеясь, что Морфей, по крайней мере, слушает.

Я говорю уверенно и властно, хотя от волнения у меня на глазах выступают слезы.

– Джеб придумает, как всё уладить…

– Ты права, Эл, – раздается низкий и решительный голос Джеба, который пронизывает меня, словно электрический ток, воспламеняя все нервные окончания.

Я поворачиваюсь и вижу белую розу, которая торчит в приоткрытой двери.

– Можно войти?

Чуть не споткнувшись о крылья, я подбегаю и отталкиваю стул с такой силой, что он отлетает на середину комнаты, а потом отступаю, чтобы дать Джебу место.

Он заходит – наполовину при параде и весь мокрый – прислоняется к двери и смотрит на меня. Песок и капли воды блестят на его предплечьях. Рукава фиолетовой рубашки закатаны до локтей, синие брюки тоже – до середины икры. Пиджак, видимо, Джеб повесил сушиться где-то снаружи.

– Джен попыталась объяснить мне, какого цвета стали твои глаза, – говорит он, прежде чем я успеваю спросить, что случилось. – Но этот цвет невозможно сравнить ни с чем в мире. Эл, ты прекрасна.

Я хотела сказать то же самое ему.

– А ты весь мокрый, – неуклюже говорю я.

Ничего не существует, кроме мягкого света, который отражается от его оливковой кожи, кроме блестящего серебряного лабрета и непослушных кудрей, с которых капает вода на лоб и на переносицу.

Джеб не отвечает – он внимательно разглядывает меня своими глубокими глазами цвета мха. Будь здесь Дженара, она бы настояла, чтобы я надела что-нибудь поверх корсажа и нижней юбки.

Нет, она бы настояла, чтобы я выгнала жениха. Но мы не виделись со вчерашнего вечера, когда был праздничный ужин. Слишком долго. Даже стул, стоящий между нами, кажется целой горой. Нужно его убрать, но Джеб словно зачаровал меня. Его взгляд скользит по всем контурам моего тела – и это мысленное прикосновение так же нежно и обстоятельно, как настоящая ласка.

– Может быть, не стоило планировать свадьбу на пляже, – лукаво говорю я, пытаясь подавить разыгравшееся воображение.

Сексуальная улыбка Джеба обнажает неровный резец, который, надеюсь, унаследуют наши дети.

– Учитывая прошлые приключения в больших водоемах?

Я смеюсь.

Он тоже, а потом серьезнеет.

– Мы заново обрели друг друга на берегу моря в Гдетотам. Ты дала мне клятву. Очень логично, что я тоже принесу обет на берегу моря. Неважно, чтó произойдет до или во время свадьбы. Неважно, через какие обручи Морфей заставит нас прыгать сегодня. Оно того стоит. И мы ему это докажем.

Я никогда не видела Джеба таким уверенным… и полным энергии.

– Подожди. Ты… Тебе это нравится. – Я осторожно улыбаюсь.

Он жмет плечами и нюхает белую розу, которую держит в руке.

– Я люблю трудности.

– Морфей взбесится, если ему не удастся потянуть тебя за ниточки.

– Ха! Мы оба знаем: он порадуется, если я приму вызов.

Я качаю головой и улыбаюсь. Странно утешительная мысль – как хорошо они теперь знают и понимают друг друга.

– Значит, это он спихнул тебя в воду?

Джеб заставляет себя перевести взгляд с моего полуобнаженного тела на лицо.

– Ну, теоретически нет. Он держит слово и не лезет в наш мир. Корб укладывал кольца на подушечку, когда какая-то тварь цапнула его за ногу, и он всё уронил. Из песка вылез каменный омар, схватил кольца и побежал в воду.

– Настоящий каменный омар? Как в Гдетотам?

Джеб сует розу в карман и начинает расстегивать оставшиеся пуговицы на рубашке.

– Ну да. Я нарисовал несколько штук для Страны Чудес, когда создавал ее заново. Морфей об этом отдельно попросил. Вот доказательство, что это он послал омара сюда.

Трудно следить за разговором, потому что я в состоянии наблюдать лишь за тем, как мокрая одежда с каждым движением облепляет загорелое тело Джеба.

– И… ты нырнул, чтобы вернуть кольца?

– Я попытался, но наш ворюга плавал лучше.

Он отлепляет насквозь мокрую рубашку от плеч и рук, обнажив грудь, слегка поросшую темными волосами и покрытую капельками воды.

– Я попросил твою маму связаться через зеркало с Королевой Слоновой Кости. У Королевы в замке есть волшебная флейта. Я видел ее, когда мы гостили там. Оказалось, что она действует на моллюсков и в нашем мире. Ракушки выкинули омара на берег. Кольца теперь надежно закреплены. Корб будет носить их с собой до самой церемонии.

Я вспоминаю ракушки, с которыми мы встретились в Стране Чудес во время первого путешествия… я вызвала их с помощью флейты и командовала ими. Превратившись в серую волну, они бросились к нам на выручку, когда нас преследовала армия карточных стражей. Наших врагов унесло цунами из гремящих раковин.

Теперь я благодарна им еще больше, чем тогда.

Надеюсь, никто ничего не заметил.

– Не волнуйся насчет гостей, – говорит Джеб, словно прочитав мои мысли. – Твой папа всех занял. Он повел их смотреть на парусники.

Мне становится капельку легче. Но это временно. Вскоре все увидят меня.

– Как насчет крылатого слона в комнате? – спрашиваю я, хлопая крыльями.

Джеб кладет мокрую рубашку на деревянный подлокотник кресла. Он медленно сглатывает, и я вижу, как у него движется кадык.

– Ты имеешь в виду самую ослепительную и необыкновенную женщину на свете?

Женщина… Я в первый раз слышу от Джеба это слово. Он смотрит так внимательно, что у меня ноги подкашиваются. Я отодвигаюсь к кровати, чтобы на нее опереться.

Его взгляд останавливается на моих синих губах.

Я тру их.

– Это было глупо. Я съела кекс, который взялся из ниоткуда. Казалось бы, я должна знать, что не стоит есть странные вещи!

– Нет. Морт всё равно нашел бы способ тебя обмануть, съела бы ты кекс или нет. Он выразился внятно. Я доказал, что достоин быть твоим спутником в мире смертных, когда несколько раз чуть не отдал ради тебя жизнь. Но он хочет, чтобы я был достоин и твоей волшебной половины.

Я открываю рот.

– Именно так он сказал во сне!

Джеб достает розу из кармана и гладит лепесток.

– Некогда я делил с ним магию. Я знаю, как он мыслит. Он доказал свою любовь к твоей человеческой половине, когда не позволил Королеве Слоновой Кости уничтожить ее, надев на тебя венец. Теперь Морт хочет, чтобы я сделал то же, что и он. Никаких проблем. Жениться на тебе сегодня, пред Богом и людьми, не стыдясь твоих крыльев и всего остального, ни от кого не прячась, – честь для меня.

Это признание прекрасно и искренне, но от неумолимой логики никуда не денешься.

– Да? – я расправляю крылья за спиной, и они накрывают тенью нас обоих. – Я не знаю, как показаться перед толпой народу, не выдав себя. Нереально.

– Ничего невозможно нет. Ты давно меня этому научила. Есть и плюсы. Мы знаем, что эффект кекса временный. Морфей слишком дорожит твоим раненым сердцем, чтобы подвергать его опасности. Он не лишит тебя возможности прожить здесь полноценную жизнь.

Я прикусываю палец, стараясь не испортить французский маникюр, сделанный Дженарой.

– Временно – это может быть от нескольких часов до целого дня.

– Да. В худшем случае, он продлится до конца церемонии. Но мы как-нибудь разберемся. Позволь мне позаботиться о том, что подумают и увидят остальные. Я всё исправлю с помощью человеческой изобретательности и капельки магии.

Магии.

– Подожди… неужели ты собираешься использовать свое желание?

– Нет. Я же пообещал, что выберу для этого самый подходящий момент. Моему желанию пока ничего не грозит. Твоя мама и Корб через зеркала наведаются в театральные магазины.

– Зачем?

– Это сюрприз.

Он смотрит на дверь и вновь поворачивается ко мне.

– Я лучше пойду, пока не вернулась Джен. Предполагалось, что я просто повешу рубашку снаружи на дверную ручку, чтобы она ее отгладила. Сестрица с ума сойдет, если узнает, что я виделся с тобой перед свадьбой… но я хотел поздравить тебя с днем рожденья.

Он протягивает розу – слишком далеко, чтобы я могла дотянуться.

– Подойди ближе, – прошу я.

Свежевыбритый подбородок Джеба слегка дергается.

– Видеть невесту перед свадьбой – сама по себе плохая примета. Кто знает, что случится, если я до тебя дотронусь.

– Давай проверим.

Его лицо полно энергии и алчности. Джеб отталкивает стул и направляется ко мне.

Ветерок доносит до меня запах одеколона пополам с ароматом розы. Джеб останавливается в полушаге, опустив свободную руку, словно в задумчивости. Между нами повисает сладкое, мучительное напряжение – что-то вроде временного затишья перед ударом молнии. Три прядки волос выбиваются из узла у меня на затылке и обвиваются вокруг Джеба и розы. Одна тянет цветок ко мне, и я ловлю его правой рукой.

Джеб зачарованно смотрит.

Я пытаюсь удержать остальные пряди, которые обвились вокруг него, но он ловит меня за запястья и подносит мою левую ладонь к своим губам.

– Пусть будет, – шепчет он, касаясь моих шрамов, и протягивает руку, чтобы высвободить остальные волосы из-под заколки. – Ты знаешь, что я люблю тебя именно такой.

Его голос звучит хрипло и глухо.

Мои волосы обвивают нас обоих, радуясь свободе. Они окружают бицепсы, плечи, поясницу Джеба. Ласково, но сильно притягивают друг к другу наши полуодетые тела, и губы Джеба касаются моих. У них вкус моря, искрящегося сидра и шоколада. Он, видимо, пробовал еду для фуршета.

Я роняю розу и провожу руками по его груди. Джеб влажный и теплый, мышцы подрагивают от напряжения.

– Даже если это дурная примета, оно того стоит, – шепотом отвечаю я, касаясь его мягких, полных губ и возвращая с лихвой лихорадочные поцелуи.

– Удача никогда не была на нашей стороне, – шепчет он в ответ, увлекая нас обоих к кровати – осторожно, чтобы не помять крылья. – Но мы прекрасно умеем создавать себе хорошие приметы сами.

Он укладывает меня на спину. Прижатая его тяжестью, я оказываюсь в восхитительной ловушке. Джеб ставит колено между моих бедер, и нижняя юбка цепляется за его мокрые брюки. Над нами проносится ветерок, холодя мою обнаженную кожу. Очень странно – пылать как печка и в то же время покрываться мурашками.

Рука Джеба скользит по моему телу, которое он хорошо знает, но еще не исследовал полностью.

– Тебе холодно, – говорит он, касаясь губами моей шеи.

Такое ощущение, что кости плавятся, а кровь превратилась в лаву.

– Наоборот, – тяжело дыша, отвечаю я.

С глазами, полными желания, Джеб откатывается в сторону, выпуская меня. Он протягивает руку, подтаскивает сине-фиолетовое одеяло и набрасывает мне на плечи.

Я вздыхаю.

– Джеб, я не хочу, чтобы что-то нас разделяло.

Кончиком пальца он касается контура моих губ.

– После свадьбы ничто не будет нас разделять. Сегодня ты будешь моей – именно об этом мы и мечтали.

Мое тело словно вспыхивает: искорки предвкушения воспламеняют все места, которых касался Джеб. Я уже собираюсь сказать, что будет даже больше, чем мы воображали – он в буквальном смысле сможет разделить мои сны, если мы переживем эту свадьбу, – но тут дверь распахивается.

– И ты тут! – кричит Дженара.

Джеб соскакивает с кровати и смущенно улыбается, пока сестра гонит его к двери.

– Они вернулись? Они всё нашли? – спрашивает он, прежде чем Дженара успевает выпихнуть брата.

Та хмурится.

– Да, да. Уже неважно, раз ты взялся искушать судьбу, вломившись к ней перед свадьбой.

Джеб в последний раз засовывает голову в комнату и подмигивает мне.

– Судьба не властна над волшебной королевой.

Я улыбаюсь в ответ, всё еще чувствуя вкус его губ.

– Встретимся на берегу, на закате, – говорит Джеб.

– Меня не остановит даже целая армия жабедных птиц, – отвечаю я.

Он смеется и исчезает в коридоре, оставив меня с моей ворчливой подружкой, тысячью вопросов в голове и пылающим сердцем.

Воспоминание третье: звездная пыль

Пятьдесят шесть лет спустя

Дождь крупными обледенелыми каплями бьет по стеклу. Всего шесть часов вечера, но осенью в Плезансе темнеет рано. Я смотрю в окно, и от дождя мозг словно растворяется, размывая мысли. Я прислоняюсь к холодному стеклу. Светло-синие стены за моей спиной приближаются, словно стремясь сомкнуться с темнотой снаружи и превратиться в туннель. Клаустрофобия, моя давняя беда, угрожающе маячит в сумерках. Скрюченная спина сгибается еще сильнее. Запах нашатырного спирта обжигает нос. Я ощущаю горечь в глубине гортани. Больно.

Суета вокруг больничной кровати Джеба отражается в оконном стекле. Моего мужа окружают родные – наши двое сыновей и дочь, их супруги, дети, внуки. Нет Дженары и Корбина – она в доме престарелых, он на кладбище. Но все наши племянники и племянницы прислали цветы и полные добрых слов открытки в попытке утешить и подарить надежду.

Вот уж чего я точно не ощущаю.

Всего две недели назад Джеб был абсолютно здоров. А потом, после самого обычного врачебного осмотра, наш мир перевернулся вверх тормашками. Уродливые слова – «злокачественная», «агрессивная», «неоперабельная» – вторглись в нашу счастливую жизнь, искалечив ее и истощив, точь-в-точь как тело больного. Врач сказал: в лучшем случае, полтора месяца. Обещать большего невозможно.

Но он ошибся, потому что не знает: у моего мужа осталось неистраченное желание.

Шуршит одежда, ноги стучат по кафельному полу: часть толпы выходит из палаты и направляется в столовую, чтобы поужинать. Остаются только наши трое детей, у которых – как и у меня – нет аппетита, и двое правнуков, которые уже поели.

Джеб держится молодцом и выдумывает дурацкие истории о лиловых пятнах от уколов у себя на руках. Он не смеет открыть детям правду: это – результат первой серии химиотерапии, от которой ему было больно и уныло.

Наши правнуки – трех и пяти лет – по очереди присаживаются на край кровати, пытаясь подобраться поближе к Джебу.

– Не-ет, это не тараканьи следы, деда, – сердито говорит светловолосая и голубоглазая Алисия, ласково касаясь морщинок на лице Джеба.

Время сделало его внешность еще более утонченной и красивой, хотя Джеб прожил почти восемьдесят лет. Он улыбается и целует пухлые пальчики девочки. Он обожает обоих правнуков, но Алисия занимает в его сердце особое место. Она – точная копия меня в раннем детстве, с той же долей цинизма и серьезности, и Джеб не в силах устоять перед желанием позабавить ее.

– Конечно, это следы, – говорит он. – Тараканы обмакивают ножки в чернила и ходят по мне, пока я сплю. Они рисуют карты на моей коже, потому что знают, что волосы у меня сделаны из волшебных серебряных нитей. Тараканы хотят найти клад.

Слабый фиолетовый свет струится сквозь окно и танцует на его густой белой шевелюре. Страшно подумать, что волосы у Джеба будут выпадать клоками, и он облысеет.

Алисия хихикает. Ее очаровательный звенящий смех эхом отдается в холодной комнате и ласкает уши, давая передышку от мрачных мыслей.

– Правда, деда? – вскрикивает Скотти, влезая в разговор.

Бойкий пятилетний мальчуган пытается оттолкнуть сестренку, чтобы поближе взглянуть на волосы Джеба, и она чуть не падает с кровати.

Я испуганно оборачиваюсь, но наш старший сын подхватывает девочку и усаживает на место, возле подушки.

– Скотти, я тебе говорил: никакой возни на кровати. Здесь слишком много проводов и приборов. Веди себя хорошо, иначе придется слезть.

– Хорошо, дедуля, – отвечает Скотти, наклонив темную головку, и его карие глаза делаются грустными.

– Вот озорник, – говорит Джеб и треплет малыша по голове.

Лежа под одеялом, бледный и пожелтевший, мой муж кажется намного меньше, чем я помню.

Мы оба кажемся меньше.

Я вздыхаю и снова поворачиваюсь к окну.

Часы на стене тикают. Обратный отсчет. Я заламываю сморщенные руки.

Сколько у нас осталось времени? Сколько часов, минут и секунд, чтобы попрощаться? Я обожаю свою семью, но, пока родные здесь, все личные чувства, которыми я хочу поделиться с Джебом, не в силах сорваться с языка. Спящие мысли, оборванный шепот…

Бьет молния, и стены озаряются желтым светом. Наш младший сын – сорокачетырехлетний Джексон – сидит в кресле, уткнувшись в рисовальный планшет, который лежит у него на коленях. Он всегда был больше остальных похож на меня. Тихий, вдумчивый, серьезный. У Джексона есть склонность с головой уходить в рисунки, когда он встревожен или расстроен. Он, видимо, доводит до совершенства очередной заказ из архитектурной фирмы.

– Мама, ты должна это видеть… – доносится голос дочери.

Я узнаю этот тон. Она пытается вытянуть нас из эмоционального штопора. Дочь всегда была нашим семейным миротворцем и вдохновителем.

Я поворачиваюсь к ней, прижавшись плечами к окну. Стекло холодит дремлющие под кожей крылья. Викториана достает фотографию из обувной коробки на тумбочке и протягивает мне. На ней внизу белая наклейка с черной подписью: «Дэвид Натаниэль Холт – рыба без воды».

– Помнишь, когда дядя Корб сделал эту фотку? – спрашивает она.

Я киваю. Да. Сорок девять лет назад. Джебу было тридцать, а мне двадцать восемь.

Мы смеемся и шлепаем по воде с нашим первенцем. В моем животе – второй ребенок, и мы понятия не имеем, что это девочка.

Тот пляж стал нашим любимым местом для семейного отдыха. Туда приезжали мои родители, мама Джеба, Дженара и Корбин и их двое детей. Я рассматриваю счастливую пару на снимке. Как будто это было целую жизнь назад. Мы с Джебом держим двухлетнего Дэвида за пухлые ручонки, приподняв его, так что он едва касается воды босыми ножками. Он – единственный из наших троих детей, кому никогда не нравилось плавать. Дэвид не боялся воды – он охотно мылся в ванне и принимал душ. Просто он не любил мочить купальные шорты. Они липли к телу, и от этого он злился.

Мокрое от слез лицо Викторианы немо взывает о помощи. Она выразительно смотрит на Дэвида, который по-прежнему стоит над внуками. Он забирает Скотти и переходит на другую сторону кровати, к Викториане, предоставив Алисии возиться с волшебными прадедушкиными волосами.

Дэвид ободряюще касается ямочки на подбородке Викторианы, а потом наклоняется, чтобы Скотти мог порыться в фотографиях. Головы брата и сестры почти соприкасаются. У обоих – темные, как у Джеба, волосы и зеленые глаза. Если бы не разница в два года и не очаровательная хрупкость Викторианы, столь не похожая на мужественное, мускулистое сложение ее брата, их считали бы близнецами.

Викториана тычет его углом фотографии в плечо:

– «Ой-е-ей, не намочите мне трусы, а-а, какая гадость!» Ну и плакса ты был, братец.

Я горько улыбаюсь. Иногда она так похожа на тетю Дженару, что я готова плакать от тоски.

Дэвид фыркает:

– По крайней мере, для… чувствительных людей есть нудистские пляжи. А вот от птиц никуда не денешься. Они везде.

Он достает фотографию, на которой девятилетняя Викториана спасается бегством от курицы в детском зоопарке, и выставляет снимок на всеобщее обозрение.

– Да, да, Вики, – с ухмылкой говорит он. – Конечно, я был плаксой.

– Эй, – она тычет брата локтем. – Я вовсе не боюсь птиц. Я к ним нормально отношусь… просто терпеть не могу, когда вокруг кто-то порхает. Особенно насекомые.

Передернувшись, она поворачивается к маленькому Скотти, который сидит на дедушке, и складывает ладони в виде крылышек. Он хихикает и фыркает, а потом хватает Викториану за руки и начинает с ней бороться.

Дэвид снова смеется.

– Да-да, и всё из-за бабочки, которая однажды залетела на кухню. Большинство детей, которые живут за городом, обходятся в таких случаях без психических травм. Вот Джеку, например, не повредило.

Джексон отводит со лба густые светлые пряди и поправляет очки на переносице, наконец-то оторвавшись от рисунка. Синие, как у меня, глаза искрятся за круглыми стеклами в латунной оправе. На губах появляется широкая улыбка. У него неровный резец, совсем как у Джеба.

– Э… я тогда еще даже не родился, Дэйв.

Он встает, подходит ко мне и кладет руку на плечо. Я прижимаюсь к нему, вдыхая запах одеколона – вместо мальчишеского запаха пота и пыли, который был ему свойственен в те времена, когда он гонял на скейте.

– Да, наш хорошенький Джексон Томас еще спокойно сидел в маминой утробе, когда произошло это великое событие, – говорит Вики, и ямочки у нее на щеках углубляются, когда она лукаво подмигивает мне.

Джексон крепче обнимает меня и морщит нос.

– Вики, ей-богу, обязательно рисовать картину во всех подробностях?

Я безжизненно смеюсь.

– Ты прав, – отвечает Викториана. – Художник у нас Дэвид, а не я.

Тот закатывает глаза.

– Скульптура и живопись – разные вещи! Как куры и насекомые.

Все смеются, и Джеб тоже. Алисия снова хихикает.

– Та бабочка была просто огромная! Она могла съесть курицу!

Конечно, Вики не оставит этого просто так. Именно упорство делает ее таким хорошим механиком – неудивительно, что она стала официальным владельцем мастерской Джеба.

– Кроме того, мне было пять лет. Трудно такое забыть.

– Да уж, – негромко произношу я.

Джеб, удерживая Алисию за обшитое оборками платьице, чтобы она не свалилась с кровати, перехватывает мой взгляд. Его зеленые глаза по-прежнему выразительные и ясные, как всегда, несмотря на то что лицо побледнело, а под нижними веками от усталости залегли круги. Он знает, о чем я думаю. Мы почти шестьдесят лет прожили в браке, и он способен набело писать на страницах моего разума, не нуждаясь в ластике.

Мы оба храним секреты, о которых никогда не узнают дети. Это был единственный раз, когда Морфей посетил нашу семью – в связи с неотложными делами Червонного Двора, которыми мне пришлось заняться.

Если бы Джеб сам некогда не владел магией и не полюбил Страну Чудес как часть себя, он бы, возможно, помог нашему старшему сыну прихлопнуть огромного махаона пластмассовыми нунчаками. Тем более что Морфей обещал не соваться в мир людей. Но вместо этого Джеб спас бабочку от Дэвида и осторожно выпустил ее в нашей комнате. Там Морфей ждал, пока я не вернулась из магазина и не занялась своими королевскими обязанностями.

– О, чертеж папиной рампы для шариков! – восклицает Дэвид, прервав мои воспоминания.

Он показывает снимок мне и младшему брату.

– Джек, глянь сюда. Ими в гараже все стены обклеены, как обоями. Странно, что я никогда не видел этой штуки…

Джексон берет меня за руку и пытается увести с собой, но я стискиваю его пальцы в ответ и подхожу к Джебу. Мне не нужно смотреть на фотографию. Я это всё пережила.

Это случилось через два года после нашего возвращения из Страны Чудес. Джеб прибирался у себя на чердаке, пока его мама была на работе, а я в колледже. Там он наткнулся на чемодан. Внутри лежали схемы, которые он рисовал, когда они с папой строили рампы для шариков. Джеб придумал несколько новых штуковин, в надежде когда-нибудь смастерить с отцом и их. Но потом тот погиб в аварии. Джеб не знал, что отец все эти годы хранил его рисунки. Он думал, «старик» давно их выбросил.

Все рампы были такими затейливыми, что Джебу даже ничего не пришлось выдумывать, только следовать чертежам. Для этого не требовалось художественного вдохновения. Прежде чем я вернулась в тот день домой из колледжа, он оклеил стены моего гаража сотнями рисунков. Когда я загнала «Гоблина» в гараж, меня окружило будущее. Я никогда не видела своего жениха таким довольным: он нашел способ не бросать творчество, и в этом Джебу помог его отец.

Подойдя к кровати, я касаюсь лица Джеба. Он удерживает мою руку, чтобы поцеловать ее.

– Баба! Деда говорит с насекомыми! – кричит Алисия.

Я смеюсь – хотя это горький смех. Малышка опасно балансирует на матрасе (Джеб поддерживает ее) и скачет. Я подхватываю девочку и утыкаюсь лицом в сладко пахнущие волосы.

– О, – удивленно говорит Викториана, стоя возле тумбочки. – А это моя любимая фотка.

Она радостно улыбается, но губы у нее дрожат.

Один взгляд на снимок в руках у дочери – и я вновь переношусь в день свадьбы и стою рядом с женихом, под шпалерой, увитой белыми розами. Все женщины – даже девочка-цветочница – носят крылья, которые светятся благодаря оптоволокну и батарейкам. Только у меня и у мамы крылья были настоящие, стратегически обмотанные тканью у основания, чтобы никто не заметил, что они растут прямо из тела. Я щеголяла в сияющей короне, а мужчины, вплоть до самых маленьких гостей, – в кольчугах.

Джеб устроил мне сказочную свадьбу на пляже, с рыцарями и феями, и все мы блестели и сверкали в розово-лиловых лучах заката. Когда мы произнесли клятвы и Джеб поцеловал меня, с неба слетел маленький синий шарик, приземлился ему на голову и лопнул, как мыльный пузырь. Те, кто стоял вокруг, решили, что это какая-то атмосферная аномалия, вызванная влажностью воздуха и тусклым освещением. Но все признали, что свадьба получилась поистине волшебная.

Они и не подозревали, насколько были правы. Человек, который отказался от способности мечтать, в ту ночь видел волшебные сны. Это был неожиданный подарок от подземца, который некогда соперничал с ним не на жизнь, а на смерть.

Глаза Джеба скользят по мне, совсем как в тот вечер, когда мы впервые оказались вместе как муж и жена, полные любви, доверия, надежды и страсти.

Глядя то на него, то на меня, Дэвид откашливается и собирает фотографии, которые Скотти разбросал по тумбочке.

– Вы знаете… я все-таки хочу перекусить. Кто со мной?

Джексон аккуратно огибает компанию, крепко держа свой планшет, и придвигает ко мне кресло:

– Сядь, мама. Побудь здесь.

Я грустно улыбаюсь ему, и он помогает мне поудобнее устроиться рядом с Джебом.

Викториана шмыгает носом и закрывает коробку с фотографиями. Она наклоняется, чтобы поцеловать отца в лоб.

– Мы скоро придем, папа.

Он сжимает руку дочери и касается ее губами.

– Хорошо, ангел мой.

Джексон и Дэвид обнимают его и забирают малышей.

– Подождите, ребятки, – голос Джеба настигает их на пороге. – Вы ведь знаете, что я горжусь вами? И что мы с мамой радуемся, глядя на вас?

В его глазах блестят непролитые слезы.

Они кивают.

– Вот и славно. Я люблю вас.

– И мы тебя любим, папа, – хором отвечают они дрожащими голосами.

Дверь закрывается. Единственные звуки – тиканье часов и дождь.

Джеб притягивает меня к себе и долго держит в объятиях. Мы тихонько плачем вместе.

Прийти в себя трудно, но, кое-как успокоившись, Джеб что-то достает из-под подушки и отдает мне. Это белая роза, помятая и слегка привядшая, но всё еще необыкновенно красивая.

Взяв цветок дрожащей рукой, я подношу его к носу.

– Откуда? Как?..

– У меня еще остались козыри в рукаве, спортсменка.

Я пытаюсь улыбнуться, но вместо этого всхлипываю.

Джеб гладит мою щеку.

– Ш-ш. Ты принесла мое желание?

Я достаю его из кармана, сдерживая слезы.

Джеб кладет руку поверх моей.

– Ну же. Я так долго ждал. Это и есть самый подходящий момент. Никто не обязан страдать, пока я болею.

– И меньше всего – ты, – шепчу я на грани слез. – Но ты мог бы использовать желание, чтобы поправиться и пожить еще немножко. По крайней мере, дождаться, когда Алисия пойдет в садик. Магия может творить чудеса…

Пальцем он обводит незримые линии вокруг моих глаз, где прячутся, притаившись, волшебные узоры.

– Ты – единственное чудо, которое мне нужно. Ты всегда в какой-то степени винила себя за то, что я потерял свою музу. Но неужели ты не понимаешь? Я никогда ничего не терял. Ты и есть моя муза. Даже когда я перестал рисовать, ты не покинула меня. Ты была со мной, вдохновляя меня стать таким, каким я хотел. Благодаря тебе я оставляю в мире большое наследство. Дружная и счастливая семья, которая сохранит наши воспоминания и традиции. Это и есть вечная жизнь, Эл. Никакой человек не вправе требовать большего.

По моему лицу текут горячие слезы. Больно дышать. Если бы я не знала, что это невозможно, то сказала бы, что мое сердце разрывается.

– Что касается Алисии и Скотти, то мы оба знаем: чем старше они станут, тем тяжелее им будет. Мы ведь знали, что однажды это случится. Один из нас уйдет туда, куда другой не сможет последовать – так будет с нами обоими. Нельзя этого избежать, потому что мы принадлежим разным мирам. Магия не способна сделать меня тем, кем я не являюсь. Я – человек. Смерть – часть человеческой природы. Но ты ей неподвластна. Тебя ждет другая жизнь. Я получил всё, о чем мечтал. Потому что он отступил. А теперь настало его время.

В глубине души я знаю, что Джеб прав. Но представить, что я больше никогда не увижу мужа… не возьму за руку… не рассмеюсь вместе с ним… это слишком больно.

– Я боюсь за тебя.

Ложь. Я боюсь за себя. Жить с этой болью в одиночку… Страх парализует меня.

– Почему ты так уверен… так спокоен?

Он прижимается ко мне лбом, так что мы смотрим друг другу в глаза.

– Потому что, когда я отправлюсь в это последнее путешествие, я уйду мирно. Мне достанется самое простое. А тебе придется остаться и утешать тех, кто еще здесь.

У меня сдавливает горло. Я хочу рассердиться на Джеба за то, что он уходит, но чувствую только любовь и восхищение. Я не в силах даже представить, как это – закрыть глаза навсегда… столкнуться с неведомым. У Джеба столько смелости, что мне и не снилось.

Я утыкаюсь лицом в одеяло у него на груди и плачу.

– Морфей когда-то сказал, что это будет трудней, чем кажется. Я не хотела ему верить. Я думала… думала, что справлюсь.

Джеб осторожно теребит пучок волос у меня на затылке.

– Ты сильная. Ты – Алисса Виктория Гарднер, девушка, которая перышком разбила камень и одним шагом пересекла лес. Ты удержала море в ладони и изменила будущее кончиком пальца. Ты…

– Мы победили незримого врага с помощью ягод тумтум, – перебиваю я и смотрю на Джеба сквозь слезы. – Мы растоптали вражескую армию. Мы вместе проходили эти испытания…

Мой голос обрывается.

– Но ты в одиночку разбудила мертвых и овладела силой улыбки. Ты одна победила Червонную Королеву и всех обитателей Гдетотам. Именно ты заслужила корону… – Голос Джеба звучит хрипло от переполняющих его чувств. – Волшебное королевство ждет свою правительницу. Ты столько лет подавляла магию в себе, чтобы жить с нами, что забыла, какой можешь быть, если дать ей полную свободу. Пора об этом вспомнить. И больше никогда не забывать.

Он берет мое лицо в ладони и дарит мне самый нежный поцелуй.

– У нас есть шанс на еще одно, последнее, прекрасное событие, моя волшебная королева. Пусть так и будет.

Большим пальцем Джеб стирает влагу с моих морщинистых щек.

Я стискиваю зубы и протягиваю ему прозрачный шарик.

Не сводя с меня глаз, Джеб сдавливает его, высвобождая запах тоски и соли, и произносит слова, которые заучил наизусть за последнюю неделю: он хочет вновь увидеть сон, который видел в нашу первую брачную ночь, чтобы мы могли в последний раз побыть вместе, молодые и свободные… и чтобы потом умереть, не просыпаясь.

Я едва успеваю закрыть глаза, когда оказываюсь там, внутри его комнаты грез, где мы провели медовый месяц. Меня окружают серебряные колонны, увитые лиловыми гирляндами. Рядом со мной, под аркой, увитой фиолетовым и белым тюлем, стоит плетеная скамья; блестящие карнавальные маски свисают с потолка на шнурах разной длины – фиолетовых, черных, серебряных.

Мне снова двадцать один год, и я в свадебном платье. Белые жемчуга, кружева, брызги фиолетовой краски… Я только что развязала волшебную ленточку на коробке, которую держу в руке, и вокруг меня танцуют сверкающие золотистые буквы:

То, что я надеялся подарить тебе:

1. Волшебная свадьба…

Все мои недавние страхи и печали исчезают, когда рядом со мной появляется двадцатитрехлетний Джеб в смокинге. Гладкая оливковая кожа, мускулистое тело, блестящий лабрет… Он полон жизни и энергии. Сглатывая слезы радости, я поднимаю левую руку, на которой надето кольцо.

Джеб улыбается, играя ямочками на щеках. Мы клянемся, что будем любить друг друга, пока смерть не разлучит нас, а потом он притягивает меня к себе и целует. Между нами проскакивает электрическая искра. Меня охватывают шок и неожиданность, и я вся горю от его тепла и запаха – совсем как в первый раз, когда узнала, каковы на вкус губы Джеба. Мы опускаемся на скамью и даем волю страсти, пока не выбиваемся из сил. Потом мы касаемся лиц друг друга, обмениваемся нежными поцелуями, шепчем ласковые слова. Мы наслаждаемся каждым моментом, каждым взглядом, каждой улыбкой и вздохом. Мы больше не два отдельных существа, а единая сила.

Мы лежим в объятиях друг друга, а мир вокруг меняется. Это по-прежнему комната Джеба – хотя декорации становятся другими, позволяя нам пережить всё, что сбылось с тех пор. Корзинка для пикника, стоящая на полу, делается невесомой и взмывает в воздух. Джеб развязывает ленточку на ручке, выпуская новую сверкающую вереницу слов:

2. Пикники на озере с твоей семьей…

Мы идем по зеленому лугу, вслед за летящей корзинкой, и смеемся вместе с папой и мамой, сидя на берегу озера.

Проголодавшись, мы едим клубнику и шоколад и пьем вино. Утолив голод, я снимаю ленточку с мозаики, которая приплыла ко мне по волнам, как лодка. Появляется еще одна сияющая фраза:

3. Жизнь, полная общих успехов и радостей…

Я выпускаю крылья. Джеб берет меня за руку. Он больше не нуждается в помощи, чтобы лететь. Мы взмываем к потолку и смотрим, как меняются декорации. Перед нами предстает целый ряд образов – с каждым новым достижением, с каждым ребенком исполняются наши мечты.

Взяв меня под локоть, Джеб указывает в другую сторону. Там, высоко под сводами, парит его мотоцикл, увитый белыми рождественскими гирляндами.

Еще одна мечта осталась неисполненной – и это будут наши последние минуты вместе.

Мы плывем через комнату и развязываем ленточку на руле мотоцикла.

4. Прокатиться ночью по небу над Страной Чудес…

Нас окружают снежинки и легкий ветерок. Потолок раскрывается в бездонную ночь. Я усаживаюсь позади Джеба, он заводит мотор, и рождественские фонарики превращаются в звездную спираль, которая сворачивается и разворачивается, разбрасывая искры, похожие на маленькие молнии.

Мы – в небе Страны Чудес, под которым спали много лет назад, лежа в лодке, плывущей по морю слез.

Я обвиваю руками крепкое тело Джеба, и мы покачиваемся туда-сюда в едином ритме, поднимаясь выше и выше.

Джеб жмет на газ, и мы набираем скорость; крылья развеваются за моей спиной на ветру. Я кричу и взвизгиваю, а Джеб смеется.

Я крепче обхватываю его за талию. Колеса скользят по луне и оставляют за собой светящиеся дорожки, пока мы зигзагом мчимся через созвездия.

Я протягиваю руку и ловлю звезду. Она шипит у меня в ладони, прежде чем рассыпаться блестящей пылью.

3

Предназначение

Я щурюсь на солнце и снова смотрю на бутылочку со звездной пылью, пытаясь одолеть мучительную боль в груди. Когда в тот вечер, три года назад, мои родные вернулись в больничную палату, я спала, положив голову на грудь Джеба. Они думали, что он тоже спит, но он тихо скончался.

Когда они разбудили меня, я что-то почувствовала в кулаке, разжала его и обнаружила последнее напоминание о нашей любви. Все были заняты горем, и никто не заметил, что я поймала звезду – и сунула ее в карман. Еще один секрет, последний магический стежок на моем сердце.

Шмыгая носом, я кладу бутылочку в рюкзак, вместе с остальными двумя, и застегиваю молнию. Порхающие вокруг бабочки и мотыльки начинают терять терпение; они направляют меня в сторону последнего пункта назначения. Я поворачиваюсь спиной к миру людей и заглядываю в кроличью нору у моих ног.

«Алисса, любовь моя. Прыгай».

На сей раз нет никаких сомнений, чей голос звучит у меня в голове. Это мой любимый махаон.

Я вдруг понимаю, что безмерно устала и исчерпалась. Пора разорвать узы смертности и шагнуть навстречу вечности.

Без единого колебания я наклоняюсь и падаю в нору. Я лечу, как перышко, и закрываю глаза, чтобы не смотреть на пролетающие мимо знакомые предметы – шкафы, полные одежды, стопки книг на парящих в воздухе полках, буфеты, банки с вареньем, пустые рамы от картин, прикрепленные толстыми побегами плюща к земляным стенкам. Я не смотрю на них, потому что хочу, чтобы лицо Морфея было первым, что я увижу.

Наконец я чувствую, как сильные руки ловят меня и ставят наземь. Морфей дождался – как и обещал.

Я открываю глаза и смотрю на его безупречное лицо, не тронутое временем, озаренное светом перевернутых канделябров. Запах воска и пыли слабеет на фоне знакомого аромата кальяна.

Слышится скрежет – кроличья нора закрывается. Теперь только свечи озаряют темную комнату со сводчатым потолком.

– Добро пожаловать в новую жизнь, персик, – говорит Морфей, берет мою сморщенную, покрытую пигментными пятнами руку и подносит к своим теплым, мягким губам. А потом притягивает меня к себе, чтобы поцеловать – поцеловать прямо в губы, – несмотря на то что я старая и уродливая.

Морфей знает, какая я в душе. Он видит правительницу, которую растил в мире снов начиная с самого детства.

Когда мне кажется, что я вот-вот уплыву на волнах безумия и страсти, он прерывает поцелуй.

– Давай избавимся от этой ужасной человеческой одежды, ладно?

Меня охватывают волнение и радость, когда Морфей помогает мне стянуть симулякровый комбинезон и теннисные туфли. Но я останавливаю его руки, прежде чем он успевает коснуться штанов.

После стольких лет загадок, словесных игр и ловкого манипулирования своими подданными в Червонном королевстве я наконец стала разумом равна Морфею. Но физически я теперь ему уступаю. Я слабая и дряхлая – бесформенная масса увядшей кожи, хрупких костей и бессильных мускулов. А он всегда был возвышен – формой и содержанием. И с этого дня я хочу быть равной ему во всех отношениях – телом, духом, умом.

– Сначала сделай меня опять молодой, – требую я, так властно и величественно, что сама удивляюсь.

– Как прикажете, ваше величество.

Поклонившись, Морфей протягивает руку к столику в середине комнаты, берет с подушечки мою корону и надевает мне на голову.

Начинается какой-то волшебный ритм – я не слышу его, но чувствую – ритм жизни и магии, который зарождается в моем сердце и постепенно распространяется по всем клеткам, буквально танцуя на спиралях ДНК. Мои волосы густеют и обретают теплый, светлый оттенок юности. Несколько легких прядей извиваются вокруг меня, сияющие, оживленные магией. Я вытягиваю руки, и моя кожа, грудь, мышцы поднимаются, становясь гладкими и мягкими. Я распускаю крылья, восхищенно ахнув, когда они прорываются сквозь рубашку на спине и вскидываются над головой высоко и горделиво. На стенах прыгают разноцветные зайчики от драгоценных камней, которыми мои тонкие, как паутина, крылья усажены по всей длине… по ним Морфей может прочитать мое настроение.

Он смотрит на меня еще внимательнее, зачарованный и благоговеющий. Он так тих и серьезен, что я начинаю волноваться.

Я касаюсь своего лица, щупая гладкую, свежую кожу.

– Всё получилось?

Мой голос вздрагивает:

– Я в норме? Я – это я?

– Не вполне, Алисса, – хрипло отвечает он. – Для тебя не существует нормы. Ты – изысканная. Ты – необыкновенная. И ты – моя.

Его хозяйский тон воспринимается как вызов. На долю мгновения я чувствую себя обезоруженной – так приятно вновь ощутить молодость и энергию, которая бурлит под кожей и подзуживает включить свои чары на полную мощность и принять бой. Призвать силу, которая много лет крылась внутри вянущей смертной оболочки, положиться на ум и смекалку, чтобы обрести уверенность и самоуважение. Это одновременно пугает и радует.

Но колебания проходят в мгновение ока. Моя чувственность не страшит меня, как в те времена, когда я была наивной девочкой. Теперь я знаю, как с ней быть. В сочетании с жесткостью и хитростью подземца женские уловки сделают меня непобедимой, потому что я женщина… и Червонная Королева.

Никогда и ни при каком дворе я больше не стану принимать свой статус как данность.

Восхищенный взгляд Морфея пробуждает во мне дух соперничества. После долгого ожидания он имеет право предъявить на меня некоторые права… пока что. Но когда мы поженимся, я предъявлю такие же права на него.

При этой мысли я вспоминаю, что под спортивным костюмом, который мешком висит на моем юном теле, я совершенно голая.

– Ты принес мне какую-нибудь одежду? – спрашиваю я.

Морфей щелкает языком.

– Как твой слуга я не позволю тебе предстать перед подданными в чем-то, кроме кружев и нежности.

Синие волосы озаряют его улыбающееся лицо, когда он вытаскивает из кармана пиджака алое атласное белье.

Покраснев, я беру крошечный лифчик и трусики.

– Спасибо. А… где остальное?

– Хм… – Он стукает себя по губе пальцем. – А что еще нам нужно? Корона у тебя уже есть. И туфли я тоже принес.

– Морфей! – сердито восклицаю я, наполовину униженная, наполовину восхищенная.

– А, ну конечно. Вот.

Он достает свежесрезанную алую розу, украшенную кружевным бантиком. Цветок извивается в его руке, как живой.

Я прикусываю губу, подавляя улыбку.

– Прекрасная бутоньерка. Но она мало что прикроет.

– Ты думаешь, это бутоньерка? Какое очаровательное человеческое заблуждение, – Морфей фыркает. – Ни за что. Ни выпускных балов, ни чего-либо с ними связанного не будет целую вечность, я об этом позаботился.

Теперь моя очередь фыркнуть. Я провожу пальцем по стеблю розы и касаюсь руки Морфея. По моей руке проскакивает электрическая искра – приятное напоминание о магии, которой он владеет.

Отступив на шаг, он накрывает розу одним крылом, и за этим атласным занавесом вспыхивает синий свет. Морфей убирает крыло, и я вижу алое платье из живых роз и кружев.

Сердце у меня колотится, потому что я узнаю его – и понимаю, как оно подходит к костюму Морфея.

Морфей поворачивается спиной, чтобы я могла надеть белье. Пока я надеваю платье и подтягиваю кружева, каждый бутон, к которому я прикасаюсь, прячется, превращаясь в ткань, чтобы вновь расцвести, когда я уберу руку. Платье сидит безупречно.

– Ты подглядывал? – спрашиваю я, полностью одевшись.

Вопрос риторический. Я видела, что Морфей подсматривал как минимум трижды.

Он притягивает меня ближе.

– Я оскорблен, любимая. Мы оба знаем, что я настоящий джентльмен. А теперь давай доставим тебя во дворец. Ты проделала долгое путешествие. Сегодня ты отдохнешь одна. Я дам тебе время погрустить.

Голос Морфея обманчиво искренен. Он выманивает мои одушевленные волосы из пучка, заставляя их обвиваться вокруг его рук и пальцев.

Я склоняю голову набок.

– Я не желаю проводить сегодняшний вечер одна. После стольких лет ты мне по-прежнему лжешь…

Темные глаза Морфея блестят сквозь густые ресницы, которые лишь отчасти прикрывают таящуюся в них ненасытность.

– Что меня выдало?

Я касаюсь украшенного драгоценными камнями лица, которое так полюбила. Не вопреки возмутительным манерам, словесной ловкости, ласковому ехидству… а благодаря им.

– Ну, не знаю. Желание, которое отражается у тебя на лице.

Я впервые замечаю, что Морфей без шляпы. Понятно почему: в конце дня на его голове будет красоваться корона. Я касаюсь лацканов темно-красного костюма, который идеально сидит на изящном гибком теле – того самого костюма, который он носил в моем видении много лет назад, во время нашего огненного брачного танца. Тело Морфея дрожит, откликаясь на мое прикосновение.

– Или, может быть, потому что мы оба нарядились к свадьбе.

Черные крылья – дым и тени – вскидываются у него за спиной.

– Что? Ты хочешь, чтобы я женился в этом старом тряпье? – Морфей закатывает глаза. – Видимо… да. Если моя королева приказывает…

Я смеюсь.

Его белые зубы блестят, узоры на лице переливаются цветом радости и восхищения, и я знаю, что в камнях, украшающих мои крылья, он видит то же самое.

– Не будем больше оглядываться назад, – говорит он и смотрит на рюкзак, который лежит на земле рядом с моей старой одеждой.

Печаль, которую вызывают его слова, смягчается, когда я сосредотачиваюсь на лице Морфея.

– У меня много драгоценных человеческих воспоминаний. Они останутся со мной навсегда и без памятных вещиц.

Морфей кивает.

– Твой смертный рыцарь был достойным человеком… он желал тебе лучшего. Он хотел, чтобы ты была счастлива.

Я стараюсь не расплакаться.

– Да. Он сказал, что я должна идти дальше. Но ты, как и я, хорошо знаешь, что для движения вперед зачастую нужны воспоминания.

Морфей поджимает губы. На лице у него борются сдержанность и безумие.

– Ну? Так ты готова? Идти дальше?

– А что говорят мои крылья? – спрашиваю я и легонько шевелю ими, позволяя ему расшифровать игру цветов.

Он ухмыляется.

– Они говорят, что ты хочешь полетать со мной наперегонки среди облаков. И что ты думаешь, будто я позволю тебе победить.

От ступней до кончиков крыльев меня охватывает приятная дрожь.

– Наоборот, – говорю я. – Они говорят, что на сей раз выиграем мы оба.

Балансируя на цыпочках, я обнимаю его за шею и дарю Морфею умопомрачительный поцелуй, тот самый, который обещала. Услышав стон удовольствия, я удваиваю усилия. Наши языки танцуют вместе, и я чувствую сладкий вкус корицы и грозовой свежести. Вкус экзотики, роскоши и буйства.

Морфей берет меня на руки, так что наши тела оказываются плотно сжаты, и кружится, пока не спотыкается о длинный шлейф моего платья. Мы врезаемся в полосатую фиолетовую стенку и хохочем, как дети.

От избытка жизненных сил мое лицо так и пылает.

– Морфей…

– Да, мой алый цветочек, – шепотом отвечает он, тяжело дыша мне в шею и помогая выпутать правое крыло из алой бархатной занавески и золотых шнуров.

Я дрожу, представляя наши сплетенные тела среди атласных простынь и бархатных одеял.

– Давай не будем откладывать свадьбу ни на минуту. Червонный Двор нуждается в короле, и сегодня я желаю спать в его постели. Ты достаточно долго прождал свою королеву и ребенка-сновидца.

Морфей издает странный звук, нечто среднее между стоном облегчения и блаженным вздохом, а потом опускается на колени, по пути вниз воздавая должное моему телу руками и губами. Розовые бутоны исчезают и вновь появляются под его прикосновениями.

– Что-то подсказывает мне, – низко рокочет он, когда прижимается лицом к моему животу, обхватив меня руками за бедра, – что вас обоих очень, очень стоило подождать…

Он впервые настолько интимен. Я запускаю пальцы в шелковистые волосы Морфея и утыкаюсь лицом ему в макушку, пытаясь сдержать эмоции и ощущения, которые сводят меня с ума. Там, в глубине моего юного тела, – мудрость и опыт старой женщины. Так почему я внезапно чувствую себя неопытной и беззащитной?

Морфей чуть-чуть приподнимает волшебную ткань, чтобы обнажить мою левую лодыжку. Он обводит пальцем родимое пятно, более не скрытое татуировкой.

– Должен признать, я буду скучать по той маленькой дани уважения. Но это небольшая плата за то, чтобы всё сделать в точности таким, как в ту минуту, когда я впервые признался тебе в любви.

Я хмурюсь, полная решимости поддеть его.

– Я же говорила: это была не бабочка, а крылья.

Морфей, ухмыляясь, склоняет голову набок.

– Рассмотри мои слова со всех сторон, детка. Подумай, что они значат…

Именно этого недоставало, чтобы я остановилась и задумалась… и тут до меня полностью доходит глубина изменений, которым подверглось мое тело. Всё стало таким, как в ту минуту, когда он впервые признался мне в любви. Значит, я снова шестнадцатилетняя, совсем как тогда, когда меня короновали в Червонном замке. До того как я сделала татуировку на лодыжке, чтобы скрыть волшебное родимое пятно… до того как стала матерью и бабушкой. До того как мы с Джебом обручились.

Каким бы невозможным это ни казалось, но я вновь нетронута и невинна.

Я с шумом втягиваю воздух, потрясенная этим откровением.

– Ты с самого начала знал, – говорю я, ласково гладя его лицо. – Ты знал, что всё так и будет.

– Конечно. Магия – прекрасная вещь.

Я отвечаю ему застенчивой улыбкой. Но в ней есть нечто, чего не было шестьдесят четыре года назад – несомненное предвкушение.

– М-м-м, – говорит Морфей. – Какая многообещающая улыбка. Пусть вечность начнется, ладно?

Он опускает подол, ставит меня на колени рядом с собой и достает из кармана пузырек с уменьшающим зельем.

Мы вместе пьем за новое начало, перемежая глотки жадными поцелуями, пока не уменьшаемся настолько, чтобы пройти сквозь крохотную дверцу, ведущую в сад.

2

Вечность

1

Подготовка

– Я и не знал, что буду столько чувствовать, Алисса. Для меня это невозможно.

Мучительно хмурясь, Морфей прикладывает мою руку к своей гладкой груди, которая выглядывает из-под ночной рубашки, расстегнутой до самого пояса. Сердце у него колотится, голос звучит хрипло – нет ни следа тех шелковых, сладостных интонаций, которыми он убаюкивал меня в колыбельных. Они сменились болью и изумлением. Его голос болезненно отзывается в моих ушах и в сердце.

Я хочу, чтобы он был счастлив, – и я знаю, что он счастлив. В глубине души. Его страдальческий тон означает нечто совсем иное: Морфей сдался, и это самая легкая победа из всех, которые мне удалось одержать за девять месяцев, с тех пор как мы стали королем и королевой. Не говоря уже о тех годах, в течение которых он занимал мои мысли.

Так немного понадобилось, чтобы победить без боя. Я почти улыбаюсь – но не могу расслабить лицо. Все мышцы свело. Прищурившись, я смотрю сквозь ресницы на свет, испускаемый парящими в воздухе свечами, которые никогда не сгорают до конца. И на Морфея, который сидит на краю кровати – кровати, которая некогда принадлежала ему одному. Как только мы поженились и он перебрался в Червонный замок, Морфей распорядился, чтобы ее доставили из его особняка, вместе с коллекцией шляп и бабочек.

Я лежу на боку, и мое обнаженное тело прикрыто одеялом. Колени плотно подтянуты к вздувшемуся животу в тщетной попытке ослабить электрические вспышки, которые расходятся по всем мускулам. Водяной полог плотно запахнут, так что я почти ничего не вижу. Помимо силуэта моего короля и его синих волос, спутанных после сна. Когда Морфей двигается, струи отказываются распахиваться шире, чем на несколько дюймов, как будто позволяя нам побыть наедине – из уважения к грандиозному событию, которое вот-вот произойдет.

Королевская спальня, по ту сторону водяных струй, полна суеты.

Там суетится весь гарем фей. Одни приносят клочки пушистых, синих, похожих на сладкую вату, облаков, чтобы выстелить колыбель, другие гонят бегемошек – насекомых размером с осу, с антеннами на голове и пыльцевыми мешочками на лапках – к светящимся цветам.

Эти цветы прислала Гренадина. Она обнаружила, что больше всего ей нравится возиться в саду. Запах растений помогает Гренадине запомнить, как ухаживать за ними; они стали для нее чем-то вроде обонятельного эквивалента волшебных ленточек, которые она носит на пальцах рук и ног.

Цветы, которые она подарила нам, переливаются всеми цветами радуги и имеют форму колокольчика. Они висят стеблями вверх над колыбелью. Когда крылатые бегемошки опыляют их, цветы звенят и испускают медовый аромат. А еще они вращаются, отбрасывая пятна света на обшитые бархатом стены. Волшебная игрушка, специально для волшебного принца.

Лорина, жена птицы додо, держит кончиками крыльев ручку ведерка, полного какой-то густой хлюпающей жидкости. Она ставит его в нескольких шагах от кровати. Ее человеческое лицо сияет от радостного волнения.

– Я принесла патоку, которую просила Паутинка!

Алые перья Лорины взъерошиваются, а оглушительный голос эхом отдается от стен.

– Еще я разбудила королевского советника, чтобы он вскипятил ее.

Бабочки испуганно вспархивают в террариумах, стоящих на полках. Мой позвоночник отзывается болью. Морфей морщится, а я нетерпеливо скриплю зубами и желаю, чтобы она поскорее ушла. Обычно я терплю ее манеры, потому что у Лорины доброе сердце, но сегодня я и так на грани.

В коридоре что-то гремит, и через две секунды в комнату впрыгивает Белл Кроллик в мятой ночнушке, похожей на туалетную бумагу. Ночной колпак волочится за ним по полу, криво свисая с одного рога. Он сонно моргает розовыми глазками и трет их костяными кулачками.

– Опоздал я? – зевая, спрашивает он. – Червонный принц наконец появился?

– Еще нет, соня, – отвечает Паутинка, впархивая следом, и подталкивает Кроллика к ведерку с патокой, стоящему у ног Морфея. – Помнишь, что я тебе сказала? Его надо согреть.

Королевский советник сосредотачивает взгляд на полу.

– Какого черта? – кричит Морфей, когда его обнаженные ступни становятся ярко-красными.

– Ваши ножки замерзли, не так ли? – спрашивает Кроллик с явной обидой. – Паутинка сказала…

Мы все смотрим на Паутинку.

– Наоборот. Я сказала, что ему не помешает быть немножко хладнокровнее, – сердито отвечает та. – Хозяин выказывает пугающую неосторожность, когда речь заходит о некоторых аспектах его жизни…

Она подмигивает и порхает вокруг нас, пытаясь выглядеть деловито и невинно, хотя ее медные глаза полны лукавства.

Когда я покинула Страну Чудес, чтобы выйти за Джеба, мы с феечкой помирились. Но с тех пор как мы с Морфеем вступили в брак, Паутинка сделалась невероятно колючей и ревнивой. Как будто, пробыв столько лет его наперсницей, она вновь вспомнила о своих неразделенных чувствах к нему.

Кроллик скорбно морщит лоб, глядя на Морфея.

– Белл Кроллик согрел вам ноги… зря?

– Да! – выкрикивает Морфей и задирает ногу, чтобы посмотреть на ярко-красную подошву.

Я хватаю его за руку, напоминая, что надо сохранять спокойствие. Он стискивает мои пальцы в ответ, и бешенство на его лице превращается в досаду.

– Я вовсе не замерз!

Он бросает на Паутинку предостерегающий взгляд.

– И я не могу быть хладнокровным, когда речь идет об Алиссе.

Фея опускает взгляд, и ее темная кожа краснеет, заливаясь румянцем.

– Простите, ваше величество.

Королевский советник кланяется так низко, что чуть не утыкается головой в постель.

Морфей ловит его за рога и подталкивает к ведерку с патокой.

– Так, мистер Путаник. Вот что надо нагреть. Берись за дело.

Кроллик кивает и устремляет взгляд на другую цель. Металлическое ведерко делается оранжевым. Вязкая жидкость булькает и лопается, наполняя комнату вишневым запахом. Покончив с этим заданием, маленький подземец подбирает несколько упавших клочков облака, устраивает на полу подстилку, сворачивается на ней и похрапывает.

– Не понимаю, зачем вы послали за патокой! – возмущенно кричит Паутинке Лорина, так громко, что у меня гудят барабанные перепонки. – Люди всегда используют кипяченую воду. Я видела в их ящиках с картинками.

– Это называется телевиндзор, – поправляет Паутинка и, как бы для того, чтобы извиниться за недавнее ехидство, гонит Лорину к двери. Она вежливо благодарит женщину-птицу за помощь, уверяя, что та принесла нужное ведерко.

– Телевизор, – ворчит Морфей, обращаясь в пространство и потирая покрасневшую ногу. – Кстати, во имя Феннин и всех святых фей, зачем нужна патока?

– Наверное, чтобы окрестить ребенка, – звенящими голосками отвечают феи. – Да, да, мы окрестим его! Погодите… а что это значит?

– Окунуть вниз головой, – произносит какая– то одинокая фея.

Я испуганно вскрикиваю.

– Эй, вы все, тихо! – кричит Морфей и успокаивающе гладит меня по голове. – Не волнуйся, цветочек, никто не собирается окунать нашего принца в кипящий сироп.

Паутинка возвращается и собирает вокруг себя фей, как сержант на учениях.

– Патоку получают из ствола сассафраса, хозяин.

– Я в курсе, малютка.

Ее выпуклые медные глаза светлеют – несомненный знак, что она радуется вниманию Морфея.

– Поскольку это самое веселое и легкомысленное дерево в лесу, – продолжает Паутинка, явно намереваясь отвлекать Морфея как можно дольше, – я послала за неразбавленным сиропом, чтобы укротить ужасные игрушки.

– Отличная работа.

Паутинка сияет, заслышав похвалу.

– А теперь по местам, – говорит Морфей и сгоняет всех с кровати. – Вашей королеве нужен отдых.

Надувшись, Паутинка уводит за собой фей. Они устраиваются возле ведерка с кипящей патокой, а Чешик и Никки вытаскивают коробку. В ней лежит маленькое, похожее на осьминога существо, с гремушками, как у змеи, на каждом щупальце. Оно достаточно ядовитое и жуткое, чтобы позабавить даже самого циничного подземца. А еще, в числе прочих странных штуковин, там есть самоиграющий ксилофон, сделанный из косточек живых рыб, и кольца для прорезывания зубов. Они рычат и щелкают челюстями.

Используя хвост Чешика как веревку, феи окунают в кипящий сироп свирепое кольцо для прорезывания зубов. Оно всплывает на поверхность. Ничего, кроме десен… мягких, резиновых. То же самое они проделывают с осьминогом, который превращается в погремушку – яркую, хрупкую и безобидную.

Увидев, какая судьба их ждет, остальные игрушки шипят и карабкаются друг на друга, пытаясь сбежать из коробки. Они отчаянно желают сохранить свой дикий и опасный вид. Феи с визгом пускаются за ними вдогонку.

Всё это так зловеще, хаотично и забавно, что я хихикаю. И это ошибка, потому что мускулы живота отвечают серией схваток и волной боли. Я вою, когда она пробегает по верхней части тела, а затем по пояснице и бедрам. Нити синего света – такие же, как у Морфея, и в то же время уникальные – движутся внутри моего тела вслед за спазмами. Я сую голову под подушку и хнычу.

Паутинка и прочие феи перестают гоняться за игрушками и просовывают головы в просвет между телом Морфея и водяным пологом, любопытные и встревоженные.

Морфей гладит мой живот и сердито смотрит на них.

– Что вы всё порхаете, безмозглые дурочки? Это не спектакль для вашего развлечения! Убирайтесь, если вам нечего больше делать!

Ужаснувшись этой сердитой вспышке, они вновь пускаются в погоню за игрушками.

– Глупая, бессмысленная суета, – ворчит Морфей. – Впору брать плату за вход. Подумаем об этом в следующий раз.

– В следующий раз? – всхлипываю я, пытаясь дышать во время схваток. – Нет уж, никакого следующего раза. Я и одного не переживу.

– Конечно, переживешь. Ты что, забыла? Мы оба видели это в твоей мозаике, меньше месяца назад. У нас родится дочь, вскоре после того как сыну исполнится пять.

Морфей говорит мягко и рассудительно, без малейшего лукавства и безумия, которые он обычно источает. Какой разительный контраст.

– А теперь перестань волноваться из-за того, что происходит там. Ведь мы с тобой здесь.

Он поднимает крылья, и я перестаю видеть, что делается снаружи. Я лежу на постели, где нет никого, кроме нас, и наш маленький остров плывет на волнах эмоций и нежных хитростей.

– Отличный шанс вернуть себе утраченную гордость. Или, может быть, ты не возражаешь, что я вчера вдребезги обыграл тебя в шахматы?

Боль отступает, и я разжимаю зубы и выговариваю:

– Нет, я выиграла.

Морфей прищуривается.

– Я же поставил шах и мат, любимая.

– Но мы играли на раздевание, помнишь?

Взглядом он скользит по моему телу.

– Да, эту подробность я помню живо.

– Каждый раз, когда ты предпринимал контратаку, я сбрасывала очередной предмет одежды. И каждый раз, когда ты смотрел на меня, тебе становилось всё трудней сосредоточиться. В конце концов ты позабыл про шахматы и думал только о том, что хочешь меня. Таким образом, разве не я в итоге взяла в плен вражеского короля?

Он одобрительно смеется:

– Ах ты притворщица.

Я тоже смеюсь, а потом замолкаю. Каким бы невероятным это ни казалось, на его прекрасном лице блестят слезы. Не драгоценные камни, прозрачные и девственно-чистые, а настоящие дорожки влаги, которые отражают огоньки свечей и напоминают крохотные потоки молний на фоне блестящей кожи. Морфей еще не ощутил их.

– Ты плачешь, – нежно укоряю его я.

– Неправда, – возражает он.

– Правда.

– Что ж, я не королева. Я могу плакать, сколько захочется.

Те же самые слова он сказал мне той последней ночью, которую мы провели вместе, прежде чем я отправилась жить в мир людей. Это прекрасное и редкое зрелище – видеть, как Морфей не в силах сдержать чувства.

Обычно он или полностью владеет собой, или вынуждает меня первой выложить карты на стол.

Хоть я и тронута, но на сей раз козыри у меня. И я не позволю человеческой доброте смягчить удар. Я – одна из двух самых могучих обитателей Червонного Королевства. Нельзя упустить такой шанс. Кто знает, когда мой соперник сдастся без боя в следующий раз?

– Польсти мне, – требую я с жестокой улыбкой. – Как официальный победитель я назначаю тебе штраф. Я желаю слышать слова, полные убеждения и похвалы.

Морфей гневно смотрит на фей, которые протискиваются сквозь струи водяного полога. Они подлетают к моим губам и предлагают выпить охлажденной вишневой патоки, чтобы восстановить положительную энергию. Затем они взбивают подушку и принимаются поправлять одеяло.

Морфей ждет, когда они переместятся к ступням, прежде чем начать.

– Твоя красота пугает меня, – говорит он, вытирая мокрые от слез щеки оборками рукава.

Я улыбаюсь еще шире, потому что именно это и хочу услышать. И Морфей это знает.

Феи зависают в воздухе и восторгаются столь беспрецедентным выражением любви со стороны своего господина. Их блестящие стрекозьи глаза полны обожания.

– Оставьте нас, крошки, – ворчливо требует Морфей, и они выбираются из-под полога.

Морфей окружает крыльями мою голову и плечи, отгородив меня от всего мира и позволив побыть в уединении, в тени. Свет от моей блестящей кожи отражается на его лице. Изящные пальцы Морфея касаются моей шеи и ключиц – мягко и нежно. Он рассматривает те места, к которым прикоснулся, по-прежнему завороженный изгибами моего тела, к которым притрагивался уже тысячу раз. Его рука замирает у меня на груди – большой палец прижат к грудной кости – он слушает биение сердца.

Я задерживаю дыхание.

– Твое неистовство поразительно, – шепотом продолжает он, и его сладкое дыхание греет мое лицо. – Я бесконечно желаю тебя. Не только опасного падения в звезды, не только состязания в хитрости на шахматном песке, не только прогулки в диком лесу…

– То есть ты это признаешь, – злорадствую я, схватив его за карман рубашки.

Наши губы – на волосок друг от друга, и я подавляю желание повысить ставки в этой игре бешеных страстей.

– Ты ожидаешь, что я буду скрывать столь вопиющее неуважение к обычаям вашего народа, волшебник-одиночка? Червонная Королева не ограничивает себя в знаках внимания… даже по отношению к своему любимому махаону…

Я выпускаю его рубашку, когда по моему телу прокатывается очередная волна схваток. Схватившись за живот, я вскрикиваю.

– Если только в этом нет какой-то пользы для нее, – с трудом договариваю я, – или для ее королевства. Дай мне то, что я прошу, или я повсеместно объявлю, что король Морфей любит свою жену больше, чем Страну Чудес!

– Ты не посмеешь, – хрипло отвечает он, охотно подыгрывая.

Морфей опускает крылья, и на нас снова падает свет свечей.

– Все узнают, – со смехом произношу я сквозь слезы, когда схватки слабеют, хотя и ненадолго. Они приближаются и через несколько минут начнутся снова. – Все твои враги, все союзники… каждый обитатель этого мира поймет, что ты по-прежнему мой слуга.

– Тогда ты дашь им оружие против нас. То, что ты говоришь, – безумие.

– Твой родной язык, – не колеблясь, парирую я.

В глазах Морфея я читаю сильнейшее желание. Его губы изгибаются в игривой улыбке, которую еще подчеркивает желтый блеск драгоценных камней. Даже в такую минуту Морфей наслаждается моими провокациями.

Это в его натуре – и в моей. В обычное время подобные разговоры привели бы к ослепительному поединку магии и слов и закончились бы страстными объятиями.

Но сегодняшнюю ночь уж точно не назовешь обычной. И, если подумать, именно страсть и поставила нас в это затруднительное положение.

– Проси что хочешь, моя королева, – говорит Морфей смиренно, так непохоже на самого себя.

Он заключает мое лицо в ладони и большими пальцами стирает слезы со щек.

– Играй со мной, бери в плен, заковывай в цепи. Я отдам тебе всё, лишь бы ты хранила мою тайну.

Что-то трепещется в моем теле, чуть ниже грудной клетки. Поначалу это движение чуть ощутимо, но затем оно распространятся, словно расширяясь. Локоть, кулачок, кончик крыла? Нет. Вряд ли он попытается взлететь; разве он не должен лежать, свернувшись клубочком, и готовиться к появлению на свет? Будто в ответ на мои мысли, внутри меня трепещут крылья. Это безошибочное ощущение.

За шевелением следует электрический разряд, и очередные схватки буквально раздирают мой живот – горячие, переворачивающие всё внутри, как будто кто-то пытается силой вызволить пленника. Я кричу, напрягая ноги и выгнув спину:

– Достань его!!

Искреннее сожаление сияет в черных глазах Морфея, и он печально сутулится.

– Увы, это единственная просьба, которую я не могу исполнить.

Рыча, я пытаюсь его покарать, но моя магия непослушна и непредсказуема, как в те времена, когда я только училась ею владеть. Я хочу сбросить одеяло, но, вместо того чтобы упасть, оно взлетает и пикирует на нас, как разгневанное привидение. Морфей, ругаясь, лихорадочно прикрывает мою наготу. Я пытаюсь оттолкнуть водяной полог, но прикладываю слишком много сил. Превратившись в волну, он захлестывает моего короля и наших слуг, мочит их до нитки и гасит свечи.

Свет исходит только от феечек и блестящих цветов.

Вода прокатывается по комнате и сотрясает полки на стенах. Бабочки и гусеницы мечутся в террариумах. Волна останавливается, только когда сбрасывает шляпы Морфея с колышков и рассеивает их по всему полу. Они дрейфуют вокруг мирно похрапывающего Кроллика и кучи плавающих игрушек.

Морфей с воплем выдергивает ногу из лужи и отцепляет от большого пальца щелкающее зубами кольцо-погрызушку. Он швыряет его в патоку, которая каким-то чудом продолжает кипеть.

Мокрые волосы моего короля висят безжизненными прядями. Поморщившись, он изучает меня в полумраке. К счастью, мое одеяло осталось сухим. Забрызгало только лицо и волосы.

– В любое другое время, – мрачно бормочет Морфей, и тревога заслоняет безумие и красоту, которые так часто смотрят на меня из глубины его глаз, обрамленных длинными ресницами, – твое желание побороться за главенство пробудило бы во мне неутолимый голод. Но сейчас тебе надо сохранять силы.

Выпустив из пальцев синие нити магии, он превращает их в лопасти вентилятора, чтобы высушить нас обоих.

– Кто-нибудь, соберите игрушки и спасите колыбель! – ворчливо приказывает Морфей слугам.

Феи отряхиваются и начинают летать по комнате, врезаясь друг к друга в попытках разгрести беспорядок, который оставило после себя мое цунами. Их перекличка напоминает звон монет.

– Принесите еще облаков!

Чешик и Никки приносят тряпку, чтобы вытереть лужу. Несколько фей помогают им губками. Остальные сачками ловят игрушки и возвращают их в коробку. Блестящие тела наших служанок отражаются от мокрого пола; по нему словно текут реки звезд. У меня кружится голова.

Я издаю стон и закрываю глаза, чтобы побороть дурноту. Мои волосы, полные магии, бьют меня по лицу и словно дразнят. Морфей перехватывает длинные пряди пальцами и кое-как заплетает в косу, чтобы укротить. Было бы проще, если бы он воспользовался магией. Но он предпочитает управляться с моими волосами вручную. Для него это «честь и особое удовольствие» – усмирять мои волосы своим прикосновением.

Случайная капелька воды скатывается со лба на висок и останавливается у подбородка – легкая щекотка, которая кажется нестерпимой на фоне электрических токов, проскакивающих в моем теле.

– Цветочек… – Мой король костяшками пальцев касается узоров у меня на лице и стирает влагу, оставив легкое, как паутинка, послевкусие своего прикосновения. – Пусть всё идет как идет. Перестань сопротивляться.

Я чуть-чуть приоткрываю глаза. Свечи в спальне вновь зажглись сами собой.

– «Как идет?» – переспрашиваю я пронзительным, ужасным голосом, который приберегаю для непослушных подданных. – Я готова… ты готов. Всё наше королевство готово. Но нет. Он слишком занят – он там порхает туда-сюда. Именно он сопротивляется! Он не хочет выходить. Это ненормально!

Драгоценные камни на лице Морфея переливаются лиловым и серым. Он становится на колени на мокром полу и охватывает ладонями мой вздувшийся живот под одеялом.

– Ну ладно, горе мое.

В ответ на отцовскую ласку ребенок сердито тычет изнутри то рукой, то ногой.

– Хватит играть. Сворачивай крылышки. Пора познакомиться со своими подданными. Твоя мама устала.

На голос отца наш сын откликается невероятным волнением. Трепыхание усиливается, вызывая новые схватки. Я сердито гляжу на Морфея.

– Да, обязательно нужно было научить его пользоваться крыльями. Ты никак не мог подождать, пока они ему действительно понадобятся!

Морфей опускает голову, и его лицо скрывается за синим занавесом волос. Дрожащей рукой я отвожу пряди и сожалею о своей резкости.

Он в той же ситуации, что и я, но на противоположном конце. Мой супруг понятия не имеет, как себя вести и что делать.

– Прости, – шепотом говорю я.

Морфей сжимает мою руку и смотрит на меня.

– Всё в порядке. Я бы уже оторвал головы всем в этой комнате, если бы мучился так, как ты.

Какой бы магией мы ни обладали, никто из нас не способен контролировать то, что происходит с моим телом, и остановить бурю, которая бушует во мне, отказываясь выходить. Но боль не лишает меня материнского инстинкта, желания увидеть нашего принца, прижать к себе крохотное волшебное тельце, уткнуться в мягкие синие волосы, вдохнуть запах. Я буду любить его вечно. Без всяких условий.

С ума сойти, в какую важную персону он превратится. Гораздо важнее, чем мы с Морфеем. Он улучшит нашу жизнь, научив подземцев видеть сны. Им никогда больше не придется похищать у людей этот редкий ресурс, который необходим для умиротворения беспокойных душ на кладбище.

Невинность и воображение – обязательные условия снов – так долго отсутствовали у волшебного народа, что никто даже не помнит, когда у подземцев были эти свойства. Королева Слоновой Кости некогда сказала, что именно поэтому у обитателей Страны Чудес нет детства. Подземный мир основан на хаосе, безумии и магии. Невинность и воображение выбыли из игры давным-давно; даже на детских площадках они сменились хитростями и кровожадными намерениями.

Но Морфей превращался в невинного мальчугана каждый раз, когда в моих снах мы играли вместе. Благодаря этому он научился пользоваться воображением. Наш сын станет первым ребенком, родившимся у двух подземцев, у которых было настоящее детство. Он будет обладать сонной магией Морфея и моим воображением. Каким-то образом он сумеет передать потомкам свои беспрецедентные способности, и дети подземцев снова научатся видеть сны и мечтать. У них будет детство, во всех смыслах этого слова.

Подробностей я не знаю, мне известно только пророчество – и то, что мы с Морфеем должны наставлять нашего сына, чтобы он мог усовершенствовать свои умения и поделиться ими со всей Страной Чудес. Я одновременно польщена и встревожена важной ролью, которую мне предстоит сыграть. Наш принц появится на свет как раз вовремя. Сны, которые оставил Джеб, после его смерти неизбежно начали тускнеть. Предвидя это, я присоединила к его музе дух Червонной Королевы, чтобы выиграть немного времени. Но я понятия не имею, сколько лет пройдет, прежде чем наш принц обретет полную силу.

Меня скручивает новая судорога, и я подавляю вопль. Последние несколько месяцев наше королевство жило в постоянном ожидании, готовясь к появлению ребенка-сновидца. Но мы с Морфеем прождали еще дольше. Несколько десятилетий. Так почему же наш сын словно вознамерился прикончить меня раньше, чем я успею его поцеловать?

Я измучена и напугана… как человек. Я уже совершенно забыла, как это бывает. Раньше, когда я рожала, рядом была мама – она держала меня за руку и успокаивала. Без ее мудрости я чувствую себя одинокой и слабой.

Одна мысль влечет за собой другую: мама и папа ушли навсегда, и Джеб тоже. Я всхлипываю. От моего смертного мужа, которого я любила, не осталось ничего, кроме воспоминаний, а еще наших детей и внуков – людей, живущих в другом мире, которых я никогда больше не увижу.

Мне становится грустно, очень грустно. Когда я прибыла сюда, чтобы стать вечно правящей Червонной Королевой, я приняла решение никогда не общаться с родными – даже не наблюдать за ними в зеркале. Правда, порой я, не в силах устоять, посылала наверх разведку, чтобы узнать о них хоть что-нибудь. Но, не считая кратких донесений об их благополучии, я не прошу никаких подробностей из уважения к моему королю. Пока мои земные родственники во мне – пока ничто не угрожает им в связи со Страной Чудес, – я должна держаться в стороне. Если при любых других обстоятельствах я вмешаюсь в жизнь своей семьи, это только создаст для всех лишние проблемы.

Но иногда мне очень хочется узнать про их повседневное существование. Иногда я скорблю о тех, кто умер прежде, чем я ушла в Страну Чудес. Я стала сильной и научилась владеть собой. Но сегодня я необыкновенно уязвима, и горько-сладкие воспоминания грозят захлестнуть меня.

Я не могу признаться Червонному Королю в своих человеческих чувствах. Моя слабость разочарует его, а тоска по прошлому, возможно, даже обидит. Маска спадает, но я не позволю Морфею увидеть это.

– Лучше уйди, пока всё не закончится, – бормочу я и корчусь, когда очередной приступ судорог изгибает мое тело.

– Черта с два, – ворчит Морфей. – Я поклялся не оставлять тебя в беде. Я и без клятвы никуда бы не ушел. Даже языки брандашмыга меня не оторвут.

– Послушай своего короля, – доносится с порога мудрый и ласковый голос Королевы Слоновой Кости.

Морфей напрягается, словно не зная, как быть – поприветствовать дорогого друга или остаться рядом со мной, чтобы я не потеряла сознание от захлестывающих меня волн боли. Хотя мы обменялись сообщениями через фей, но у нас еще не было возможности лично принести соболезнования, когда Королева Слоновой Кости лишилась своего возлюбленного, Финли. Хотя она сумела продлить ему жизнь, поддерживая Финли в одном и том же возрасте с помощью зелья молодости, смертная природа наконец взяла верх и унесла его – всего две недели назад. Человек не может жить вечно, и я это очень хорошо знаю.

Вместо того чтобы подойти к Королеве Слоновой Кости, Морфей остается стоять рядом с постелью, и за это я люблю его еще сильнее.

– Вы не справитесь в одиночку, – продолжает Королева. – Нужно, чтобы вы действовали сообща, чтобы привести ребенка в мир. Точно так же, как понадобились вы оба, чтобы зачать его.

– Я в растерянности, – стонет Морфей.

Судя по хриплому голосу, он испытывает физическую муку, признавая, что не в состоянии исправить положение вещей при помощи манипуляций.

Королева Слоновой Кости, шурша юбками и крыльями, в тон ее сверкающей, как лед под луной, коже, опускается рядом с ним на колени.

– Это первый ребенок в истории Страны Чудес, рожденный от чистокровного подземца и полукровки, – отвечает она. – Разумеется, вы растерялись. Как и мы все. Лучшее, что ты можешь сделать, – успокоить жену. Придать ей сил. Покажи, что ты веришь в ее мужество. Но помни – роды как таковые зависят от вас обоих.

Она гладит собственный выпуклый живот. Сегодняшнее событие представляет личный интерес и для нее, поскольку она последовала моему примеру. Через пару месяцев у нее родится ребенок от Финли. Это был волшебный сюрприз, его последний дар. Жаль, что Финли не увидит, как малыш появится на свет. Но мы с Морфеем надеемся быть рядом и помогать Королеве Слоновой Кости на каждом этапе. Она не останется одна.

Тут появляется Паутинка и по-хозяйски присаживается на плечо Морфея.

– Не понимаю. Какова тут моя роль? – негромко спрашивает Морфей у Королевы Слоновой Кости.

– Поддерживай ее, – отвечает та. – Эмоционально и духовно. Напоминай ей, что она не одна.

Я корчусь от очередного приступа боли.

Морфей сочувственно хмурится.

– Но она страдает одна! И я не понимаю, почему так долго. Она уже рожала, когда была человеком.

Пальцем он рисует круги на моей ладони, покрытой шрамами.

– Разве она не должна вспомнить, как это? Неужели у нас роды происходят настолько по-другому?

Королева Слоновой Кости промокает мой лоб мягкой влажной тканью.

– Конечно, по-другому. Учитывая крылья. Но это неважно. Не забывай, для Алиссы всё внове. Умом она помнит свою человеческую жизнь, но физически – она ничего этого не переживала. Она забыла, что значит быть женой и матерью, в тот самый момент, когда ей вновь стало шестнадцать.

Паутинка цокает языком:

– Рада за вас, хозяин. Ждать шестьдесят с лишним лет ради такой чести…

В ее звонком голосе звучит ревность.

Ей повезло, что неумолимые схватки по-прежнему держат меня в плену. Если бы я не тратила столько сил на то, чтобы не завыть, я бы зашвырнула Паутинку через всю комнату, используя швабру в качестве клюшки.

Морфей угрожающе смотрит на дерзкую фею:

– Не смей отзываться с таким неуважением о нашей королеве и ее прошлой жизни.

Его низкий голос, одновременно властный и грубый, прорезает тишину. Даже у меня волосы встают дыбом.

– Знай свое место. Иначе ты рискуешь его лишиться.

Фея отводит свои стрекозьи глаза и заливается темно-зеленым румянцем – это, скорее, благоговейный страх, чем стыд. Хлопнув покрытыми пушком крыльями, она срывается с плеча Морфея, кланяется мне и улетает.

Королева Слоновой Кости встает и стискивает наши руки.

– Ты поможешь своей королеве, если вместе с ней обратишься к сыну. Юный принц должен знать, чего он лишается, прячась. Объясните ему… помогите увидеть магию и жестокую красоту, которая ждет его. Как только он это поймет, то захочет родиться. И тогда мучения будут позади. Начнется ваша новая жизнь в качестве королевской семьи.

Ласково улыбаясь, она направляется к колыбельке, чтобы помочь феям устелить ее клочками облаков.

Морфей поднимается и снова садится на постель. Драгоценные камни у него на лице переливаются то полночно-синим, то страстно-фиолетовым. Он подносит к губам мою руку, целует запястье и мысленно произносит – так, что только я могу расслышать: «Сегодня ты сделаешь мне подарок, любимая. Он дороже королевских сокровищ и всего золота Страны Чудес. Я навеки у тебя в долгу. Но не рассказывай никому о моей слабости».

Его признание пробивает брешь в моей обороне, обнажив неразрывную связь между нами.

Морфей наклоняется и целует меня. Его губы – шелковистые, пахнущие дымом кальяна – прижимаются к моим, потрескавшимся и твердым. Мои пальцы вплетаются ему в волосы, притягивая его ближе, умоляя не отстраняться, унести меня отсюда – так, как умеет только он. Наши языки сплетаются; я теряюсь в солено-сладких ощущениях прошлого, забыв боль и страх настоящего. Мы снова вместе, после свадебных обетов, после безумного праздника, который мы устроили для наших подданных… а потом сбежали, чтобы побыть одни и потанцевать на солнце. Наша одежда сгорела дотла, и я пришла к Морфею, обнаженная телом и душой, не знающая колебаний; и тогда он остановился, потому что я вновь сделалась невинна, окутал нас обоих облаками, перенес обратно в нашу спальню в Червонном Замке и всю ночь очаровывал меня своим терпением и нежностью. Несмотря на то, как долго он прождал этой минуты. Несмотря на свой дикий нрав.

Провалившись в прошлое, я прерываю поцелуй и наблюдаю, как драгоценные камни на лице Морфея переливаются умиротворяющими оттенками. Понятно, почему он хотел, чтобы я вспомнила ту ночь. Это должно напомнить мне, что Морфей понимает мою человеческую сторону и любит ее так же сильно, как и волшебную.

Незачем говорить ему, что я напугана и скучаю порой по людям, которых всегда буду любить. Морфей это знает. А я знаю, что он никогда не будет моим слугой, потому что я уважаю и люблю его и нуждаюсь в нем не меньше, чем он во мне. Мы равны во всех смыслах.

– Твой секрет будет сохранен навеки, мой одиночка, – шепотом говорю я, притягиваю его ближе и наконец даю себе волю.

Губы Морфея изгибаются в улыбке и касаются моего подбородка, затем скользят от щеки к виску. Кончиком пальца он обводит линию моего лица, касается шеи, спускается ниже…

Я так поглощена его прикосновением, что едва замечаю трепетанье крылышек у себя над головой. Открыв глаза, я вижу, что надо мной порхают пять фей, а с ними – ухмыляющаяся голова Чешика. Все зачарованы этим чувственным зрелищем.

– Вам больше делать нечего? – взрывается Морфей, глядя на них.

Чешик указывает усатой мордочкой на собственное безголовое тело, которое продолжает орудовать шваброй в другом конце комнаты, в обществе Паутинки и Никки. Как будто это оправдывает его любопытство.

– Убирайтесь, иначе все лишитесь головы, – рычит Морфей сквозь зубы. – Причем навсегда.

Это обещание, а не угрозы.

Чешик и шаловливые феи пускаются в бегство, врезаясь друг в друга на лету – так поспешно и неуклюже они удирают.

От этой суеты ребенок снова начинает трепыхаться, вызвав очередную волну электрических разрядов у меня в животе. Я складываюсь пополам, увлекая за собой Морфея и подавляя крик.

– Он хочет остаться там навсегда, – всхлипываю я в промежутке между вдохами.

Мой король гладит меня по спине. Он пытается помочь, но мне делается еще хуже. Это слишком слабое утешение при такой нестерпимой боли.

– Ну и как убедить его присоединиться к нам? – с трудом выговариваю я сдавленным горлом. – Если он намерен никогда не покидать то, что ему знакомо…

Морфей приподнимает мой подбородок, и наши взгляды встречаются.

– Так, как некогда я убедил тебя. Мы позовем принца в путешествие по нашему жестокому и прекрасному миру. С помощью воспоминаний.

– Но у нас их слишком много… я не могу так долго ждать! – с трудом выговариваю я.

Постоянные схватки усиливают мой пессимизм.

– Так выбери три. Три лучших воспоминания. Пусть наш сын увидит Страну Чудес твоими глазами… те моменты и места, которые для тебя важнее всего. Нам ведь достаточно только взглянуть. А чтобы нарисовать полную картину, у нас есть моя магия и твое воображение.

Я благодарна его великолепному и безумному уму. С трудом верится, что существо, некогда столь эгоистичное, способно с таким терпением и сочувствием относиться к женщине-полукровке. Порой он даже делится тем и другим с нашими подданными… когда настроен великодушно.

Коснувшись драгоценных камней у него на лице, я шепчу:

– Я люблю тебя, Морфей. Спасибо, что показал мне, какой я могу быть.

Он поднимает брови, и на лице моего супруга появляется очаровательное выражение – как в детстве, когда я заставала его врасплох. Несколько мгновений он молчит, словно пытаясь собраться с духом, а потом отвечает:

– А я люблю тебя. Но это только начало. Мы еще увидим, какой ты можешь быть.

Он слегка тянет меня за нос.

– Ну, давай познакомимся с нашим сыном?

Я киваю.

Морфей берет меня за руки и прикладывает их к моему животу. Мы сплетаемся пальцами. Внутри вспыхивает тепло; синяя сонная магия проникает в мое тело и умеряет боль.

Голос Морфея наполняет мое сознание: «Маленький принц, не прячься, не надо, всё королевство тебе так радо. Мысленно следом за нами лети, много увидишь красот по пути».

Хотя эта прекрасная колыбельная предназначена для ребенка, она увлекает и меня в головокружительный водоворот мелодии, такой неодолимой, что я сама сливаюсь с нею. Морфей наклоняется, и его губы касаются моих. Это волшебный призыв. Я сдаюсь и покидаю настоящее, чтобы вновь возникнуть в нашем странном, безумном прошлом…

2

Размышления

Воспоминание первое, в котором я встречаюсь со Страной Чудес

Мама и папа думают, что я сплю, но они ошибаются. Я – в Стране Чудес. Меня перенес туда мой товарищ по играм, синеволосый мальчик по имени Морфей. Несколько минут назад он приподнял завесу сна, чтобы обитатели Страны Чудес могли увидеть меня, как я вижу их. В течение пяти лет я могла только наблюдать за ними из-за завесы. Это было всё равно что смотреть на рыб в аквариуме. Сегодня я впервые встречусь с ними, и от волнения у меня бьется сердце и горят щеки.

Я сама виновата.

Недавно мы побывали в исторической библиотеке Страны Чудес. Секретный хранитель – розовый, похожий на длинношеего фламинго – помог Морфею найти книги, полные обычаев и законов Страны Чудес. Когда он погладил его по голове и вышел из комнаты, Морфей поднял завесу, которая делала меня невидимой для обитателей Страны Чудес, и велел мне приблизиться. Он открыл страницу, на которой были тысячи слов, написанных красными чернилами. Я не умела читать, но это было неважно. Предложения и слова парили и танцевали над страницей. Я слышала живой голос – высокий, скулящий, как звук плохо настроенной скрипки. В течение часа книга, гудя, рассказывала мне о жителях Страны Чудес – их привычках, любимой еде, слабых и сильных сторонах.

– А где картинки? – спросила я после пятого урока, зевая. – Я хочу картинки… такие, какие ты рисовал в книжке про Алису. Всё время слушать – СКУЧНО.

Обидевшись, книга захлопнулась. Между пергаментных страниц потекла похожая на воск красная субстанция, как будто чернила растаяли. Она покрыла края страниц и накрепко их склеила. Кружок воска превратился в сердитое лицо, затвердел и фыркнул.

Он отказался отлепляться, как Морфей его ни уговаривал.

– Ну вот, посмотри, что ты наделала. – Юный лоб Морфея сурово наморщился. – Теперь открыть ее нельзя. Единственное, что способно размочить печать на оскорбленной книге, – это слюна взы-взы. Так что сегодня ты отправишься за ней, вместо того чтобы смотреть картинки. Тебе предстоит столкнуться с настоящим подземцем – живым и вблизи.

Полная сомнений и напуганная, я позволяю Морфею увести меня из библиотеки и перенести в темную пещеру. Неоново-синие деревья, оранжевый кустарник, желтый чертополох и розовый мох кажутся очень яркими издалека, с моего укромного насеста на листе папоротника, нависающем над голодным растением. Взы-взы растет только в мрачных местах наподобие этой пещеры. Оно плавает на поверхности озер, как зубастая водяная лилия.

Я вздрагиваю и щупаю подол своей влажной пижамы. Мне ее подарили на мой пятый день рожденья, два дня назад. На пижаме узор в виде розовых и фиолетовых девочек-супергероинь. Она должна придавать мне сил. Но как-то не очень получается.

Я маленькая, как сверчок. Сама не понимаю, зачем я выпила уменьшающее зелье. Отчасти потому что на вкус оно было как ириска. Но, главное, потому что Морфей выпил его первым. При нем я не желаю трусить. В моем мире он – бабочка, а я больше и сильнее. Но здесь он всегда и во всем меня побеждает.

Я снова смотрю на капающее слюной растение внизу. Оно гораздо больше похоже на венерину мухоловку из маминого фотоальбома, чем на водяную лилию. Но нормальные мухоловки не такие, как взы-взы. У них нет челюстей, поросших извивающимися голодными червями, которые покрыты блестящими каплями слюны. Этот блеск заманивает в пасть растения крошечных обитателей Страны Чудес, а затем челюсти смыкаются и ловят их.

Несколько минут назад Луна – сварливая фея, которая без приглашения присоединилась к нам, – дразнила меня, хвастаясь своими серебристыми чешуйками, покрывающими ее тело, как купальник. Морфей велел ей отстать, но она не обратила на него внимания и стала гоняться за нами, пока мы играли в «следуй за главным». По глупости она стала жертвой светящихся червей, свисающих изо рта взы-взы.

Ее хныканье доносится до меня, несмотря на то что голодный цветок плотно сомкнул челюсти и погрузился ниже в воду. Луна, конечно, неприятное существо, но все-таки мы должны спасти ее. Ведь это я виновата, что мы здесь.

Стараясь не плакать, я смотрю на черепах, плавающих в зловонном озере. Я пыталась перепрыгивать с одной на другую, чтобы добраться до взы-взы, но свалилась в воду. Морфей вытащил меня, мокрую до нитки. С тех пор он нестерпимо задирает нос.

– Нужно просто прыгать с одной на другую, пока не доберешься до берега, – говорит он и показывает, как это нужно сделать – в сотый раз.

Он скачет по черепахам, ни разу не споткнувшись, как будто нет ничего легче. Ему удается даже не замочить край бархатных брючек.

Мне так хочется хоть в чем-то превзойти его в Стране Чудес – хоть раз. Я страстно желаю победить.

– Тебе помогают крылья, – сердито говорю я и морщу нос. – Почему ты не можешь перенести меня?

– Однажды у тебя тоже будут крылья. А до тех пор усваивай другие способы. Когда-нибудь ты захочешь исследовать этот мир сама. Я не всегда буду рядом, чтобы тебя носить.

– Ты должен спасти Луну, – говорю я. – Ты быстрее, чем я.

– Во-первых, главная сейчас ты. Во-вторых, мы бы не пошли сюда, если бы ты не обидела книгу. А в‐третьих, у меня договор с взы-взы. Они не трогают моих бабочек, а я за это позволяю им есть всё, что они считают вкусным. Ну, смотри и учись.

Он снова прыгает по черепахам.

– Как будто ступаешь по камням в ручье. Ничего сложного.

Я смотрю себе на ноги.

– Они снова будут кусать меня за пальцы.

– Они не хотят тебя кусать. Они нападают, только если ощущают угрозу. Попробуй добиться их расположения. Ну же.

Я утыкаюсь лицом во влажную ткань, покрывающую мои колени. Листок, на котором я сижу, слегка сгибается, когда рядом устраивается Морфей. Я кошусь на него одним глазом и замечаю, что он внимательно рассматривает меня, как это часто бывает. Лицо у Морфея серьезное и полное удивления. Левое крыло, мягкое и шуршащее, ложится мне на спину и согревает замерзшее тело.

– Ты почти справилась, – говорит он, на сей раз ласковее. – Ты просто потеряла равновесие… и веру в себя. Нужно обязательно верить в себя, если хочешь помочь другому. Иначе не сумеешь быть главной.

– Черепахи всё время движутся. Я им не верю. Они играют нечестно.

– Ты права. В жизни вообще мало справедливости.

– А в играх она должна быть, – настаиваю я. – Играть надо по правилам.

Морфей фыркает:

– Только не в Стране Чудес. И кстати, это не настоящие черепахи. Они только притворяются черепахами. Они выросли из того, что осталось от непереваренной еды взы-взы. В основном мертвые части тел и всё такое.

Я вздрагиваю. Луна может стать одним из этих плавучих «в основном мертвых» существ, если я ее не спасу.

– Гадость. Они мерзкие и вонючие…

Я шмыгаю носом и случайно втягиваю озерную тину со штанов в нос. Глотаю ее и кашляю.

– И я больше не хочу быть главной. Это трудно.

– Да ладно. У главного столько привилегий. Право первого удара дубинкой за ужином… красивая корона с драгоценными камнями… а еще он – единственный в Стране Чудес, кто может одним секретным словом укротить брандашмыга. Попробуй еще разок.

Я качаю головой. Вкус озерной воды, смешавшийся со вкусом кондиционера для белья, так и засел у меня в горле. Я вздрагиваю и думаю про маму и свою теплую постельку.

– Я хочу домой. Сейчас.

– Значит, ты хочешь, чтобы Луну съели.

От слез мои глаза горят.

– Нет. Но если уже слишком поздно?

Тоненький голос Луны, словно в ответ, умоляюще зовет нас изнутри пасти взы-взы.

Мы с Морфеем переглядываемся, и я с трудом поднимаюсь на ноги, хотя мне страшно двигаться.

– А если я дам тебе немножко магии? – спрашивает Морфей. – Тогда ты попробуешь еще разок?

Как всегда, предложение магии слишком соблазнительно, чтобы отказаться. Я киваю и вытираю нос.

Морфей протягивает платок и хитро ухмыляется.

Я вытираю лицо и руки, и он тянет меня к краю листа.

– «В основном мертвые» близки к совсем мертвым и довольно мрачны. Чтобы умилостивить смерть, нужно поделиться вкусом жизни.

– Что?

– Сейчас покажу.

Схватив меня под руку, Морфей летит вместе со мной к камню, который служит точкой старта.

Я взбираюсь на скользкий край, рассматривая черепах Квази в стоячей воде. Теперь, когда я знаю, что они такое на самом деле, мне еще меньше хочется к ним притрагиваться.

Морфей становится рядом со мной, и в его детской ручке вспыхивает шарик сердитого огня – синий, искристый. Он шипит и дымит. Морфей бросает шарик в воду, и она загорается. Синие языки пламени лижут панцири черепах. Из воды доносится стон.

– Зачем ты это сделал? – спрашиваю я, пятясь от огня, который опаляет мне щеки.

– Огонь – это жизнь, – негромко произносит Морфей.

Его фарфоровая кожа озарена пламенем. Украшенные драгоценными камнями глаза переливаются беспокойным оранжевым блеском.

Черепахи Квази издают шипение и бульканье, которое превращается в шепот. Трудно разобрать, что они говорят, хотя Морфей, кажется, их понимает. Он отвечает:

– Откройте новый лист… покажите нам свою светлую сторону.

Бесформенные тела переворачиваются в воде, гася пламя, объявшее панцири. Виднеются только черепашьи брюшки – слишком мокрые, чтобы загореться.

– Давай, Алисса! – кричит Морфей и толкает меня вперед.

Вскрикивая, я прыгаю с одного качающегося брюшка на другое, минуя горящие угли, которые плавают на воде, и добираюсь до пасти взы-взы без единого черепашьего укуса. Подойдя вплотную, я замираю, потому что не знаю, как открыть челюсти цветка.

Я уже собираюсь разжать их силой, когда они раскрываются сами – в истерическом смехе, фыркая и гогоча так громко, что вода рябит. Я теряю равновесие, поскальзываюсь и чуть не падаю в разинутую пасть взы-взы. Луна, с веселым хохотом вылетев на свободу, подхватывает меня и поднимает в воздух, прежде чем я успеваю свалиться в воду.

Морфей присоединяется к нам.

– Отлично сработано, Луна!

Он беспечно и лучезарно улыбается ей, и от этого в моей душе словно гаснет свет. Почему Морфей никогда так не улыбается мне?

Луна краснеет и чуть не падает, но успевает спохватиться. Я замечаю, что она покрыта блестящей слизью.

– Ты бы видела свои глаза, – говорит она, когда наконец мы приземляемся на лист папоротника. – Они стали размером почти как у меня!

– Подождите… – перебиваю я, наблюдая, как Морфей помогает фее соскрести с зеленой кожи толстый слой слизи и собирает ее в кувшин. – Это всё была игра? Нарочно, чтобы достать слюну?

– Есть один фокус, чтобы обмануть взы-взы, – отвечает Морфей. – Если бы сегодня ты проявила терпение, то в восьмом уроке узнала бы об этом. Взы-взы боятся щекотки. Луна изобразила жертву, чтобы ее втянуло в пищевод. А потом цветок ее выплюнул, потому что неудержимо рассмеялся.

Луна показывает мне покрытое слюной перышко и звонко хихикает.

– Узнав слабые стороны обитателей нашего мира, – продолжает Морфей, затыкая кувшин пробкой, – ты сможешь победить любого из них, столкнуться с любой опасностью и выйти из нее с честью. Вот почему важно, чтобы ты внимательно слушала говорящие книги. Ну? Ты готова вернуться к скучным занятиям или предпочитаешь взять перышко и всему учиться на собственной шкуре?

Не сказав больше ни слова, я позволяю Морфею перенести нас в библиотеку. По пути я наблюдаю, как под нами меняются пейзажи. Страна Чудес прекрасна и опасна. Почему-то, вместо того чтобы пугать, она вселяет в меня желание знать больше.

Об этом мире и его обитателях. О его природе и законах. А главное, о моем странном товарище. Потому что однажды я намерена победить Морфея здесь. И тогда он улыбнется мне так, как сегодня улыбнулся Луне.

Воспоминание второе: в котором я победила Страну Чудес

Мы с Морфеем сидим в его летающем экипаже, на сиденьях из красного бархата. Светящиеся завитки, вращаясь, движутся на стенах. Они ползут вверх, текут вдоль потолка и останавливаются только у лиловых занавесок, которые висят по обе стороны окна.

Сидя напротив Морфея, я стискиваю руками в кружевных перчатках розу, которую он подарил мне, когда забрал с бала у Королевы Слоновой Кости. Запах розы смешивается с ароматом кальяна, и мои легкие наполняются чувственной теплотой. От моего обещания провести с Морфеем всю ночь осталось восемь часов, и теперь мы направляемся в его особняк.

«Каждый уголок Страны Чудес сегодня будет лежать у твоих ног», – сказал он мне несколько часов назад, прежде чем мы отправились в путешествие.

Мы уже повидали столько, что в голове у меня сплошные великолепные ультрафиолетовые тона и странные пейзажи.

Морфей кладет шляпу и перчатки на сиденье рядом с собой. Я чувствую, что он разглядывает меня, но делаю вид, что ничего не замечаю. Вместо этого я сосредотачиваюсь на видах за окном. Неоновые растения проносятся мимо размытыми пятнами в отсветах волшебной синей упряжи, прикрепленной к бабочкам, которые тянут карету.

За семнадцать лет жизни я видела Червонное королевство много раз – во сне и в реальности – и знаю его наизусть.

Но сегодняшнее путешествие – другое, более ценное.

Всё в Стране Чудес переродилось, оживленное рукой Джеба. Даже мое сердце обновилось, соединенное общей магией двух моих мужчин.

Я сижу рядом с Морфеем, совсем близко, и мое сердце сияет и тянется к нему, как магнит. Это волнующее, радостное ощущение. Словно в каждой мышце пульсирует фонтанчик энергии.

Интересно, чувствует ли это Морфей. Знает ли, что благодаря волшебным стежкам, которые они с Джебом наложили на мое сердце, я связана с ними обоими на самом глубинном уровне. Что они позволяют мне дышать.

Видимо, он знает. Я могу лишь надеяться, что Морфей не станет использовать это знание как орудие давления, потому что с детства помню: его задумчивый вид не сулит ничего хорошего. Он обдумывает план… я буквально слышу, как движутся шестеренки.

Во время последней остановки мы навещаем сад цветов, неподалеку от кроличьей норы. Под терпеливым руководством Морфея я вернула мюмзиков обратно в землю, велев им исправить причиненный вред. Их стоны сотрясали меня; чернильно-черные вихри пронизывали мое тело и трепали одежду. Мюмзики были упрямы, но повиновались, поскольку признали мои королевские права. Они придали входу в Страну Чудес прежний вид, поставив на место статую мальчика с солнечными часами. Теперь порталы, ведущие в мир людей, также укреплены. Всё в порядке, как и должно быть.

После пережитого я всё еще чувствую себя как в бреду. Невозможно танцевать с кошмарами и остаться прежней. Кожу покалывает, словно она насыщена электричеством.

– Как ты себя чувствуешь, любовь моя? – спрашивает Морфей.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него, и вижу, что он рассматривает фиолетовый свет у меня в груди. Мое сердце сияет так ярко, что его видно даже сквозь слои белого атласа и миниатюрные алые розы, нашитые на корсаже платья.

Морфей поднимает глаза.

– После общения с мюмзиками в крови долго отдается звон. Ты поэтому так молчалива?

Я киваю и нервно поглаживаю пальцами шелковистые лепестки розы. Пусть лучше думает, что догадался. Я не могу открыть Морфею, что меня мучит на самом деле: что он не позволит мне уйти без борьбы и не даст прожить жизнь в мире людей.

Морфею наверняка это не по нраву. Ведь нам останутся только сны. Сегодня будет наша первая и последняя ночь, которую мы проведем вместе в реальности – а потом придется ждать много лет. И это если он захочет ждать. А если нет, я целую вечность проведу в попытках его вернуть.

Я сглатываю комок в горле и пытаюсь думать о чем-нибудь еще. О чем угодно. И мне удается отвлечься, когда я замечаю, что мы едем вовсе не в особняк Морфея.

– Куда ты меня везешь? – спрашиваю я. – Я думала, путешествие окончено.

По обе стороны окна горят канделябры в форме вихрей, наполненные ультрафиолетовыми светлячками. Белый костюм и фарфоровая кожа Морфея кажутся почти синими в свете, который они источают.

– Ты твердишь, что хочешь пережить всё то, чего не досталось Алисе в мире людей.

Несколько клубов дыма летят ко мне, одни в форме сердечек, другие в виде цепей.

– Но, по-моему, тебе следует пережить и то, что пережила она, пока была здесь.

Это завуалированный ответ, такой же туманный, как наполненный дымом воздух между нами. Я прищуриваюсь, и в моем животе что-то неприятно сжимается. Засахаренные пауки и вино из одуванчиков тут ни при чем.

– Ты побледнела, цветочек мой. – Морфей отгоняет дым и наклоняется над корзинкой для пикника, стоящей у нас в ногах.

Порывшись среди содержимого, он сначала засовывает в карман пиджака увеличивающий пирожок, а затем вытаскивает прозрачный стеклянный термос и наливает нам по чашке чая.

– Давай выпьем чаю, чтобы избавиться от остаточного эффекта мюмзиков. У нас еще есть немножко времени, прежде чем мы доберемся до места назначения.

Чай пахнет знакомо и успокаивающе, но я уже знаю, что в Стране Чудес не стоит есть и пить что попало.

– Что там такое?

Морфей ухмыляется, и в глазах у него блестит гордость.

– Ты умно поступила, что спросила, – отвечает он. – Это грибной чай. Чтобы в полной мере прочувствовать положение Алисы, нужно стать такой же, какой была она.

Я рассматриваю карман, куда он спрятал увеличивающий пирожок.

– То есть… мы уменьшимся?

– А ты знаешь лучший способ побывать в ее шкуре?

Мы чокаемся чашками, и Морфей подносит свою к губам.

Я успеваю сделать несколько глотков, а потом замечаю, что Морфей отвел чашку от рта, не выпив ни капли. Он внимательно наблюдает за мной.

Меня одурачили.

– Морфей, – предостерегающе говорю я.

Он ухмыляется.

Я зла, но не беспомощна. Пусть даже мои мышцы сокращаются, кожа нагревается и растягивается, а кости щелкают, по мере того как я становлюсь меньше, а Морфей – больше. Я теперь размером с фею, но после всего, что я пережила, моя волшебная половина так же сильна, как и человеческая.

Я инстинктивно выпускаю крылья и бросаюсь к увеличивающему пирожку, чтобы вернуться к нормальному размеру и задать Морфею трепку, но он вскидывает руку, ловит меня в носовой платок и заворачивает. Я ослеплена – и, к сожалению, не помню, что из окружающих меня предметов можно использовать как оружие. До тех пор я не обращала особого внимания на то, что было вокруг.

Обманщик.

– Помнишь, как я сидел в банке, да? – шепчет Морфей, словно услышав мои невысказанные обвинения.

От гнева у меня горят уши, шея и лицо.

– Прости, детка. – Дыхание Морфея согревает ткань, обматывающую мое тело, и нервы начинают буквально звенеть. – Я не позволю тебе выплеснуть этот великолепный гнев прямо сейчас… еще рано.

Я требую освобождения и пытаюсь выбраться из мягких складок ткани, пахнущей лакрицей, но, разумеется, Морфей меня не слушает. Как не слушала я, когда поймала его в банку.

– Не рой другому яму. Это справедливо. Кажется, так говорят в твоем драгоценном мире людей? – дразнится он.

Стиснув зубы, я решаю подождать, пока не представится возможность сбежать. Мне даже уютно. Волшебный магнетический зов звучит в моем сердце, и вокруг, как бой гигантского барабана, раздается ответный стук. Это значит, что Морфей положил меня в карман пиджака.

Через несколько минут я чувствую, как его тело покачивается. Морфей выходит из кареты. Под подошвами ботинок шуршат мелкие камушки.

Морфей достает меня из кармана, по-прежнему закутанную, как мумия. Как только он распускает платок, я падаю на что-то деревянное и прохладное. Здесь пахнет сыростью.

Я с трудом встаю и моргаю в тусклом синем свете, исходящем от фонаря со светлячками, который Морфей прихватил из кареты. Скрипят петли… но я оказываюсь недостаточно проворна, и дверца клетки захлопывается, прежде чем я успеваю выскользнуть.

Я мечусь в тесном замкнутом пространстве, проклиная Морфея и его хитрости. Его смеху вторит звук тикающих часов, и мои крошечные кости дрожат от этой какофонии. Я затыкаю уши.

Гигантское лицо Морфея приближается к висящей клетке. Драгоценные камни у него под глазами блестят розовым цветом любви.

– Добро пожаловать на самую высокую гору Страны Чудес, мой цветик. Если будешь сговорчивой, полюбуешься на нее и снаружи… раньше, чем пройдет несколько десятилетий.

Я рычу.

Морфей уже как-то упоминал, что Джебедия нарисовал сцены из прошлого, которые были частью нашей общей истории, в том числе пещеру, где Алису держали в клетке, и кокон, из которого он родился заново.

Я узнаю убежище додо по грубо нарисованным листкам календаря, которыми увешаны каменные стены. Червонная Королева, заточив Чарли здесь и приставив сторожем к Алисе, предупредила, что, если он попытается сбежать, его дни будут сочтены. В результате додо принялся рисовать собственный календарь, чтобы иметь запас побольше. Со сталагмитов на потолке свисают тикающие часы. Они тоже берегут время.

Вот что задумал Морфей. Держать меня здесь против моей воли, если только я не уступлю его требованиям.

Он хочет добиться еще одной клятвы жизненной магией. Клятвы, которая заставит меня покинуть Джеба и состариться в мире людей одной, без него.

Если кто-то здесь и мастер словесных формулировок, то именно Морфей.

Зарычав, я выбрасываю кулак сквозь прутья и бью его по носу.

– Скотина!

Он смеется и отстраняется, постукивая себя указательным пальцем по переносице, как будто я – не более чем мушка.

– Ваше капризное величество. Так вы не завоюете мое расположение. Сейчас все козыри именно у меня, не правда ли? Поэтому будь полюбезнее. Ты же не хочешь повторить судьбу маленькой Алисы.

У меня сжимается горло, когда я представляю себе ребенка, сидящего в темноте, на дне клетки. Рядом лежат несколько яблочных семечек, которые по сравнению со мной кажутся большими, как подушка. В центре стоит кровать, сделанная из спичечного коробка и обрывков ткани. Как Алиса сумела прожить в таких условиях много лет? Вырасти и состариться в этом мрачном месте? Неудивительно, что она сошла с ума.

Я ощущаю приступ клаустрофобии, но подавляю ее.

– Ты не можешь держать меня здесь.

Морфей сбрасывает пиджак, вешает его на деревянный стул и толкает клетку, так что она легонько раскачивается.

– Могу и буду.

Очень трудно висеть на одном месте в воздухе, когда всё вокруг качается, поэтому я опускаюсь на крошечную кровать. Мое сердце разгорается ярче, напоминая мне об одном оставшемся козыре.

– Я должна часть времени проводить в мире людей, а часть – здесь. Жить полной жизнью в обоих мирах. Чтобы мое сердце исцелилось. Королева Слоновой Кости сказала…

– Я в курсе твоих физических ограничений, ягодка моя, – перебивает Морфей. – Я ни за что не стал бы рисковать твоей жизнью.

Он снимает пыльную атласную ткань с ближайшего стола и встряхивает ее.

– Кажется, я уже многократно это доказал. Я буду приводить тебя в тот, другой мир каждый день. Пройти мимо стражей не так сложно. Они привыкли, что я хожу туда-сюда. Я часто беру с собой моих ручных бабочек – в террариуме, накрытом тканью. Им, видишь ли, так спокойнее. Иначе во время путешествия они нервничают.

Я вскрикиваю, когда он набрасывает ткань на клетку и завязывает ее под днищем, наглухо замуровав меня и совершенно перекрыв мне обзор.

– Мы будем жить в каком-нибудь уединенном месте, – бормочет Морфей. Тень его руки скользит по прутьям по ту сторону ткани. – Где-нибудь, где к волшебным существам относятся дружелюбно. И я гарантирую тебе полную жизнь во всех смыслах…

От чувственного намека я заливаюсь горячим румянцем. Вот зачем он ждал, пока я починю порталы, прежде чем притащить меня сюда. Морфей всегда на шаг впереди.

Но только не в этот раз. Я успешно воспользовалась своей силой вслепую больше месяца назад, в непроглядно темном школьном спортзале – а вчера, с мешком на голове, отбивалась от тысячи кровожадных обитателей Гдетотам. Всё поправимо, если я сосредоточусь.

Я успокаиваю бешено бьющийся пульс и начинаю припоминать, как выглядели стены и потолок пещеры.

– Ты ошибаешься, – говорю я, пытаясь урезонить Морфея и одновременно выиграть немного времени, чтобы получше представить себе свое окружение. – Чтобы удовлетворить мое человеческое сердце, мало чисто физических нужд. Надо еще ходить на родительские собрания. Подбадривать сопливых карапузов на футбольных матчах. Помогать детям с уроками, бывать на школьных спектаклях и выпускных вечерах. Заботиться о родителях, когда они состарятся, так же, как они заботились обо мне, когда я была маленькой. Я – их единственный ребенок. Единственный, кто поддержит маму и папу, когда они лишатся сил. А еще я должна радоваться внукам, стареть и покрываться морщинами. Всё это вещи, из которых состоят драгоценные человеческие воспоминания.

Морфей фыркает, как будто я говорю глупости.

– Ты – волшебная королева. Пройдет совсем немного времени, и я заставлю тебя позабыть эти нелепые скучные желания.

– Да – держа меня в плену, – отвечаю я, скрипнув зубами, и решаю сменить тактику. – Нет такого места… нет иного убежища в человеческом мире, где могли бы спокойно жить подземцы, кроме таверны Шелти. А мои родители и Джеб будут искать меня. Они ни за что не сдадутся.

Морфей смеется, заставив ткань, закрывающую клетку, заволноваться.

– Ты правда думаешь, что таверна Шелти – единственный приют для подземцев в мире людей? Есть укрытия, о которых знают только одиночки, такие, как я. Темные, потайные места. Там мы можем прятаться днем, и никто никогда нас не найдет. А ночью мы будем возвращаться сюда, в Страну Чудес.

Его темный силуэт приближается к клетке. Незримые руки обхватывают ее, заключая в зловещие объятия.

– В награду за хорошее поведение я буду уменьшаться до твоего размера, и от этой кукольной кроватки будут сыпаться искры. Без всяких спичек.

Голос Морфея, интимный и чувственный, мягок, как темный бархат. Он заглушает тиканье часов, которые как будто ведут обратный отсчет.

Раньше его манеры обезоружили бы меня, но теперь я использую их к своей выгоде. Я позволяю себе расслабиться, слыша эти соблазнительные, сладкие звуки. Больше ничего не нужно, чтобы укротить мою магию.

Мысленно я рисую себе часы и их тонкие металлические стрелки – тик-так, слева направо, слева направо. Затем представляю, как стрелки изгибаются перпендикулярно циферблату – и тиканье замолкает.

Морфей удивленно ахает, всколыхнув ткань. Прежде чем он успевает разгадать мой замысел, я мысленно приказываю страницам календаря отлепиться от стен, порваться на четыре части и превратиться в бумажные цепи, вроде тех, что я мастерила в детском саду. Только эти цепи живые и прочные, как сталь.

Я их не вижу, но слышу, как они волокутся по полу. Я заставляю мои цепи следовать за Морфеем, ориентируясь на звук шагов и вспышки его синей магии. Он бегает по усыпанной камнями пещере, пытаясь спастись.

– Алисса!!

– Свяжите его крепко, – приказываю я.

Судя по рычанию и стонам Морфея, им это удается.

Пока он занят борьбой, я вновь сосредотачиваюсь на стрелках часов – сгибаю их туда-сюда, туда-сюда. Наконец они осыпаются металлическим дождем на пол. Я заставляю их подняться в воздух и выстроиться по ту сторону ткани, в свете фонаря. В моем представлении они – рой металлических пчел. Сосредоточившись, я велю им вспороть ткань своими острыми жалами и открыть дверцу.

Выпорхнув из клетки, я вижу, что Морфей пригвожден бумажными узами к стене и отчаянно пытается высвободиться. Совсем как бабочка в паутине. Моей паутине.

Хотя сила, самообладание и власть безусловно украшают его, в Морфее есть нечто особенно соблазнительное, когда он захвачен в плен и ждет моей милости.

Королева в моей душе урчит от удовольствия.

Я неторопливо подлетаю к стулу, на котором висит пиджак, и обыскиваю карманы в поисках увеличивающего пирожка. Несколько кусочков – и я, вернувшись к обычному росту, приземляюсь на пол, чтобы взглянуть Морфею в лицо.

По моему приказу цепи туже стягивают его грудь и руки. Да, это знакомая сцена. Но в последний раз я захватила Морфея в плен, используя лозы Червонной Королевы.

– Ты сказал, что любишь грубые игры, – поддразниваю я.

– Я умею не только брать, но и давать. – Не дрогнув, Морфей смотрит на меня. – Если хочу, – добавляет он, и его магия рассекает цепи на одном запястье, в доказательство того, что он может легко освободиться, если пожелает.

Но он не желает. Драгоценные камни на прекрасном лице беспорядочно переливаются, скрывая подлинные чувства.

– Ну а я сейчас не в настроении играть, – отвечаю я, сердясь, что не могу его понять.

А может быть, мне досадно, что он не пытается вырваться и дать сдачи… что на губах Морфея нет лукавой улыбки, а драгоценные камни не блестят желтым.

– Теперь объясни, почему я не должна приволочь тебя обратно и предать суду. Удерживать королеву в заложницах – это измена.

Он рычит. Длинные пряди непослушных волшебных волос хлещут его по подбородку и заставляют поморщиться.

– Ты дала клятву провести со мной двенадцать часов. Если теперь откажешься, потеряешь силу, которой так любишь щеголять.

Я натянуто улыбаюсь:

– О, я вовсе не отказываюсь. Я проведу оставшиеся восемь часов с тобой в темнице, пока ты будешь ожидать приговора.

Морфей фыркает:

– К твоему сведению, я не проголодался… и не был маленьким.

Я склоняю голову набок.

– Что ты несешь?

Вздохнув, Морфей смотрит на цепи, которые давят ему грудь.

– Если бы я не желал твоей победы, я бы ни за что не стал брать с собой пирожок. Он, разумеется, предназначался не для меня.

Это логично. Я приказываю цепям отпустить Морфея. Они ложатся безжизненной кучкой у его ног.

Он остается стоять, прижавшись к стене, как будто его удерживают на месте отпечатки, оставшиеся на коже. Крылья раскинуты за спиной – гордые и величественные – единственное, что отделяет тело Морфея от камня.

Я подхожу к нему.

– Ты твердишь, что веришь мне, – говорю я, чувствуя, как сострадание и досада превращают мои внутренности в замысловатый узел. – Так почему же я вынуждена постоянно ходить по углям ради тебя?

Он хмурится, умудряясь одновременно выглядеть виновато и надменно.

– Я должен был поймать тебя в ловушку. Чтобы напомнить тебе о твоей лучшей половине. Ты так сильно хочешь стать Алисой… той Алисой, которой могла бы стать она. И я боюсь, что ты станешь ею – во всех смыслах. По-человечески беспомощной. Если не будешь постоянно настороже. Ты не должна потерять себя, как она. Вчера я видел, как ты чуть не умерла. Твое сердце разрывалось пополам… – Подбородок Морфея дрожит. – В другой раз я этого не переживу. Поэтому я отпускаю тебя ради твоего блага – живи и выполняй свое скучное человеческое предназначение. По крайней мере, раз уж ты будешь навещать меня во сне каждую ночь, я уверен, что ты не забудешь Страну Чудес, как забыла в детстве.

Я краснею от упрека.

– Я не хотела. Я была еще маленькая…

– Я тебя не виню, Алисса. Это было неизбежно. Ты не стала бы такой, какая есть, умеющей сострадать и фантазировать, без человеческого опыта. Ты не смогла бы жить в мире людей и учиться всему необходимому, если бы постоянно летала со мной в Страну Чудес. Своими глазами увидев вред, который причинили жестокость и бессердечие Червонной Королевы, я понял, что в королевской семье что-то должно измениться.

– Даже если тебе пришлось отступить, чтобы это произошло.

Я вновь потрясена размахом его махинаций. Любовью к нашему миру. Я провожу рукой вдоль пуговиц на рубашке Морфея.

– Знай: я никогда не забуду тебя и моих чувств к тебе. Никогда. Даже если бы я не имела бы возможности проводить ночи в Стране Чудес.

Мои пальцы останавливаются у него напротив сердца. Затрепетав ресницами, Морфей закрывает глаза и кладет руку поверх моей.

– Мне нужно знать еще кое-что. Что ты доживешь до конца каждого дня, который мы будем проводить порознь… и однажды вернешься, чтобы занять Червонный трон. В реальности. Навсегда. Я должен твердо это знать, иначе я не смогу… не буду спускать с тебя глаз.

– Я бессмертна. В моей крови – магия короны.

Он поднимает ресницы и смотрит на меня.

– Твое уязвимое сердце как бы намекает, что ты подвержена разрушению. Особенно в мире людей. Там ты состаришься. И если твоя физическая оболочка будет уничтожена или умрет, твой бессмертный дух останется сиротой. Он увянет, если только ты не найдешь новое вместилище. Дух подземца может просуществовать сам по себе лишь несколько часов, а затем он должен обрести тело – ну или отправиться на кладбище, под опеку магии Сестер. Я предпочел бы не искать новый сосуд для твоей жизненной силы. Ты должна вернуться сюда целой. Вернуться собой, во всех смыслах.

Пусть даже драгоценные камни не выдают настроение Морфея, я прекрасно его понимаю. Он полон сильнейшей тревоги, которую всю ночь скрывал за дымом и иллюзиями. Он боится потерять не только Червонную Королеву Страны Чудес, но и друга детства, будущую невесту… мать своего ребенка-сновидца.

Этот страх наполняет его слова зловещим смыслом.

– Я обещала тебе, что вернусь, – говорю я. – Поверь мне. Поверь в мою силу. Я многому научилась. Ты когда-нибудь убедишься, что я достойна твоего доверия? Настолько, чтобы перестать испытывать меня?

– Я всегда верил в тебя, мой цветочек. Проблема в том, что мне трудно доверить будущее чьим-то рукам, кроме своих собственных. Но я постараюсь.

Морфей притягивает меня к себе и обнимает, запустив пальцы в длинные пряди волос на затылке.

– Сегодня никаких больше фокусов.

Я прижимаюсь к его груди и делаю глубокий вдох, чтобы насытиться знакомым запахом. Мое сердце тянется к Морфею и мощно, ободряюще гудит.

– Ты победила, – говорит он еле слышно, ероша своим дыханием волосы у меня на макушке.

Мое сердце подскакивает. Я победила. Спустя столько лет я наконец обыграла Морфея на его территории. Но радости я не чувствую, потому что Морфей надломлен.

В сегодняшней победе нет удовлетворения. Ведь я мечтала не о том, чтобы оказаться сильнее и хитрее Морфея, а о том, чтобы доставить ему радость, доказав, что мы равны. О том, чтобы увидеть его улыбку, такую, как в детстве – беззаботную и несдерживаемую.

Но я об этом позабыла.

Воспоминание третье: как я исцелила Страну Чудес

Сырой запах грибов смешивается с запахом земли и травы. Грибы нависают над нами – шляпки у них размером с колесо грузовика. Я наполовину бегу, наполовину лечу за Морфеем сквозь высокую светящуюся траву.

Длинная юбка цепляется за траву и трещит. Но это единственный звук, который я слышу. Сегодня в Стране Чудес тихо, поскольку почти все ее обитатели отправились на бал к Королеве Слоновой Кости.

Морфей тих и задумчив. Его крылья свисают поверх пиджака, шаги широки и решительны. Я едва успеваю за ним, несмотря на то что каждые четыре шага отрываюсь от земли. Морфей не сказал ни слова, с тех пор как уверил меня, что сегодня больше не будет фокусов, и мы покинули пещеру додо. Он не объяснил, куда мы идем, но я и так знаю.

Раз уж мы посетили тюрьму Алисы, надо побывать и в следующем пункте. Наша экскурсия будет неполной, если мы не заглянем туда. Там Морфей в последний раз видел маленькую Алису; там она успела побывать, прежде чем ее схватили карточные стражи. Там некогда сидела Гусеница, которая предлагала дружбу и совет, и там парила в воздухе голова Чешика – в ту самую минуту, когда Алиса обнаружила кокон. Лежа в нем, Гусеница превращалась в человекообразное, соблазнительное волшебное существо. Она еще была не вполне сформирована, и этот процесс продолжался целых семьдесят пять лет – а к тому времени Алисса уже лишилась рассудка и состарилась. Морфей никогда не мог простить себя за то, что отсутствовал, когда девочка нуждалась в помощи больше всего.

– Ты же знаешь, что не виноват, так? – спрашиваю я сквозь шелест травы под ногами.

Морфей молчит, но я не сдаюсь. Он должен избавиться от чувства вины.

– Червонная Королева всё продумала с самого начала. Она была в моем теле, в моей голове, и я знала ее потаенные мысли. Королеву посетило видение о тех временах, когда она еще носила корону. В видении говорилось, что Алиса – ключ ко всему. Что в роду Червонной Королевы появится бессмертный ребенок-сновидец, если она похитит Алису Лидделл и выйдет в мир людей вместо нее. Червонная Королева осуществила бы свой план, даже если бы ты был свободен и мог помочь Алисе. Королева была полна решимости, она заставила себя забыть о милосердии. Поэтому ты не несешь ответственности за то, что случилось. Я не хочу, чтобы ты винил себя. Хватит.

Морфей замедляет шаг.

– Спасибо, цветик. Мне очень нужно было это услышать. Но ты ошибаешься. Я борюсь не с чувством вины.

Он останавливается. Его крылья уныло повисают.

– Не понимаю, – говорю я, стоя в нескольких шагах от Морфея.

Я не приближаюсь, хотя мне очень хочется коснуться его, повернуть к себе, чтобы взглянуть ему в лицо.

– Я втянул тебя в это, как и говорила твоя мать. Я не дал тебе выбора. Я пустил в ход всё… вынудил освободить Червонную Королеву с кладбища, чтобы спасти от заточения свой дух. Страна Чудес чуть не погибла, и ты тоже. И я позволяю тебе мучиться угрызениями совести, хотя знаю, что сам послужил причиной.

У меня отвисает челюсть. Я правда это слышу? От Морфея? Серьезно?

Встав между крыльев, я обвиваю его руками и прижимаюсь щекой к спине, пытаясь ладонью ощутить биение сердца.

– Причиной был не ты, а Червонная. И я тоже совершала ошибки. Из-за собственных прихотей отказывалась следовать твоим инструкциям.

– Но тебя влекло сочувствие – и желание спасти другого. Это твое врожденное свойство.

– Оно врожденное и у тебя. Ты спас моего папу. Дважды. Вырвал Джеба из рук обитателей Гдетотам. Не стал короновать меня и лишать человеческой половины. Для всего этого было нужно сострадание. Ты прощал мои ошибки, и я прощаю твои. Теперь мы начнем с чистого листа.

– Как? – спрашивает он, и я тронута искренним удивлением в его голосе.

Я притягиваю Морфея ближе.

– Один давний товарищ по детским играм когда-то сказал мне: если на каждом шагу сомневаться, не продвинешься вперед. Верь себе, прощай себя – и иди дальше.

Его крылья поднимаются, как будто с них спадает тяжесть. Руки Морфея нащупывают мои, сплетенные у него на груди.

– Твой товарищ неглуп. И красив… – говорит он с улыбкой.

Я подавляю смех, прижимаясь к мускулистой спине, которая двигается под пиджаком.

– О да. И скромен. Скромность – его главное качество.

Морфей тихонько фыркает, разрывает объятия, берет меня за руку и ведет вперед, туда, где густые заросли грибов преграждают нам путь. Я знаю, чего ждать, еще до того, как мы вступаем в этот тупик. И все-таки ахаю, когда вижу в блестящем лунном свете гриб размером с дом, наполовину закрытый паутинным коконом.

Морфей наблюдает за моей реакцией. Драгоценные камни переливаются цветом грусти, затем сожаления и, наконец, спокойствия.

Надеюсь, это последнее произошло не без моего участия.

Мы вместе подходим к грибу. Становится прохладнее, когда тень окутывает нас, отрезав свет звезд.

– Почему это случилось? – спрашиваю я, глядя на гигантский гриб. – Почему ты превратился из гусеницы в бабочку?

– Просто время пришло. Настала пора принять самый безупречный вид. Тот, в котором я мог бы провести вечность. Были некоторые вещи, которые я не мог сделать в низшем облике. Каждый из нас переживает постепенное преображение. Ты меняешься всю жизнь, и твой путь еще не окончен. Но однажды ты наконец обретешь завершенный вид. Ты сбросишь бремя смертности, чтобы стать королевой, которая нужна Стране Чудес. И тогда не будет иного места, где ты могла бы жить, кроме как здесь.

Я сглатываю, потому что эта мысль одновременно вдохновляет и потрясает.

– Каково просидеть в коконе семьдесят пять лет? Тебе было одиноко?

Морфей улыбается:

– Да ты шутишь. Самый удивительный и обаятельный житель Страны Чудес составлял мне компанию.

Я смеюсь:

– Как я уже сказала, еще и самый скромный.

Его веселое лицо мрачнеет.

– Я скучал не по обществу, а по своей магии и по Стране Чудес. Жить без них было мучительно…

Голос Морфея обрывается. Ну конечно. Он – одиночка по природе. Его единственный друг – и единственная страсть – это Страна Чудес. Я вспоминаю, как он вел себя, когда мы выбрались из Гдетотам и наконец вернулись сюда. Как он стоял посреди замерзшего тумтумового леса, высоко вскинув крылья, и синими молниями сбрасывал с ветвей хлопья снега. Как смеялся и танцевал под ними. Он был беспечен и весел. Магия пьянила его, после того как он столько времени прожил без нее. А ведь Морфей провел в Зазеркалье всего лишь месяц. Не представляю, что он пережил за несколько десятков лет.

– Интересно, как это было для Червонной Королевы, – вслух гадаю я. – Она, некоторым образом, сделала то же самое. Отказалась от магии, чтобы занять место Алисы. Она жила много лет в мире людей без своего волшебства… состарилась… – Я замолкаю, увидев, как пристально Морфей наблюдает за мной в лунном свете.

– А ты был бы счастлив? – спрашиваю я, прежде чем он успевает сказать, о чем думает.

Просто удивительно, как хорошо я теперь его читаю.

– Ты мог бы прожить всю жизнь в обличье Финли? Состариться в мире людей. Потому что нельзя пользоваться магией, нося чужой облик.

Морфей стискивает зубы.

– Может быть, я бы научился терпеть это.

– Терпеть жизнь со мной. Очень романтично, – говорю я, положив руку ему на плечо. – Помнишь, что я сказала тебе в пещере додо… о том, что удается пережить смертным?

Он встречается со мной взглядом; но, как бы ни старался Морфей, ему не удается скрыть болезненно зеленый оттенок, который принимают драгоценные камни. Он отводит глаза и морщит нос.

– Бр-р. Я помню, какие они безнадежно медлительные.

Я киваю:

– Для тебя – да. Ты не создан для такой жизни. Ты предназначен для того, чтобы быть вечно юным, свободным… парить в небе над Страной Чудес. Сверху смотреть на мир, который любишь. И я не хочу, чтобы ты каждый день ради меня жил жалким подобием жизни. Это была бы тюрьма, вроде твоего кокона… несколько десятков лет без магии и безумия, которые одни напоминают тебе, что ты жив. Но я? С самого детства я мечтала об этих безнадежно медлительных переживаниях. Они встроены в мой генетический код. А Джеб…

Морфей резко перебивает:

– Ну конечно. Джебедия. Он-то уж точно это оценит. Он такой простак.

– Он человек, – поправляю я и убираю руку с плеча Морфея, которое заметно напряглось. – Для смертных некоторые вещи священны. Желание прожить до старости вместе с теми, кого мы любим, присуще нам от рождения. А до тех пор – разделять простые радости и лелеять их, как сокровище. Моей маме многого не досталось, но теперь у них с папой есть второй шанс. Они еще могут порадоваться. Бедной Алисе шанса не дали вообще. Некого любить, не с кем идти по жизни. Она состарилась в одиночестве, в клетке, и ее единственным товарищем был додо. Это трагедия. Пропавшая понапрасну жизнь. Ничего, кроме грустных фантазий о том, что могло быть. Джеб заслуживает лучшего. Он имеет право на настоящие радости. И ты тоже. И я. Хватит притворства. Между нами тремя его больше не будет.

Некоторое время стоит тишина. Потом Морфей вздыхает.

– И когда ты успела так поумнеть, моя ягодка?

Я чувствую, как от слез щиплет глаза.

– Ты же знаешь. Ты в этом поучаствовал.

Он качает головой.

– И все-таки я предлагаю тебе найти укрытие. Я сумею защитить тебя от людей. Они разорвут твое сердце так, как никогда не сделал бы я.

Морфей говорит искренне, проникновенно и хрипло, как будто это уже произошло и он переживает за меня.

– Джеб ни за что…

– Но однажды он умрет. И твои родители тоже. И все остальные, кого ты переживешь.

У меня перехватывает дыхание. Если я не остерегусь, то не справлюсь со слезами.

– Да, это будет больно.

– Боюсь, ты не понимаешь насколько.

Но я стою на своем.

– Опыт придаст мне сил… и из меня получится еще более достойная королева.

Мысленно я уже столкнулась с этим страхом. Я смирилась с тем, что смерть близких – трагическая плата за возможность прожить полноценную человеческую жизнь.

– Теперь мое сердце не разорвется, – добавляю я – тихо-тихо. И держу руку над грудью, в том месте, где оно сияет изнутри. – Вы с Джебом об этом позаботились.

– Надеюсь, – отвечает Морфей. – Мы перехитрили магию.

Хотя его голос нежнее шелка, непроизнесенные слова – «и теперь за это придется заплатить» – вонзаются в мою душу, как зазубренные ножи.

Джеб уже заплатил, навсегда утратив свою музу и способность видеть сны. А теперь расплачивается Морфей.

Вновь замолчав, он сжимает мою свободную руку. Вместе мы взлетаем на шляпку гриба и присаживаемся там, где нет паутины.

Учитывая, что Морфей выбрался из кокона несколько десятков лет назад, я с удивлением вижу, что полупрозрачный полог шевелится, словно скрывает живое, дышащее существо. Внутри прячется нечто размером с ротвейлера. Оно похрапывает.

Я нервно хлопаю крыльями, но Морфей удерживает меня на месте. Нахмурившись, я поворачиваюсь к нему.

– Ты сказал, что сегодня больше не будет фокусов, – сердито напоминаю я.

– Это не фокус, а подарок. Хотя нечто необычное в нем есть. В том смысле, что в неправильных руках он может быть опасен.

Волосы у меня на шее встают дыбом.

– Опасен?

– Неукротим. Это точнее.

Я потихоньку двигаюсь к краю гриба, ища пути к бегству.

Морфей вновь хватает меня за руку и останавливает:

– Эй, не трусь. Ты же Червонная Королева. Тебе нельзя бояться обитателей нашего мира. Более того, это конкретное существо будет верно и предано только тебе. Мы усмирим его теперь же. Отныне держать ухо востро придется именно Стране Чудес. Итак…

– Итак?

– Открыть мой подарок непросто. По крайней мере, доставь мне удовольствие понаблюдать за этим.

Морфей достает из кармана пиджака блестящий серебристый клинок, маленький, как нож для рыбы, и протягивает мне на раскрытой ладони.

Стрижающий меч. Самое мощное оружие в Стране Чудес.

Я медлю.

– Теперь он мой?

Морфей смеется:

– Нет, конечно. Стрижающий меч будет всегда принадлежать мне. Я немало для этого потрудился.

Я мрачно смотрю на него.

Смущенно ухмыляясь, Морфей откашливается и продолжает:

– Ну, не без твоей помощи, разумеется. Вот почему я охотно готов делиться им по особым случаям.

– Очень великодушно с твоей стороны, – отвечаю я с притворным гневом и беру меч.

Как в прошлый раз, рукоятка кажется теплой даже сквозь перчатку. Когда я касаюсь ее, на серебристом металле остаются светящиеся синие отпечатки. Я собираюсь рассечь толстую белую паутину, но Морфей останавливает меня, коснувшись моего локтя кончиком пальца:

– Будь готова отступить, как только он освободится, детка.

Я прищуриваюсь.

– Ты серьезно?

– Всё будет нормально. Просыпаются они довольно медленно.

«Они». В животе у меня стягивается узел. Дрожащими руками я разрезаю липкую паутину. С лезвия соскакивает искорка, и кокон раскрывается. Оттуда выплывает вонь, в десять раз хуже запаха гнилой капусты. Зажав нос, я отхожу и вкладываю стрижающий меч в выжидающе протянутую руку Морфея.

Обе половинки кокона распадаются, и я вижу спящее существо, похожее на собаку, но с серой носорожьей шкурой. Треугольная кошачья голова покоится между передними лапами, покрытыми чешуей. Этот зверь мне знаком, хотя раньше я никогда не думала, что он бывает меньше товарного вагона. Видимо, это детеныш. Очень большой детеныш. Я сглатываю.

– Королева Алисса, – негромко произносит Морфей, – познакомься со своим королевским питомцем. Брандашмыгом.

Я неотрывно смотрю на него.

– Некогда я говорил тебе, – продолжает Морфей, – что Гренадина знала слово, которому тот, первый брандашмыг был обучен повиноваться. Это слово передавалось в Червонном королевстве от правительницы к правительнице. Но Гренадина не могла его запомнить и потеряла ленточку, которая содержала секрет. В любом случае, сейчас это неважно, потому что королевский брандашмыг пал от моей руки. Поэтому сегодня ты можешь начать сначала.

Я не успеваю ответить, потому что молочно-белые глаза существа вдруг открываются. Брандашмыг рычит, обнажая клыки. Он похож на помесь саблезубого тигра с ящерицей. Немедленно появляются три языка. Змеиная пасть на конце каждого из них открывает беззубый рот и шипит.

Я отскакиваю к краю гриба, но слишком поздно. Один из языков хватает меня за щиколотку, и я повисаю вниз головой, болтаясь в десяти футах над землей. Юбка задирается, кровь приливает к голове. Слюна брандашмыга течет мне на бедро.

– Морфей! – кричу я в бешенстве, потому что он спокойно стоит на траве, вне досягаемости брандашмыга.

Хватка на щиколотке усиливается: я чувствую, как зверь, рыча, подтаскивает меня к себе. Я извиваюсь и кричу:

– Морфей, помоги!

– Сама выпутывайся. Это обязательно должна сделать ты. Режь!

И с помощью своей синей магии он отправляет мне стрижающий меч.

Я хватаю оружие за рукоятку, но медлю. Как только я освобожусь, то упаду головой об землю. Слишком мало места, чтобы я успела распустить крылья и смягчить падение.

– Ну же, давай! – нетерпеливо кричит Морфей. – Ты прекрасно знаешь, что я тебя поймаю! А иначе зачем я здесь стою?

– Чтобы заглянуть мне под платье, – буркаю я.

– Признаю, зрелище впечатляющее. Но это просто совпадение.

– Ну да, конечно.

Его самодовольный смешок эхом отдается во мне.

Зарычав, я одним ударом рассекаю язык. Брандашмыг взвизгивает, и я даже жалею, что поранила его.

Внутри всё сжимается от страха, когда я падаю, но Морфей, как и обещал, подставляет руки.

– Молодец, – говорит он, как бывало много раз, и прижимает меня к себе.

Я крепче обхватываю его руками за шею, уткнувшись головой ему в грудь и не желая отпускать. Морфей вновь прижимает меня к своей теплой груди, словно разделяя мои колебания. А затем ставит наземь. Без дальнейших объяснений он взлетает на шляпку гриба, где ревет брандашмыг. Вскоре зверь затихает.

Я смотрю на отсеченный язык брандашмыга. Он извивается на земле, как живой, шипит, словно что-то шепчет, и подползает ближе. Я отступаю на несколько шагов.

Морфей возвращается, берет стрижающий меч, который я уронила, стирает с него кровь и искры магии и прячет в карман пиджака.

– Что ты сделал с брандашмыгом? – спрашиваю я.

– Усыпил, чтобы доставить к тебе в замок. Когда он проснется, то будет злиться, поэтому нужно поместить его в надежное место. Он поправится.

– Поправится? Как? У брандашмыга непробиваемая шкура, а не язык.

– Ты права. Но языки отрастают заново, если отрубить их стрижающим мечом. Они сами восстанавливаются. А отсеченный язык… – Морфей смотрит на кровавый обрубок, который добрался до моей туфли, – становится продолжением его души.

Слюнявый, скользкий обрубок касается моего большого пальца и причмокивает, словно пытается присосаться. Шепот, который он издает, делается громче, но разобрать его по-прежнему невозможно. Я вздрагиваю и собираюсь откинуть язык подальше.

– Нет, – говорит Морфей. – Подними его.

Я снова передергиваюсь.

– С каких пор ты сделалась брезглива, о прекрасная убийца насекомых, цветов и обитателей Гдетотам? – насмешливо спрашивает Морфей.

– С тех пор как увидела, какой вред способны причинить эти языки. Когда они утащили тебя, и я думала, что ты погиб.

Ужасно было наблюдать, как Морфея глотали живьем; при этом воспоминании я ощущаю жжение в груди.

Морфей ласково улыбается. Он явно рад тому, что я до сих пор под впечатлением подвига, который он совершил год назад.

– Ты хочешь, чтобы я верил в тебя. Тогда окажи мне аналогичную любезность. Язык содержит самую существенную часть брандашмыга. Каждое из этих созданий имеет нечто присущее ему одному. То, что способно его укротить. Они с этим рождаются. Сними перчатки и возьми язык в руку – плоть к плоти. Пусть он поделится мудростью. Ты услышишь слово, которое усмирит брандашмыга – на его собственном языке. Это – слово Мертвой речи, но, поскольку ты сохранила зверю жизнь, оно не заставит тебя подчиняться воле брандашмыга. Напротив, оно привяжет зверя к тебе.

Сжав губы, я делаю, как он велел. Когда я голой рукой касаюсь скользкого, теплого языка, шепот проникает в меня и на мгновение озаряет мою кожу изнутри, а затем затихает. Язык вянет, делается черным, засохшим, и я его отбрасываю.

Внутри меня звучит слово… на языке, которого я никогда не слышала. Но я в точности знаю, как оно произносится.

Я хочу выговорить его, но Морфей касается пальцем моих губ.

– Никому не говори. Ты можешь передать это слово только другой Червонной Королеве, если однажды она тебе наследует. Даже твой король не должен его знать.

Он приседает, чтобы подобрать мои перчатки. Я хочу набраться смелости и спросить, будет ли он этим королем. Дождется ли он меня. Но я не вправе требовать от Морфея такой жертвы, поэтому я прикусываю губу и молчу.

– Нам пора, – говорит он. – Мы оставим брандашмыга в Червонном замке. Ты должна всё там уладить, прежде чем провести ночь в моем доме. Начиная с завтрашнего дня, когда ты придешь сюда во сне, я буду учить тебя дрессировать этого детеныша, чтобы он повиновался тайному слову. Когда он вырастет, то будет откликаться на твой зов.

Морфей заворачивает брандашмыга в синюю магическую сеть, спускает его с гриба и волочит за собой к экипажу.

– И еще одно, Алисса, – произносит он через плечо. – Я привел тебя в эти места, потому что Джебедия о них не знает. Они принадлежат только мне и тебе. Это часть нашей истории, часть того, как мы познакомились. И они будут ждать, когда ты вернешься, чтобы жить здесь, в Стране Чудес. Когда. Я ловлю тебя на слове. Будь тем единственным существом, которое меня не подведет. Это всё, о чем я прошу. Пока что.

3

Торжество

Воспоминания действуют, как магия. В королевской спальне нет часов. И неважно, потому что в Стране Чудес время не имеет никакой силы. Но кажется, что ребенок родился уже давным-давно.

Когда я услышала его мелодичный крик и взяла на руки крохотное теплое тельце, вся боль, все страхи, вся грусть, с которыми я боролась, ушли. И Морфей, не тратя времени, выгнал наших услужливых, но шумных подданных в коридор, чтобы мы могли побыть втроем. Больше никого.

Подержав ребенка, я показала моему королю, как закутать его в одеяльце и взять на руки. Поначалу Морфей сидел прямо и неподвижно, как палка, словно боялся, что малыш разобьется. Было одновременно приятно и грустно видеть, как существо столь сильное и уверенное становится беспомощным в присутствии извивающегося свертка рук, ног и крыльев. Но несколько мягких указаний – и вскоре Морфей уже профессионально нянчил малыша и ворковал над ним. Как только ребенок успокоился у него в руках, он хотел положить принца в колыбельку, но передумал и осторожно опустил его рядом со мной на постель, а сам устроился с другой стороны, чтобы наш сын уютно лежал между нами. Разговаривая с принцем самым нежным голосом, Морфей выпустил из кончиков пальцев синие светящиеся нити и позвал бабочек, сидевших в открытых террариумах. Когда они запорхали вокруг нас, Морфей накинул на них волшебную упряжь, и бабочки стали летать по кругу, как заводной мобиль.

Вид у Морфея сделался сонно-мечтательным. Два лица – отца и сына – были озарены светом волшебной игрушки. Принц наблюдал за бабочками, и его яркие синие глаза искрились, а крошечные крылышки пытались затрепетать под одеяльцем. В один прекрасный день у мальчугана, как у отца, появятся узоры из драгоценных камней вдоль глаз и на щеках. А пока что замысловатое переплетение линий кажется выцветшим и напоминает жилки под кожей. Впрочем, на левом запястье у него яркое родимое пятно – оно движется, хорошо видимое и отчетливое.

– Нет, ты представляешь? – спросил Морфей, взяв крошечную ручонку, пока наш принц пытался, радостно воркуя, дотянуться до бабочки с помощью собственной синей магии. – Мизинчик у него размером с мой ноготь.

Морфей внимательно посмотрел на меня. В его бездонных глазах было столько любви и удивления, что они проникли в глубины моего существа.

– И у него твой нос. Смотри, как он морщится! Он сердится, что я не позволяю ему схватить бабочку. Ты тоже морщишь нос, когда я тебя подначиваю.

Я засмеялась:

– А вот и нет!

Морфей ухмыльнулся:

– Ты с детства это делала. И сейчас делаешь.

Я покрутила носом. Он, как всегда, не ошибся. Я вздохнула, но, как бы мне ни хотелось возмущенно фыркнуть, получилось удовлетворенное мурлыканье.

– Как это возможно? – спросил мой король. – Он такой маленький, но совершенно безупречный.

– Потому что он – часть тебя, – ответила я, не задумываясь.

Морфей удержал мой взгляд.

– И тебя. Ты права. Как он может не быть совершенством?

Я улыбнулась сквозь слезы, в сотый раз пересчитывая пальчики малыша. Меня потрясало то, что на них уже светились синие искорки.

– Я не думала, что у его магии будет цвет, – сказала я вслух. – У моей же нет цвета. А он полукровка, как и я.

Морфей лег щекой на подушку и опустил веки.

– Не как ты, цветочек. Оба его родителя владеют магией.

Я тихо изучала ручки малыша. Интересно, сможет ли он принимать другое обличье, как Морфей? И какой хаос вскоре учинит в этом замке? Растить волшебное дитя, одаренное воображением, – задача, которая не даст нам расслабиться. Мягко говоря.

Ребенок заснул, а потом и мы с Морфеем, измученные событиями минувшей ночи.

И вот я проснулась – и в мягком янтарном сиянии свечей смотрю на них: на моего принца и моего короля, которые лежат рядом со мной. При виде их красоты у меня захватывает дух, и сердце переполняется любовью. Они одинаково выпячивают губы, когда спят… а озорная улыбка, чуть колеблемая дыханием, превратилась в ангельское выражение.

Словно почувствовав, что я наблюдаю за ним, Морфей открывает свои бездонные глаза. Я отвожу с его лица прядь волос. Он перехватывает мою ладонь и целует ее.

– Мы проделали долгий путь, – говорит он хриплым со сна голосом, уткнувшись в мои шрамы.

Я сама не знаю, имеет ли он в виду рождение ребенка или нашу жизнь.

– Спасибо за неизмеримое терпение, – отвечаю я, потому что, так или иначе, это ответ, которого он заслуживает.

Я глажу пухлый локоток принца свободной рукой и пытаюсь запомнить его ангельское личико. Хотя форма глаз у него, как у Морфея, цвет у них мой. Я вижу себя и в других чертах малыша – в ямочке на подбородке, в носике-кнопочке, в белых кончиках ресниц…

– Всё хорошее приходит к тем, кто умеет ждать.

Морфей выпускает меня и потягивается. Его мощные крылья трепещут с одного бока.

– Всё самое лучшее. Невозможное. И самое невероятное. Например, когда у одиночки, который ни в ком не нуждался, появилась семья, ради которой он готов умереть и убить.

Продолжая глядеть на ребенка, я краснею. Властная решимость в голосе Морфея исходит из таких глубин, что эти слова должны были разорвать ему сердце, чтобы прозвучать. Он потрясен собственной способностью так любить.

– Мы еще не выбрали имя, – шепчу я, чтобы скрыть, как я тронута этим редким проявлением слабости.

Я не хочу смущать Морфея. Завтра мы покажем сына нашим подданным, и вопрос про имя – вполне логичный переход.

– Сомневаюсь, что Беда – подходящее имя для принца, который должен сделать наш мир лучше.

Морфей рассудительно кивает, но в его глазах я вижу зловещий блеск.

– Да, не стоит рисковать, ведь имя может оказаться пророческим. Нельзя, чтобы он был чересчур похож на папашу.

Я подмигиваю, хотя намерена сделать всё возможное, чтобы наш сын был похож на Морфея – бешеного, непредсказуемого, хаотичного, как сама Страна Чудес, которую мы однажды разделим с ним.

– Может, снова глянем твой список?

Вчера вечером мы перебирали варианты (не в первый раз). Аргон, Дуриан, Изельд, Рианон… и многие другие имена, которых я уже не помню. Все они, музыкальные и мощные, идеально подходили для волшебного принца, но ни одно не воплощало то, чем должен был стать наш сын…

– Теперь, когда я его увидел, я понимаю, что подходит только одно имя, – говорит Морфей и гладит мягкие синие волоски на голове ребенка.

Со временем у мальчугана, как у отца, вырастет сияющая шевелюра.

– Пусть его зовут Муз.

Я задумываюсь. Этого имени не было в нашем списке, но, разглядывая безупречные черты ребенка, я не могу не признать, что оно подходит. Моя муза когда-то привела меня в этот мир, а потом научила управлять им; муза Джеба много лет назад восстановила Страну Чудес и осталась в ней, чтобы поддерживать мир между двумя королевствами. Хотя Морфей ни за что не признает это вслух, но на свой лад он отдал дань уважения Джебу, моей человеческой половине и фантазии. Его чуткость глубоко трогает меня и согревает от кончиков крыльев до пят; я необыкновенно благодарна Морфею.

Но есть еще одна причина, по которой это имя подходит больше всех остальных: наш принц – ребенок-сновидец, которому предназначено вернуть воображение обитателям подземного королевства. И тогда в Стране Чудес навеки воцарится мир.

Я улыбаюсь так широко, что щеки болят.

– Муз, первый принц Червонного Двора. Мне нравится.

Я открываю взгляд от ребенка, хотя это очень трудно; но я хочу видеть лицо моего короля. И мои усилия вознаграждены. Он счастлив и горд, легкомыслен и небрежен, а главное – Морфей улыбается. Сияющей улыбкой, как в детстве. Спустя много лет он вновь стал ребенком в душе.

Я не могу удержаться и, схватив мужа за рубашку, притягиваю его к себе и целую.

– Ты понимаешь? – спрашиваю я, прижавшись к губам Морфея, переполненная таким количеством эмоций, что они грозят меня захлестнуть. – Ваше имя начинается с одной буквы: М.

Мне едва удается это выговорить, потому что я начинаю хихикать.

Морфей тоже смеется, негромко и ласково. Он прикрывает себе рот рукой, когда малыш шевелится. Длинные ресницы трепещут, собираясь подняться.

– Ш-ш, засыпай, мальчуган.

Продолжая улыбаться, я прижимаю Муза к себе, утыкаюсь лицом в его головку и вдыхаю детский аромат. Это напоминает мне о других детях, которых я некогда держала в объятиях. Рождение каждого из них запечатлено в моей памяти, как мушка в древнем янтаре. Теперь мне радостно смотреть на своих потомков и помнить, что я поучаствовала в их жизни, пусть даже недолго. Радостно знать, что в Стране Чудес смерть никогда не разлучит меня с Музом и Морфеем – и с нашими подданными, которых я полюбила, как родных.

– Ты что, Алисса? – негромко спрашивает Морфей, гладя мои заплетенные в косы волосы. – Вспоминаешь?

Я касаюсь щекой его ладони.

– Я здесь, с тобой. Всегда с тобой. И с нашим принцем.

Склонив голову, я шепчу в крошечное ушко:

– Я позабочусь, чтобы тебе никогда не пришлось говорить «до свиданья».

Он прижимается ко мне, и мое сердце настолько переполняется восхищением, что вот-вот лопнет. Я перевожу полные слез глаза на Морфея, который благоговейно смотрит на нас обоих.

– По-моему, твой сын хочет, чтобы ты ему спел.

Мой король кончиком пальца обводит узоры у меня на лице.

– По-моему, этого хочешь ты. Я избаловал тебя своими колыбельными.

– О да, – отвечаю я и морщу нос для пущего эффекта.

Морфей вновь расплывается в улыбке, и драгоценные камни у него на лице переливаются розовым и фиолетовым.

– Прекрасно. Хотя быть единственной примадонной в нашей семье несколько утомительно.

Он накрывает длинным атласным крылом меня и Муза, отгородив нас от остального мира, и запевает новую песню, совершенно новую – дань всему безумному, дикому и прекрасному.

Гимн нашей любимой, вечной Стране Чудес.

Благодарность

Как всегда, спасибо мужу и детям за то, что они закрывают глаза на пыльную мебель, горы нестираного белья и ужины под телевизор, когда нависает дедлайн. И моему божественному агенту, Дженни Бенни, чья деловая хватка, дипломатия и вера в своих клиентов не знает границ.

Я благодарна дружной семье издательства «Абрамс» – Тамар Бразис, Николь Склама, Анне Хелтцель, бесчисленным редакторам и корректорам, которые помогли мне отполировать все необработанные бриллианты, пока они не засверкали. Также спасибо Джейсону Уэллсу и Николь Руссо, моим рекламным агентам, героям печатного станка, которые надзирают за страницами и спецэффектами; а также торговым консультантам и всем, кто трудится за сценой, чтобы сделать книгу.

Я благодарна Марии Миддлтон, которая всегда подбирает идеальное художественное оформление для моих книг, снаружи и внутри, и Наталии Суэллен, за волшебные образы, которые вдохнули жизнь в моих персонажей на обложках серии.

Сердечная признательность всем книжным магазинам сети «Инди» и продавцам, а также необыкновенному сообществу интернет-блогеров, которые предлагали мои книги вниманию бесчисленных читателей.

Ура моим критикам – Линде Кастилло, Дженнифер Арчер, Марси Маккей и Эйприл Редмонд, за их зоркий взгляд, острый ум и внимательное ухо. Спасибо, что научили меня быть смиренной и в то же время непримиримой в процессе редактуры.

Спасибо моим онлайн-критикам и первым читателям – Рукки (ака Бетани Кранделл), которая рядом со мной как белый шоколад рядом с черным; ПОМ (ака Джессика Нельсон), которая любит песочное печенье и скверных парней почти так же сильно, как и я; Стейси (ака @book_junkee), которая невероятно меня подбадривала; Совушке (ака Эшли Сапрингер), которая добавляла убедительности моим персонажам и сюжетным ходам; Марлен Рагглз, моему бескорыстному редактору; и Крис Лейпел, моему первому поклоннику.

Поклон #Козе, которая гораздо умнее и забавнее любого среднестатистического жвачного животного. А еще – ура девочкам из писательского сообщества #WrAHM.

Спасибо тем, кто продвигал мою предыдущую книгу в твиттере – @SplinteredCrew, @LongLiveTheMuse, @AlyssaPaints, @PunkPrincessJen, @seductive_fae, @MorphTheMoth, @NetherlingQueen, @splinteredivory, @tyedribbions, @RabbitNotBeMe, @taelor_tremont, @ChevyLovingJock– за то, что мои персонажи вышли в реальный мир, и за то, что безумие живо.

Я восхищаюсь талантливыми поклонниками, которые присылают мне свои работы и пишут потрясающие фанфики, а также читателями, которые болтают со мной на Goodreads, Tumblr, Pinterest. Я благодарна всем тем, кто поддерживал меня в Фейсбуке, особенно Салиане Рэй Карнейро, Кэти Клифтон и Диане Мэри Хайндс (отдельный поклон Харли Лидделл и П. Кэт Мунчайлд) – чудесных администраторов моей фан-странички в Фейсбуке, которые поддерживают порядок и пресекают ссоры. Спасибо Хизер Лав Кинг (моей приятельнице по Pinterest) и Элексис Дарден, которые рассказывали о моих книгах в сети при каждой возможности. Я обязательно обниму вас от всей души, когда мы встретимся в реале.

Спасибо Джейми и Рейчел, которые изобретали новые способы рекламы и не жалели на меня времени и сил.

Моя вечная признательность Льюису Кэрроллу и Тиму Бёртону, которые подвигли меня поверить в магию Страны Чудес и прикоснуться к ней лично.

И, главное, Тому. Он каждый день дает мне возможность писать и делать то, что я люблю.

1

Имеется в виду старинное английское поверье – что на невесте в день свадьбы должны быть что-то старое, что-то новое, что-то взятое взаймы и что-то голубое.

Content

А. Г. Говард
Новая Королева

Мальчик в паутине

1 Уклоняйся и убивай

2 В ящике

3 Длинная нога закона

4 Двадцать вопросов

5 Путь поезда

6 Якорь

Бабочка в зеркале

1. Махинации махаона

2 Воспоминание первое: криптонит

3 Воспоминание второе: бойня

4 Воспоминание третье: в клетке

5 Решение махаона

Десяток невозможностей

1 Смертность

1. Отправка

2 Кульминация

3 Предназначение

2 Вечность

1 Подготовка

2 Размышления

3 Торжество

Благодарность

1