Полина Жеребцова

45-я параллель

Документальный роман, основанный на личных дневниках автора

© Полина Жеребцова, 2017

© Р. В. Варламов, художественное оформление, 2017

* * *

Любовь побеждает все.

Вступление

«Дождь. Небо затянули серые тучи. Их кровавым лучом прожигает оранжево-красное солнце. За холмом стреляли из тяжелых орудий, и земля слегка сотрясалась, напоминая о том, что каждый день, прожитый на моей родине, мог стать последним.

Я видела сны о том, как на землю хлынули волны, как земля уступила стихии воды и мы стали ее частицами, преодолев человеческий облик.

Когда-то в моем городе Грозном я маленькой девочкой сидела на санках, будто на скамеечке, в коридоре квартиры, обнимая маму. А по нашему дому на улице Заветы Ильича стреляли тяжелые российские орудия. Кирпичный четырехэтажный дом кренился, словно большой тонущий корабль, и скрипел.

Мама обняла меня и сказала:

– Мы сегодня умрем, но ты не бойся.

А я спросила:

– Как умрем? Мне всего девять лет!

Мама сквозь слезы улыбнулась. Не было ни капельки света, и я не могла это увидеть, но знала – она улыбнулась.

– Для смерти возраст не важен. Такой обстрел нам не пережить. Боже, как страшно!

Хотела почувствовать мамин страх, но не могла – я еще не чувствовала страха, только сильно стучало сердце.

– Что самое страшное в смерти? – спросила я маму.

– То, что мы больше никогда не увидим солнца.

Но мама ошиблась – мы выжили.

В моей жизни с осени 1994 года солнце восходило множество раз, и я научилась классифицировать страх как древний объект осознания.

Сумасшедший Юрочка, мальчик-сосед, тоже ошибался, утверждая, что в комнату влетел снаряд и на самом деле мы очень давно мертвы. Мы не погибли – мы перешли на другой уровень бытия. Я знаю это наверняка, прощаясь с городом своего детства и своей юности.

Прощай, серое дождливое небо! Прощай, кровавое рыжее солнце! Прощайте, пыльные улицы в копоти пожарищ! Я люблю вас и однажды почувствую снова.

Когда земное тело превращается в пепел, мы просматриваем жизнь, захватывая моменты истины: так пусть сегодняшний дождь и канонада за холмом повторятся!

Пусть прогремит гром. Пусть тоннель из кровавого солнца заберет в лучший мир все заблудшие души. Пусть маховые колеса сделают свой оборот».

Полина.

Дневник 23.11.2004 г.

Часть первая

Собиратель историй

Снег, всю ночь падавший из небесной пропасти, к утру растаял, деревья повеселели, обрадовались, что Всевышний услышал их мольбы, увидел тонкие дрожащие ветви и отправил ангелов позолотить горизонт.

Наш временный приют, где я и мама снимали квартиру, потускнел и осунулся от невзгод. Пятиэтажный кирпичный дом, прозванный в народе «хрущевкой», не могли утешить ни ласковые солнечные лучи, ни хрустящая синева неба. Горемыка сник под тяжестью утрат, переживая войну и пожары. Он чувствовал провалами рухнувших этажей смерть младших братьев и сестер, видел разбитыми окнами их черные остовы – напоминание людям о содеянном зле. Наполненный голосами жильцов, дом держался из последних сил и горестно вздыхал.

Все этажи некогда могучего строения накренились в сторону холмов, и дом стал похож на больное животное, лежащее на боку и смирившееся со своей скорбной участью.

Дело было даже не в пробоинах от снарядов, а в том, как сильно он тосковал о мирном времени.

Встав на утреннюю молитву, я заметила, как побеленные холодные стены наполнились влагой. Тонкими струйками водица бежала от потолка к полу, а пар изо рта приобрел очертания неприкаянных душ.

В холоде, без отопления прошли годы, показавшиеся мне столетиями. Ревматические боли дыханием зимы соткали ожерелья внутри тела, и, взяв со стола кружку с водой, я ощутила такие мучения, словно мои руки и лопатки пробили остро заточенные стрелы. Невольно мне вспомнилась картина Тициана «Святой Себастьян», и я сочувственно улыбнулась. Декабрьский день чуть слышно просачивался сквозь разбухшие от сырости деревянные рамы и клеенку, заменяющую нам стекла.

Буржуйка напрасно ржавела в углу, мечтая поглотить резной книжный шкаф из орехового дерева. Соседи давно сожгли все, что попалось под руку: мебель, паркет, книги.

Война длилась десять лет.

Воспоминания, словно тени, выглянули из-за дверец шкафа, украшенных тяжелыми виноградными кистями.

Возле шкафа тоскливо мяукали кошки. Моя мать Елена заперла домашних питомцев в клетке, чтобы они не разбежались. Я старалась не обращать внимания на кошачьи песнопения, пересчитывая дорожные мешки и сумки.

А мама была сама не своя от волнения.

– Ничего не забыли? Сковородку взяли? Не дай бог забудем сковородку, это же единственная приличная вещь в доме! – бормотала она.

Я махнула рукой. Если честно, мне было все равно, забудем ли мы сковородку. Жальче всего книжный шкаф, принадлежавший некогда моей прабабушке. В лучшие дни своей жизни, до революции 1917 года, он хранил китайский сервиз, а после Гражданской войны его заполнили книгами. Во Вторую мировую от разрыва бомбы шкаф треснул вдоль и поперек, но его по-прежнему любили, поэтому отдали в мастерскую. Старинный шкаф кочевал с семьей из города в город, пока не попал на Кавказ, в Чечню.

Под бомбами я читала прижизненное издание Карамзина «История Государства Российского», собрание сочинений Шекспира 1902 года, труды Льва Толстого, стоявшие на четвертой полке.

Между войнами соседи пытались выкрасть семейный раритет. Угрожали нас убить, если мы помешаем их алчности и корысти, но мы с мамой всегда защищали его.

– Мама, заберем шкаф с собой. Он поместится в машину!

– Нет, Полина! – В мамином голосе послышались нотки упрямства, означавшие бессмысленные и беспощадные споры, если я продолжу настаивать: – Он совсем развалился! Мы его не возьмем!

Я подошла и погладила тяжелые виноградные кисти, покрытые лаком.

– Оставайся здесь, пусть тебя найдет хороший человек, отреставрирует и гордится тобой!

Пора было уходить.

Это наше последнее утро на родной земле. Мы покидаем ее навсегда.

Вещи с третьего этажа я и мама снесли молча и погрузили в кузов «газели», покрытый синим брезентом.

– Посижу пять минут, – сказал наш водитель, следуя местной примете присесть перед дальней дорогой, чтобы все закончилось благополучно. – Мне же еще обратно возвращаться!

Мы остались у кабины. Нам возвращаться не надо. Мы ничего в этих краях не забыли, кроме долгих лет на войне, которых уже не вернешь.

Водитель, согласившийся увезти нас подальше отсюда, высокий худощавый мужчина с зелеными глазами, назвался Асхабом. Здесь, в Чечне, у каждого несколько имен.

Восседая на скамейке, по божьей милости доставшейся со времен СССР как напоминание о некоторой стабильности, когда еще ежедневно не обстреливали чеченские города и села, Асхаб беспокойно поправлял кепку, ворошил копну густых черных волос и тревожно вздыхал:

– У меня жена и трое детей! Родители привели вторую жену. Ей четырнадцать. Не могу я погибнуть сейчас. Есть ли надежда, что вернусь живым домой? Ничего плохого не случится?

Ответов на эти вопросы не было. Мы и сами не знали, как оно пойдет, поэтому утешать понапрасну не стали.

– Аллах все ведает! – сказала мама, кутаясь в шерстяную вязаную шаль. – На все его воля!

– Аминь, – прошептал бледными губами водитель. – Аминь!

Мы забрались в кабину «газели». Клетку с кошками я заранее отнесла в кузов. Пусть радуются, что мы спасаем их от ежедневных терактов.

Хрупкая наледь сверкала под утренним солнцем. Машина тронулась в путь осторожно. Мы щурились от рыжих лучей, маячивших сквозь лобовое стекло.

Оказавшись на трассе Старопромысловского района, я старалась запомнить детали: дорожное покрытие, исчерченное зубастыми осколками мин, ямы от бомб и ракет, растерзанные взлохмаченные тополя, чудом сохранившиеся рядом с остановкой, от которой осталась одна подпорка в виде круглого железного столба.

Казалось, что дорога, уводящая из города, нарисована безумным художником, смешавшим ночь, пепел и снег на своей палитре. Зачем безумец нарисовал эту картину и заставил нас смотреть на нее?

«Здесь живут люди!» – гласила надпись на единственной стене здания, все этажи которого рухнули, а рядом жители устроили свалку. Стена возвышалась над мусором, словно кирпичный парус над пеной морской.

Сквозь пыльное лобовое стекло мне виднелись жилые строения. Возможно, будь у них шанс, дома и коттеджи сбежали бы мигом из этих мест. Некоторые из них частично сгорели, а на крышах других, многоэтажных, расположились отряды русских солдат, принеся с собой тяжелые пушки и мелкокалиберное оружие. Неспокойное время побуждает воинов использовать жилые дома как крепости. Это опасно для жителей, испуганно жмущихся к подъездам. Чеченские боевики растворились в окрестных лесах, а те, кто остался в Грозном, присягнули новой власти.

Где-то за горами нас ждал чужой город, расположенный на сорок пятой параллели Земли. Горделивый и надменный Ставрополь, раскинувшийся на холмах, словно Рим, и поэтому считающий себя неприступным. Город креста – так звучит по-гречески его имя.

Я мистик и всегда верила, что пространство посылает человеку знаки. Каждый может их видеть, ведь и мы сами для кого-то являемся не более чем притчами, вплетенными в сновидения.

Доподлинно известно, что в нашем роду по женской линии была могущественная ведьма. Однажды, я тогда была маленькая, мама похвасталась:

– В каждом столетии ведьма перерождается! Поскольку сила ее велика, каждый раз она заново решает – служить тьме или свету. Новый отрезок времени для нее всего лишь опыт. Для этого ведьма приходит в наш мир.

– А мы кто? Мы – ведьмы?! – поинтересовалась я.

– Нет, что ты! – рассмеялась мама. – Ведьма рождается раз в несколько поколений и сама, будучи невинным ребенком, не помнит об этом. Но, подрастая, она начинает творить такие дела, что люди до смерти боятся ее сокрушительных чар.

– Как проявляется ее сила?

– Дух ведьмы владеет стихиями. Сотни ангелов закрывают ее от ударов судьбы, и сотни демонов наказывают ее врагов…

У моей матери был дар: она видела ауру и умела снимать руками болевые симптомы. Мать помогала людям искать без вести пропавших родных и могла рассказать судьбу человека от рождения до смерти, посмотрев лишь на черно-белую фотографию.

Что касается меня, то, кроме непонятных сумбурных снов, куда без спроса периодически являлись покойники, мне от семейного дара ничего не досталось.

Взрослея, я все больше задумывалась, зачем могущественной ведьме опыт земных рождений? Если бы в высшем мире спросили меня, то я бы отказалась возвращаться в нашу реальность, чтобы не наблюдать, как люди, потеряв совесть, уничтожают друг друга, животных и птиц.

Кто захочет сюда повторно? Плакать по безвинно погибшим душам и сожженным деревьям.

Таких простаков надо еще поискать!

Нас тряхнуло на повороте. Трасса изогнулась подобно азиатскому клинку, и стало понятно, что мы выезжаем из Грозного, поднимаемся со дна моря, чему я наивно верила в детстве. Машина устремилась к горам по неровной насыпи, а вокруг поплыли долины, обрывы, пропасти с орнаментом выцветших трав, еще не прикрытые снегом, как случается на Кавказе, где зимы очень теплые. Только наши горы для пущей важности надевают белые папахи.

– Действительна ли бумага? – беспокоилась мама. – Мы неделю назад оформляли ее в милиции.

– Заверили в комендатуре? – спросил Асхаб.

– Да. В ноябре 2004 года. Перепись всего нашего имущества. У семьи было три квартиры. Машина! Домашняя библиотека! Теперь вывозим, что осталось после войны. – Мама вытащила из кармана лист с круглой синей печатью, развернула его и стала читать: – Сковородка – одна штука, матрас – две штуки, книги – восемь мешков, узелок с вещами, кастрюлька алюминиевая…

– Кошки указаны? – поинтересовался Асхаб. – Впереди русский военный блокпост. Есть разрешение на вывоз «живого имущества»?

Мама уткнулась в бумажку, выданную чеченскими милиционерами, но в коротком списке пожитков кошек не было.

– Что делать? – запричитала мама. – Стрелять в кошек не позволю! Грудью стану, убить питомцев не дам!

– Главное, меня не вмешивайте, – предупредил Асхаб. – Я водитель. Нуждаюсь в средствах. Помните о двух женах? Мне надо вернуться живым!

Мощное сооружение, собранное из бетонных блоков, преграждало нам путь. Из бойниц выглядывали дула пулеметов, намекая на частые перестрелки в этом районе, а сам военный блокпост был похож на древний дольмен.

Когда «чеченские лесные братья», оголодав в блиндажах и землянках, прорывались в поселки к родне, чтобы хорошенько помыться и поесть, это сопровождалось смертельным фейерверком двух враждующих сторон.

Мир – коварное место. Жизнь и Смерть играют здесь дурными головами и смеются над амбициями невежд.

Блокпосты со времен Первой чеченской стояли по всем дорогам, между городками и селениями, на выездах и въездах, и у каждого стола смерти был свой командир. Чаще всего вопросы решались небольшой денежной суммой, реже – расстрелами, так как особо суровые времена канули в Лету, утекли по весне в сточные канавы, прорастая драконьими зубами партизанской войны, ловко заменившей ковровые бомбардировки.

Чеченские боевики, на школьной скамье впитавшие истории о русских народовольцах, пошли путем террора, и оставалось только гадать, когда взорвется на самодельной мине рейсовый автобус, где живой бомбой выступит пятнадцатилетняя вдова с глазами испуганной лани, и во сколько раздастся залп по студентам, слушающим лекции в пединституте. Наша жизнь впечатляла непредсказуемостью.

Мирные жители не умеют стрелять, они разделяют участь пешек в шахматной игре.

На блокпосте, выстроенном в виде прямоугольника, курили русские военные.

Крыша строения была непрочной. В некоторых местах кровельный материал пробили пули, и в ненастную погоду дождь тонкими струйками бежал в бетонное убежище, где вместо пола под ногами хрустел мелкий гравий.

Один из блоков в основании стены оказался длинней остальных. Из него изогнутым когтем торчала ржавая свая, на которую военные подвесили целлофановый пакет с провизией.

Заметив нашу «газель», солдаты, следящие за дорогой, вскинули руки вверх[1], приказывая остановиться.

– Как будто Гитлера увидели! – пошутила мама.

Военные опасались, что в машине может быть взрывчатка, и не позволяли подъезжать близко к блокпостам. Хотя, если рассуждать здраво, тот, кто везет в кузове бомбу, не станет упражняться в вежливости и спрашивать разрешения.

Асхаб затормозил.

Вдоль лобового стекла раскачивались молельные четки и разноцветная мишура, исписанная по-арабски.

Русские военные нахмурились.

– Надо выйти, – сказала мама.

Она сидела между мной и водителем.

– К ним? – настороженно спросил Асхаб. И добавил: – Точно, надо выйти.

Но остался сидеть на месте.

Военные сняли автоматы с предохранителей.

– Так, внучек, – подбодрила водителя мама, – не трусь! Наше дело правое. Мы с дочкой тебя поддержим.

Пока Асхаб поправлял рубашку, ерзал на сиденье, возился с дверной ручкой, я уже вышла из кабины, а мама за мной.

– Э-ге-гей! – крикнула мама военным. – Что стоите, как соляные столбы в Гоморре? Подходите, проверяйте бумаги!

– Сами подходите! – попятившись, заявили сотрудники блокпоста. – Что ваш водитель не выходит? Кто он?

– Чеченец с рынка! У него две жены и много детей! Ему еще назад возвращаться! – крикнула мама, сложив ладони рупором. – Вы его не трогайте, он нацию возрождает!

Русские военные заулыбались:

– Две жены?

Дверь машины со скрипом открылась, и появился Асхаб.

Медленным шагом он приблизился к каменному шалашу и протянул водительские права и пятьсот рублей: мятый ценный прямоугольник фиолетового цвета.

Военные на глазах повеселели. Из глубины бетонного строения показался старший по званию, мужчина лет тридцати пяти. Рядом с потертыми штанами и куртками сослуживцев его новенький голубой камуфляж смотрелся круто. Себе на шапку командир блокпоста приделал хвост пушного зверя, а под шапкой блестело его довольное круглое лицо.

Ухмыльнувшись, он сунул деньги себе в карман:

– Это нам на курево! – затем косо взглянул на документы в руке Асхаба и лениво приказал младшим по званию: – Обыскать машину!

Солдаты, которым адресовался приказ, были худы и неказисты. За плечами у каждого из них болтался «калашников». Судя по тревоге в глазах, главной мечтой новобранцев было убраться отсюда ко всем чертям.

Первым подошел высокий светловолосый, а за ним семенил солдатик, похожий на представителя народов Крайнего Севера: то ли удмурт, то ли бурят – он едва доставал напарнику до плеча.

Мы с мамой переглянулись: она переживала за кошек, а я едва сдерживала смех, поскольку нет ничего комичней экстремальной ситуации. Если нас не убьют, будет над чем пошутить. Юмор превыше всего и является главным и основным атрибутом выживания.

Солдаты бестолково тыкали оружием в коробки и пакеты, а затем наугад распороли ножом полипропиленовый мешок, и оттуда вместе с другими вещами вывалился мой черный бюстгальтер. Бюстгальтер как добыча повис на дуле автомата.

– Пиратский флаг! – хихикнула мама. – Йо-хо-хо и бутылка рома!

Солдаты смутились.

Асхаб, как и положено праведному мусульманину, отвел глаза, а кошки, почувствовав запах людей, выразили протест.

– Мяу! Мяу! – раздались их недовольные голоса.

Солдатик, похожий то ли на бурята, то ли на удмурта, вскрикнул:

– Кто здесь?! Руки вверх!

Поскольку военный резко сделал шаг назад, бюстгальтер с дула автомата улетел в глубь кузова и затерялся среди мешков с книгами.

– Кошки! – сказала я.

– Кошки?! – возопили солдаты, а затем развернулись и стремглав побежали в свой каменный шалаш.

– Я же говорил… – зашептал Асхаб. – Кошек на моей памяти еще никто не провозил…

– Какая у тебя память? Сколько тебе лет? – зашикала на него моя мама.

– Двадцать семь! – гордо ответил Асхаб. – В этом возрасте у моего отца было шестнадцать детей.

Назад солдаты возвращались торопливым шагом, а за ними вальяжно, покуривая сигарету, шагал командир в роскошной шапке.

Мама поджала губы, что свидетельствовало о явном признаке недружелюбия, а я попыталась ослабить платок, чтобы высвободить прядь волос и таким образом избежать дополнительных вопросов по религии.

– Кошки, значит? – Командир в голубом камуфляже смотрел нам прямо в глаза.

– Показать? – спросила мама.

– Естественно! – недобро произнес он.

Солдаты встали по стойке смирно.

Я сдвинула поклажу на край кузова, и мама начала распутывать проволоку. Белый ящик был примотан к коричневому, а внутри сидели наши питомцы. Переплетенные между собой алюминиевые нити нехотя поддались, мама сдвинула верхний ящик, и столпившиеся вокруг люди увидели Одуванчика, Полосатика и Карину, трех кошек, которых мы не смогли бросить, когда решили уехать из Грозного.

– Правда кошки!!! – загалдели солдаты. – Зачем вы их везете?

– Они нам как дети, – объяснила я, вытаскивая за шкирку трехцветную Карину.

– Полюбуйтесь. – В разговор, забрав у меня кошку, вступила мама: – Это Карина! Котенком она оказалась в недостроенном десятиэтажном здании, в котором рухнули лестничные проемы. Кричала шесть дней. Жильцы нашего района желали ей смерти, поскольку хотели спать. Я, дочка и сосед-чеченец спасли малютку.

Мама, закончив рассказывать, вручила кошку командиру. Карина сразу обновила его камуфляж острыми когтями, а я едва смогла скрыть громкий смех за якобы внезапно начавшимся приступом кашля.

– Одуванчик. – Мама вытащила следующую кошку. – Как видите, блеклая и физиономия у нее страшная, но вы не волнуйтесь. Не бешеная! Испугалась самолета, когда была котенком, ударилась головой о ванну, носик сломала. Ненавидит самолеты после бомбежки!

Одуванчик перекочевала к худому бледному солдату с синими глазами. Кошка вмиг вскарабкалась к нему на плечи, изобразив на изношенной куртке меховой воротник.

Мама попыталась достать последнюю кошку, но Полосатик отличалась дерзким нравом, поэтому повернулась спиной и зашипела.

– Ах ты вредина, – ласково приговаривала мама. – Ах ты коварная…

Полосатик издала яростный рев «мяууу-мяууу!» и была извлечена из ящика.

Солдаты сделали шаг назад, видимо опасаясь, что мама передаст недовольную кошку кому-то из них.

– В туалет хочет! – объяснила поведение Полосатика мама. – Вот и мяукает! Разойдитесь! Здесь у трассы травка, сейчас она облегчит душу.

Пока Полосатик презрительно шипела и копала лапками ямку, командир хохотал:

– Люди из Чечни ковры вывозят камазами! Технику! Цветные металлы! А вы кошек спасаете! Ну и смех!

– Такие мы, – ответила на это мама, собрала наших питомцев и, закрыв одним ящиком другой, закрутила проволоку.

– Нам можно ехать? – робко спросил Асхаб.

– Мы что, кошек задерживать будем? За кого принимаешь? Мне на шапке одного хвоста достаточно! – усмехнулся командир.

Я и мама поспешили забраться в кабину. Небо затягивалось снежными тучами, которые ветер гнал с востока. Я радовалась, что в дальнем углу кузова не обнаружили пакет с дневниками. Тетради воспоминаний были мне дороже всего на свете.

Машина набирала скорость, трясясь на неровной поверхности горной дороги.

– Следующий блокпост примерно через час! – предупредил Асхаб.

Мама вытащила бутерброд с сыром, завернутый в салфетку. Мне хотелось спросить у водителя, долго ли мы будем ехать, но где это видано, чтобы девушка первой задавала вопросы. Несколько раз я открыла рот, но не сумела произнести ни звука.

Моя мать всегда отличалась суровым нравом. Сейчас ей было за пятьдесят. В таком возрасте женщину на чеченских землях уважают, ведь она прошла нелегкий путь: выданная замуж в младые годы не по любви, а по воле родителей, битая мужем, она рожала детей, поднимала семью…

Младшие по возрасту, обращаясь к такой женщине, говорят «тетя», по-чеченски это звучит «деци».

– Деци, ты не мерзнешь? – спросил мою маму Асхаб.

– Нормально, – ответила она, доедая бутерброд с сыром. – Захочешь есть, скажи, для тебя тоже угощение взяли.

Асхаб благодарно кивнул.

– Мама, – зашептала я, – спроси у водителя, долго ли нам ехать.

– Чего? – Мама не расслышала, закутанная в теплую шаль.

Я грустно вздохнула: не повезло.

Стекло холодило лоб и щеки, и я, прислонившись к нему, рассматривала равнину, по которой гарцевали лошади. Мужичок в тулупе рассекал воздух хлыстом, подгоняя табун.

Если бы Всевышний спросил, что несовершенно в этом мире, я бы ответила, что это – человеческая раса. За десять лет войны, ставших неотделимой частью моих девятнадцати, право так думать у меня было.

Кто я? Почему выжила там, где погибли тысячи детей? Мои ноги хранят следы от осколков, но шрамы незаметны, потому что край юбки всегда касается земли. Миссия, возложенная высшими силами, неумолима: я бережно складываю найденные истории в дневник, где судьбы переплетены так крепко, что кажутся единым целым.

Когда человек теряет способность замечать детали, он может нелепо погибнуть, поскольку самое важное – это внимание. Утратить его легко, обленившись и позабыв о правильном дыхании, отгоняющем суетливые мысли. Чужеродные сущности отвлекают ум и не дают сосредоточиться. Замусоренное сознание выглядит, как рябь на воде.

В тайниках моей памяти есть весенний день 1998 года. Путь из школы лежал через руины. Вперемежку с битыми кирпичами там валялись сгнившие от дождей вещи. Заметить книгу под слоем мусора не представлялось возможным, но меня словно манило туда. Я разгребла почерневшие доски – все, что осталось от мебельных гарнитуров, осколки оконных стекол, и нашла ее. Страницы книги промокли и пахли гарью, но, как и прежде, они хранили сказания о философах и первопроходцах.

Дома я высушила и склеила свою находку. Эта история научила меня, что существуют события, неразрывно связанные друг с другом, хотя если их рассматривать по отдельности, то узор может показаться совершенной бессмыслицей.

Изучая язычество, буддизм, ислам и христианство, я поняла – религия как одежда, что скрыта от глаз посторонних. Носишь – носи, но никому не показывай.

Я обратилась к пространству по-арабски, нараспев прочитав суру из Корана.

– Туман укутал горы, – сказал Асхаб.

Мама открыла глаза, зевнула и опять задремала. В моем детстве она рассказывала предания о том, что наш род очень древний и в прежние времена прадеды служили царю. Но я отчетливо помню только военную жизнь, которая началась в Грозном, едва мне исполнилось девять.

В стекле отражалось мое лицо: полукруглый лоб, детский, слегка вздернутый нос с веснушками, глаза, то ли карие, то ли зеленые, и большой платок. Я прячу под ним волосы с младших классов школы. Женщин с распущенными волосами в Чечне считают «неверными» и всячески осуждают.

Украдкой мне удалось посмотреть на водителя. Асхаб – сельский житель, привыкший жить согласно традициям. Вся жизнь Асхаба прошла в горах, а сейчас он спустился в город, чтобы заработать денег и отстроить разрушенное войной жилье. Его руки в мозолях и ссадинах, потому что молодой мужчина пытается самостоятельно восстановить родные стены, не надеясь на помощь государства. После долгой войны мы и русские не друзья.

– Апчхи! – Мама чихнула и проснулась.

– Будьте здоровы, деци! – вежливо сказал Асхаб.

– Баркалла, спасибо! – ответила мама.

– Мы сделаем остановку. На трассе есть кафе, где можно перекусить.

– Сколько часов ехать до Ставрополя? – мама наконец задала интересующий меня вопрос.

– Со всеми проверками и остановками часов двенадцать, – ответил Асхаб.

– На девятнадцатый день рождения мне приснился сон, – поделилась я. – Во сне духи предложили выбрать направление пути и подарили северную стрелу.

Асхаб неоднозначно хмыкнул, а мама прошипела:

– Ты считаешь уместным рассказывать малознакомым людям свои сны?!

– Да, – буркнула я и отвернулась.

Ставрополь находится на пятьсот километров северней Грозного. Но это не предел. Когда-нибудь я отправлюсь дальше, потому что выбрала направление – на север.

Машина резко свернула на неровную обочину, и нас тряхнуло.

– Привал, – сказал Асхаб.

На дороге оазисом раскинулось круглосуточное кафе. Возле стеклянных витрин, рекламировавших аппетитные блюда, останавливались машины дальнобойщиков, междугородние автобусы и маршрутки. Там же припарковалась и наша «газель». Издали было заметно, что столики заняты: люди ели пирожки, котлеты с картошкой и салат. Мы вошли в дверь-арку и устремились к стойке с выпечкой.

– Что выберем? – спросила мама, расстегивая куртку.

В кафе я согрелась от тепла и ароматов съестного.

– Хочу пирожки с капустой, – ответила я. – А ты?

– А я буду котлету, салат и пюре! – Мама оживилась.

Я сделала заказ и оплатила его.

– Садитесь за свободный столик, – сказала официантка. – Я сейчас все принесу.

Наш водитель Асхаб, увидев среди посетителей знакомого чеченца, подсел к нему. За одним столом с чужими женщинами мужчине сидеть неприлично.

– Ты рада, что мы уезжаем? – спросила мама.

Я горько усмехнулась. Мне не хотелось отвечать на этот вопрос. Чувство, что я нахожусь «не в своем времени», не покидало. На лицах окружающих была усталость от тяжелой работы, страх нарушить традиции и быть осужденным на смерть.

Этот мир безысходен, здесь живые завидуют мертвым.

– Нет, не рада, – ответила я, усаживаясь на стул.

Официантка поставила перед нами поднос.

– Как же! – простодушно удивилась мама, подцепив вилкой салатный лист. – Ты в детстве просила: «Увези меня из Чечни! Спаси из-под бомб!», но мы не могли уехать. Квартиру никто не покупал. Государство о беженцах не заботилось. Старики и дети ночевали на улицах! А теперь, когда впервые появилась возможность покинуть Грозный, ты недовольна…

– Обстоятельства изменились. Последние два года я работала журналистом в газете. На новом месте кто станет публиковать мои статьи? Захотят ли узнать правду, выслушать свидетелей? Или я стану дворником?

– Ничего… – Мама выглядела довольной. – Можно работать и дворником. Зато терактов не будет! Университет закончишь! – размечталась она.

– Я и в Грозном отлично училась, – возразила я. – На третий курс пединститута перешла…

– Слышать ничего не желаю! Ешь свои пирожки молча! – оборвала меня мама.

Чай, остывая, приобрел мутный оттенок. Внутренний голос подбодрил меня: если суждено переехать только для того, чтобы все увидеть и записать, значит, такова судьба.

Обратно к машине мы возвращались не разговаривая.

На территории Ставропольского края нашу «газель» обыскали еще несколько раз. Суровых мужчин в военной форме невероятно смешили усатые питомцы в клетке, сделанной из пластмассовых ящиков. Кошек тискали, целовали и кормили сушеной рыбкой.

Заброшенные пустынные земли, на которых не росли злаки, выглядели из окна машины удручающе и производили гнетущее впечатление. Почему здесь нельзя построить города для миллионов бездомных?

Дорога настраивала на мысли о Боге. Жители Земли называют Бога разными именами, а убивая друг друга, величают это священными войнами. Когда я была маленькой, то молилась разным богам. И нельзя сказать, что хоть кто-то из них отказал мне в помощи.

В три года я занялась йогой. Не по своей воле, конечно. Мама настояла, что обязательно следует приобщаться к практикам индийских мудрецов.

К пяти годам я увлеклась чтением и горделиво возомнила себя православной христианкой. Помимо обычных книг мне нравилось читать церковные, шептать у икон непонятные слова, от которых душа волновалась и трепетала.

В восемь лет я познакомилась с верованиями язычников. Где тот далекий Бог, создавший все вокруг? Духи земли и воды гораздо ближе к людям. Я взывала к Зевсу, Дионису и Афродите. Просила о любви и победах. Щедро рассыпала лепестки пурпурных роз и соленое печенье во фруктовом саду. Слушала, как поют соловьи.

За этим последовало очарование Шакти и восхищение Ганешей. Медитируя, я мысленно устремлялась к Будде, чьи глаза словно расплавленное золото.

В четырнадцать лет я решила разорвать кольцо перерождений. Отмерить новую жизнь. И начала молиться по-арабски.

Религия у меня получилась весьма своеобразная, полная мистерий, но если непосвященный человек замечал девушку в большом платке, то, вероятней всего, он думал, что она мусульманка.

Я решила, что в моем доме всегда будут Тора, Библия и Коран, сказания о Гаутаме, Тибетская книга мертвых, учения Конфуция, Платона и Аристотеля.

– Заснула, что ли? – Острый мамин локоть напомнил мне о реальности. – Говорю, давай сюда пакет! Там термос с чаем и орехи!

Мысли, как джинны, путают и наводят морок. Я подала матери пакет. Она поинтересовалась у Асхаба, не желает ли он чего, и тот согласился взять горсть очищенных грецких орехов.

Природа за окном изменилась. Вокруг расстилались бескрайние пустые поля и лесополосы с черными неприглядными деревцами. Горы остались позади.

Нас еще раз обыскали. Но не нашли ни дневники, ни остатки денег – жалкие гроши, оставшиеся от положенной компенсации, из которой мы получили только небольшую часть.

Предвечернее время неудержимо накатывалось вместе с гаснущим на горизонте солнечным диском.

Я попыталась остановить поток мыслей, произнести ом-м-м-м-м и внезапно вспомнила, как впервые поняла, что колдовать плохо. В четыре года я услышала легенду о ведьме. Голос матери сливался с шумом осеннего ветра в родном грозненском дворе, где стояли кирпичные многоэтажные дома в виде буквы «П». Потом мама ушла по делам, а я осталась.

Пожелтевший лист тополя притаился у моих ботинок. Схватив его, я закружилась, словно дервиш в неистовой пляске. Я кружилась с такой скоростью, что стала частью вихря и уже не могла остановиться.

«Духи света, духи тьмы, приходите мне служить! – повелела я. А затем на меня снизошла идея, за которую я до сих пор испытываю стыд. Подув на сухой листок, я приказала невидимым помощникам: – Пусть завтра весь двор будет усеян мертвыми голубями!»

Я перестала кружиться, уронила тополиный листик и как ни в чем не бывало побежала играть к подружкам.

На следующее утро наш дом сотрясся от криков соседки Марьям:

– Лена! Лена, ты посмотри, что случилось! Вай, вай! О Аллах!

Мама выбежала во двор в ночной рубашке, босиком, а за ней и остальные жильцы нашего дома.

Я никак не могла понять, отчего взрослые плачут и причитают. Встала с кроватки и вышла следом за матерью.

– Ночью был ураган! – сокрушались соседи. – Вихрь накрыл город! Упали большие деревья!

– Птицы! Птицы! – кричала тетушка Марьям. – Птицы мертвые!

– Какие птицы? – удивилась я, потому что успела позабыть о своей игре в злую волшебницу.

Мама была расстроена:

– Десятки голубей мертвы… Их тела раскидало по дорожкам, у гаражей, на клумбах…

– Это… – я осеклась от ужаса. – Это сделала я! Обещаю, что больше не буду колдовать!

– Не мели чушь! Это просто ураган, – строго сказала мама.

Она так и не поверила мне, назвав чистосердечное признание детскими фантазиями. Будь это действительно так, мне бы легче жилось на свете. Теперь, покупая хлеб и подкармливая голубей, каждый раз я пытаюсь вымолить прощение за свою неоправданную жестокость.

Тени от желтоглазых фонарей легли на дорогу, и мы проехали очередной блокпост, чтобы оказаться в Ставрополе, в частном доме, который заранее взяли в аренду на Пятачке.

Ставропольский Пятачок – это место в районе Нижнего рынка, там маклеры и зазывалы предлагают аренду и продажу жилья.

Внутри съемного дома мы ни разу не были. Внесли оплату за два месяца и получили ключ от старого амбарного замка.

– Там тепло? – спросила я хозяйку.

Хозяйка, крупная женщина лет пятидесяти, ответила скороговоркой:

– Пол бетонный. Печка есть. Не пропадете.

У нее не нашлось времени показать жилище изнутри.

Я помнила, что дом находится в районе Нижнего рынка, недалеко от магазинчиков, торгующих алкоголем, и гостиницы «Интурист». Жилье в этих местах походило на бараки для заключенных Гулага. Некоторым частным домикам стукнуло несколько веков, и наверняка в каждом из них жил домовой. Радовало, что от восьми соседних строений нас отделяла сетка, а рядом с арендованным домом росла разлапистая ель. Ее можно было украсить под Новый год.

– Скоро приедем! – радовалась мама.

– Дай Аллах! – вздохнул Асхаб.

– Оставайся ночевать, – предложила она.

– Неудобно, – смутился наш водитель.

– Я бабушка. Куда в ночь поедешь? Завтра мы тебя проводим до Буденновска.

Последняя фраза Асхаба обнадежила. Он переспросил:

– Точно проводите? Увидят, что чеченец, схватят. Родные даже труп не найдут… Война превратила многих в зверей. Здесь, на территории русских, я беззащитен.

– Приедем, макароны отварим! Есть консервы. – Мама была поглощена незатейливыми мыслями о вкусном ужине.

Небо почернело, стало тяжелым, как подошва сапога. Я размышляла над книгой, прочитанной во Вторую чеченскую: кто могущественней – человек или его тень?

Однажды я отправилась искать еду в развалины многоэтажки. Стены дома были пробиты насквозь и образовали своеобразные «коридоры» на уцелевших этажах. Осторожно, стараясь не наступить на серебристую нить растяжки, я блуждала внутри.

Вспоминала, как в двенадцать лет влюбилась в соседского мальчишку по имени Эрик. Я не могла признаться ему в чувствах и жалела, что у меня не было ни одной его фотографии… Семья Эрика сумела спастись из Грозного, а их квартиру в годы смуты захватили чеченцы. Они, странное дело, не выбросили чужие фотографии, словно хотели знать, у кого отобрали жилье.

В тот день я нашла фотографию Эрика и прикрепила ее к страницам дневника, как цветок войны, сорванный на руинах.

В разбитых домах всегда было полезное: лекарства, бинты, крупа или мука. Меня привлекали книги. Пролистывая их, я узнала, что многие жители в городе промышляли черной магией. А когда ввели шариат, каждый лицемер бил себя в грудь и кричал об истинном исламе…

Книгу по магии где-то обнаружила мама.

– Иди-ка сюда! – позвала она.

Ни тон ее голоса, ни сама книга не вызвали у меня приятных эмоций.

– Э, нет, – сказала мама, увидев, что я попятилась к двери. – Живо подошла!

Дети на Кавказе безукоризненно подчиняются взрослым. Это наша отличительная черта.

Предчувствуя, что сейчас в меня полетит домашняя утварь, я по чеченскому обычаю склонила голову.

– Я нашла заговор. Ты прочитаешь его!

– Ни за что! Это грех!

– Бог простит! Ты не можешь ослушаться мать, а то прокляну.

Надо сказать, что проклинала она меня частенько. Война сделала женщину, данную мне в матери, жесткой и властной, не принимающей отрицательные ответы.

– Идешь и читаешь! – приказала она. – Никто в жизни мне не перечил, и тебе не позволю!

Грузная, в халате и платке, мама сама походила на ведьму, про которую любила рассказывать.

Я подчинилась, как принято на Кавказе, когда старшие что-то велят младшим: выйти замуж за незнакомого человека, жениться на девушке, которую видели и одобрили только старики рода, зарезать барана или что-то еще.

Мама сунула мне книгу. Прочитав на обложке имя автора, я успокоилась: это выдумщик, желающий заработать, подумалось мне. Если произнести заговор, не случится ровным счетом ничего. Суть состояла в следующем: нужно было остаться одному; затем в полдень встать таким образом, чтобы видеть свою тень, и попросить ее об услуге.

– Прошу тебя, – сказала я тени, – устрой так, чтобы мы уехали отсюда!

Когда все было кончено, я отправилась домой, зашвырнув книжку в ближайшие кусты.

– Начитала?! – строго спросила мама, карауля меня у подъезда, где массивное бревно подпирало плиту, съехавшую со второго этажа.

– Да, – ответила я. – Но больше не буду! Книжку выбросила, потому что гадание и заговоры это – харам![2]

– Тьфу на тебя! – разозлилась мама, но не стала скандалить: все-таки я выполнила ее задание.

С тех пор прошло два года, и у нас появилась возможность уехать.

– Ставрополь! Ставрополь! – Время вернуло меня в салон «газели». Мама повеселела, несмотря на то, что впереди стояли военные и проверяли грузовые машины.

Нас пропустили достаточно быстро, и, въезжая в город, мы попали под фейерверк. Ночное небо озарилось яркими павлиньими хвостами.

– Видишь, – сказала мама, – это знак! Мы будем жить хорошо! Все наладится!

Я промолчала: меня не восхищал фейерверк, я не могла слышать хлопки и взрывы, от всего этого холодели руки и бешено стучало сердце. Так что для меня это были недобрые знаки.

Мама же, наоборот, любила пальбу.

Мы ехали по оживленным улицам чужого города, и я пыталась разглядеть лица людей, угадать, как им живется здесь, в русском мире.

Асхаб оказался опытным водителем. Он быстро отыскал наше новое жилище, и мы после долгой дороги начали перетаскивать внутрь свой нехитрый скарб.

Рассматривать дом было некогда. Все устали. Да и что увидишь при свете лампочки Ильича?

В стене мы обнаружили газовую горелку и дымоход. Это довольно опасный старый метод, чтобы протопить дом. Асхаб помог открыть вентиль, иначе бы мы сразу замерзли. Печка в стене гудела, рычала и нагревалась.

Рассчитавшись с водителем и поев макароны, мы легли спать. Я и мама в одной комнатке на раскладушке, а водитель расположился в восьмиметровой спаленке на сундуке, который, как успела предупредить хозяйка, принадлежал ее предкам с восемнадцатого века.

Новое утро показалось мне суматошным. Маленькие оконца с прогнившими деревянными рамами и облупившейся краской перекосило от старости, поэтому помещение не проветривалось. Сквозь ветхие стены внутрь проникали ледяные потоки.

Переодеваться вечером показалось неудобным. Мы с мамой даже платки не сняли. Гость тоже спал в чем приехал. Ходить по дому решили в уличной обуви: экономия на тапочках.

Две комнатки были только частью странного дома, разделенного на разных хозяев. Хозяйка предупредила: «К другим жильцам не суйтесь! Они наркоманы!» Мы не стали знакомиться с теми, кто живет через стену, а выглянули в общий двор. У калитки громко матерился мужик в камуфляжной форме.

Я разогрела воду на газовой плите, а мама принесла вареники с картошкой, прекрасно сохранившиеся на подоконнике, как в холодильнике.

– Вы обещали проводить меня до Буденновска, – напомнил Асхаб за завтраком.

Буденновск – это город, в котором Шамиль Басаев однажды захватил роддом. Намерения, как рассказывали сами боевики, были у них благие: они требовали вывести с чеченской земли российские войска и признать независимость Ичкерии. Их требования никто не выполнил, а про Буденновск газеты написали, что случился теракт. Погибли женщины и новорожденные дети. И выяснилось – купить можно абсолютно все: Шамиль Басаев с вооруженным отрядом на каждом блокпосте раздавал иностранную валюту, чтобы их пропустили! Сколько их, этих блокпостов, было во время войны на Ставрополье, сам черт собьется со счета. Только у Буденновска оказали чеченским боевикам сопротивление. Воюющие за Ичкерию захватили роддом, а до этого хвалились, что дойдут до Москвы.

Асхаб вспоминать этот эпизод опасался. Русским теперь любой чеченец напоминает бородатого Шамиля.

Мы ехали в машине провожать шофера, и каждый думал о своем. Незаметно я задремала, и ко мне пробрались видения из Грозного.

Молодая веселая мама гонялась за мной и кричала: «Иди сюда, ослиная порода!», но я убегала, ловко прыгая через клумбы с лютиками и медуницами.

– Буденновск! – Мамин голос заставил меня открыть глаза. – Нам до Ставрополя несколько часов на автобусах трястись! Здесь выходим!

– Нет, нет! – взмолился Асхаб. – Еще сто километров!

– Мне с дочкой возвращаться…

– Аллахом заклинаю, не бросайте! – Асхаб едва не зарыдал.

Я смертельно хотела спать.

– Ладно! – согласилась мама.

Через два часа мы вышли на маленькой станции. Мама по-кавказскому обычаю обняла Асхаба, пожелав ему удачи.

С неба срывались снежинки, я приобрела в киоске билеты, и автобус повез нас обратно. По прибытии мы купили продукты на Нижнем рынке и, шатаясь от усталости, побрели в съемное жилище. Возле нашей калитки уже крутилась незнакомая пожилая женщина, как оказалось, – соседка.

– Я живу в настоящем доме с фундаментом! – сообщила она. – А вы поселились в бывшей конюшне. Вы знаете, что сняли конюшню? После войны с фашистами ее переделали в жилое помещение, но там все равно холодно…

– Наша фамилия Жеребцовы, – ответила мама.

Соседка захохотала.

– Тогда все в порядке, вам по адресу! – отсмеявшись, сказала она и представилась: – Меня зовут Клавдия Петровна. Я бывший педагог, сейчас на пенсии.

Клавдия Петровна перешла на шепот.

– Видите тот домик и другой… чуть поодаль? – спросила она и, не дожидаясь нашего ответа, добавила: – Рядом с вами живет рецидивист, его весь двор боится, здесь обитает милиционер, он воевал в Чечне и повредился рассудком, а там притон: проститутки у себя мафию принимают.

– Хозяйка жилья сказала, что у нас за стенкой наркоманы, – вставила я.

Клавдия Петровна махнула рукой:

– Это безобидные алкаши! Могут только деньги отобрать или отжать телефон! Не бойтесь, они не убийцы. А вот те три домика нехорошие. Я вас предупредила.

Пенсионерка проворно шмыгнула в свою дверь.

Выпив чай с бутербродами, я открыла тетрадь и написала следующее:

Привет, Дневник!

Похоже, мы упали на самое дно, поселившись в нищенском квартале. Это место, где обитают отбросы общества.

Другое жилье нам снять не по карману. В двух крошечных комнатках, бывших некогда частью конюшни, стоят старые железные кровати (начало ХХ века) и такой же по возрасту шкаф. Маленькие окна-клетки, сквозь которые едва видно небо, не открываются. Отопление в жилье газо-печное, т. е. это газовая трубка в стене. Никаких батарей. Пол представляет собой тонкий слой бетона, разлитого на землю. Нет фундамента. Подвесной ретроабажур из оранжевой ткани давно распробовала моль.

Снять квартиру с ванной и нормальным отоплением намного дороже.

Здесь нет горячей воды. Миниатюрный нагреватель – сплошная бутафория.

Как мы выберемся из этой переделки?

П.

На улице разыгралась метель. Вечнозеленые ели, украшающие собой дворик, примерили белоснежные наряды. Если смотреть из окон бывшей конюшни, стоя у ветхой стены, видно, как облака несутся по небу, словно волны. Облака прятали от нас звезды, видавшие историю Кавказа.

Ставрополь был основан в 1777 году по приказу Екатерины II, прозванной в народе Великой. Город служил одной из десяти крепостей Азово-Моздокской оборонительной линии, созданной для охраны южных границ Российской империи. Вначале крепость представляла собой неправильный многоугольник, разбросанный на холмах. Мой Грозный находится в низине, среди синих гор, словно в чашке, оттого туда редко проникает ветер. Ставрополь окутывают трескучие морозы.

В городе три района – Ленинский, Октябрьский и Промышленный. Однако ставропольцы практически не используют эти названия, заменив их неформальными: «204-й квартал», «Чапаевка», «Ташла», Северо-западный и Юго-западный районы.

Я смотрела на плывущие облака и вспоминала сон. Мы верим: все, что привидится на рассвете, перед утренней молитвой, является божьим промыслом. Незнакомец в расшитом камзоле и фетровой треуголке пришел в наш съемный домик-конюшню и сказал:

– Ты меня совсем не помнишь?

– Нет, – ответила я.

– Тебе не нужны эти книги!

Он указал рукой на дряхлые книжные полки, пережившие с нами все чеченские войны. На полках стояли учебники по географии, художественная литература и познавательные книги о Тибете. Коран соседствовал с «Раковым корпусом» Солженицына.

– Кто ты? – удивилась я.

– Меня называют Капитаном или межгалактическим демоном.

– Забирай все, что хочешь, но эту книгу я тебе не отдам! – Я показала на Коран.

– А я заберу! – вскричал дерзкий капитан и хищно схватил книгу с арабской вязью.

Я вцепилась в Коран с другой стороны:

– Попробуй!

Мы начали бороться, вырывать друг у друга ниспосланное пророку Магомеду писание.

В какой-то момент я выхватила Коран, а межгалактический демон остался ни с чем. Таинственный гость угрожающе замахал руками, но не осмелился приблизиться и растворился в ночи.

На протяжении долгих веков территория Ставропольского края была своеобразным перекрестком цивилизаций. С древности народы, проживающие на этих землях, исповедовали христианство, ислам и буддизм. Этот симбиоз нашел отражение в истории и культуре.

Борей, северный странник, наведывался в город по своему усмотрению, и горожане прятали лица за широкими шарфами, выходя на горбатые улицы.

Близился Новый год, праздник, приносящий радость и бедным, и богатым.

Во время перестройки люди мечтали о банке шпрот или сладостях. Сейчас, в начале второго тысячелетия, те, у кого были средства, пировали на славу.

Горько вздохнув оттого, что мы не могли позволить себе фрукты на праздник, я решила искать работу. Без работы проблемой было арендовать домик, где до нас жили алкаши, а до них – лошади. После завтрака из пары картофелин я ходила по редакциям ставропольских газет. Главный редактор одного из изданий, посмотрев мои статьи, сказал: «Вы пишете умные тексты. Но нам надо, чтобы граждане меньше думали, больше отдыхали и лакали пиво! Вы, пережив войну, вряд ли сможете весело шутить и прикалываться».

Здравствуй, Ставрополь! Огромная энергетическая воронка, которая все забирает и ничего не отдает.

Я вежливо попрощалась и вышла из кабинета главного редактора.

Пока спускалась по лестнице, задохнулась. Тахикардия. Охранник, узнав, что я из Чечни, попросил что-нибудь почитать. Пришлось подарить ему журнал с рассказом о войне.

Посещение мэрии города Ставрополя тоже не принесло результатов. Председатель, выслушав нашу историю, заявила:

– Вы не местные! Никто не обязан вам сочувствовать! Подумаешь, ранены они были на чеченской войне! Прочь отсюда!

С подобным отношением я столкнулась во многих местах. Министра образования мы ни разу не смогли застать на рабочем месте, а его помощник беспомощно разводил руками.

Троюродная тетушка Юлия, которую мы встретили совершенно случайно, не особенно желала родниться, но пожалела и отдала старые пододеяльники и наволочки. Мы радовались, словно дети, потому что для беженцев не было никаких пособий, никаких центров, где раздавали бы вещи. Ничего.

Каждый день мы встречали тех, кто питался из мусорных баков. Это были бездомные молодые женщины с детьми, старики, оказавшиеся на улице после того, как их квартиры забрали себе черные риэлторы. Никому не нужные люди скитались по свалкам в поисках пропитания.

Чтобы получать пособие по безработице, нужно было иметь жилье (и быть прописанным в нем) или средства на его покупку. В денежном эквиваленте помощь такому безработному была настолько мала, что ее едва хватило бы на три дня. Но даже это пособие никто из скитальцев получить не мог.

Патрулирующие город милиционеры, не стесняясь, требовали взятки, собирали дань с магазинов и ларьков. Увидев милицейскую машину, испуганные горожане старались спрятаться за заборами, резко свернуть с дороги, чтобы не попасть в лапы к служителям закона.

Я и мать, наслушавшись о пытках и побоях, делали все, чтобы не столкнуться с милицией, опасаясь ее как огня. Наше положение осложнялось тем, что у нас не было прописки в Ставрополе. Чужаки без прав и свобод – вот кем мы оказались.

Тетушка Юлия жила в трехкомнатной квартире по улице Доваторцев, в благополучном районе. Прописать нас у себя она не захотела, поэтому встречи ограничивались редкими чаепитиями по выходным. С пустыми руками в гости ходить неприлично. Собравшись проведать пожилую родственницу, мы подыскивали ей подарок на Нижнем рынке.

Несмотря на лютый мороз палатки с товарами стояли открытыми, а продавцы, укутанные в дубленки, пледы и пушные шапки, грелись у костров, разожженных внутри ржавых железных бочек. Продавцы сквернословили и отпускали скабрезные шуточки, словом, были точно такими же, как тысячу лет назад на любом из древних базаров: хитрыми, предприимчивыми и отчаянными.

Мама приказала:

– Выбери подарок!

Поскольку у меня не имелось домашнего халата, я заметила, что и у нашей дальней родственницы халат потертый и заштопанный. Купила два: один – для меня, в нем были пуговицы по всей длине – такой удобно надевать через голову, а второй, зеленый, махровый, без пуговиц, с запа́хом, – для старушки. Продавщица поздравила нас с наступающими праздниками и упаковала подарки.

На обратном пути мама непонятно отчего разозлилась. К ее тревожному поведению я привыкла с детства, но после войны все обострилось, и темные силы обрушивались на нас в виде необъяснимых приступов гнева.

В съемном домике она с порога швырнула в меня сапоги и заорала:

– Тварь! Ненавижу!

– Да что случилось? – Я попыталась ее успокоить. – Сейчас дам капли!

– Ты зачем тетушке такой подарок выбрала?

– В смысле?

– Ты думаешь, она, как падшая девица, наденет на себя запахивающийся банный халат?! – завизжала мама, продолжая бросать в меня вещи.

– Прекрати истерику! – попросила я.

Но мама не унималась. Вытащив халаты из подарочных пакетов, она топтала их ногами:

– Зачем Юлии запахивающийся халат?! Она что, в баню ходит?! Сдохни! Сдохни! Гадина!

Кошки от страха разбежались, а я вышла глотнуть свежего воздуха. Во дворик приехала машина без номеров, и в дом милиционера подозрительные личности вносили тяжелые коробки с аппаратурой.

Мама продолжала истерику и, судя по грохоту, переворачивала стулья.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как смотреть на звезды и читать стихи.

Через полчаса я вернулась в дом.

– Вот что я решила! – объявила мама. – Ты, непослушная скотина, оставишь себе запахивающийся халат, а тетушке отдашь тот, что с пуговицами!

Спорить было бесполезно.

– Иначе, – добавила она, – будешь ночью спать, а я тебе горло перережу!

– Как скажешь, мамочка, – ответила я.

Когда единственный выживший в моей семье человек отправился отдыхать, я открыла дневник и поведала ему обо всем. Кто еще захотел бы выслушать мою историю?

На Новый год, как и собирались, мы отправились к троюродной тетушке.

Старенькая, но очень бодрая женщина встретила нас радушно. Она бокалами пила красное вино и травила забавные истории, вызывая наш смех. Подарок ей понравился. Но тетушка посетовала, что халат застегивается на пуговицы, а подошел бы банный, запахивающийся вариант. Мой выразительный взгляд мама предпочла не заметить. За столом я наслаждалась апельсиновым соком и салатами, которые были в изобилии. Юлия запекла в духовке курицу, источающую аромат жгучих специй. Это напомнило нам о мире, когда люди едят досыта и имеют крышу над головой.

Воспользовавшись моментом, я попросилась искупаться в ванне. Ради праздника мне разрешили.

Но адрес своей дочери тетя Юлия не дала. Объяснила, что с бедными родственниками общаться им в тягость.

– Вы можете опозорить нас рассказами о чеченской войне, – добавила она.

Мы не стали спорить, чтобы не обижать пожилую женщину.

– Я отправила письмо в чеченский свой институт с просьбой выслать академическую справку. Без нее нельзя перевестись в Ставропольский университет. Проректор по телефону обозвал меня русской свиньей и наотрез отказался отдавать мои документы, – поделилась я.

– Вы спаслись из ада, – подытожила Юлия.

На следующий день, 1 января 2005 года, я и мама вернулись от дальней родственницы в съемную халупу. Сразу заметили, что кто-то украл купленную нами миску, и теперь бездомные собаки ели размякший хлеб прямо с газет, расстеленных на снегу.

Включив телевизор, мы узнали, что утром в соседнем городке шел бой. В новостных сводках показали трупы бородатых мужчин и женщин в платках. Насчет ребенка, который находился с родителями-террористами, комментаторы три раза соврали и три раза по-разному.

– Правду в России мы увидим, как у змеи ноги. – Мама любила еврейские поговорки.

– Да, точно, – согласилась с ней я.

Через несколько дней дорожные узелки были разобраны, мы расставили книги, и я смогла починить оконце, чтобы открывалась одна форточка. Оставалось только генеральную уборку сделать.

Когда мама отправилась к стоматологу восстанавливать зубы, выпавшие в войну от голода, я приступила к делам.

В этот момент с улицы начали ломиться мужики:

– Где тут эти, из Чечни? Бандиты!

Я дверь не открыла и даже не подошла к ней на всякий случай: могут выстрелить.

Любопытная соседка из домика напротив, одинокая пенсионерка Клавдия Петровна, сунула нос в нашу калитку. Мужчины быстро ушли.

Во дворике около тридцати семей, и непонятно, кто приходил взламывать дверь.

Новые соседи по баракам, кроме миски для собак, украли у кошки Карины ошейник от блох. Наверное, решили, что им нужнее.

Отважившись на уборку домика-конюшни, в котором ремонт не делали последние полвека, я грустно вздохнула. До меня здесь никто не белил потолок, не переклеивал обои и не менял мебель, пропахшую мышами и сыростью. Отыскав прабабушкин пылесос, я засомневалась, стоит ли включать этот музейный экспонат в розетку? Пылесос выглядел как шар на крошечных шасси.

Одуванчик, услышав гул, который по звуку походил на ракетный ускоритель, села на задние лапы и обмочилась. Взгляд животного сделался мутным. Злосчастный пылесос я тотчас выключила. Мне стало очевидно, что в СССР создавались вещи такого сорта, что трудно сохранить рассудок даже домашним питомцам. Любое движение шторы или ветки дерева за окном заставляло теперь Одуванчик прыгать из угла в угол и мяукать от дичайшего ужаса. Пришлось прервать уборку, чтобы сходить в ветеринарную аптеку за успокаивающим кошачьим чаем.

По дороге на Нижний рынок я вспоминала про тягу местного населения к воровству и поражалась этому. Мне несколько дней подряд недодавали сдачу и пару раз пытались вытащить кошелек. Не зря среди чеченцев бытует мнение, что если зайти в российский автобус с пятью рублями в кармане, то выйдешь уже без них.

Шофер маршрутки, в которой мы ездили в ближайшую деревеньку, сурово обсчитал нас, а продавец в супермаркете уменьшил сдачу на одиннадцать рублей. Я возмутилась, и, пойманный с поличным, он убежал и спрятался в кладовой.

Мама предупреждала, что раньше сумки вспарывали бритвами и тащили блокноты, помаду, пудреницы, а не только деньги. Милиция на это внимания не обращала, иначе пришлось бы разбираться с тысячами жалоб.

Пожилая торговка на углу, видимо, решила воспользоваться моим задумчивым видом. В тазу с жареными семечками стояли на выбор два стакана, а рядом на картонке была написана цена. Я протянула продавщице мелочь. Она отодвинула пятидесятикопеечную монету в сторону и заявила:

– Вы дали мне не четыре рубля, а три с половиной! Эти пятьдесят копеек – мои!

Хотя я только что положила ей на ладонь четыре рубля.

Меня насмешила такая наглость:

– Скажите, вы бедны и воруете, чтобы выжить? Попросите, и я дам вам рубль. Зачем воровать пятьдесят копеек?

Торговка растерялась:

– Правда дадите рубль?

Я взяла стакан семечек, высыпала их в бумажный пакет и ушла.

В ветеринарной аптеке я купила лекарство под названием «Баюн». Кошка от «Баюна» чихала и морщилась.

– Что это с ней? – промычала мама, вернувшись от зубного врача.

– Она сошла с ума, – ответила я.

– Шутить изволишь? Загубила отличную кошку!

– Я не виновата, что пылесос воет так, словно мы на космодроме! Мне пришлось убирать без него.

Мама поймала Одуванчик:

– Узнаешь меня? Кто я, скажи?

Одуванчик пьяненько помявкивала.

– Я дала ей «Баюн», – объяснила я. – Поспит и забудет все, что было.

– Где бы нам для себя достать такого чая!

Одуванчик положили спать на кресло, а Карина и Полосатик жались к единственной в доме теплой стене, где горела газовая горелка.

Мы с мамой жили без холодильника, утюга и, разумеется, стирали руками. Несмотря на то что вода подогревалась на газовых конфорках, она моментально остывала. Купаться было негде. Но сильней всего мы переживали, что у нас нет холодильника. После голода в войну свежая еда была в приоритете. Засыпая в зимней куртке, я не чувствовала разницы между чеченской войной и мирной жизнью в русском городке. Мечты матери о лучшей доле казались мне наивными.

Просматривая газету «Все для вас», я искала объявления о ненужных вещах, предлагаемых бесплатно. Таким образом мы отыскали холодильник. Радости мамы не было предела:

– Посмотри, какие добрые люди! – сияла она.

Большой тарантас желтого цвета повез нас по нужному адресу. Мы вышли на остановке, где кто-то разбил стеклянную перегородку, и свернули к десятиэтажным домам, похожим на пыльные кусочки сахара, поднялись пешком на восьмой этаж.

К нам вышла женщина в оранжевом свитере и фиолетовых лосинах.

– Вы по объявлению? Забирайте холодильник! Муж давно вытащил его на балкон, отчего корпус, скорее всего, бьет током. Но у вас ведь даже такого нет?

– Нет! – честно сказали мы.

– Подарю вам ценную вещь. Безвозмездно! – Последнее слово хозяйка произнесла по слогам, как сова в мультике.

Я привыкла мыслить критически, поэтому с сомнением отнеслась к последней фразе, а мама холодильник поглаживала, видимо представляя, как положит в него картошку и консервы.

– Но вы же понимаете… – доверительным голосом заявила женщина. – Мы дарим, вы помогаете.

– Помогаем? – переспросила мама.

– Нужно отнести сгоревший ламповый телевизор вместе с поломанной стиральной машинкой на свалку. Лифт, как вы уже заметили, не работает. Вам придется вытащить их по лестнице. Не оставляйте у мусорных баков в нашем дворе, отнесите за пару кварталов. Понятно?

– Да, – ответила я. – Мне все предельно ясно.

Взяв за руку сомневающуюся маму, я развернулась, и мы вышли вон. Хозяйка старых вещей хлопнула дверью.

Сон сковывал веки, отчего хотелось не просыпаться, поскольку реальность была страшней любого кошмара.

Новое утро рождало безнадежность: я отчетливо понимала, что властям абсолютно наплевать на граждан. Выживает сильнейший, стараясь вскарабкаться на полмиллиметра выше того, кто ослаб и увяз в нищете и бесправии. Но уныние есть грех. Грех, недопустимый для того, кто стремится выжить. Нужно уметь отыскать в любой ситуации положительный момент. Вселенная – это ты. Когда мы умираем, наш мир перестает существовать.

– Что ты притихла? – спросила мама. – Обошли все фирмы в округе, никто не берет на работу, прописку им подавай! Нет прописки – нет человека! Об этом думаешь?

– Я хочу вернуться в журналистику.

– Как найти место в штате? – Мама мерзла, несмотря на то, что поверх свитера на ней была шерстяная кофта.

– В Ставрополе есть ведущая газета «Экватор», может быть, туда возьмут?

– Далеко от центра?

– Нужно ехать на троллейбусе в район Северокавказского университета.

Кошки суетились под ногами, доедая хлеб с килькой.

Со стороны кухни намело столько снега, что пришлось раскапывать банку с рыбой, примерзшую к подоконнику.

Я встала пораньше, чтобы вымыть волосы над жестяным тазом.

– Не забудь на обратном пути купить тетрадки! – крикнула мать, когда я выходила.

Пенсионерка Клавдия находилась на наблюдательном посту: она выглянула из-за шторы и спряталась, а я отправилась к троллейбусной остановке, находящейся рядом с торговым центром «Пассаж». В общественном транспорте меня неприятно поразила грязь: стекла давно не мыли, их поверхность пестрела двусмысленными рисунками. На стекле имелся глазок размером с крупное яблоко. Он появился при участии пассажиров, не пожалевших носового платка и тщательно, несколько остановок, протирающих «окошко в мир». Именно через него люди видели, по каким улицам проезжает автобус или троллейбус. Около глазков крутились дети, толкалась молодежь и промышляли воришки.

В моей сумке лежала готовая статья, документы и фотографии на тот случай, если мне сразу предложат работу.

Встретили меня две приветливые сотрудницы «Экватора» и сообщили, что редакция находится в подвале. Старшая женщина, худая и стройная, – известная журналистка Кривошеева, а другая – юная Фима – оказалась ее ученицей.

Они провели меня вниз по лестнице, после чего мы оказались в коридоре, где пахло нечистотами. Здесь располагались кабинеты директора и главного редактора. На дверях важных персон висели замки, соединяя между собой железные дуги, прибитые кривыми гвоздями.

– Придется подождать! – улыбаясь сообщила мне мэтр журналистики.

Я согласилась и проследовала мимо дверей, выкрашенных в цвет детской неожиданности, в комнатку, набитую с пола до потолка газетами и канцелярскими товарами.

– В коридоре сидеть негде! – сообщила Фима. – Оставить без присмотра стул нельзя. Что плохо лежит – уносят.

Я кивнула, усаживаясь на пластиковую табуретку, какие обычно бывают в летних забегаловках. Кривошеева любезно подала мне чай в граненом стакане. Пока я грела руки о горячее стекло, сотрудницы рассматривали мои удостоверения с грозненских газет и телевидения.

– Ты была редактором в молодежной программе?! – удивленно ахали они. – В разных журналах публиковалась?

– Да, – ответила я. – В одиннадцати по Кавказу. Основное направление – события в Чечне. Иногда пишу стихи, сказки для детей, очерки об известных людях.

Показала статью. Текст им понравился.

– У нас здесь такое творится! – разоткровенничалась Фима. – Наш коллега по прозвищу Донжуан пригласил меня в кафе. Я пришла, прождала его два часа, а он, сукин сын, не явился. Обманул!

– Ничего, – довольно посмеивалась Кривошеева, – мы ему устроим! Мы ему отомстим!

Они полчаса придумывали, как бы проучить несостоявшегося любовника. Затем Фима полезла под стол к батарее, где сушилась ее промокшая обувь. Сапоги оказались без стелек и с огромной дырой на подошве.

– Пятку кто-то пробил… – озадаченно сообщила Фима.

Женщины начали гадать, кто в редакции это сделал. Выяснилось, что ключ есть у Донжуана!

– Мы курнем и выпьем водки для согрева! – решили они.

И ушли, заперев комнату, а я вышла в пустой коридор: ждать главного редактора больше было негде.

Побродив по лабиринтам коридора, я обнаружила дверь с табличкой «Реализация». Оттуда доносилась арабская музыка и цоканье каблучков. Внутри крохотного помещения танцевала женщина. Узнав, в чем дело, она пригласила меня отдохнуть на сваленных в углу коробках, заменяющих стулья. Мы начали шутить о том, как переводятся имена с разных языков мира. Брюнетка сообщила, что ее имя «Мия» с древнегреческого переводится как «Упрямая», а я сказала, что мое прозвище «Фатима» звучит как «Волшебная».

В этот момент к нам забежал заместитель редактора.

– Кирилл, но все называют меня Донжуаном, – представился он.

Он предложил кофе. Гремя чашками, Мия громко поинтересовалась при шефе, как меня лучше называть – Полина или Волшебная ночь?

Я ответила:

– Волшебная ночь, раз вы так любите арабские напевы.

Они оба покраснели.

После этого Кирилл велел брюнетке замолчать и выгнал ее мыть посуду в туалет, а мне сказал:

– Вы ничего не знаете! А я вам расскажу! У нас в редакции черт знает что творится! Мою жену и еще двух сотрудниц выжили самыми изощренными способами. Беременную супругу заперли и ушли! Как раз были выходные. У нее ни телефона, ни ключа. Сидела голодная, пока я искал ее по моргам и больницам. А бывает, портят материал или дерутся. Запомните: кто будет улыбаться, тот подстроит гадость или уже подстроил!

Кирилл не зря об этом сообщил. Через пять минут выяснилось, что два часа назад звонил главный редактор и все сотрудники в курсе, что начальство сегодня не придет и встреча отменяется.

В «Пассаж» я шла довольно грустная и по дороге встретила маму, упорно продолжавшую искать работу на рынке.

– Услышав, что мы из Чечни, сразу отказывают! – пожаловалась она.

Вместе мы вошли в торговый центр, где на первом этаже продавались школьные принадлежности. Я купила две ручки и три тетрадки, разменяв таким образом крупную купюру. Мама начала рассматривать в соседнем отделе женские кожаные сумки. Пока она советовалась с продавщицей, я столкнулась с бабулей интеллигентного вида, в белом шерстяном платке, которая неожиданно оперлась на мое плечо и сказала:

– Сердце!

– Вам плохо? – взволновалась я. – Нужна помощь? Воды?

– Мне уже лучше, – ответила бабуля.

Через несколько минут после того как мы вышли из торгового центра, я решила пересчитать сдачу. Сдача, как оказалось, украдена.

– Как?! – в ярости закричала я. – Карман был застегнут на змейку! Он и сейчас застегнут! Все деньги лежали внутри!

– Вот черт! – выругалась мама. – Проклятое место!

Мы вернулись к продавщице, но та ничего не видела, а бабуля благородного вида испарилась.

– Это ты виновата! – причитала мама по дороге в домик-конюшню. – Нечего было помощь предлагать! Ты же знаешь, что в России происходит!

Из-за кражи я сильно разнервничалась, мама же просто рыдала. Чтобы ее развеселить, я спросила:

– Ты помнишь, как тебя обокрали в Ростове-на-Дону?

– Что?! – вскричала мама.

– Когда ты стояла в очереди за молоком.

Это была старая история. После Второй мировой с едой в стране были постоянные перебои, поэтому выстраивались очереди за хлебом, маслом, молоком и крупами. В ожидании продуктов с талонами в руках дрались и ругались врачи и дворники, воспитатели и прачки. В кармане сарафана у мамы лежала расческа. Воришка, возликовав, что нащупал кошелек, крепко сжал добычу, но поранил руку о колкие зубцы и взвыл. Оказалось, что воровством занимается известная в городе педагог. Моральный упадок никуда не исчез и через десятилетия. Наоборот, лихие девяностые подстегнули население к мошенничеству и жуликоватым проделкам.

Расстроенная, мама вышла во двор рубить сосульки. Это были не обычные мелкие ледяные копья, которые иногда срываются с крыш и убивают людей. Нет! От перепада температур сосульки превращались в настоящие сталактиты размером до одного метра. Крыша от сосулек трещала, а дом все плотней прижимался к земле.

Соседи выглядывали на стук.

– Узнаю, кто спер миску у бездомных собак, отрублю руки по шариату! – орала мама, стуча топориком по сосулькам.

Милиционер, воевавший в Чечне, услышав угрозы, быстро засеменил прочь.

Успокоение приходит вместе с усталостью.

После обеда мама отправилась спать, а я сидела и вклеивала в дневник листовки. В Ставрополе было море листовок, и ветер носил их, как мусор. На одной из них, с портретом Че Гевары, сообщалось:

Долой власть, не способную обеспечить безопасность!

Верните народу отобранные льготы!

Верните народу право собраний, выбора и свободного волеизъявления!

Союз коммунистической молодежи

– Гомосеки! Пидорасы окаянные! Геи! Голубятня пушистая! – Безумный крик пенсионерки Клавдии заставил нас выглянуть утром в окно.

Я и мама жили в конюшне, конечно, вовсе не потому, что наша фамилия Жеребцовы. Слегка подремонтированная в период сталинских инноваций, бывшая конюшня стала нашим временным жилищем вместо квартиры, разбомбленной российской авиацией в Чечне.

Соседка металась по двору и царапала сломанными вилами хрустящий морозный воздух, словно стремясь запустить рогатину прямо в небеса.

– Ах ты, насильник шелудивый! – истерила пожилая женщина. – Оставь в покое невинное дитя!

– Надо выйти, – сказала мне мама. – Без «скорой помощи» здесь не обойтись.

– Убери когти! Не кусайся! Не лишай невинности, засранец! – Клавдия Петровна бросила вилы вверх, и они, ударившись о крышу, отскочили обратно.

Мы вышли на улицу. Пенсионерка рыдала в голос.

– Что вы кричите, уважаемая Клавдия Петровна? – спросила я. – Вам плохо?

Соседка посмотрела на нас, как на врагов.

– Еще спрашивают! – возмутилась она, вытирая слезы порванной варежкой. – Совсем из-под платков мира не видно? Приехали из своей Чечни и не соображаете, что на русской православной земле происходит?!

– А что происходит? – удивилась мама.

– Сексуальная революция добралась до нас! – завопила седая женщина, замахав руками так воинственно, что мы предпочли отскочить.

– Где сексуальная революция? – полюбопытствовала я.

– На крыше моего дома!

Мы посмотрели вверх и поняли, что пенсионерка в общем-то права.

На ее крыше сидели два пушистых клубка, один из которых, более массивный, схватил другого зубами за холку.

– Насмешили! – сказала мама. – Отчего же кошкам не заняться любовью?

– Любовью?! – Клавдия Петровна побагровела, надув обвисшие щеки. – Любовью?! Вы так это называете?! Это же пидорасы блохастые!

– Не ругайтесь! – попросила я.

– Святые угодники, Царица Небесная, дайте мне сил! Как же не ругаться?! Как не ругаться, люди добрые?! Вы видите большого трехцветного кота? Это Вова. Мой кот-гомосексуалист! Отвратился он от пути Господа, окаянный, пошел по кривой дорожке. А тот маленький, что жалобно пищит, невинное дитятко, отроду шести месяцев, по имени Тихон! Не смей насильничать! Не смей, пидорас проклятый! Уголовник! Паразит! – Последние слова были обращены к Вове, коту с наглой круглой мордой.

Взывать к морали трехцветного гея с хвостом, похожим на флаг, оказалось бесполезно: зажав тоненько мяукающего Тихона между трубой и стоком на крыше, Вова продолжал развратные действия без малейших угрызений совести.

– Прямо власть и народ! – сказала мама. – Народ истошно пищит, а власть наслаждается!

– Эх, – махнула рукой Клавдия Петровна, – не спасла я Тихона от синюшной ориентации! Ведь понравится ему, чую, понравится секс нетрадиционный! И будет он потом с другими котятками это проделывать.

Подобрав с мерзлой земли вилы, соседка поставила их в угол деревянного прогнившего сарая и ушла.

– Наверное, нальет себе корвалол, – сказала мама. – А может, чего покрепче хлопнет.

Мы постояли еще немного под разлапистыми елями и вошли в дом.

Под вечер к нам постучала заплаканная Клавдия Петровна.

– Поесть дадите? – спросила она.

– Добро пожаловать, – пригласила я. – Не разувайтесь, пол бетонный.

– А то я не знаю, чай, не первый год в этом лесу… – Пенсионерка ловко проскочила в комнату и плюхнулась перед телевизором.

– Сейчас вареники с картошкой будут, – сказала мама. – Не волнуйтесь, покормим.

Клавдия Петровна улыбнулась.

Пока я замешивала тесто, а затем раскатывала его на тонкие пласты, Клавдия Петровна рассказывала новости.

– Представляете! – шумела она, как камыш под ветром. – Опять два убийства! Второго декабря были убиты два подростка, а пятого – женщина и малыш! Надо запирать двери и молиться Господу!

– Часто такое в городе? – спросила мама.

– Да. – Клавдия Петровна судорожно вздохнула.

– В Грозном десятки людей исчезали бесследно каждую ночь. Никто потом даже трупов не находил.

– У вас тоже орудовали маньяки! – сделала вывод пенсионерка.

Поглощая вареники, она нахваливала мой сотовый телефон, которым я совершенно не умела пользоваться.

– Однажды выиграете в лотерею, а затем сможете купить себе дом рядом со мной… – размечталась Клавдия Петровна. – Тогда бы я каждый вечер приходила к вам на ужин…

– Было бы неплохо, – поддержала ее мама.

За всю жизнь я купила лотерейный билет только раз, но это было очень давно.

Созвездия сверкали на шелке темного неба, когда мы пошли провожать нашу гостью.

– Почему в детстве мы смотрим на звезды, а потом перестаем? – спросила я маму.

– Потом некогда! – отрезала она.

Через несколько дней я снова поехала в газету «Экватор». Главный редактор была на месте. Это оказалась коротко стриженная женщина по имени Анна, похожая на паренька. Она курила сигареты и ругалась матом. Выяснилось, что коллеги подстроили ей неприятности. Якобы случайно они «перепутали» несколько предложений в серьезной статье. Текст был о жестоком убийстве: вернувшийся домой глухонемой мужчина обнаружил исколотые ножами тела супруги и двух малолетних детей. Анна тряслась, плакала и курила.

Я утешала ее как могла и неожиданно вспомнила слова Донжуана-Кирилла: «Редактора мы все равно уберем!»

Анна рассказала, что в соседнем городе орудовала группа студентов: они нападали на прохожих, но не забирали мобильные телефоны, кошельки или сумки. Их интересовали только карманные деньги. При этом главным для преступников было убийство. Они убили тринадцать человек – пенсионеров и подростков. Свои действия бандиты называли забавой. Их общий «заработок» составил всего лишь тысячу рублей. Они лишали людей жизни ради игры. Анна заинтересовалась этим делом, однако расследование пришлось прекратить: один убийца оказался сыном местного банкира. Ее предупредили, что убьют.

Я слушала Анну в кабинете, где перегорела лампочка и водоэмульсионная краска бахромой отслаивалась от бетонных стен. Свет проникал сюда только из коридора.

Внезапно забежала женщина-завхоз:

– Кто-то проник в кабинет директора!

На ее крик из других помещений выбежали сотрудники, заохали от возмущения, а Донжуан-Кирилл громко сообщил, что он этого не делал. Хотя в прошлый раз я видела у него «потайной ключ», открывающий все двери в редакции.

Стало очевидно, что мои попытки связать себя с миром журналистики обречены на провал.

Из Грозного так и не прислали документы. Я звонила туда ежедневно, а проректор бубнил в трубку:

– Ничего не отдам! Я русским не помогаю! Бросайте учебу!

В родной город мы решили не возвращаться.

В Ставропольском университете я посещала лекции. В высотном здании, где они проводились, лифт был сломан. От тахикардии я задыхалась, мне приходилось останавливаться на каждом лестничном пролете и отдыхать. Посещение университета было лишь самоутешением, потому что без документов принять решение о моем зачислении ректор не мог.

Анна, выслушав меня, заплакала еще громче.

Обратно я возвращалась два часа пешком. Не имея доходов, брошенные государством, в отсутствие пенсий и пособий, мы после пережитого ада на чеченских войнах были предоставлены сами себе.

Мама вместе со мной посетила миграционную службу. Размер помощи составил сто рублей или три доллара. Деньги сотрудники миграционной службы нам пообещали, но не отдали, благополучно сунув сто рублей в собственный карман.

Если бы нас признали вынужденными переселенцами, то поставили бы в очередь на общежитие. Но нас честно предупредили:

– Не признаем! Не положено сейчас упоминать о Чечне.

Умирающие люди, как долгое эхо войны, приходили во сне и звали меня по имени. Нужно было жить дальше без реабилитации и психологической помощи, самой создавать методику для тех, кто страдает посттравматическим синдромом. Пока я размышляла над этим, в доме раздался звонок.

– Я договорилась, – затарахтел старческий голос, – вы должны пойти к Понтию Пилату!

– Зачем? – удивилась я. – Иисус как-то сходил и ничего хорошего из этого не вышло!

– Тьфу ты! – спохватилась тетя Юлия. – Забыла сказать, это прозвище прокурора! На самом деле его зовут Савелий Аркадьевич. Я коньячок попиваю с его падчерицей. Расскажите Понтию Пилату про чеченских аферистов, которые не отдают документы.

И она надиктовала адрес, куда идти.

На следующий день по дороге в газету «Экватор», куда меня клятвенно обещали взять в штат, я заглянула в антикварную лавку. Там было полным-полно вещей: ковры ручной работы, мельхиоровые кувшины, медные подносы, кинжалы и клинки.

– Завтра переезжаю, – сказал старый татарин, хозяин лавки. – В каждом городе только два дня. Вещи продаю или обмениваю. Бартер!

Лицо старца было таким, словно он только что прибыл из аравийской пустыни. Его пальцы перебирали молельные четки.

– Хочу только посмотреть, – объяснила я.

Старик вежливо кивнул и забормотал молитву из Корана. Это была сура «Землетрясение».

«Кто сделает на вес пылинки добра – увидит его; кто сделает на вес пылинки зла, увидит его!» – мысленно повторила я за торговцем.

Мой взгляд остановился на изящном кинжале с рукояткой в виде орла. Меня словно ударило током: я знала эту вещицу. Может быть, она пришла из снов.

– Понравился клинок? – спросил старик.

– Да! – Мое сердце было готово выпрыгнуть из груди.

Мне пришлось немного ослабить платок, покрывающий голову.

– Рукоять меняли в двадцатом веке, а само лезвие родом из Персии. Есть поверье, что принцесса убила им предводителя вражеской армии, ворвавшегося в ее покои.

– Это сказка?

– Возможно, – улыбнулся торговец, протягивая мне кинжал.

– Не могу его купить!

– У тебя есть что-то старинное? Поменяемся!

У меня была монета. Но денежная серебряная единица столетней давности с изображением восточного дворца не стоила ни копейки. Так мне сказали в ломбарде.

Я порылась на дне сумки и протянула торговцу монетку. Он кивнул и передал мне кинжал.

От кинжала исходила пульсирующая энергия. Сжав его в руках, я поклялась, что мы никогда не расстанемся.

Когда я добралась до редакции, мне опять пришлось выслушать, как сотрудники проклинали друг друга и жаловались на склоки. Они сообщили, что главного директора издания неожиданно уволили, и вместо него появился новый руководитель. Кирилл-Донжуан предупредил:

– Новый директор – работник ФСБ. Был в Чечне. Бешеный! Сами не знаем, куда теперь податься… Он как пришел утром, заперся в кабинете с Мией. Приказал, чтобы никто не стучал ближайшие три часа!

Позвонила редактор Анна. Узнала, что я жду ее. Сказала:

– Немедленно уходи оттуда! Иначе я за твою безопасность не отвечаю.

В доме было холодно. Я никак не могла согреться, оттого что газопечное отопление едва работало. Стены, пол и потолок напоминали собой иглу – эскимосское жилище изо льда и снега.

Ветер блуждал по комнатам, отчего простуда набрала силу, и антибиотики не помогали. Болезнь полыхала, подобно ведьмовскому факелу, а я вспоминала бездомных, замерзающих на улицах города. Мы видели их, покорно лежащих на картонках в районе Нижнего рынка. Бездомные не могли пошевелиться, находясь в пограничном состоянии.

Мама остановила милиционера и попросила:

– Отвезите их куда-нибудь в теплое место, они ведь умрут!

– И хрен с ними! – ответил милиционер, а затем спросил: – Вы сами откуда? Где паспорта?!

– Пошел ты, – сказала ему мама. – Я русская.

Милиционер нас не тронул, но и бездомным помогать не стал.

Проходящая мимо незнакомка улыбнулась:

– Вы точно не местные, а иногородние. Мы знаем, что законы не работают. Даже в «скорую помощь» звонить бесполезно… Вы наивные!

Сквозь жар мне чудилось, что мать куда-то ушла, а может, она и в самом деле уходила. Хотела дотянуться до телефона, но вспомнила, что ни одна больница без медицинского полиса меня не примет, и швырнула трубку обратно.

В бреду прошло несколько суток. Я пила лекарства и проваливалась в темноту. Когда температура упала до тридцати семи градусов, я поняла, что оглохла. Ничего не было слышно, словно мои уши навеки остались контуженными после ракеты, упавшей на грозненский мирный рынок, где меня ранило ребенком.

Это открытие принесло свои плоды: теперь, если мама командовала или ругалась, требуя что-то сделать по дому, я видела, как она по-рыбьи открывает рот, но не слышала ни единого звука. Моя глухота печалила ее больше, чем смерть.

Мама всегда твердила:

– Инвалиды никому не нужны в нашей стране. Это люди, бесполезные по хозяйству. Обуза для семьи. Ты мне нужна для работы! Для того и рожала в муках.

На войне я боялась, что если снаряд оторвет мне руку или ногу, мать выбросит меня, как шелуху от арахиса, и забудет.

Кабинет частного врача, согласившегося нас принять, приятно радовал глаз побеленными стенами. Полноватый мужчина в чистом халате оказался с юмором. Он отошел от меня на десять шагов и что-то прокричал.

– Я вас не слышу, – сказала я.

Врач погрустнел и подошел ближе. Он опять что-то произнес, но словно толща океанских вод разделяла нас: до меня донесся шум, разобрать в котором человеческую речь не представлялось возможным.

Мама, хотя я этого и не слышала, заливисто хохотала. Чтобы объяснить мне свое приподнятое настроение, она написала на бумаге: «Врач спросил, есть ли у тебя богатый муж и высокооплачиваемая работа. Неудивительно, что ты его не слышишь!»

Доктор выписал рецепт на ушные капли, а затем вручил мне листок с адресом: «Мой друг – специалист по восстановлению слуха. Скажите, что вы от меня. Попробуйте пробиться к этому человеку. Удачи!»

Мы побрели искать нужную улицу. Какая-то добрая женщина, услышав, как мы расспрашиваем прохожих, подвела нас к черному входу в детскую поликлинику. Рисунки на больничных стенах были взяты из сказок: рядом с солнцем танцевал месяц, веселый тигр играл с кучерявым барашком, а доктор Айболит лечил слона.

Медсестра, выскользнувшая из-за шкафа, в котором висели куртки и дубленки пациентов, провела нас в кабинет. Там, возле окна с решеткой, стояла кушетка и суетился долговязый врач. Его клетчатую рубашку украшал галстук. Врач, сидя на корточках, поправлял провода, тянущиеся по полу, и почему-то подпрыгивал.

– Вас током бьет? – спросила мама.

Я поняла это по ее усмешке.

– Замыкание, – пояснил врач, изобразив вспышку. – Сейчас соединю провода, и все будет в порядке.

Мама углубилась в беседу, а я, не слыша их разговора, догадывалась, о чем речь: люди всегда говорят об одном и том же, поэтому понять их несложно.

Двести рублей из кармана матери перекочевали в карман врача, он кивнул, выпроводил маму за дверь, и мы с ним остались наедине.

Врач прочитал записку и включил аппарат, похожий на микроволновую печь. Аппарат замигал, и крутящаяся на его крышке антенна стала багрово-красной.

К «микроволновой печи» был подключен гибкий шнур с металлическим наконечником. Наконечник напоминал спицу для вязания, упакованную в мягкий бархатный чехол. Врач жестами показал, чтобы я засунула наконечник себе в ухо. Я непонимающе покачала головой. Для примера мужчина сунул часть спицы себе в ухо и сделал злые глаза. Пришлось повторить его движения.

К окончанию первого сеанса человеческая речь начала доноситься до меня так тихо, что казалось, врач едва шепчет, но я видела по его покрасневшей физиономии, что он кричит:

– Вы разбираете звуки? Кивните, если да.

Я кивнула.

– Вы откуда приехали? – спросил он так же громко.

– Из Грозного.

– Замечательно! Приходите через два дня. За месяц можно восстановить слух!

После четвертого посещения я начала отчетливо различать слова, и лишь иногда голоса то отдалялись, то приближались, как по волшебству.

Врач на очередном сеансе увлекся личными воспоминаниями и рассказал, что несколько лет прожил в Америке и сумел оттуда вывезти чертежи лазерной машины.

– Такой нет ни у кого в Ставрополе! – хвалился доктор. – Все ко мне идут и деньги платят! Главное было украсть чертежи. Соорудил этот «паяльник» мой друг, мы с ним в Афганистане вместе воевали.

– Вы считаете, что воровать хорошо? – спросила я.

– Вы меня слышите, и это главное, – расхохотался доктор. – Что такое закон, каждый для себя решает сам.

Несмотря на помощь, мне не хотелось говорить с ним, поэтому я сидела, отвернувшись к окну, и рассматривала ветви серебристых елей, стучавшие в стекло.

В районе Нижнего рынка, где мы поселились, все оставалось неизменным: зазывалы ругались, таксисты дрались, обвешенные и бесправные горожане взывали к высшей справедливости, подкрепляя возмущение крепкими выражениями.

Наши соседи необычно отметили Рождество. Милиционер, воевавший в Чечне, хвастался: «Я встретил праздник в кабаке! Погулял на славу!» Остальные одобрительно гудели и прихлебывали из бутылок.

Колдовать по традиции следовало на Святки. Поддавшись уговорам матери, я расчесала волосы и положила расческу под подушку, чтобы приснился будущий муж. Издали мне удалось рассмотреть худощавого мужчину, отдаленно напоминающего Киану Ривза – актера из фильма «Матрица».

Межгалактический Капитан появился из пустоты и объявил:

– В мире людей ты полюбишь того, чьи глаза синего цвета, а этот черноглазый – твой муж. Он будет любить тебя!

Потом мне приснился еще один сон. Я убегала от преследовавших меня людей. На противоположной стороне улицы мелькнул старик, отчаянно зовущий меня к себе. Подбежав к нему, я поняла, что преследователи остались позади.

– Почему они не могут добраться сюда? – спросила я.

– Это не их территория, – объяснил старик. – Все леса, моря, улицы и дома поделены между силами добра и зла. Многие, умирая, становятся Хранителями того или иного места. Иногда на одном и том же перекрестке случаются несчастья: разбойные нападения, убийства, автокатастрофы. Если человек успеет выскочить за пределы темной территории, он будет спасен. Появятся неожиданные прохожие, кто-то окажет помощь. Там ведь будет другой Хранитель. Знай это.

От врача, спасающего мой слух, мы возвращались поздно. После восьми вечера дождаться автобуса было нереально, и мы поплелись пешком.

В том, что я больше не приду в детскую поликлинику, сомнений не возникало. Разговорившись на последнем сеансе, врач неожиданно сообщил:

– Славно я воевал в Афганистане. Наш отряд убивал мужчин, женщин и детей. Однажды мы уничтожили целую деревню. Добили даже тех, кто лежал в люльке. Все талибы вырастают террористами. Не сомневайтесь!

Я почувствовала, как меня затрясло от омерзения. Этот негодяй называл себя врачом только потому, что у кого-то украл чертежи.

– Меня не мучает совесть, – спокойно пояснил он. – Афганские боевики отрезали головы моим друзьям. Око за око. – И засмеялся.

Чтобы не расцарапать его лицо ногтями, пришлось спешно уйти.

Вероятно, я никогда не смогу жить среди русских.

– Мы похудеем и станем стройными, как кипарисы, – сказала мама, отвлекая меня от тяжелых мыслей.

Последние деньги она отдала врачу, и нам предстояло преодолеть пешком двадцать остановок.

В трудных ситуациях следует поддерживать друг друга, поэтому я согласно закивала. Редкие прохожие с хмурыми лицами суетливо заскакивали в подворотни, отчего создавалось впечатление, что Вторая мировая не закончилась и мы находимся в одной из восточных провинций Рейха.

Проходя мимо арки, ведущей во дворы, мы услышали сдавленные крики о помощи, перемежаемые такими смачными эпитетами, что понадобился бы словарь русского мата, если бы я захотела понять их смысл.

Люди, идущие нам навстречу, даже головы не поворачивали на крик. Те, кто шел позади, тоже не останавливались, стараясь не привлекать к себе внимание.

– По-моему, опять кого-то грабят! – сообщила я маме.

– А может, и насилуют! – устало отозвалась она. – Помню, в годы моей юности прямо у ростовского памятника Вите Черевичкину, подростку, погибшему от рук нацистов, хулиганы изнасиловали старушку! В двенадцать часов дня. Старушка кричит, а милиции и след простыл…

В этот момент крики стали отчетливей, и к ним прибавился шум потасовки.

– Пошли отсюда, – сказала я. – Стражи закона могут нас обвинить, списать на нас любое преступление. Мы же из Чечни.

Мама смерила меня презрительным взглядом:

– Это все, что ты можешь сделать, когда человек нуждается в помощи? Не смей позорить наш род! Ты не такой была в войну! Что за внезапный приступ трусости?!

Она заторопилась к арке.

Поражаясь ее прыти и стараясь не отстать, я успела заметить трех мужчин в дутых куртках, которые вырывали рюкзак из рук светловолосого паренька. Еще один юноша лежал на земле без сознания. Судя по всему, до этого его били головой о стену дома.

– Помогите! – крикнул светловолосый.

– Кто тебе поможет, выродок? – нагло заявил мужчина без шапки.

Двое других, в ушанках, схватили жертву.

– Ничего вам не отдам! – кричал парень. – Отвяжитесь!

– Ты ошибка природы. Сорняк! Падаль! – рычал мужик без шапки. – Я своими руками тебя придушу!

– Милицию вызвала! – заорала моя мама.

– Забрали трубки, хватит с них, – сказал кто-то из бандитов. – Уходим!

– Тетка брешет! – процедил мужик.

Мама, повернувшись ко мне, скомандовала:

– Звони Магомеду, пусть ребята подъезжают! Сейчас разберемся, кто это в нашем районе куролесит.

Бандиты переглянулись и, матерясь, попятились, предпочитая не встречаться с несуществующим Магомедом.

Наклонившись к пареньку, лежащему на асфальте, я прислушалась к его дыханию. Жив! Длинные темные волосы юноши ниспадали почти до пояса. Он был одет в джинсы, яркую майку и кожаный плащ. Изящные черты бледного лица изрядно подпортили кровоподтеки.

– Как он? – спросил светловолосый, перевязывая ободранную до крови руку шарфом.

– Нужно вызвать «скорую помощь»! – сказала моя мама.

– Ни в коем случае! – По решимости светловолосого я поняла, что этого делать не стоит.

– А если он умрет? – спросила я. – Кто ты такой, чтобы помешать мне?

– Нет! – Парень был непреклонен. – Мы не будем звонить.

– Почему нельзя? – удивилась мама. – Вы тоже из Чечни?

Втроем мы пытались привести в чувство худенького длинноволосого юношу. Найдя в кармане пузырек нашатыря, я поднесла его к лицу незнакомца, мысленно проклиная себя за то, что мы до сих пор не позвонили в «03».

– На нас напали. Отняли телефоны и кошелек. Я заберу двоюродного брата, и мы пойдем домой, – сбивчиво объяснял светловолосый.

– Как его имя? – Мама постелила под голову парня свою шаль.

Светловолосый, словно не замечая нашего присутствия, закричал:

– Вернись ко мне, пожалуйста!

Прохожие, спешащие мимо, даже не соизволили спросить, что происходит.

На наше счастье, темноволосый парень с бледным лицом открыл глаза, и мы встретились взглядами.

Его глаза оказались миндалевидной формы, с густыми, по-женски очаровательными ресницами.

– Насух… Николя… – пробормотал он. – Меня зовут Николя…

– Николя! – Его брат неожиданно заплакал. – Слава богу, ты жив!

Мы с мамой переглянулись. В Чечне мужчины не плачут даже на похоронах собственных детей. Русский менталитет нас потряс.

– Захар! – Николя оперся на брата.

– Все в порядке? – спросила мама. – Еще помощь нужна?

– Нет, спасибо! – ответил Захар.

Ему удалось остановить кровотечение из раны.

– Надо, чтобы в больнице наложили швы, – посоветовала я.

– Сам зашью, – то ли пошутил, то ли сказал серьезно Захар.

– Все шли мимо… – Мысли Николя путались. – Я заметил, когда бугай ударил меня, что вы бежите…

– Случайно здесь проходили, – сказала я.

Захар приподнял брата и помог ему сесть, прислонившись к стене.

– Я сразу подумал, что вы нездешние.

– Мы беженцы, – сказала мама. – Живем в бывшей конюшне.

Молодые люди заулыбались.

– А мы комнату снимаем в центре.

– Голова кружится? – спросила я Николя.

– Немного, – ответил он. – Но сейчас мне уже лучше.

– Пойдемте, мы вас проводим, – предложила мама.

Оказалось, нужно пройти арку и выйти через проулок на соседнюю улицу.

– Ты Насух или Николя? – спросила я младшего из братьев.

– По паспорту Насух. Но никто так не зовет. Все называют Николя.

– Это французское имя…

– Вот именно! Во Франции свобода! В Европе свобода! Там живут счастливые люди! – заявил Николя.

– Т-с-с-с! – Захар подхватил его за плечи. – Не болтай лишнего! Мы идем домой.

– Знаете, однажды мой отец шел по улице… – Мама очень любила рассказывать семейные истории. – Поздно вечером он возвращался с телестудии. Всю жизнь фильмы снимал в Грозном. Отец к старости носил с собой газетку. Руки сильные, в молодости боксом занимался. Идет по улице старик с бородой, в руке – газетка, а в газетке – эбонитовая палочка.

Мы засмеялись.

Это был искренний и легкий смех, прозвучавший впервые за все время, проведенное в чужом и холодном городе, построенном на холмах.

– Как-то отец увидел, что пятеро бьют одного, – продолжила мама. – Все чеченцы. Парень обороняется, но у бандитов – ножи.

– Что же случилось?! – спросил Николя.

– Отец бросился на выручку. Схватил покрепче свою эбонитовую палочку да как эбанул ею по дурным головам!

От нашего хохота закаркали и сорвались с места вороны. Давно в этом краю не было такого веселья! Захар и Николя остановились, согнувшись от смеха пополам, а я, слушая историю в сотый раз, испытала гордость за дедушку Анатолия.

– Отбились! – закончила мама. – Парень попал в больницу, но быстро выздоровел. Всю оставшуюся жизнь мой отец с ним дружил.

– Можно обнять вас на прощание? – спросил маму Захар.

Мама обняла его и Николя.

– До свидания, мальчики.

Я помахала им рукой, и мы продолжили путь.

Адвокатское бюро располагалось у Нижнего рынка. Примеченная нами контора манила поведать о несправедливости мира: документы из грозненского вуза мне упорно не отдавали.

Пройдя по коридорам, мы попали в просторный зал, где у стола одиноко сидел задумчивый мужчина.

– Куда же все подевались? – спросила мама.

– Разбежались. – В рифму произнес мужчина, а затем представился: – Леонид Игнатович. Буду рад вас проконсультировать.

Мы наперебой рассказали ему безвыходную ситуацию, когда поездка в родные края становилась похожей на самоубийство, и попросили позвонить в чеченский институт.

Через пять минут Леонид Игнатович убедился в наших словах. Проректор на просьбу отдать чужие документы ответил отборным русским матом и бросил трубку.

– Вы – наш свидетель, – сказала грустно мама.

– Сочувствую и постараюсь подсказать что-то по делу, – пообещал Леонид Игнатович. – Только сдается мне, что это уже никак не поможет.

– Я не могу потерять три года учебы из-за какого-то ненормального, – возмутилась я. – Моя семья осталась без крова, без имущества. Учеба для меня последний бастион.

– Что помогло выжить на войне? – не скрывая любопытства, спросил адвокат.

– Йога, – ответила я. – Дыхательные упражнения из книги Верещагина.

– Покажите!

Мама села на стул и листала безо всякого интереса глянцевый журнал.

А Леонид Игнатович записывал все, что я диктовала ему по памяти из индийских практик.

– Мистикой интересуюсь, – пояснил он.

Я более внимательно взглянула на адвоката. Стройный мужчина сорока лет не был красавцем, скорее, в его внешности было что-то приветливое. Пепельные волосы и голубые глаза выдавали жителя средней полосы. В сером добротном костюме адвокат выглядел солидно.

– Мистикой?! – переспросила я.

– Давайте сделаем так, – засуетился мужчина. – Вот бумага! На ней ничего нет, это просто квадратик белого цвета. У меня точно такой же! – Адвокат показал второй белый листок бумаги. – Сейчас я отойду от вас на пятьдесят шагов и нарисую, что в голову придет, а вы закроете глаза и повторите.

Не дожидаясь ответа, он быстро зашагал прочь и, оказавшись вдалеке, прокричал:

– Начинаем?

– Хорошо, – согласилась я. – Но не думаю, что получится! Это же нелепица!

– Вы пытайтесь увидеть, что я рисую! Не думайте, что не получится. Все получится!

Адвокат склонился над бумагой.

Какая же детская наивность верить в такое! Мусульманка в платке пришла в официальное учреждение Ставрополя пожаловаться на бесконечную вереницу беззакония, а ей дали листок белой бумаги и попросили нырнуть в глубину сознания. Сколько лет прошло, сколько зим! Ведь когда-то мистика интересовала меня. С благоговейным трепетом я читала о йогах и мудрецах, о том, что человеку под силу преодолеть земное притяжение и научиться левитации, о том, что можно читать мысли и угадывать секретные коды…

– Готово? – крикнул Леонид Игнатович.

Очнувшись от настырных мыслей, я поняла, что передо мной по-прежнему белый листок, и я совершенно не знаю, что нужно на нем изобразить.

В этот момент случилось нечто особенное. Я с шумом вдохнула воздух, закрыла глаза, и мысли остановились, словно пойманные в ладони солнечные зайчики. Пустота скрывала в себе все краски мира, искрилась, и стоило мне всмотреться в нее, как я увидела прямоугольник, а затем – солнце, освещающее египетскую пирамиду. Меня подхватило и унесло в дальние галактики.

– Вы нарисовали? – повторил свой вопрос адвокат.

Открыв глаза, я поняла, что сижу за письменным столом и передо мной белый листок. Схватив ручку, я начертила прямоугольник, круг, пирамиду и звездочку.

– Да, – ответила я.

– Покажите! – Леонид Игнатович подбежал ко мне и, выхватив бумажку, застыл на месте.

– Что там? – спросила мама.

– Чистейший эксперимент! – потрясенно ответил адвокат. – Нет никаких сомнений, что… Взгляните!

Мама посмотрела на листки, которые он ей протягивал. Они были идентичны. Признаться, меня это тоже удивило, но совсем не впечатлило. Подумаешь, мысль проплыла по воздуху. На адвоката же было забавно смотреть, он выглядел так, будто увидел перед собой святое семейство.

– Нам пора! – сказала мама, взяв меня за руку. – До свидания! Спасибо за консультацию!

– Погодите! – засуетился адвокат. – Телефон! Адрес! Я теперь с ума сойду, разгадывая, как все получилось. Я пробовал с десятками людей, и только иногда совпадало что-то одно. Например, треугольник или круг.

– Это солнце, – сказала я.

– Что-что?

– Солнце над пирамидами Гизы.

– Эх, солнце… – Адвокат преградил нам дорогу и в отчаянии закричал: – Номер телефона!

– Хорошо, – сказала мама. – Я напишу вам телефон, и мы уйдем.

В записной книжке Леонида Игнатовича таким образом оказался номер моего мобильного, а у нас прибавился еще один знакомый в городе Ставрополе.

Сны, разбросанные по внутренней стороне памяти, не приносили утешения. Они были вкраплениями прошлых дней, где в мои волосы вплетали кольца из чистого золота, символизирующего пожары.

Между тяготами быта я писала стихи:

Даты, шифры, чьи-то имена…

На страницах желтых, как песок.

В дневнике моем живет война,

Несмотря что срок ее истек.

Посещая лекции с чужой группой, я познакомилась с молодыми мужчинами и девушками и окончательно убедилась, что выпадаю из их реальности. Русские студенты увлекались танцами, стихами, йогой, как и всякая здоровая молодежь, не стремящаяся обратиться в семейную жизнь, пеленки и детский плач.

В отличие от них, чеченцы не имеют выбора. Их личную жизнь в юности решают старейшины рода. В Чечне парень должен жениться к восемнадцати годам, а девушка в четырнадцать-пятнадцать обязана выйти замуж. Иногда бывают исключения, но в основном все живут по правилам. Изучая новый мир отношений, я невольно взвешивала плюсы и минусы двух культур, с ужасом понимая, что хочу оказаться в совершенно другой, третьей, незнакомой культуре, так как эти две мне совершенно не подходят.

На факультете было четыре парня и двенадцать девчонок. Если бы чеченский проректор вовремя прислал мне справку, я бы успела на их курс.

Своим умом учились далеко не все, многие предпочитали покупать оценки. Студенты дружно скидывались деньгами на экзамены и зачеты. Они ничуть не смущались того, что на самом деле ничего не знают, а педагоги бесстрастно клали взятки в свои кошельки.

Русские парни отслужили в Чечне и ненавидели чеченцев, поскольку считали их кровными врагами. Девушки поддерживали парней. Вместе они пили на вечеринках и обсуждали свои отношения. В Ставрополе нет суровой морали, о которой нам в Чечне твердят с самого детства. Курить сигареты, употреблять легкие наркотики, веселиться – все это не считалось в Ставрополе чем-то недозволенным, это – было нормально, и так делали почти все.

Девушка Ника со своим любимым парнем Ромой пришли на лекцию, покрывшись желтыми пятнами. Их рвало. Оказалось, что накануне молодые люди смешали водку с пивом.

По окончании каждой сессии, рассказала Ника, студенты гуляют в барах, ходят смотреть стриптиз, а иногда коллективно посещают сауну.

– Сауна похожа на баню. Там можно пить и заниматься любовью, – внес ясность Рома, пока я пыталась сообразить, зачем туда нужно идти всем вместе.

На факультете в основном учились дети профессиональных военных. Ставрополь все любили, считая его жемчужиной Северного Кавказа.

На каникулах студентов ждал отдых в Европе. Ника и Рома очень хвалили Амстердам. Мне, как дикарке, они показали фотографии, где была запечатлена другая жизнь.

Я пересказала в группе последние новости: в Москве задержали чеченку Зару. Ее объявили террористкой и посадили на девять лет.

– Действительно ли она террористка или попала под горячую руку? – спросила я.

Студенты ответили, что им все равно, поскольку чеченцы не более чем воинственные абреки, от которых сплошной вред Российскому государству, и перевели разговор на курорты Италии.

Слушая лекцию, я размышляла над участью Зары, которой едва исполнилось двадцать лет. Она якобы агитировала русских девушек совершить теракт. Как улику на суде предоставили ее записи. На одной из страниц была нарисована девушка в платке и подпись: «Нам не страшно умирать».

Зара обвинений не признала.

Адвокаты чеченки заявили, что взрывчатку ей подложили. Она никого не собиралась убивать. Подлинность записей подтвердила мать девушки:

– Надо было все сжечь. Дневники вести опасно!

После библиотеки я ходила на рынки и в магазины в поисках работы.

– Нужна местная прописка! Свое жилье! – объясняли мне. – Вы из Чечни, вас должно проверить ФСБ! Вдруг вы террористка?

– Похожа?

– Нет. Но таковы правила.

Во второй половине дня я позвонила чеченскому профессору, занимающему должность проректора. Услышав мой голос, седовласый ученый взвизгнул:

– Это не я! Вы ошиблись номером!

Жаль, что за ложь не предусмотрены штрафы.

Как добиться справедливости? В резиденции губернатора была суровая охрана. При нас на улицу выбросили женщину с ребенком, который нуждался в лекарствах.

Побродив вокруг неприступной резиденции, мы выслушали несколько историй о горькой доле и одну – об отчаянном храбреце, ухитрившемся вскарабкаться по водосточной трубе на третий этаж.

– Как кошка, – восхищались обездоленные граждане, – он влез по трубе, потому что в двери не пускала охрана. Он попал в кабинет губернатора и упал ему в ноги. Представляете? Несколько лет жил на улице, а сейчас получил комнату в общежитии!

Мы с мамой нашли заледеневшую трубу водостока, но поняли, что нам комнаты в общежитии не видать: при всем желании мы бы не сумели влезть в окно к губернатору.

Денег на автобус, как обычно, не было, и, возвращаясь по проспекту Карла Маркса на Нижний рынок, нам пришлось обходить разномастную толпу пенсионеров, столпившихся у здания городской администрации. Старики и старухи держали в руках плакаты, кричали и плакали, требуя вернуть льготы. На транспарантах красовались лозунги: «Воры у власти – нет порядка!», «Фашизм победил!», «Позор президенту!».

Милиция приказывала немедленно прекратить митинг. Непокорных граждан, заламывая им руки, представители власти волоком тащили к машинам специального назначения. Среди задержанных оказалась Клавдия Петровна.

– Отпустите! – заорала мама, вцепившись в куртку соседки. – Она за лекарствами вышла! Ироды!

– И-и-и-и-и! – истошно кричала Клавдия Петровна. – Бьют старуху! Бьют!

Схватив пенсионерку за ноги, мы не давали милиционерам запихнуть ее в спецмашину.

– Над немощными людьми издеваются! – возмущалась мама.

Нашу соседку отпустили, и она плюхнулась на асфальт, подвернув лодыжку.

– Домой! – скомандовала мама.

Пока мы волоком перемещали старушку до Нижнего рынка, она успела пожаловаться:

– Помимо обычных котят, я выращиваю сиамских и продаю. Иначе на хлеб не хватает. Несколько раз соседи пытались меня убить. Даже нашли благовидный предлог для этого. Полезла я за грушами в своем саду, а соседский мальчишка, сговорившись со своим отцом, закричал:

– Папа, она меня прогнала! Не дает воровать груши!

Его отец, ранее неоднократно судимый, подкрался и сбросил меня с полутораметровой стремянки. Я сильно ушибла правый бок. Другие соседи, в том числе милиционер, воевавший в Чечне, убежали, чтобы не оказаться свидетелями. Потом был суд и смехотворные деньги в виде компенсации.

Мы также узнали, что отец того самого мальчика вместе со своими друзьями душил ее и обливал керосином.

– Одной трудно на свете, – скорбно подытожила Клавдия Петровна. – Так и живу. Если изверги на улице, не выхожу, боюсь.

– У вас нет ни одного приличного соседа? – удивилась я. – Все пьют, воруют и никто не работает?

– Все! – махнула рукой пенсионерка. – Взять хотя бы учителя младших классов. У него справка имеется, что он сумасшедший. Сидел за двойное убийство. Каждый день избивает жену и подговаривает кого-нибудь обокрасть.

Теперь мне становилось понятно, почему сломали наш сарай, сбили замок с двери в доме-конюшне и мне пришлось привинчивать новый.

Закончила повествование пенсионерка Клавдия эпически. Усевшись на дырявое перевернутое ведро, она громко сказала:

– Сосед продает дом за полмиллиона. Купите!

Это же надо было такое произнести во дворе, населенном убийцами и ворами, учитывая, что у нас нет денег на еду.

Мама ответила:

– Дайте нам полмиллиона.

Пенсионерка не растерялась:

– Поищите, поищите – найдете!

– Наверное, иногда душат за дело. – Я повернулась и пошла к своей калитке. Мама за мной.

Маму мало заботили мои занятия, подготовка к экзаменам и книги по психологии. Меня же они волновали более всего, так как я задалась вопросом, почему одни люди сходят с ума на войне, другие подвержены истерикам, как моя мать, а у некоторых развивается посттравматический синдром.

Читать было негде: на бетонном полу мяукали кошки, требуя еды, да еще и выяснилось, что Карине кто-то из соседей дал пинок такой мощности, что она окосела.

Едва я открывала материалы по психологии, как мама начинала беспокойно метаться по дому, безбожно ругаясь и жалуясь на жизнь. Отдых был только в университетской библиотеке во второй половине дня, когда удавалось задержаться после лекций.

Все в этом городе было для меня ново. Воздух. Люди. Их рассказы о жизни.

Педагог по социологии рассказала, что в Ставрополе есть сатанисты, которые приносят в жертву кошек, собак и людей. Студентка с факультета внедрилась в их группу. Ее прикрывал брат, работающий на ФСБ. Именно благодаря этой девушке выяснилось: служители темного культа собираются на Даниловском кладбище, недалеко от остановки «Дом торговли», где живет тетушка Юлия. Руководит поклонниками тьмы студент Медицинской академии, будущий хирург. Именно он режет животных, принося их в жертву черному богу. Спецслужбы официально не интересуются сатанистами и не вмешиваются в их дела. В две тысячи четвертом году сатанисты убили студентов нашего вуза, подкараулив их в лесопарке.

Педагог предупредила, что в марте слуги сатаны устраивают торжества, отчего в городе учащаются самоубийства. Сразу по нескольку человек погибают в районе Даниловского кладбища.

Я не удержалась и спросила, почему не арестуют главаря. Ведь тогда бы банда развалилась! Специально, что ли?

Педагог пожала плечами и ответила, что спецслужбам видней.

Студентка, проводившая расследование, выяснила, что в основном сатанисты – это люди в возрасте от шестнадцати до тридцати лет из благополучных семей, где родители по профессии – учителя, врачи, адвокаты.

Экзамен я не сдала. Вернее, сдала на тройку, а это не результат.

Четверку, учитель сказал мне, ставить не будет: я еще не являюсь студенткой университета. Если из чеченского вуза не пришлют справку, мой удел – мыть полы и мести улицы.

Продолжая искать работу, я и мама неизменно сталкивались с аферистами. Увидев чеченскую прописку, нас иногда просто выталкивали за дверь с проклятиями.

Переворошив газеты, я позвонила в контору, где требовался курьер.

– Как ваше имя? Сможете ли вы осуществлять доставку? – спросил меня бодрый голос.

Обрадовавшись, что смогу зарабатывать на хлеб, я на все согласилась. Зарплата оказалась меньше, чем половина месячной аренды за дом, но другой работы все равно не было. Внушало надежду обещание неких бонусов за хорошую работу.

– Приходите завтра по адресу… Вы нам подходите, – сообщили мне.

Наконец-то!

Я полетела как на крыльях!

Оказалось, контора находится за городом, и добираться следует тремя видами транспорта. А после еще идти более получаса. Но я дошла. И сильно удивилась, когда не увидела никакой конторы. Передо мной возвышался книжный склад. От ярких обложек нестерпимо воняло дешевой типографской краской.

– Здравствуйте! Где фирма по курьерской доставке? – спросила я.

– Чего?! – Тетка с вульгарной копной малиновых волос сунула мне анкету: – Заполняй давай!

В анкете следовало указать имя, фамилию, адрес и номер телефона.

– На сегодня задание такое: пойдешь с нашим курьером и будешь смотреть, как он работает. Понравится, приходи завтра. Все ясно?

Не дожидаясь моего ответа, она ушла.

Из полуподвального помещения ко мне вышла бледная тощая женщина с мешком за плечами. Не разжимая губ, кивнула. Я поплелась за ней.

На вид женщине было около пятидесяти. В длинной синей юбке и черной вельветовой курточке выглядела она скромно и несчастно.

– Вам, наверное, очень тяжело, – заботливо сказала я. – Давайте понесем мешок вместе.

Поначалу незнакомка отказывалась, но минут через двадцать выдохлась и со стоном опустила заплечный мешок на заледеневшую землю.

– До автобуса еще далеко, – побелевшими губами произнесла она. – Если ты мне поможешь, я буду благодарна. Сама здесь только месяц. Как в шахте… Никакой другой работы не нашла…

– Меня Полина зовут, я из Чечни, – представилась я.

– Ольга. – Худенькая женщина протянула руку.

– Вы откуда?

– Из Эстонии, – ответила она чуть не плача. – Купила здесь дом. Сейчас бы все бросить, уехать обратно, но нет средств. У нас в Эстонии все по-другому… Поддалась я на уговоры мужа. А он взял да и умер. Осталась я, сын и старушка мать. Мы выходим по вечерам в сад и воем от горя. Куда мы попали?

Мешок, который я пыталась поднять, весил килограммов сорок. Боль от осколочных ранений пронзила ноги. Вдвоем мы потащили мешок с большим трудом, задыхаясь под его тяжестью. Я недоумевала, как Ольга вообще смогла его поднять. Спросить я не решалась, так как боялась упасть и не встать, и смотрела только перед собой.

Оказавшись в автобусе, Ольга ободряюще улыбнулась:

– Быть курьером не так уж и плохо. От голода я уже рассматривала предложение пойти в эротический театр.

– Куда?!

– Есть такой. В объявлении написано, что вступать в половой контакт с мужчинами необязательно, нужно только ползать по сцене и принимать игривые позы.

Я закашлялась. В автобусе не работала выхлопная труба, отчего едкий дым скопился в салоне. Но Ольга, по всей видимости, решила, что я кашляю из-за ее признания.

– Я не проститутка, – обиженно пояснила женщина. – Когда нашла должность курьера, бросила мысли о театре, да и не молода я уже. Это таким, как ты, работа!

– Нет, простите. Я выросла в пуританской семье, – твердо сказала я.

Мы два раза пересаживались с автобуса на троллейбус, пока не вышли в центре, у массивного здания начала девятнадцатого века. Недалеко располагалась женская гимназия, где в свое время училась моя прабабушка.

– Сюда следует доставлять книги? – спросила я, когда мы оказались перед воротами.

Ольга посмотрела на меня испуганно и недоуменно.

– Пойдем, я покажу тебе, что делать, – уклончиво ответила она. Вздохнула, кряхтя взвалила тяжелый мешок на плечи и быстро зашагала вперед.

Мы брели по узкому извилистому коридору, вдоль которого располагались двери, а я все терялась в догадках, зачем людям столько книг в мешке из-под картошки?

В какой-то момент Ольга остановилась, размашисто перекрестилась, что выглядело весьма странно для курьера, а затем распахнула дверь.

В мягком кожаном кресле за столом сидела женщина в строгом костюме и изучала сквозь линзы очков какие-то ценные бумаги.

– Доброго дня, – поздоровалась Ольга, склоняясь в три погибели.

– Здравствуйте! – отчеканила женщина и резко сняла очки. – Что вам надо?!

– Посмотрите, пожалуйста, – голосом, каким крестьяне выпрашивали у барина отсрочку по оплате десятины гундосила Ольга, – принесла товары новые, книжки интересные, купите хоть одну, ради Господа.

Она развязала мешок и начала выкладывать книги по кулинарии, сказки для детей, детективы и кроссворды.

– Ну-ка убрали все! Живо! – вскричала женщина. – Сейчас охрану позову, получите дубинками по почкам. Быстро ноги в руки и улепетывайте!

Ольга, бормоча извинения, сложила товар обратно в мешок и, еще больше сгорбившись, вышла в коридор.

– Так ты не курьер! – сказала я. – Курьерская фирма – это афера! Ты – продавец никому не нужного товара, который надо впихивать, блуждая по офисам и кафе. В любой момент тебе могут навешать оплеух! Мне уже предлагали такого рода работу с косметикой. Это же ужасно! Начальство отбирает паспорта, издевается над людьми. У тебя паспорт отобрали?

– Да, – ответила Ольга и тут же добавила: – Я сама отдала. По доброй воле.

– Какая у тебя зарплата? Только честно!

– Десять процентов от проданного товара.

– Много продаешь?

Ольга потупилась.

– Заставляют брать целый мешок, а продаю три-четыре книги в день, если хожу десять-двенадцать часов. Люди бедны, никто ничего не берет, экономят, чтобы купить продукты.

– Сколько в день получаешь?

– Рублей сто.

Ответ курьера поверг меня в шоковое состояние. Получалось, что питается ее семья только хлебом и водой и очень редко дешевыми консервами!

– Ладно, – сказала я, – жуликоватому начальству своему передашь от меня что-нибудь русским матом, на выбор. Я даже от отчаяния на такую работу не соглашусь. Меня с чеченской пропиской не то что в журналисты, не берут посудомойкой! Но таскать мешок с книгами, впихивая их людям, сгибаясь под неимоверной тяжестью… это слишком. Сегодня помогу тебе, а затем простимся.

Ольга повеселела:

– Мне бы молодость, – сказала она. – Ты можешь сбежать за тридевять земель, а я, как старая коряга, не могу выбраться из трясины…

Мы начали стучать в двери и предлагать книги. Если нам открывал мужчина и отказывался делать покупку, я предлагала ему поднять мешок и проверить, какой груз носит на себе хрупкая изможденная женщина с несчастным лицом. Несколько человек, смутившись, купили у нас по детективу в мягкой обложке.

– Спасибо, Полиночка! – радовалась Ольга, периодически бросаясь ко мне с объятиями.

Мы обошли все офисы в центре, и она поделилась, что завтра будет работать в другом районе, так как нужно менять дислокацию во избежание тумаков.

Мешок к вечеру стал легче, и, побродив еще немного, мы купили по жареному пирожку с картошкой. Это было нашим обедом и ужином.

Я пожелала Ольге найти другую работу, но она покачала головой:

– Нереально! Я обошла все столовые, фабрики и магазины. Никто не берет! Люди держатся за рабочие места, цепляются, как утопающие за соломинку. Буль-буль-буль!

– Печальное сравнение! Удачи!

Мы простились.

Мама расстроилась, услышав мой рассказ о первом дне курьерской работы. Она уже рассчитывала, что я начну приносить доход, а она, как в моем детстве, будет все отбирать и распоряжаться деньгами.

Пенсию, которая ей полагалась, государство платить отказывалось: нет жилья – нет пенсии. Как забавно! Все в России подстроено так, чтобы вышвырнуть людей, переживших войну, на обочину, в нищету, и забыть о ненужных свидетелях навсегда.

Пособие по безработице нам не платили по той же причине: если человек не имеет достаточно средств, чтобы купить свой дом и прописаться в нем, никаких пособий ему не положено! Ежемесячные выплаты везунчикам были настолько скромны, что их хватало только на скромный обед, но никак не на месяц, а дня на два. Нам не полагались даже они.

Я понимала, что некогда думать о пережитом, нужно выживать. В ином случае мы, потеряв на войне здоровье, обречены ночевать в самодельных картонных домиках у рынков, на площадях или в злачных местах. Вот и вся возможность, которую даровало нам государство после десяти лет геноцида, бомбежек и голода.

Молодость оттого и молодость, что отчаяние сменяется мечтами о чудесах.

– Завтра в Ставрополе выставка картин Рериха, – сказала я маме, отвлекая ее от печальных мыслей о сне на голодный желудок.

– Наверное, это не оригиналы, а копии, – сонным голосом отозвалась она, взгромождаясь на сырую постель.

– Сходим на выставку? Рерих был философом! Нам не помешает приобщиться.

Мама согласилась.

Ночью мы гоняли котов шваброй и поливали их холодной водой. Ставропольские коты, обитающие в районе Нижнего рынка, голосили на крышах в предчувствии марта, требуя неземных наслаждений. Рыжий, белый, сиамский, черный, серый и три коричневых осаждали бывшую конюшню. Кошки Полосатик, Одуванчик и Карина пищали, пробирались к усатым мушкетерам через кухонное окно, а возвращаясь, лихо пританцовывали в комнате лезгинку.

Где-то выла собака, посаженная на цепь, скорее всего несколько дней ее не кормили. Забыли. Под утро защебетали птицы, застучали по карнизу клювиками с просьбой дать немного хлебных крошек. Я вышла, жмурясь от яркого февральского солнца, не горячего, но лучистого, кутаясь в теплый платок, и вынесла для пернатых и хвостатых завтрак.

Новый день начинался, принося с собой заботы и неразгаданные загадки, как можно выжить здесь, на сорок пятой параллели, в городе, похожем на Бермудский треугольник, затягивающий вглубь и ничего не отдающий взамен.

Собираясь на выставку Рериха, мы принарядились. Я надела рыжую искусственную дубленку и голубой шарф, а мама была в сером пальто и шали. Кошек мы оставили одних. Бедняжки жались к теплой стене, чтобы не мерзнуть на холодном полу, и вспоминали ночные утехи.

По дороге на выставку мама недобрыми словами ругала чеченского проректора, обещая добиться правды через прокуратуру. Поскольку я не видела возможности отыскать справедливость, то промолчала, настраиваясь на искусство, которое выше геополитики и военных конфликтов.

Выставочный зал в музее Ставрополя заполнили репродукциями знаменитых полотен. Люди сбивались в стайки, подобно птицам, и чирикали, рассуждая о бренности мира. На меня произвели впечатления картины «Ведущая», «Философ» и «Вестник от Гималаев».

У картины «Матерь мира» завязалось новое знакомство. К нам подошли пожилая дама с сыном. Ее звали Александра, она была в фетровой шляпе с контрастным бантом, сына – Вадим, он был облачен во фрак. Вадим рассказал, что учится на программиста.

– Педагоги сотрудничают с ФСБ. Собирают сведения. И студентов вербуют! – с необыкновенной гордостью сообщил Вадим. – Есть лазерный луч, считывающий информацию с окон. Вузовские аудитории и кабинеты просматриваются и прослушиваются. Россия владеет лучшим оружием!

Тема оружия и войны мне так надоела, что я предпочла извиниться и отправилась рассматривать картины в противоположном углу.

У словоохотливых ставропольчан, пришедших на выставку, было свое мнение о чеченской войне. В отличие от дворика на Нижнем рынке, где жили уголовники, проститутки и несчастная пенсионерка Клавдия Петровна, здесь собрались люди с достатком. Бриллиантовые украшения дополняли их наряды. Многие прибыли на личных автомобилях, в шубах из песцов и соболей. Александра работала в консерватории и иногда организовывала мероприятия в музее.

– На этой планете всем правит теория последовательностей: с человеком не случится ничего, кроме того, что задумано, – мягким вкрадчивым голосом произнесла она и зевнула в шелковую перчатку, озвучив свое видение конфликта в Чечне.

– У Эрнеста Хемингуэя есть рассказ «Снега Килиманджаро». Там описаны мучения солдата, которого разорвало на части, но он никак не может умереть. Есть то, что ни один человек выдержать не может, – возразила я.

Александра удивленно подняла на меня глаза, обрамленные накладными ресницами, и примирительно улыбнулась:

– Надо выпить шампанского!

Пока Вадим бегал за шампанским для своей матери, я попала под вспышки фотографа из местной газеты.

– Вы читали Лобсанга Рампу? – поинтересовалась у меня Александра.

Я назвала свои любимые произведения.

– Ах, какое счастье! – Она захлопала в ладоши, и румянец заиграл на ее лице. – В этом городе вы первая, кто его читал. У меня полное собрание сочинений!

– Я не из этого города.

Александра написала мне свой адрес и телефон на визитной карточке музея и пригласила в гости.

– Будем книгами обмениваться, – пообещала она.

Я уходила с выставки обнадеженная, что в Ставрополе есть начитанные люди и, может быть, нам даже удастся подружиться.

Приближалась дата визита к Пилату, или к Савелию Аркадьевичу, как звали русского прокурора. Но на мамино здоровье полагаться было нельзя. Она могла внезапно закатить истерику, разрыдаться и проклинать весь мир. Затем вновь шутила и смеялась как ни в чем не бывало. Я поила ее мятой, валерьянкой и пустырником. Периодически мама кричала, что уйдет в лес, забрав с собой кошек, чтобы начать жизнь Робинзона Крузо.

Мне жаловаться не разрешалось, что бы ни случилось. Засыпая, мама охала, будто вокруг продолжалась война. Ей несколько ночей подряд снилась моя подруга детства Аленка, запертая в клетке с лешим и водяными. Мама каждый раз пыталась спасти Аленку, вытянуть из болота, но бесполезно. Клетку тянуло на дно. Проснувшись, мама стряхивала с себя кошек и шла в туалет, который покрывался наледью за ночь. Требовалось немалое мужество, чтобы зайти в такую уборную.

Пересказывая свой сон, мама умудрилась расплескать чай, и меня охватило сомнение, что ей стоит идти к Пилату. Но она настаивала и даже стукнула кулаком по столику, отчего тот закачался. Пришлось согласиться.

В прокуратуре нас встретила вахтерша с опухшей физиономией. Ее мышиные глазки смотрели с такой ненавистью, что мы с мамой невольно сделали шаг назад, а затем, вспомнив, откуда прибыли, набрали в грудь воздуха и объявили:

– Нам назначено!

Вахтерша выглядела лет на шестьдесят и, судя по всему, провела всю жизнь на наблюдательном посту. До нас она выгнала пришедших с очередной просьбой, запустив в них грязный мокрый веник. Это означало, что человек тренируется каждый день и овладел особым мастерством. Но мы тоже не лыком шиты, поэтому я сразу показала просроченный журналистский пропуск, настойчиво повторив, к кому мы пришли.

Вахтерша восседала за полкой для белья – такая была у моего деда, а стул женщине заменяла стопка книг по истории КПСС.

– Неудобно, наверное, сидеть, – посочувствовала ей мама.

Вахтерша прищурила по-китайски левый глаз и прорычала:

– Табуретке настал кирдык!

Это было неудивительно. Весила вахтерша не менее центнера.

Потертые обои, местами превратившиеся в бахрому, немного скрашивал портрет президента, смотревший на входящих с иронией ядовитого ужа.

– Вы доложили, что мы здесь? – спросила мама.

Сесть нам никто не предложил, да и некуда было садиться, разве что на щербатый деревянный пол.

– По какому вопросу? – ощетинилась вахтерша. – Наглый у вас вид!

– Мы из Чечни, – сказала я.

После этих слов вахтершу перемкнуло: она сделалась безразличной и даже прилегла на бельевую полку, тревожно заскрипевшую под ней.

Мы с мамой простояли час, периодически спрашивая, когда нас примут. Но вахтерша не издавала ни звука.

– Позвони Юлии, – подсказала мама. – Иначе нужно возвращаться, а я этой кикиморе не уступлю. Слышала, кикимора?

Последний вопрос, адресованный вахтерше, та пропустила мимо ушей, издав презрительный храп.

Надо отдать должное тетушке Юлии, она сразу поняла нашу проблему и сама позвонила Пилату, номер телефона которого мы не знали. Прошло еще минут двадцать, дверь-решетка за спиной вахтерши лязгнула, и к нам вышел пожилой представительный мужчина.

– Добрый день! Почему не проходите?

– Мы уже больше часа ждем! – посетовала мама.

Вахтерша продолжала изображать спящего дракона, а прокурор не решился ее будить. Он махнул нам рукой, чтобы быстро заходили, и сам прокрался на цыпочках до своего кабинета.

– Вахтерша у нас – как цепной пес. За это и держим. Вы присаживайтесь, поговорим.

Кабинет Савелия Аркадьевича выглядел бедно, но прилично: в нем стоял диван, стол и кресла. Мама начала излагать ситуацию с академической справкой. Терпеливо все выслушав, Пилат пообещал уладить дело, после чего проводил нас через служебный вход, опасаясь разбудить чудовище, караулившее официальные врата.

Я бежала по улице и тащила за рукав маму, а под сапогами хрустел снег. Часы показывали, что мы опаздываем на собеседование. Каждую неделю, просматривая газету с объявлениями, я следила за новыми вакансиями.

«Требуется менеджер в компанию, продающую энергетическую добавку – китайский волшебный рис «Шурши», – гласила надпись на первой странице. – Зарплата менеджера приличная!»

Это хотя бы не эротический театр, попробовать стоило. Люди третьего сорта – с чеченскими паспортами – были обречены на безработицу. Выбирать не приходилось.

Соискателей собрали на частной квартире, пообещав прочитать лекцию о необычном рисе. Никто ничего не понимал, уставшие, запуганные люди толпились в прихожей и в подъезде, опираясь на перила.

– Набирают менеджеров! – слышался шепот. – Престижная должность, не будем голодать…

– Я молодая, меня возьмут, – радовалась девушка лет семнадцати.

Святая простота, здесь же одни аферисты!

Мой крик едва не вырвался из груди, но я вовремя спохватилась, встав в длинную очередь вместе с матерью.

Робкая надежда замаячила, как золотая рыбка: вдруг наши мучения закончатся, и ночевать на улицах не придется? Будет вдоволь еды, мы сможем оформить местную прописку, чтобы никто не преследовал нас как «чеченцев».

В ожидании лекции о пищевых добавках, которая все время откладывалась, я познакомилась с четырнадцатилетней Кристиной. Рассказала ей сны, в которых меня пытались растерзать волки, а я била их палкой, не позволяя подойти близко.

Когда спустя два часа нас все-таки пригласили внутрь, ведущая показала ролик на проекторе, и стало ясно, что это не более чем очередные жулики, распространяющие веселящие таблетки, которые почему-то назывались «Шурши».

– Благодаря волшебному рису, вы станете смелыми, вам будет безразлично, что происходит в стране! Вы будете чихать на телевизионные новости, – объясняла ведущая. – В древности людей, принимающих этот рецепт, называли «счастливые панды».

– Боже мой! – прошептала, протиснувшись ко мне Кристина. – Такой разводки не было даже в детдоме…

Между тем ведущая вскарабкалась на стол рядом с проектором, чтобы ее видели и задние ряды, и заявила, что сотрудники фирмы обязаны сами принимать волшебный рис, покупая его не меньше, чем на десять тысяч рублей в месяц. Это были баснословные деньги!

У присутствующих понуро вытянулись лица. Нищие и обездоленные, пришедшие в поисках рабочего места люди готовы были зарыдать, а я просто вздохнула с облегчением и начала рассказывать Кристине о местной больнице, откуда меня выгнали, отказавшись лечить без денег и медицинского полиса.

Черноглазая исхудавшая девочка посоветовала:

– Ты никому не говори, что приехала из Грозного. Люди обратят это во зло! Молчи о месте рождения!

Кристина сказала, что ее мать умерла от алкоголизма, а отец сдал трехлетнюю малышку в детский дом. В детдоме Кристину ежедневно избивали. Зверствовали воспитатели и старшие подростки. За проступки воспитанников не кормили. Глубокие рубцы и шрамы остались у девочки по всему телу.

Бабушке по отцу удалось оформить документы, и она забрала внучку к себе. Они жили впроголодь на крохотную пенсию, но Кристина радовалась тому, что ее не избивают, как раньше в детском доме.

Дед женился на другой женщине, оставил семью. Кристина с бабушкой ютились в подвале, где мыши проели доски – их единственное ложе. Снять комнату им было не по карману.

– В детском доме мне выбили передние зубы. Пьяный воспитатель стукнул головой о поручень кровати, – сказала девочка.

А затем она прочитала свои стихи. Это были пронзительные строки о том, что голодный человек не замечает красоты мира, ему все равно, летают ли в космос ракеты, он думает о хлебе и держится за больной живот.

Я записала ей наш телефон на бумажке, но она, скорее всего, потеряла ее, выбираясь из толпы. Мне хотелось помочь Кристине. Но как? Наше собственное положение ухудшалось с каждым днем. Снимать половину дома на Нижнем рынке мы уже не могли и начали вести переговоры о маленькой комнатке. Хозяйка комнатки, пригласив нас для знакомства, едва взглянула в паспорта и громко возмутилась:

– Черные из Чечни в моем жилье не нужны!

Узнав, что мы были на войне, она выгнала нас за порог и отказалась сдать жилье. Посредница, которая привезла нас, расстроилась. Пыталась убедить хозяйку комнатки, что мы – русские, но нам все равно ничего не сдали. После того как это стало достоянием маклеров на Пятачке, все отказались нам помогать.

Февраль не принес ничего, кроме стужи. Несколько раз нам угрожали соседи, заподозрив, что мы – чеченцы, а хозяйка требовала оплату вперед. Пришлось написать на бумаге объявление о продаже вещей и расклеить на ближайших транспортных остановках.

Семья из Дагестана, занимающаяся фермерством, позвонила нам в тот же день. Муж, жена и трое детей приехали на машине. Они купили разбитую синюю вазу, принадлежавшую некогда моей прабабушке и три фигурки из чугуна, наследство прадедушки. Вырученных денег хватило на самую простую еду в течение недели.

В детстве я ругала маму, спрашивая, почему мы не уехали во время войны? Почему не спаслись из-под бомб? Но что бы делал человек, приехавший сюда без средств? Не имеющий возможности арендовать угол? Он моментально стал бы бездомным и, возможно, замерз бы на улице от голода и холода. У русских не принято родниться с дальними родственниками. Все не так, как в Чечне, где живут целыми кланами. Тетушка Юлия нас жалела, изредка угощала, но на этом все.

Пенсионерка Клавдия, к которой мы обратились с просьбой пустить нас к себе на постой, сразу отказала, опасаясь, что ее примут за пособницу чеченских боевиков.

– Коты мне дороже, – сказала она. – А ухаживать за мной может и социальный работник.

В марте пришла новая беда: двадцатого числа мне исполнялось двадцать лет.

По российскому законодательству именно в этом возрасте человек обязан поменять внутренний паспорт, отсутствие которого чревато серьезными проблемами.

Для нас это означало совершенно безвыходную ситуацию.

Во-первых, чтобы человеку выдали паспорт, он должен иметь собственное жилье или прописаться у родных.

Во-вторых, если гражданин не имеет такой возможности, он должен стать бомжом и не беспокоить представителей власти.

Но мы все-таки решили побеспокоить и направились в паспортный стол, находящийся на территории районного отделения милиции.

В холле стояли дерматиновые кресла, как в советских кинотеатрах, а граждане жались вдоль стен, пытаясь заскочить в кабинет руководства. Это называлось живой очередью, когда нет предварительной записи, нет номерков с датой и временем и люди со своими проблемами рвутся, кричат и периодически дерутся прямо в коридорах.

Обездоленными и затравленными людьми управлять легче. Это поняли еще при Иване Грозном, проведя соответствующие реформы. Реформы оказались весьма действенными и настолько актуальными, что применялись до сих пор в полном объеме с той лишь разницей, что оружие вышло на другой уровень. Жизнь так и осталась ценой в копейку.

Мама, выстояв очередь, подошла к информационному окошку.

– Все решает наш главный. К нему идите! – фыркнула ей в лицо сотрудница паспортного стола, молодая девушка с милицейскими погонами.

Она не назвала нужную дверь, отвернулась и продолжила красить лаком ногти. Табличек на кабинетах не было, только номера. Поэтому люди бестолково сновали по коридорам и холлу, пытаясь угадать «правильную цифру», как в лотерейном билете.

Я наблюдала за посетителями: граждане рвались к заместителю начальника, к секретарю, а дверь главы паспортного стола находилась справа от информационного окошка. Проход к ней преграждала кадка с засохшим растением. Рядом стояли несколько человек с объемными папками в руках.

– Меня послали на три буквы, – сообщила мама.

Она задыхалась. Идя ко мне по видавшему виды светлому линолеуму, мама не заметила, что в одном месте он опасно задрался, и едва не упала.

– Начальник здесь, – указала я искомое направление. – Но мне не нравится, что мы должны выпрашивать паспорт, положенный по закону!

– А что делать? – пожала плечами мама. – Без документа милиция схватит тебя на улице, и поминай как звали. Что угодно можно повесить на человека, у которого бумаги не в порядке. Ограбление, убийство. В военное время за отсутствие паспорта полагался расстрел.

Свой первый паспорт я получила в пятнадцать лет. Теперь следовало обменять его, поскольку прошлый документ автоматически становился недействительным.

Дверь в кабинет начальника приоткрылась, и изящная блондинка в короткой юбке появилась из-за кадки с засохшим растением, словно видение, крепко держа поднос с кофе и пирожными. От аромата съестного у меня закружилась голова.

– Попридержи-ка остальных, – дала команду мама, рванув в узкую щель, пока дверь не захлопнулась до конца.

Очередь заволновалась, зароптала, но мама, расталкивая на ходу людей, за долю секунды преодолела расстояние, опрокинув кадку, и успела поставить ногу в калоше и теплом носке так, чтобы дверь не могла закрыться.

Мы оказались в кабинете. Здесь мебель резко отличалась от той, что стояла снаружи. На этой территории чувствовалось влияние западных фильмов о сицилийской мафии: обитые натуральной кожей роскошные диваны манили присесть, у окна стоял тяжелый стол из красного дерева, за которым сидел внушительного вида широкоплечий мужчина с безрадостным лицом и глазами, выражающими миру не больше, чем это делают стеклянные шарики.

Изящная блондинка вздрогнула, отпрянула от стола, на который успела поставить поднос с пирожными, и попятилась, стараясь не смотреть в глаза начальнику.

– Вам чего? Милостыню не подаем! – Начальник отхлебнул кофе.

– Беженцы мы, – сбивчиво пояснила мама. – Десять лет под бомбами! Приехали сюда, а здесь еще хуже, чем там.

– Хм, – задумчиво произнес начальник, откусывая заварное пирожное.

– Дочка у меня одна… Ранены были… Не можем вернуться в Грозный, дом разрушен… – Мама решила пересказать нашу жизнь, но начальнику паспортного стола это было совсем неинтересно. Он знаком велел блондинке выйти за дверь, что она и сделала.

Мы продолжили стоять: я молча, а мама – рассказывая об ужасах войны.

– Хватит! – наконец перебил ее начальник. – Какого хрена вам от меня надо?!

– Паспорт! – Мама покраснела.

Нам всегда бывает неловко за грубое поведение других.

– Паспорт? – нахмурился начальник паспортного стола. – При чем здесь я?

– Притом, – встряла я. – У нас нет своего жилья в Ставрополе, нет регистрации, мы прописаны в доме, который из-за боевых действий превратился в руины, там все этажи сложились гармошкой! Мы не можем купить себе даже туалет вместо жилья, чтобы прописаться в нем: такой мизерной была компенсация за квартиру в Грозном. Но мне нужен паспорт, иначе меня не берут на работу! Мы не можем вернуться в Чечню, из которой еле ноги унесли живыми…

– Хм, – раздалось в ответ.

– Если вы дадите письменное разрешение, то дочке обменяют паспорт, – подсказала мама. – Нет у нас денег! Будьте человеком!

– А жилье и прописка у вас есть?

– Нет! Бездомные мы!

– Не морочьте голову! – возмутился начальник. – Купите дом, пропишитесь, тогда и приходите. А если вы нищие, так решайте свои проблемы в другом месте. Например, поезжайте обратно в Чечню.

– Спасибо! – Мама манерно поклонилась. – Вы нам очень помогли! Как все государственные службы в этом городе. Остается только повеситься.

– Или купить прописку, – вырвалось у служителя власти.

– Это как? – спросила я.

– Прописаться у кого-то за деньги! Идите уже! Вы отвлекли меня от перекуса!

Мы оказались за дверью. Мама пнула лежащую на боку кадку с засохшим растением и обматерила начальника. Беспорядочная очередь испуганно откатилась в сторону.

На улице нас ждал дождь со снегом.

Мать закурила, ее трясло от злости.

– Не кури! – попросила я.

– Пошла ты! – огрызнулась мама.

От паспортного стола до рынка было рукой подать. Вокруг петляли улочки частного сектора, и поблизости располагалось адвокатское бюро, в котором работал юрист-мистик Леонид Игнатович. Здесь же ютились бомжи и попрошайки.

Мы быстро удалялись от паспортного стола и уже завернули в переулок, ведущий к торговым рядам.

– Подождите! – Звучный голос заставил нас оглянуться.

По тротуару за нами бежала немолодая женщина. Она так быстро перебирала толстыми короткими ножками, что создавалось впечатление, будто она не идет, а катится, словно колобок.

– Мы знакомы? – удивленно спросила мама.

Дама в куртке с воротником из чернобурки поправила на голове шапку и сверкнула золотыми зубами:

– Конечно знакомы! Я – Любовь.

– Отчаяние, – представилась мама и, показав на меня, добавила: – А это – Грусть.

Дама засмеялась:

– Любовь Андреевна! Я маклер. На Пятачке вас приметила. Знаю, вам прописка нужна.

– Нужна, – кивнула мать. – Вы из паспортного стола выскочили?

– Да! – закивала головой Любовь Андреевна. – Вы же по паспортному делу приходили.

– Что вы предлагаете? – спросила я.

– Я вам прописку на один год сделаю в своем доме, и вы сможете получить паспорт. Но за это нужно заплатить пятьсот долларов.

– Сколько?! – вскричала я. – Мне паспорт бесплатно полагается. По закону Российской Федерации! Я гражданка этой проклятой страны!

– Верно, – Любовь Андреевна перешла на шепот: – Все мы дети СССР. Итак, если хотите получить паспорт, пятьсот долларов… и не поздней, чем через неделю. Я передам деньги кому надо, а через полчаса вам вынесут готовый паспорт со ставропольской пропиской. Прописка фиктивная, и свое новое жилище вы не увидите. Но вам ведь выбирать не приходится?

– А выписываться когда? – в шоковом состоянии спросила мать.

– Через год. Добровольно не придете выписываться, наши люди вас найдут.

– Но ведь меня по закону не выпишут, если мы не купим свое жилье, – сказала я. – Вы это понимаете?

– Пятьсот долларов, – настойчиво повторила тучная дама. – Через год мы найдем причину выписать тебя с моей жилплощади!

Дождь лил нам на голову, а вместе с ним срывались с облаков снежинки на перекрестке судьбы.

– Сволочи! – сказала я. – В этой стране все нелюди и сволочи!

– Согласна, – добродушно кивнула Любовь Андреевна. – Когда деньги принесете?

– У нас их нет, – отрезала мама и горько добавила: – Лучше бы мы погибли под бомбами!

Мы развернулись и пошли.

– Подождите! – Нас не отпускали. – Вот номер телефона. Может быть, вы одумаетесь и поймете, что я желаю вам только добра!

Маклер сунула мне в руки скомканную бумажку и покатилась обратно в паспортный стол.

Мы брели по рынку с чувством абсолютной безнадежности. Прохожие казались нам призраками, а иногда приходила мысль, что призраки – это я и мама, неуспокоенные души, не вписывающиеся в шкалу местных ценностей, предоставленные сами себе, скитающиеся между мирами и везде чужие.

Скорее всего, мы бы вернулись на свою улицу, во двор, где жили отбросы общества, если бы не Леонид Игнатович. Он возвращался домой из адвокатского бюро и приметил нас издали.

Поздоровавшись, мама рассказала ему о сделке, которую нам только что предложили.

– Умоляла начальника выдать дочке паспорт, объясняла наше положение! – Ее губы дрожали от обиды.

– Это нормально! – Адвокат, одетый в длинное пальто, походил на шахматного офицера. – Моего друга тоже так прописали, а через год выписали. Мафия… Дело отлично налажено. Вы не волнуйтесь, теперь нужно только деньги достать.

– Где же мы их найдем? – удивилась мама. – Продали на днях ковер ручной работы, последнее, что привезли из дома, три чугунных фигурки: Диану-охотницу, собаку и шкатулку прадеда. Их всего было отлито двенадцать. Представляете, какая это ценность?

– Я решил просить деньги у Юлии Тимошенко! Напишу ей стихи, а она даст мне миллион! – размечтался Леонид Игнатович.

– Как вам такая чушь в голову приходит? – не сдержалась я.

– О! У меня идея: стихи напишете вы, а я отправлю от своего имени. Я стихи писать не умею, – на полном серьезе заявил адвокат.

– Ничего она тебе не даст, – сказала мама. – Ты лучше работай и не валяй дурака!

– Я учусь оживлять покойников, – гнул свое Леонид Игнатович. – Езжу на кладбище, сижу на могилах, играю на дуде!

– В аферах не участвуем, – предупредила я, после чего подхватила маму под локоть и откланялась.

– Я принесу вам книгу о воскрешении из мертвых! – крикнул нам вслед адвокат, сливаясь с ледяным дождем, а мы завернули на свою улицу.

После того как в период правления Михаила Горбачева рухнул железный занавес и вместо СССР появилось государство Россия, страну наводнили пособия по магическим ритуалам, запрещенные ранее коммунистическим режимом. На месте разрушенного храма Христа Спасителя, где долгие годы находился бассейн, заново отстроили величественное строение, а затем полезли изо всех щелей, словно тараканы, маги, ведьмы, экстрасенсы и пророки. В основном, это были потомственные шарлатаны, специализирующиеся на доверчивости тех, кто прилип к экранам телевизоров, впервые увидев псевдонаучные фильмы об НЛО и полтергейстах.

Бум охватил Русь-матушку, раскорячил ее, нагнул непристойно. Отчего помутились самые светлые умы и стали воспевать темную материю на разные лады. Не миновала чаша сия и ставропольского адвоката Леонида Игнатовича, увлекшегося учением Гробовщика, объявившего себя мессией. Консультации у подобных деятелей стоили бешеных денег. Обезумевшие от горя люди, похоронившие своих детей, платили, чтобы послушать лекции о воскрешении из мертвых. Аферисты никого не оживляли, объясняя это тем, что мертвые не пожелали возвращаться в наш мир.

Адвокат не обманул и действительно притащил книгу.

Мы были в отчаянии: без справки из чеченского института, без малейшего намека, куда отправимся жить – на улицу или на свалку – и где найти хоть какую-то работу. Я вычитала в газете, что есть рабочие места для лифтеров. Но по телефону мне сразу отказали: нет местной прописки – разговора не будет. Хотя зарплата там была настолько мизерная, что нельзя было снять даже комнату в халупе.

Позвонил адвокат и попросил прийти к Нижнему рынку. Свой адрес я не говорила в целях безопасности. Совершенно не отличая ядра от шелухи, современные мистики похрюкивали над корытом, где смешались китайские привороты, черная магия, молитвы, поверья и скандинавские руны. Тьфу, сказал бы мой дед Анатолий, обладатель домашней библиотеки в десять тысяч томов, знаток шести языков. Но современные люди мелки, глупы, чураются настоящих знаний и оттого еще более несчастны, чем их предшественники.

Помочь с пропиской Леонид Игнатович сразу отказался, зато сообщил, что заговоры в книге отменные и ему скоро удастся оживить первого покойника.

– Я следую учению Гробовщика последние десять лет. В Ставрополе полно его последователей, – признался Леонид Игнатович.

Не успела я ответить, как адвокат сунул мне в руки книгу, завернутую в газету, и убежал на работу.

Полистав страницы, я поняла, что автор утверждает – воскрешенных людей много и они живут среди нас. Гробовщик в своем послании к миру хвалился, что умеет оживлять покойников и мечтает воскресить всех, кто жил до нас. Этой ахинеей были заполнены несколько глав. Мне захотелось сжечь книгу, чтобы избавить мир от попыток отобрать энергию и деньги у малоумных. Завернув книжку в газету, на которой красовались пятна от масла и рыбных консервов, я решила как можно быстрей вернуть ее хозяину и попросить его в последний раз прекратить игры с демонами, потому что следующая стадия – психбольница.

Есть великое знание в глубине сердца о добре и зле, оно не имеет ничего общего с мишурой и суетливыми пантомимами бесов.

Убирая за кошками, я вспомнила, что два дня подряд мне снилась новорожденная девочка. Она громко плакала. Затем я прочитала в газете «Экстра», которую раздают бесплатно, что недалеко от нас в районе Нижнего рынка родители бросили новорожденную девочку в мусорный бак, и она умерла.

Если бы мои знания помогали мне находить и спасать! Сами по себе знания бесполезны, они выручают лишь в случае смертельной опасности, как древний инстинкт.

Мама решила придумать стихи для адвоката. Хотя он жадный и вряд ли купит нам в благодарность мороженого, но будет забавно наблюдать, как Леонид Игнатович станет выкручиваться.

На улице, несмотря на март, разбушевалась настоящая метель. После дождя внезапно похолодало. На доме выросли сосульки, свисающие до самой земли.

Кристина так и не позвонила, хотя я на самом деле собиралась поделиться с ней остатками продуктов. Идя по улице Ленина в главный офис «волшебного риса Шурши», чтобы отдать брошюры, которые мне вручили в прошлое посещение, я поняла, что вижу мир в серых тонах. Все раздражало: куда ни глянь, голые деревья с черными ветвями, грязный липкий снег, суматошные люди с искаженными, замученными лицами, серые здания. Мать ежедневно твердила, да, мы нищие, но посмотри, какое небо! Подняв голову вверх, я видела хмурое серое покрывало, ничуть не радовавшее меня. Как можно восхищаться природой в насквозь прохудившихся сапогах?

Мимо, окатывая прохожих из луж, мчались разноцветные иномарки. Владельцы машин были равнодушны к тем, кому меньше повезло в этой жизни.

Уточнив адрес, напечатанный на обложке, я заметила, что главный вход закрыт, а внутри здания пусто. Зачем же меня попросили прийти именно сегодня? Как человек ответственный, я принесла брошюры, вместо того чтобы выкинуть их в мусорную корзину.

На всякий случай я постучала, а когда собралась уходить, заметила тень, мелькнувшую за стеклом. Широкие двери были обиты железом, однако на уровне глаз была сделана вставка из стекла, напоминающая лезвие меча.

На стук вышел крепкий мужчина-сторож в вязаном свитере и, услышав, что я принесла брошюры, впустил меня внутрь.

– Поднимитесь на второй этаж. У «Шурши» там собрание, – сказал он.

На втором этаже тоже царила мертвая тишина. Это показалось мне подозрительным. Неужели сторож не знал, что никого нет? Зачем тогда он пропустил меня внутрь?

Вернувшись к выходу, я обнаружила, что двери заперты на несколько замков, а сам сторож исчез.

– Кто-нибудь, откройте дверь! – крикнула я.

Осмотревшись, я выяснила, что видеокамеры отсутствуют, а свет робко сочится через жалюзи на окнах.

– Что голосишь? – вкрадчиво спросил неожиданно появившийся сторож. – Никого, кроме меня, здесь нет.

– Откройте дверь! – потребовала я. – Зачем вы обманули, сказали, что собрание на втором этаже?

– Почему ты такая неприветливая? Пошли, посидишь со мной. – Мужчина грубо схватил меня за руку.

Его недобрые намерения стали очевидны. Гнев, охвативший меня, придал сил вырвать запястье.

– Сюда придут мои друзья, – сказала я, сетуя, что оставила кинжал дома. – Они ждут на улице.

– Правда? – Сторож беспокойно глянул сквозь стеклянную вставку на железной двери. – А я никого не вижу. Ты врешь.

– Дверь откройте!

– Нет!

Положение казалось безумным. Я вошла в официальное здание, а человек, работающий здесь, начал удерживать меня как заложницу. Понимала, что вытаскивать сотовый телефон и звонить бесполезно: сторож выбьет его из рук. Здоровый крепкий мужик с гладковыбритым лицом не был похож на сумасшедшего, но что-то невероятно жестокое, маниакальное искажало его черты. Стоя перед запертой дверью, я пыталась сосредоточиться на своих ощущениях: страх сменился равнодушием, затем пришла идея, как выбраться из сложного положения. И чем быстрей произойдет эта реакция, тем лучше.

Я возвращалась из школы. Мне было шесть лет, и я училась в первом классе. За мной погнался какой-то неадекватный тип, а я, забежав в свой подъезд, поняла, что не могу привести незнакомого дядю к себе домой: вдруг он нападет на мать? Я влетела на второй этаж и постучала в дверь многодетной чеченской семьи.

– Давай пописаем вместе, – предложил маньяк, остановившись на площадке между вторым и первым этажом.

Я закричала:

– Мама! – прекрасно зная, что моя мать находится этажом ниже и меня не услышит.

Соседи, открыв дверь и увидев меня, не поняли, что происходит, но я, показав на мужчину, объяснила:

– Он идет за мной от школы! Он предлагал пописать вместе!

Незнакомец испугался. Глава чеченской семьи бросился за ним, схватив лопату, припасенную для огорода и стоящую в коридоре, – первое, что попалось под руку. На шум выскочила моя мать и, моментально сообразив, в чем дело, побежала вдогонку со шваброй.

Грозненскому маньяку удалось скрыться во фруктовых садах. Больше его в нашем районе никто не видел, а мать, вернувшись, меня отругала:

– Почему ты не постучала в нашу дверь?

– Ты одна дома, – сказала я. – Ты женщина, и я решила, что не могу подвергать тебя риску.

Сторож заслонил собой дверь и прохрипел:

– Не открою! Ты останешься здесь!

– Меня ждут, – спокойно ответила я и стала стучать в стеклянную прорезь.

Мужчина попытался оттащить меня от двери, но я уперлась ногой в промокшем насквозь сапоге и начала бить по железу с новой силой. Мимо по трассе проезжали машины, но кто мог заметить девушку, запертую внутри здания?

Я понимала, что счет идет на минуты, пока сторож не раскусит мою игру, а затем начнется борьба не на жизнь, а на смерть.

Однако высшие силы решили иначе. В идущих по тротуару мужчинах я узнала Захара и Николя.

– Эй! Эй! – закричала я, не переставая стучать в дверь. – Ребята, идите сюда!

Узкая вставка стекла трещала между железными литыми пластинами, но разбить ее оказалось невозможно.

– Они тебя не знают и равнодушно пройдут мимо, – буднично сказал сторож. – Никто не придет на помощь.

– Отойдите от меня! Прочь! – взвизгнула я.

В этот момент с другой стороны двери тоже застучали, и в стеклянную прорезь стали видны чьи-то глаза. Сторож струхнул и отпрянул со словами:

– Кто это?!

В стекло смотрели уже две пары глаз, и у одного из смотрящих они были красными, вероятно, от злости.

– Отоприте сейчас же! Иначе сдам в милицию! – пригрозила я.

Угроза глупая для этих мест: людям из Чечни в милиции делать нечего и обращаться туда нельзя, можно еще больше неприятностей огрести. За паспортом мы уже сходили…

Но сторож закивал, промямлил что-то вроде извинения и, вытащив связку ключей, принялся отпирать замки. Свежий воздух показался мне самым чудесным, что произошло в этот день.

– Мы тебя давно ждем. Почему не выходишь? – Красные глаза оказались у Захара. Николя улыбался.

– Дверь заклинило, еле открыл, – пробубнил сторож, а я так была рада оказаться на свободе, что даже не оглянулась, когда железные врата с лязгом захлопнулись за спиной.

– Что случилось? – спросил Захар. – Мы случайно заметили, что кто-то дергает засов, и подошли…

– Этот подлец меня запер, когда я принесла брошюры.

Бумажные буклеты полетели в урну для мусора.

– Сторож ничего тебе не сделал? – Николя заглянул мне в лицо. Он был одет в кожаный плащ и шелковую черную рубашку.

– Не успел. Слава богу, вы шли мимо. Как думаете, в милицию бесполезно обращаться?

– Абсолютно! – ответили парни и посоветовали: – Купи себе перцовый баллончик. Время неспокойное, таких сволочей, как этот, полно.

Поскольку я все время была в напряжении, на улице у меня подкосились ноги и закружилась голова. Я села на скамейку.

– Что-то мне нехорошо.

– Ты это брось, – сказал Николя. – Всякое в жизни бывает. Не изнасиловал, и ладно. Забудь!

– Постараюсь.

– Вы с матерью нашли работу?

– Нет. Обошли десятки мест, где якобы кто-то требуется.

– Ненавистный город! – Захар потер глаза тыльной стороной ладони, и я заметила у него серебряный перстень на мизинце. – Мы работу найти не можем уже полгода, хотя местные. Только заработки от случая к случаю. Сейчас мансарду утепляли в частном секторе…

– Он работал, а я морально поддерживал, – засмеялся Николя.

– Как это «мансарду утепляли»? – спросила я.

– Ничего сложного в процессе утепления нет. Главное – помнить, что стекловата – вещь коварная. Без защитных очков стеклянные иголки сыплются в глаза как песок. Можно и ослепнуть ненароком, – объяснил Захар.

– Никогда не занималась чердаками, хотя умею менять рамы, снимать и вставлять двери, делать ремонт. Война научила…

– Вы где живете?

– Пока в бывшей конюшне, как пойдет дальше, не знаю. А тут еще новая напасть – с паспортом.

Я рассказала вкратце о том, как мы побывали у начальника паспортного стола и какое предложение нам сделала Любовь Андреевна.

– Бедные, – покачал головой Николя. – У нас тоже работы нет. И жилья своего нет. Мы с родителями не живем. Снимаем комнату.

– Ты не понимаешь, – перебил брата Захар. – Если у нее не будет паспорта, их будут штрафовать, не найдется денег, могут прямо в милиции сотворить что угодно. Надругаться, подбросить наркотики. У людей из Чечни нет прав. Не будет документов – и все, капут.

– Что делать? Куда идти? Кто поможет? Нет никаких организаций, нет приюта, никому в этом городе не нужны беженцы, – всплеснула руками я.

– Все верно, – согласился Николя.

Я заметила, что у него точно такой же перстень, как у брата.

– Подожди здесь. Нам нужно поговорить. – Захар поманил Николя за собой.

Совещались они недолго, а вернувшись, объявили:

– Вот утепляли крышу и заработали триста долларов. Возьми двести. Это подарок.

– Не могу, – отказалась я. – К тому же все равно нужно пятьсот.

– Что ты можешь продать?

– Сережки. Это единственное, что есть. Все остальные ценные вещи уже обменяли на продукты.

– Уши зарастут.

– Да. Но больше ничего нет. Я узнавала, за них дадут около сотни.

– А телефон?

– Думала над этим, он будет стоить десять процентов от настоящей стоимости, а позвонить я уже никуда не смогу.

– Бери! – Николя протянул мне деньги.

– Это неудобно.

– Давай так. Мы даем их не тебе, а твоей матери. Она сама решит, что с ними делать. Это жест доброй воли. Она ведь нас спасла, – настаивал Николя.

– Тебя спасла, – пошутил Захар.

Начавшаяся перепалка заставила меня улыбнуться. Новые знакомые вызвались проводить меня домой. Я шла в мокрых сапогах, но в душе у меня зарождалась надежда, что этот страшный город подарит настоящих друзей, а может быть, даже любимого человека.

– Ты замерзнешь, – сказала я Николя. – Надень шапку или кепку.

– Смерть не обмануть, – подмигнул он. – А красота вечна. Ты замечаешь, какой сочный воздух? Скоро из земли прорастут зеленые травы!

– Травы? – Я решила, что Николя шутит.

Эльфийская хрупкость дополняла его образ. Словно река в каньоне, манила и завораживала тонкая лента, извиваясь в длинных темно-каштановых волосах. Лента овивала тяжелые пряди, соединяя их в небольшие отрезки и вместе с тем разделяя общий поток ниспадающего шелка, отчего создавалось ощущение, что передо мной не современный человек, замученный повседневным бытом и способами выживания, а пришедший из шумерских сказаний юный дух ветра.

Николя посмотрел на меня с улыбкой, и я поняла, что добрый смех искрится в глубине его зеленых глаз.

– Ты не замечаешь прекрасного, – Николя затянулся сигаретой. – Война уничтожила красоту восприятия. Но это со временем пройдет…

Легкие снежинки падали на его прическу в виде хвоста с перетяжками, отчего Николя выглядел загадочным, как музыкант или актер на далеком Западе.

Не выдержав, я похвасталась, что недавно мы купили утюг. В утюг можно заливать воду, и он пыхтит, только гладить им нечего.

– Мы не собирались его покупать, но продавщица уговорила. Наверное, она соблюдала свою выгоду…

– Вы потеряли веру в людей, – ответил Николя.

Захар молчал всю дорогу, терпеливо слушая мои рассказы о войне и дневниках. Около дворика, вокруг которого ютились халупы, к нам подошел бездомный старик, которому иногда я подавала мелочь. Несмотря на то, что бездомный не имел возможности помыться и вдоволь поесть, он всегда отличался жизнерадостностью. Заметив нас, он загорланил беззубым ртом песню о том, что весна – молодая девица в шелковых нарядах.

– Когда люди подают ему милостыню, он покупает хлеб и делится с птицами, – сказала я.

– Значит, мы не зря шли пешком и сэкономили на билетах. – Захар протянул нищему десять рублей.

У меня тоже нашлись монетки.

Мы подали старику со словами: «Примите от безработных!», а он в ответ прокричал:

– Я вас люблю!

Хозяйка жилища крутилась у разбитого сарая. Судя по всему, она наведалась за оплатой.

– До встречи! – Захар и Николя попрощались, несмотря на мое приглашение остаться на чай.

Сунув руку в карман за носовым платком, я вытащила двести долларов. Сумасшедшие! Надо при случае вернуть. Я отчетливо понимала, что ребята из благородства пожертвовали питанием на месяц, чтобы помочь малознакомым людям.

Мать, приметив хозяйку, вышла навстречу и сразу завела разговор о мышах, муравьях, жуках и огромных земляных червях, облюбовавших наше пристанище. И это за 4500 рублей в месяц!

Хозяйка внимательно выслушала ее и ответила:

– Нечего бояться безобидных животных!

– Зимой черви спали, а теперь проснулись и бодро шастают по жилью, – подойдя поближе, сказала я.

– И что с того? Дому сто пятьдесят лет! Как он до сих пор не рухнул! – парировала хозяйка.

Мама горько вздохнула, дала ей деньги за две недели проживания и попрощалась.

Разливая по тарелкам макаронно-луковый суп, мама сообщила, что мы перемещаемся в одиннадцатиметровую комнату, поскольку средств арендовать что-то другое нет.

Кошки терлись о ноги и мурчали. Полосатик выглядела счастливой, у нее родилось двое котят.

После обеда я отправилась продавать сережки. Мимоходом заполнила четыре анкеты на должность продавца в надежде, что кто-то пожалеет и возьмет беженку на работу, а затем по объявлению нашла водителя «газели». Его звали Женя, и мы договорились о переезде на середину марта. Захар и Николя вызвались помочь с погрузкой, которая обычно целиком взваливалась на меня. Металлические стеллажи, кровать, раскладушка, мешки с книгами, одежда и кошки были нашим имуществом.

Мама хваталась за сердце. Она не могла поднимать тяжести.

На Масленицу у тетушки Юлии я познакомилась с ее дочерью Эльвирой, приехавшей из Москвы.

Здесь, на периферии, Москва кажется другой вселенной, где живут состоятельные люди. Эльвира, ровесница моей матери, развеяла этот миф, сообщив, что на столичных вокзалах и в метро бездомных и нищих никто не замечает. Они вместе с детьми живут в коробочных городках, а мимо хладнокровно ходят более удачливые россияне.

Легко упасть в пропасть. Попробуй над ней воспари…

Блины со сметаной и красной икрой, как положено на Масленицу, подавались с квасом. На столе, помимо кваса, был вишневый компот в янтарном графине и бутылка золотистого вина. Я рассматривала Эльвиру с любопытством: пусть формально мы и не близкие родственники, но эта женщина была из моего рода. Пышная, статная, со светлыми волосами, ниспадающими крупными прядями, она работала врачом, и эта должность позволяла ей два раза в год отдыхать в Турции и Египте, чем она гордилась, показывая фотографии в телефоне. Оставшись без мужа, погибшего в автокатастрофе, Эльвира воспитывала двух приемных сыновей. Мы – седьмая вода на киселе – были ей не нужны. Она согласилась покормить нас, стесняясь рассказов о чеченской войне, поскольку за столом присутствовали другие гости.

– Нет! Нет! Не нужно вспоминать о том, что вы пережили, – вежливо, но властно перебила нас Эльвира. – Наше государство главное на планете! Наш любимый президент никогда не совершает ошибок! Если кому-то не повезло и его дом разбомбили, это не проблемы руководства страны. Мы хотим видеть Россию сильной, мощной державой, перед которой склонится весь мир, и других разговоров за столом не позволим.

Тетушка Юлия попробовала слабо возразить, что мы имеем право на память, но взрослая дочь пресекла заступничество, погрозив ей пальцем.

Мы сидели в чужом доме, среди чужих людей, которые нас не слышали и не хотели слышать.

Эльвира не была злой или надменной. Она – порождение советской эпохи, предпочитала закрывать глаза на все, что совершала власть, поскольку это не касалось лично ее. Таких людей в России необычайно много.

Выпив несколько бокалов золотистого вина, Эльвира подобрела и задорно хохотала, рассказывая неприличные анекдоты. Русская женщина может пить вино, это не считается недозволенным, как у нас в Чечне, где за подобный грех убивают.

Тетушка Юлия налила в бокалы мне и маме компот из вишен, а Эльвира искренне недоумевала, почему мы не пьем алкоголь.

– Вы больные?! – сделала круглые глаза она.

Мама отшучивалась, а я ответила, что пить вино – это грех.

– Пещерные люди! – определила Эльвира. – Совсем чокнулись в Чечне среди мракобесов.

И, видимо решив развить данную тему, продолжила:

– Я не националистка, не расистка. Но! Кавказские народы живут кланами. От стариков зависит судьба молодых. Выбора нет ни у кого. Все предписано. Тем, кто не подчиняется, – смерть от своих же родных: брата или отца. В семьях покрывают убийц, создают им алиби. Женщина не может надевать современную одежду. Нельзя заключить брак по любви, не дозволено выйти замуж за мужчину другой национальности. Вы думаете, я не знаю Кавказ? Я прожила здесь полжизни, перед тем как уехать в Москву!

За столом мне нравилось ухаживать за пожилыми женщинами: тетушкой Юлией и гостями, а спорить с Эльвирой в ее же доме я сочла неуместным. Однако когда она выплеснула из бокала моей матери компот и налила туда вина из бутылки, я сказала:

– Мама не пьет!

– Будет пить!

– Нет!

Мама смотрела то на меня, то на Эльвиру, а я забрала бокал и отставила на край стола.

– Пей компот, – велела я маме. – Вино не пила и не попробуешь!

– Я пробовала в молодости, когда не жила в республике…

– Хватит с меня того, что ты куришь!

Мама безвольно махнула рукой и принялась за блины.

На обратной дороге я прихрамывала. Рентгеновские снимки, сделанные в начале зимы в частной клинике, напугали докторов, заподозривших воспаление кости.

Когда мне было четырнадцать, в ноги попали осколки от российской ракеты, которые впоследствии удалили. Но боль осталась. Боль нельзя выкорчевать и выбросить. Оставалось только лечиться самовнушением, поскольку бесплатной медицинской помощи в нашем государстве не предусматривалось.

Главное – держать осанку. Мама согласилась с данным подходом:

– Верно! Иисус учил: встань и иди!

Добравшись до Нижнего рынка, мы отдали объедки обрадованным кошкам. Недоеденная гостями пища была заботливо завернута тетушкой Юлией в серебристую фольгу. Накормив домашних питомцев, я открыла пакет с подарками, который мне сунула Эльвира. В нем оказались юбка с блузкой.

– На мне они трещат, я разъелась, а тебе будут как раз впору, – сказала Эльвира: – Я совсем недолго их носила, всего два года. Раньше платья и пальто от бабки переходили к внучке. Сейчас все изменилось благодаря правильному курсу Кремля!

Несколько дней подряд мы складывали коробки, увязывали мешки – словом, собирали пожитки. Водитель Женя приехал на полчаса раньше. Он вообще произвел на меня хорошее впечатление. Вежливый и предупредительный, он между делом обмолвился, что принципиально не воевал в Чечне, выбрал альтернативную службу в больнице, долго на этом своем решении настаивал, судился с комиссариатом и в итоге добился своего.

– Я пацифист, – объяснил он свой поступок.

Маме Женя тоже сразу понравился, и она все время нашептывала мне, что нужно с ним подружиться, а я, как обычно, стеснялась. Кареглазый спортивный парень двадцати пяти лет, он учился в университете на инженера и мечтал уехать в Европу. Женя обладал сильной мужской энергетикой, отчего я все время запиналась и чувствовала себя неловко. Захар и Николя, грузившие коробки в кузов, отличались от водителя дружеской простотой, они проникали в душу мгновенно, словно мы во всех прошлых жизнях знали друг друга. Николя был ровесником Жени, а Захару едва исполнилось двадцать два.

– Он точно тебе понравился, – ущипнул меня Николя. – Ох, влюбишься.

– Не болтай глупости. – Я почувствовала, как под платком заалели уши.

Соседка Клавдия Петровна напоследок расплакалась. Она держала на руках Тихона и наблюдала за нашим отъездом, сидя на перевернутом ведре.

– Единственные приличные люди покидают мерзкий дворик уголовников, – сокрушалась она, прижимая к себе котенка.

На прощание мы подарили ей книжку стихов Серебряного века.

Машина выехала из переулка и направилась в Промышленный район: там, в полуподвальном помещении, нам сдали комнатку. Это была не жилая площадь, а служебное помещение для лифтера.

– Где мы будем руки мыть и купаться? – беспокоилась я.

– Есть раковина… – неуверенно ответила мама.

Она сама видела комнатку только один раз, когда договаривалась с посредником.

Женя, у него на груди висел крестик на золотой цепочке, включил радио, но вместо тюремного шансона, который обычно предпочитают водители, передавали новости.

Обсуждали недавнюю спецоперацию: русские военные вычислили местонахождение Аслана Масхадова, второго президента непризнанной республики Ичкерия. Комментатор бубнил про тело убитого, раздетое и выставленное напоказ, а я подумала о нескончаемой подлости: мусульманина нельзя раздевать. Ислам – религия, сохранившая древние обычаи относительно живых и мертвых. Современные люди нередко забывают христианские заповеди, отступают от законов Торы. Мусульмане ревностней относятся к своему учению. Но убитый не может встать и ответить врагам, чем и воспользовались спецслужбы.

Аслан Масхадов был своеобразным президентом, вводил у нас между войнами шариат – строгий свод правил. Кругом орудовали распоясавшиеся банды, добивая и грабя последнее русскоязычное население. Но я никому не желаю безвременной смерти и безымянной могилы.

Женя ничего не сказал, но веселую музыку не включил, а мама помолилась за всех погибших на чеченских войнах, а затем погладила кошек, сидящих в сумке у нее под ногами.

Вечером при свете лампочки, свисающей на проводе вдоль стены, мы разбирали вещи, а кошки, решив, что эта комнатка – большая коробка, скребли обои на стенах, оставляя коготками продолговатые рыхлые узоры.

Мама свалилась от усталости и заснула, как только из-под баулов и мешков выглянула железная сетка кровати.

Готовить было негде, кухня отсутствовала, плитка с двумя конфорками пылилась в углу. На ней можно было разогревать готовую пищу. Вместо вытяжки – окошко под потолком.

Стараясь не разбудить мать, до утра я писала статью о своей подруге детства Аленке и ее матери Валентине, объявленных в Грозном «врагами народа» с целью ограбить и убить их после Первой войны.

Как только текст был готов, я поехала в газету «Ставропольский этап». Редакция находилась в двухэтажном здании на улице Спартака.

Главный редактор по фамилии Луковица помнил меня, зимой в поисках работы я была у него, и принял хорошо. Однако с порога заявил, что гонорары у них – «кошкины слезы», а в штат никого не берут.

– В Ставропольском университете есть факультет журналистики. Каждый год выпускаются тридцать-сорок профессиональных журналистов, добрая половина которых идет торговать носками, нижним бельем, телефонами и цветами. Рабочих мест нет, – пояснил Луковица.

Текст о «врагах народа» главный редактор взял и попросил написать очерк о потерянном поколении рожденных в 90-е годы.

В «Ставропольском этапе» работали нерасторопные и вальяжные сотрудники – такие же, как советская эпоха. Заместитель редактора Бизе, тощая и нервная женщина чуть за сорок, к которой меня отправил Луковица, не хотела разговаривать, отворачивалась, а затем сообщила, что прочитала мои январские статьи о наркомании, разосланные по редакциям.

– Нечего показывать свою работоспособность! Подумаешь, пишет она статьи огромные! – Губы-ниточки презрительно кривились на отекшем лице Бизе. – Ты в дурном свете выставляешь ставропольскую молодежь! А еще русских военных в Чечне! Даром тебе это не пройдет!

– Значит, не сработаемся? – спросила я.

– Об этом вообще забудь! – Бизе даже ногой топнула. – Ты спекулируешь на ранениях! Ранили – и молчи! Могли ведь и убить! Радуйся!

– Меня водили на расстрел в четырнадцать лет. Вам меня не запугать!

– Но я не позволю публиковать твои чеченские истории в ставропольской прессе! Ясно?!

Статью о своих грозненских соседях я оставила в редакции и ушла, понимая, что надо продолжать искать вакансию продавца.

Офис сети продуктовых супермаркетов «Мухомор», куда я поехала сразу после «Ставропольского этапа», в поиске работы не помог. Идти до него от конечной остановки следовало около получаса. Офис располагался за чертой города, о чем по телефону меня не предупредили. На место одного продавца претендовало более пятидесяти соискателей, и каждому велели заполнить анкету. Я отдала свой бланк юной сотруднице в мини-юбке. Девушка бегло прочитала его и, поджав губы, заявила:

– Фи! Журналист из Чечни! Торговала на рынке! Товар у нее был! Кто поверит?! Иди отсюда, чеченка!

Меня не только не взяли на работу, но даже не поверили ни единому слову.

Или не захотели верить.

Вернувшись в съемную комнату, я застала маму в слезах. Оказалось, приходили арендодатели. Попросив мамин паспорт, они убедились, что ранее мы проживали в Грозном, и потребовали освободить помещение. Деньги, уплаченные за месяц вперед, не вернули.

– Представляешь, – маму трясло, – сказали, что у нас три дня. Если не уберемся, они вызовут милицию. Мы же сняли у них на месяц. Что делать? Это звери, а не люди!

– Самый страшный город, который я только видела.

– Много ли ты видела? – съехидничала мама.

– Мне хватило.

Усталость помножилась на безысходность, и вместо того чтобы отдохнуть, следовало ускориться и рвануть по новому кругу, но в проклятом замкнутом лабиринте сколько ни беги, оказывается, что стоишь на месте или, еще хуже, волной отбрасывает назад.

– Утром, пока тебя не было, принесли газеты. Я взяла несколько для кошек на горшок. Посмотри, – мама сунула мне под нос дешевую бесплатную газету.

В одном объявлении было написано, что женщина-инвалид ищет помощников, которые смогут ухаживать за ней, содержать дом в чистоте, готовить, и за это смогут проживать у нее – бесплатно.

– Я буду ухаживать, а ты мне помогать, – оживилась мама.

Выбора не было. Иногда жизнь не просто бросает на дно, а бьет об него, подобно подводным течениям.

Просроченный паспорт не выходил из головы, и, собрав одежду и кошек, я позвонила Александре.

– Здравствуйте, – сказала я, – мы познакомились на выставке. Помните меня?

Александра, выслушав мою просьбу, засомневалась, что сын разрешит прописать в квартире чужого человека, но пообещала перезвонить через полчаса. Звонка мы не ждали, приняв ее фразу за вежливый отказ, а когда она позвонила, оказалось – о чудо! – сын разрешил, мы пустились в пляс прямо на мешках и коробках.

Чтобы Александра и Вадим не передумали, поскольку людям свойственно менять решения, мы договорились встретиться у паспортного стола на следующий день.

Даму в шиншилловых мехах мы заметили, едва она переступила порог.

– Рада вас видеть! – издали крикнула Александра.

Оказалось, что ее сын Вадим паркует джип за углом и тоже вскоре появится.

– Я принесла домовую книгу. Пропишем тебя, а после я отправлюсь на сеанс йоги.

– То есть вы совершенно бескорыстно собираетесь меня, незнакомого человека, прописать в своем доме? – на всякий случай уточнила я.

– Конечно, милая. Мир так жесток, что хочется его разнообразить добротой и сочувствием.

Но милиционеры, выслушав Александру, моментально отвергли этот вариант.

– Вы знаете, кого прописываете?! – строго спросил человек в фуражке. – Она может оказаться террористкой!

Он указал на меня.

– Кем?! – вытаращили глаза мы.

– Берите мать за руку и уводите отсюда! – приказал милиционер присоединившемуся к нам Вадиму. – Чеченская девчонка должна принести справку № 5, что не связана с бандитскими группировками. Эту справку дает ФСБ.

– Что?! – Мы не верили тому, что слышим.

– У нее нет штампа о выписке из Грозного! – Милиционер, разглядывая бумаги, говорил обо мне в третьем лице. – Она до сих пор прописана в разбомбленном доме.

– Пусть ее выпишут по месту жительства в Чечне, представят нам справку, а потом приходите, – поддакнул другой служитель закона.

Совершенно ошарашенные, мы стояли посреди паспортного стола.

Первой нашлась мама. Она сказала людям в погонах:

– Ах вы зажравшиеся подлые суки! Хари у вас лоснятся от взяток!

Александра в роскошной шубе беспомощно развела руками, а Вадим тихонько сообщил, что хотел бы нам помочь, но боится проблем для семьи.

– Христос жив! Он до сих пор живет в Гималаях и занимается йогой! – на прощание воскликнула Александра. – Может быть, однажды он заглянет в Россию и наведет порядок…

Прописка и паспорт уплывали от меня в Шамбалу.

– Христа на вас не хватает, отпрыски дьявола! – крикнула Александра работникам паспортного стола.

Милиционеры посмотрели на нее с недобрым прищуром.

– Уходим, пока нам не приписали неповиновение властям… – Вадим крепко взял мать под локоть.

Они ушли.

Как только за ними закрылась дверь, из кабинета начальника выпорхнула наша старая знакомая Любовь Андреевна и с улыбкой поинтересовалась:

– Чудаки! Вы хотели получить паспорт задаром? Пятьсот долларов!

– Нет у нас, – ответила ей мама. – Землю есть буду, если вру! Нет у нас таких денег!

– Ваши проблемы, – нараспев произнесла Любовь Андреевна. – Ищите лучше!

И нырнула обратно в кабинет начальника.

Мы вышли из паспортного стола с ощущением, что нас в очередной раз стукнули пыльным мешком по голове. Оставалось познакомиться с человеком, давшим объявление в газету. Судя по всему, дом находился на окраине, куда ходили только маршрутные такси. Мы заняли два пустых места в салоне, как вдруг водитель поинтересовался:

– От кого это воняет?

Пассажиры усмехнулись.

– В салоне воняет от черных обезьян в платочках, – подытожил водитель маршрутного такси. Внешне мужчина выглядел прилично, но его слова нельзя было принять за шутку. Он намекал прямо на нас, чтобы оскорбить. В платках были только мы.

– Выйдем отсюда! – сказала я маме. – Кругом фашисты!

– Сиди тихо, – одернула она меня. – Следующая маршрутка через час. Мы бездомные. Нам не до гордости. Никому мы не нужны. Русские нас гоняют, и чеченцам мы не родня. Забыла, что ли?

Пришлось всю дорогу смотреть в пол, чтобы не встречаться глазами с пассажирами. На грубость водителя никто не ответил, не вступился.

Мы вышли на окраине, и я увидела дом в два этажа с крышей из бордовой металлочерепицы. Забор вокруг представлял собой мелкую сетку примерно в метр высотой. Отворенная настежь калитка была придавлена большими камнями. Проходя мимо окна на первом этаже, я услышала, как кто-то громко ругается матом. Из дверей выскочила девушка-почтальон с сумкой писем. Оглянувшись, она крикнула:

– Сама паскуда! Сама старая грымза!

Так мы познакомились с инвалидом первой группы Ниной Павловной.

Женщина лет шестидесяти, крепкая, въедливая, она смотрела на нас свысока, как на рабов. Нина Павловна не ходила самостоятельно, но это не мешало ей держать окружающих в ежовых рукавицах. Ее боялись социальный работник, почтальон и участковый.

Едва мы вошли, я сразу почувствовала злобный характер: домовладелица не предложила нам присесть после дороги, а когда мать поздоровалась, приказала:

– Быстро пошла и закрыла форточку! Дует!

Я зажмурилась, понимая, что мама может на это ответить, а когда открыла глаза, оказалось, что она уже хлопочет у окна.

– А ты что встала? – обратилась Нина Павловна ко мне. – Вымой руки и подавай обед! Кастрюля с борщом в холодильнике. Соленые огурцы мелко нарезать. Хлеб черный. Рюмку водки!

Как выяснилось буквально через полчаса, Нина Павловна всю жизнь проработала надзирателем в женской колонии, а на старости лет ее избили неизвестные. И она стала инвалидом.

Пока я, подпоясавшись фартуком, прислуживала за столом, хозяйка дома перечисляла, что входит в наши обязанности: стирка, уборка, походы в химчистку, массаж, купание и обслуживание при трапезе.

– За это я позволю вам жить на чердаке, – сказала Нина Павловна. – Там две небольшие комнаты без электричества… как кладовки. Мебели нет, спать придется на полу.

Мое недоумение нарастало с каждой секундой, но мама решила, что предлагаемый судьбой вариант куда лучше ночлега под открытым небом.

– Вода в доме только холодная, чтобы умыться, нужно греть ведро на печке, – продолжала Нина Павловна.

Выяснилось, что на чердаке нет замка. Воры неоднократно наведывались в дом инвалида, пользуясь тем, что она не в состоянии оказать сопротивление.

Помимо этого, Нина Павловна созналась, осушив рюмку, что состоит в религиозной секте.

– Если вам действительно негде жить, вы согласитесь на мои условия, – добавила она. – Может быть, я даже буду платить вам тысячу рублей в месяц, поскольку мне требуется две помощницы одновременно.

Тысяча рублей в месяц – это тридцать долларов. Но сломленная от невзгод мама на все согласилась. Она осталась ночевать с Ниной Павловной, отправив меня в коморку, чтобы я собрала вещи и приготовила кошек к очередному безумному переезду.

Обратно я поехала на другой маршрутке, где, слава богу, никто не стал насмехаться над моим внешним видом: длинной юбкой и платком.

Делают ли испытания человека сильней или, наоборот, полностью уничтожают его личность? Скорость на этом аттракционе запредельно высокая.

Вместо того чтобы заниматься творчеством, путешествовать, получать знания, люди загнаны в клетки, как крысы, над которыми проводится жестокий эксперимент.

У Нины Павловны была родная сестра, но они ненавидели друг друга и судились за дом, оставленный родителями.

Если бы тетушка Юлия позволила нам пожить у себя, мы бы избежали нового поворота судьбы. Но она не позволила. Когда-то мать тетушки Юлии жила у моей прабабушки пятнадцать лет, ее воспитали как дочку, одарили приданым и выдали замуж. Тетушка Юлия не желала вспоминать былые дни.

Голодная и расстроенная, я позвонила Николя.

– Привет, сестра по несчастью, – бодро поздоровался он. – У нас тоже негусто. Давай встретимся и вместе поужинаем в столовой.

Столовая находилась на улице Ленина, недалеко от авиационного училища, где на постаменте возвышался военный истребитель МиГ-17.

В столовой питались малоимущие, в основном студенты и пенсионеры. Самое дешевое питание в городе – жареные пирожки, пюре и сосиски – стоили копейки. Но даже на это у меня не было средств.

Я договорилась встретиться с братьями в шесть вечера. Все-таки удивительные это были люди. Николя отличался любовью к жизни, поэтому я не принимала его за обычного человека. Его бледное изящное лицо с зелеными глазами миндалевидной формы выглядело фарфоровым на фоне элегантной черной одежды и темно-каштановых волос. Четко очерченный алый рот выдавал в нем чувственную и беззащитную душу. Захар, напротив, был широкоплечим, здоровым, как мастер по вольной борьбе, и уверенным в себе. Синеглазый, с короткими светлыми волосами, уложенными гелем, Захар выглядел старше двоюродного брата, но на самом деле был младше. В его манере одеваться прослеживался спортивный стиль. Совершенно не похожие друг на друга парни ждали меня на остановке.

– Привет! Возьмите деньги, что давали на паспорт, – хлюпая носом, сказала я. – Никакого паспорта все равно не будет.

– Ничего не знаем. Мы тебе ничего не давали, – отшутился Захар.

– Салют! – Николя приобнял меня.

От неожиданности я даже не сделала ему замечания.

Деньги, несмотря ни на какие уговоры, парни не взяли.

В столовой Захар выяснил, что сегодня в меню гречневая каша с рыбными котлетами и яблочный сок.

Мы сели у окна за пластиковый белый стол, вдыхая ароматы съестного.

– Перед днем рождения мне приснился странный сон, – сказала я. – Будто бы явился первый президент Чечни, Джохар Дудаев, и объявил: «Я буду жить вечно!» В реальности из прокуратуры в тот же день пришла бумага, что документы из института отдавать отказываются. Теперь я без паспорта и без прописки. Как бонус – без вуза, без работы и без жилья. Сегодня ездила устраиваться на работу в цветочный магазин, но, прождав два часа, так и не дождалась директора. Он обещал прийти, но забыл.

– Зато у тебя есть мы! Хочешь, я прочитаю стихи на испанском языке? – спросил Николя.

Судя по выражению на моем лице, он понял, что я ему не верю.

– Он правда знает! – кивнул Захар.

Николя улыбнулся и прочитал строки, пропитанные страстью, болью и гневом. Я не знала ни единого слова по-испански.

– Как ты считаешь, – спросил меня Николя, закончив декламировать, – о чем страдал поэт? Не думай, говори!

– О луне, страхе и ненависти.

– Это стихи Гарсиа Лорки в подлиннике. Сонеты о темной любви!

Николя продолжил по-русски:

О, контур ночи четкий и бездонный,

тоска, вершиной вросшая в туманы,

затихший мир, заглохший мак дурманный,

забредший в сердце сирый пес бездомный!

Уйди с дороги, стужи голос жгучий,

не заводи на пустошь вековую,

где в мертвый прах бесплодно плачут тучи!

Не кутай пеплом голову живую,

сними мой траур, сжалься и не мучай!

Я только жизнь: люблю – и существую![3]

– Мне правда стало легче, – призналась я.

– Dum spiro spero.[4] Тебя проводить? – спросил Николя.

Я вдруг покраснела и обрадовалась, что вечер скрыл мой румянец.

– Автобус сейчас подойдет.

Захар и Николя на прощание протянули руки, а я дала свой мизинчик, который они по очереди пожали.

У нас в Чечне нельзя дотрагиваться до руки чужого мужчины, это стыд и грех, но мы ведь просто друзья, и я мгновенно придумала компромисс.

От Захара веяло надежностью и спокойствием, а Николя был мне ближе по духу, веселый и заводной. Он успел рассказать, что не любит бумажные книги. Читает только в интернете.

– Бумажная книга живая! Электронная – мертвая, – возразила я.

– Электронная книга компактная, а бумажная – пыльная, – отбил удар Николя. – У меня аллергия на пыль.

– Тогда не пользуйся туалетной бумагой, а то будешь чихать! – пошутил над ним Захар.

Николя отправил мне на прощание воздушный поцелуй. Смеясь, я села в автобус, увозивший меня в комнатку, где мяукали кошки.

Переезжала я с Женей-водителем. Ребята прийти не смогли – уехали на стройку, где требовались сезонные рабочие. Женя, несмотря на то, что это не входило в его обязанности, помогал мне таскать тяжести и не попросил за это ни копейки.

В доме Нины Павловны он носил со мной мешки и коробки на чердак по узкой деревянной лестнице, извивающейся подобно лиане.

– Спасибо тебе! – без конца благодарила я его.

Если бы не этот русский парень, бескорыстно творящий добрые дела, моя жизнь окончательно бы превратилась в ад.

Хозяйка даже не подумала пожалеть нас после переезда, и в два часа ночи на чердак донеслись ее крики:

– Эй, вы! Сюда! Живо! Мне надо взбить перину.

Сонная, со свечой в руках, я спустилась по лестнице:

– Почему вы не спите? Сейчас глубокая ночь.

– Работай давай, – ответила Нина Павловна. – Подъем в пять утра. Могу разбудить один раз ночью, если спина затечет и понадобится перестелить постель. А кому не нравится, могут проваливать из моих владений.

Возразить было нечего. Я поняла, что мы обречены.

– Почему подъем так рано? Когда же нам спать?

– Отбой в полночь! – отчеканила бывшая надзирательница.

Вереницей потянулись дни рабства. Единственным просветом оказалось предложение Эльвиры справить мой день рождения перед ее возвращением в Москву.

Вырваться от Нины Павловны было практически невозможно, но мне удалось.

Мама осталась ухаживать за инвалидом.

Тетушка Юлия с дочкой накупили продуктов и накрыли стол.

– Тебе исполняется двадцать лет! Такое бывает только раз в жизни, – радостно щебетала Эльвира.

– Много раз думала, что я до него не доживу. Мне в каждом месяце можно справлять день рождения.

– Будем пить шампанское! Есть рыбу и птицу! – веселилась Эльвира.

Мне было неловко, но от шампанского я сразу отказалась:

– Лучше налейте мне воды, иначе я буду выливать спиртное под стол.

– Как ты можешь?! – расстроилась Эльвира. – Что заставляет тебя так неразумно поступать?

– Я не пью алкоголь.

– Ну конечно! – усмехнулась Эльвира. – Еще ты одеваешься, как вдова моджахеда, носишь поневы, развевающиеся, словно черные паруса. Жуткий образ дополняет несносный платок. Никогда не поверю, что тебе самой это нравится.

По правде, я и сама не знала, нравится мне так ходить или нет. Надевать балахоны и платок стало привычкой за долгие годы войны. Таковы знаки моего отличия, я – другая, я – видела смерть. Почему мне нельзя одеваться, как принято в Чечне, даже если этого никто не поймет?

– Жизнь проходит мимо тебя! – продолжала Эльвира. – Ты умираешь! Ты знаешь, что бывает с созревшим яблоком? Оно падает на землю и засыхает. Ты без парня. Это не только для чеченской культуры, где в пятнадцать выдают замуж, это уже даже для русской культуры неприемлемо.

– Все равно не буду пить шампанское, – ответила я.

– Ослица! – сказала про меня тетушка Юлия.

Эльвира подошла поближе и всплеснула руками.

– Неужели ты еще девственница?! Вот так позор! В двадцать-то лет!

– Конечно, она девственница, – подтвердила ее догадку тетушка Юлия.

– Как же трудно тебе будет! – Эльвира неодобрительно покачала головой.

Как будто я без них не знала, что, оказавшись между традициями и верованиями разных культур, жить непросто!

Каждый человек находится в определенном сообществе и живет среди устоявшихся в семье ценностей. Мало кто владеет своей судьбой, строго подчиняясь законам и правилам. Даже те, кто имеет мнимую свободу, знают, что отношения между мужчинами и женщинами подлежат контролю со стороны старшего поколения.

– Что ты молчишь? – Эльвира ждала ответа.

Не дождавшись разъяснений с моей стороны, она внесла предложение:

– При первом знакомстве ты настойчиво говорила про свои дневники. Что издать их – дело всей твоей жизни. Вот что я подумала. Может быть, тебе переспать с каким-то издателем? Почему бы нет? Я бы переспала!

Внимательно разглядывая пятидесятилетнюю грузную женщину, я поняла, что в приоритете у нее всегда идеи о сексе.

– Каждый сам выбирает путь, – примирительно завершила я разговор, отправившись на кухню к тетушке Юлии.

День рождения прошел мирно. Бутылку шампанского выпила сама Эльвира, сетуя на мою невинность. Я ела фруктовый пирог и пила зеленый чай. Затем дальние родственники торжественно вручили мне духи и денежную купюру.

– На паспорт! – сказала тетушка Юлия.

Я поблагодарила.

Если прибавить эту сумму к тому, что я выручила за сережки, сдав их в ломбард, и купюрам, по-дружески подаренным мне Захаром и Николя, не хватало совсем немного: примерно сто долларов.

Эльвира и Юлия, знавшие о моем существовании только по редким письмам, верившие целое десятилетие, что я погибла под бомбами, приняли меня у себя, накормили, да еще сделали подарок. Их картина мира не должна тревожить мое сердце. Все, что я могла испытывать взамен, это – благодарность.

Откланявшись, я поспешила к матери: у Нины Павловны был банный день.

Купание происходило так: сгибаясь в три погибели, мы подкладывали клеенку под женщину, весившую сто двадцать килограммов и категорически не желавшую купаться в ванной.

Нина Павловна нагишом возлежала на родной перине, на прочной плотной клеенке, а рядом стояли ведра с горячей водой и таз – с холодной. Мама намыливала Нину Павловну мочалкой, а я тут же обтирала чистой губкой, тщательно собирая воду с ее дородного тела.

– Трудиться! Не зевать! – покрикивала Нина Павловна, отпуская в наш адрес оскорбительные эпитеты.

В наши обязанности входило купать больную три раза в неделю.

Падая от усталости, я и мать каждый день делали уборку, вычищали двухэтажный дом и времянки, долгие годы находившиеся в запустении. Мыли окна, скребли стены, а затем готовили обед по заранее составленному меню. И не дай бог, что-то не нравилось Нине Павловне! Она могла заставить нас заново варить борщ или жарить курицу, чтобы корочка была хрустящей, а не сочной и нежной. Изначально скверный характер Нины Павловны усугубляли последствия избиения: домовладелица могла ходить, хоть и с трудом, но предпочитала этого не делать, требуя в любое время суток подносить ей судно и тщательно подмывать ее после туалета.

Я за первые две недели сбросила десять килограммов.

В пять утра, как и предупреждала, Нина Павловна кричала зычным голосом:

– Эй вы, прислуга! Сюда!

Объяснения, что мне необходимо несколько минут, чтобы привести себя в порядок, не имели успеха. Приходилось кубарем скатываться с лестницы и с улыбкой исполнять пожелания домовладелицы.

– Делай мне массаж! – требовала она, и я онемевшими от боли пальцами разминала воротниковую зону, пока не наступало время последнего ужина. Ужинала Нина Павловна три раза, последний раз – в полночь.

Мы с матерью сбились с ног, чтобы ей услужить. Ведь только сохраняя добрые отношения, терпя все причуды, мы имели крышу над головой.

На чердаке мы прятали кошек, которые не могли спуститься в сад и подышать свежим воздухом. Услышав о домашних питомцах, Нина Павловна сразу приказала убить животных.

– Чтобы духу их тут не было! – заявила она.

Нам пришлось держать Карину, Одуванчика и Полосатика в клетке. Кормили кошек мы только один раз в день, когда ели сами. Котят прятали, чтобы домовладелица не услышала их жалобный писк.

Нина Павловна, видя нашу покорность, наглела с каждым днем, пытаясь унизить нас как можно сильней и пользуясь своей безнаказанностью.

Мамино терпение было на исходе, она держалась из последних сил.

– Сын меня бросил, – жаловалась Нина Павловна, когда я переодевала ее, сменяя ночную рубашку на утреннюю одежду. – Уехал, сука, в Москву! Невестка с внуками тоже сбежала! Родная сестра судится за дом! Я киллера найму! У меня есть деньги и связи!

Выслушивать стенания больной нелегко, но еще сложней жить на улице и ночевать в подъездах. Меня утешало то, что впереди лето. На Кавказе лето сухое и теплое, отчего ночлег в парке или в лесу не кажется такой уж лихой затеей. Работали мы на Нину Павловну совершенно бесплатно: тысяча рублей оказались частью лживых обещаний. Времени для поиска других заработков не было. Двухэтажный, солидный по площади дом требовал ежедневной уборки, Нина Павловна, беспокойная, злая, придирчивая, не давала ни минуты покоя. Я бежала к ней по первому требованию.

– Включи телевизор, – просила она.

– Да, Нина Павловна.

– Дай воды. Нет, не воды, а кофе! Иди в магазин, хочу пряников. Чек покажешь и вернешь сдачу. Все пересчитаю.

– Конечно, Нина Павловна.

– Нет, передумала. Не хочу пряников! Иди подметай двор, а я в окно посмотрю, как ты убираешь.

– Сейчас нужно развесить чистое белье…

– Без возражений! Пошла! Живо!

– Развешу белье и пойду подметать двор.

– Двор подметешь, белье развесишь, придешь делать массаж!

Массаж Нина Павловна очень любила. Белесая, похожая на огромную жабу, она одобрительно квакала, когда я массировала ей плечи и спину.

От утомления ломило руки, но я не смела пожаловаться: разговоры о войне, ранениях и ревматических атаках, заставляющих моргать от боли и стискивать зубы, домовладелица не выносила.

Мама, которой самой требовался уход, едва ходила по лестнице, и мне было страшно, что мы погибаем, «благодаря» тому, что никто не помог, не выполнил свой долг перед нами, выжившими на войне.

Государство бросило нас без жилья и средств к существованию, больных и обездоленных, вынужденных работать до упада за кусок хлеба раз в сутки.

Меня даже не радовали деньги, подаренные на паспорт. Что он даст мне, этот паспорт, положенный по закону бесплатно? Новый круговорот поруки.

– Скоро будете пахать на огороде, – скалилась Нина Павловна. – Посадите картошку. Командовать парадом буду я!

– Хватит уже командовать, – уговаривала ее мама. – Мы работаем у вас с пяти утра до полуночи, неужели вам мало? Кто еще вам так помогал? Относитесь к нам с уважением!

– Грелку неси! Ноги замерзли! Живо! – моментально заводилась багровеющая Нина Павловна. – Цветы поливали? Почистили сальный противень из сарая? Он был в жире. Живо! Живо! Чай! Книгу мне почитайте!

Живейший интерес вызывал у Нины Павловны роман Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки». Она заставляла меня раз за разом читать сцену, где медсестра Рэтчед запрещает больным смотреть телевизор, отключая его от сети.

– Нужна дисциплина, – «насытившись» текстом, бормотала Нина Павловна. – Иначе не будет порядка! Уж я-то об этом знаю.

Спорить было бесполезно, хотя я и пыталась мягко ее образумить:

– Лучше жить со всеми в мире, не причинять никому боль, потому что она обязательно вернется к отправителю…

– Умолкни! – обрывала меня Нина Павловна. – Иди наверх, погладь простыни, хочу полежать на горячих простынях.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, я застала маму в слезах. Она сидела, обняв наших кошек.

– Я больше здесь не выдержу, – призналась она.

– Давай уйдем! Прямо сегодня! Сейчас! – сказала я.

– Ушли бы! Да идти некуда… На улице дождь. Апрельские грозы… Твои документы просрочены, и нас ждут штрафы. Наверное, лучше было умереть в войну.

– Нет! Не лучше! Я обязательно добьюсь, чтобы у тебя был свой угол. Я обещаю. Ты должна пойти отдохнуть. Если Нина Павловна спросит, скажу, что ты убираешь в сарае.

Я взяла все заботы на себя и до полуночи прислуживала домовладелице, а мама так и не показалась на первом этаже, упав на матрасы и заснув на чердаке.

В двенадцать часов ночи я выключила в доме электричество и, проходя по длинному коридору к узкой деревянной лестнице, ведущей наверх, посмотрела в зеркало и ужаснулась. При свете тусклого ночника на меня смотрела бледная, измученная незнакомка с больными глазами. Она словно молила о пощаде.

– Я никогда не оставлю тебя, – пообещала я ей. – Не бойся. Твой дух не сломлен!

После этих слов отражение улыбнулось, а я пошла наверх. От усталости я почти не чувствовала боли в ногах. На ближайшие пять часов мне был дарован сон – младший брат смерти.

Нырнув под одеяло, я заснула и увидела церковь и русских людей, молящихся внутри. Золотые купола были расписаны ангельскими образами. Но среди христиан, бьющих поклоны, спокойно ходил межгалактический демон, называющий себя Капитаном. Он усмехался усердию верующих. Истово молились женщины, по лицам которых видно, что выпивают они спиртные напитки не только по праздникам, но и в будни, а рядом мужчины осеняли себя знаком креста, под стать своим женам.

Удивились ангелы и святые моему появлению, запричитали с образов:

– Что ты здесь делаешь?

– Дорога моя струится по воздуху через храм, так и попала сюда, – ответила я иконописным ликам.

Капитан ахнул. Пошел следом. Куда я, туда и он.

Вернулась я во сне в дом Нины Павловны, поднялась на чердак, а под крышей летают мелкие злые существа – полукошки-полумыши, словно выпорхнувшие с картины Гойя. Каркают! У мансардного слухового окна примостился навязчивый межгалактический демон Капитан. Внимательно на меня посмотрел. Черные крылья за его спиной были как продолжение плаща.

Я распахнула рамы и пообещала:

– Сейчас выгоню злую мелочь отсюда!

Капитан головой покачал. Не поверил. Я взяла в руки Коран, открыла его и подняла к потолку. Какой начался переполох! Летучие кошки-мышки, пища́ и стеная, заметались, забили черными крылышками, ринулись к распахнутому окну и вылетели вон. Затем только испуганно через стекло заглядывали. Окно я закрыла. Как мне показалось, межгалактическому демону это понравилось.

– Ты несказанно меня удивляешь, – задумчиво произнес он и подсел ко мне поближе.

Теперь мы сидели рядом на кухонном столе, привезенном из Грозного.

Капитан сообщил:

– Могу дать тебе преимущество перед другими людьми. Только пожелай.

Он смотрел на меня, не мигая.

Я ответила:

– Нет! Мне это не нужно.

– В таком случае тебе тяжко придется, – повторил Капитан слова Эльвиры.

– Мой путь – это мой выбор. Все поражения и победы на нем принадлежат только мне.

Капитан встал, повернулся ко мне тяжелыми черными крыльями и спросил:

– Ты помнишь Мансура? Он мог стать твоей судьбой!

И я увидела Мансура, сына тети Вари, которому было пятнадцать в Первую чеченскую войну. Он носил шляпу с широкими полями и был необычайно красив.

Капитан усмехнулся и исчез, а я проснулась.

– Хочу кофе! – истошно орала Нина Павловна.

На часах было ровно пять утра.

Мама вышла вместе со мной и объявила, что это наши последние дни служения. После данного заявления Нина Павловна поздоровалась и, к несказанному моему изумлению, заговорила не отборным матом, а языком классической русской литературы.

Приготовив обед, я перестелила больной кровать, взбила перину, сделала массаж, вынесла мусор, произвела влажную уборку и оставила маму встречать социального работника, приносящего лекарства. А сама под предлогом, что нужно чистить ворота гаража, которые я уже отдраила на днях, отправилась в редакцию газеты «Ставропольский этап».

От публикации материала, оставленного главному редактору, зависело: возьмут меня в штат или нет? Смогу я дальше работать журналистом?

Проработав пару лет в газетах и журналах Грозного, я хотела продолжить дело своего деда Анатолия – журналиста и кинодокументалиста.

Дом Нины Павловны стоял у самого леса, автобусных и троллейбусных маршрутов здесь не было. Только несколько раз в день проезжало маршрутное такси.

Дождавшись его, я вышла у центрального парка и отправилась в редакцию. Замусоренный пруд представлял собой печальное зрелище. Дело было даже не в мутной воде, а в гражданах, собравшихся около прибрежной пивной и изрядно портивших своим видом весенний пейзаж: они распивали водку и пиво, наслаждаясь слабым апрельским солнцем. Их отпрыски, на которых сидящие за деревянными столиками родители не обращали никакого внимания, бросали с горбатого мостика камни, целясь в благородных птиц. Испуганные лебеди хлопали крыльями, пытаясь увернуться от нависшей над ними опасности. Маленький пруд лишал птиц возможности спрятаться от летящих камней, и они чувствовали себя мишенями, совсем как я и мама на русско-чеченской войне.

– Что вы делаете? – сказала я детям. – Так нельзя!

– Иди на хуй! – бодро ответили мне детишки.

– А если в вас попадут камни? Разве это – хорошо?

– Иди на хуй! Иди на хуй! – звонкими голосами скандировали старшие мальчики, лет восьми на вид. В ярких свитерах, синеглазые и стройные, они были похожи на херувимов, неизвестно как попавших сюда с небес. Те, что помладше, подхватили их клич.

– Не знаю я туда дорогу! – ответила я.

– Как это? – спросил один из мальчиков.

Он задумчиво делал раскопки в глубине своего носа.

– Не повезло мне, – сообщила я, всем своим видом показывая: да, так бывает, не сложилось.

– Так иди в пизду! – не растерялись малыши, симпатичные двойняшки. Юркие непоседы спрятались за восьмилетнего проказника с полными пригоршнями мелких камешков.

– Не могу! Не помещусь я обратно в материнское лоно. Выросла уже!

После моих слов ребятишки вытаращила глаза, не зная, что на это можно возразить. Первым нашелся восьмилетний мальчуган:

– Вот привязалась! Ты кем будешь, зараза?

– Обижать братьев меньших: котят, щенят, птиц – неправильно! Вам больно от камня, и им больно – одинаково.

Мальчишки топтались на месте, но не уходили.

– Чокнутая! – прошептал кто-то из малышей.

– Ты чего к детям пристала?! – заплетающимся языком заорал мне рослый мужчина с террасы пивной. Из одежды на нем были только шорты. Видимо, он согрелся алкоголем. Круглое пузо его свисало до колен. Напоминающий разбуженного во время спячки бурого медведя с косыми глазами, мужик смотрел в нашу сторону.

– Мальчишки бросают камни в лебедей! – крикнула я. – Это неправильно!

– И чё?! – фыркнул мужик, а затем сообщил: – Смотри сюда! ВДВ! – Он указал на татуировки: – Я в Афгане был и Чечне! Я русский патриот!

– А птицы здесь при чем? – громко спросила я, подумав, что сама, видимо, окончательно слетела с катушек, раз веду беседы с местными алкашами и их потомством.

Тучный незнакомец хлебнул беленькой из стопки, стоящей на деревянном столике рядом с бутылкой, встал, подтянул пузо, частично спрятав его в шорты цвета спелого мандарина, и неожиданно истошно заорал:

– Витька! Степка! Филиппок! Ну-ка шуруйте сюда, гаденыши! Девка говорит не бросать камни – не бросайте!

Ребятишек с моста как ветром сдуло.

Обрадовавшись такому повороту, я не придумала ничего лучше, как приложить руку к сердцу, и, слегка поклонившись, крикнуть:

– Благодарю вас!

Бравый вояка решил сменить дислокацию и направился в мою сторону, а я быстро засеменила вверх по дорожке, не желая продолжать общение. Оглянувшись через пару минут, я заметила, как мужчина махнул рукой вслед пугливой девице и вальяжно поплелся обратно, хлопая себя по животу.

По пути в редакцию я думала о том, что чеченские традиции сильно отличаются от местных, ставропольских, и привыкнуть к жизни среди русских будет непросто.

Луковица в телефонном разговоре предупредил, что решил опубликовать одну из моих статей, принесенных в редакцию ранней зимой.

– Полгода придется работать бесплатно, – пояснил главный редактор. – Ни на какую зарплату не рассчитывай!

Я была на все согласна, лишь бы заниматься любимым делом.

Статья, отобранная Луковицей, рассказывала, как на мирный грозненский рынок в 1999 году неожиданно свалилась российская ракета «земля-воздух». Публикация данного материала являлась показательным моментом: есть ли возможность публиковать о чеченской войне правду? Это очень волновало меня.

– Полина, зайдите в кабинет к нашему фотокорреспонденту, – попросила консьержка, сидящая у дверей.

Фотокорреспондент Шишкин оказался сухоньким поджарым мужчиной шестидесяти лет с плутовскими, постоянно бегающими глазами. Как только он увидел меня, то ощетинился, но вслух ничего не сказал. Помимо него, в кабинете находились другие сотрудники газеты.

– Твой материал отредактировали и подготовили к печати, – надменно произнесла Бизе. – Какая честь для тебя! Но помни: нам важно согласие с редактурой!

Поскольку ударение заместитель главного редактора сделала на словах «важно» и «редактура», меня это насторожило. Я с интересом всмотрелась в экран монитора.

Материал был уже сверстан и подготовлен к печати. Текст не просто отредактировали, его полностью переписали, подставив мою фамилию. В глазах потемнело, когда я беззвучно прочла: «Боевики-чеченцы из самодельных ракетных установок обстреляли на грозненском рынке женщин и детей».

Меня затрясло от негодования.

– Что это такое?!

Находившийся тут же в кабинете старший корреспондент Лазарчук спросил:

– Что не так?

Я объяснила:

– Мне эту ложь приписывать не надо! Здесь стоит моя фамилия. Я прекрасно знаю, чьих это рук дело. Там погибло много мирных людей! Это была русская ракета!

Высокий голубоглазый Лазарчук покорно стер фразу «боевики-чеченцы» и «самодельные установки». А Шишкина затрясло от ярости.

– Как ты смеешь утверждать, что это были не боевики-чеченцы?! – взвизгнул он. – Даже если это была российская ракета! Не важно! Надо убивать всех чеченцев – детей, женщин и стариков! Все равно кого! Каждый их труп – победа России!

Шишкин тяжело дышал, его ноздри раздувались, как у быка на испанской корриде:

– Когда упала на чеченский рынок ракета «земля-воздух», я был в Моздоке. Этот город недалеко от Грозного. Я все знаю!

На это я ответила:

– Вы находились в Моздоке, а я была на рынке, куда упала эта проклятая ракета! У меня были осколки в ногах! Я перенесла четыре операции! Кто лучше знает о том, что там было: вы или я?

– Это был рынок бандитов! Там продавали оружие, патроны! – продолжал истошно орать фотокорреспондент. – Жаль, мало людей убило ракетой! А раз ты была на том рынке, ты знаешь всех чеченских боевиков и должна выдать их ФСБ. Если не захочешь – десять лет тюрьмы! Десять лет! Мы заведем на тебя уголовное дело! Ты свое получишь!

Еще мгновение, и гневные слова выплеснулись бы на Шишкина. Но старший корреспондент крепко схватил меня за талию и потащил прочь.

Зажимая ладонью мне рот, а другой рукой волоча к выходу, Лазарчук громко кричал:

– Не смей высказывать свое мнение! Россия все делает правильно! Наши военные самые лучшие! Мы гордимся властью! Путин – молодец!

У лестницы, ведущей вниз, Лазарчук меня отпустил.

– Молчи! Молчи! – зашептал он. – Шишкин никакой не фотограф, он работает на спецслужбы и здесь под прикрытием. Меняй место проживания. Он вас не оставит в покое. Спасай мать и себя! Что же ты наделала, глупая-преглупая девчонка!

Но я была так возмущена, что оттолкнула старшего корреспондента и закричала на всю редакцию:

– Если хотите увидеть боевиков-чеченцев, зайдите в любое отделение милиции города Грозного! Они забыли, что воевали за Ичкерию и присягнули новой власти! Рынок, куда попала российская ракета, был мирным! Там продавали картошку, сыр и помидоры! Подлые убийцы убили женщин и детей!

Я помчалась вниз, не разбирая ступенек, и едва не сломала шею, столкнувшись с главным редактором.

– Вы представляете, – кричала я, – в вашей редакции все врут! Здесь гнездятся спецслужбы и запугивают людей! В тюрьму, говорят, надо меня отправить! На десять лет! Потому что я «много видела» на чеченской войне!

Луковица почесал в затылке:

– Шишкин у нас больной на всю голову. И на остальные места тоже!

Выбежав из «Ставропольского этапа», я обнаружила подростков, которым от силы исполнилось тринадцать. Они сидели на каменной ограде у здания, где располагалась редакция, и пили из пластиковых стаканчиков водку. Закусывали школьники зеленым луком и редисом.

– Отправьте меня на Марс! – заорала я. – Я не выдержу больше ни дня в этом городе!

Подростки посмотрели на меня озадаченно и быстро спрятали бутылку.

Вереница сумбурных происшествий начинала утомлять. Навязчивое чувство, что я и люди, живущие здесь, – с разных планет, не покидало.

На остановке рядом с парком я вытащила блокнот и принялась писать:

Иногда мне кажется, что я и дня больше не вынесу. Ничего мне не нужно. Думаю, зря люди не обмениваются мыслями. Если встретите счастье, скажите ему, как найти меня.

Не люблю этот город. Не люблю его парки, дома и людей.

Очень душно. Нет, это не из-за солнца. Его энергию я пью с радостью. Мне тяжело, оттого что моя душа не принимает этого мира.

В другой реальности живут смерть и страх, там опасно, но люди там лучше. Здесь суета, ханжество и злоба.

Человек может наполнить себя любовью или злом. Он лишь сосуд. Пустоту надо заполнить. Но почему люди так часто выбирают зло?

Раздался звонок мамы:

– Я на Нижнем рынке. Будем искать новое жилье.

Успокоиться помогли дыхательные упражнения из йоги. Я медленно вдохнула и выдохнула, а затем все ускоряла вдохи и выдохи, отчего мыслей в голове стало меньше, а кровообращение усилилось. Этот метод был вычитан мной в детстве из книги советского специалиста по Индии Верещагина.

Сердцебиение удалось нормализовать, и я отправилась на Пятачок – где толкались и орали маклеры, предлагая арендовать квартиры, комнаты, подвалы и чердаки. Там, в толпе, мы простояли два часа. Никто не хотел брать к себе на проживание беженцев, никто не верил, что они когда-нибудь найдут работу и смогут расплатиться. Две пожилые женщины решили вызвать милиционеров, чтобы те забрали нас в участок.

– Вы в платках, – на разные голоса повторяли они, – чеченские бандитки!

Мама на их слова реагировать не стала, а я заявила:

– Да, я чеченка, вызывайте милицию.

Спасла нас Любовь Андреевна.

– Русские они! Просто из Чечни приехали, а там мода такая – платки. Кто без платка, тому секир башка. Поняли? Оттого и носят. Девчонку я у себя хочу прописать, если они деньги найдут. Кому еще что-то непонятно?

Судя по тому, что кудахтанье вокруг нас моментально стихло, Любовь Андреевна на криминальном пятачке пользовалась нешуточным авторитетом.

– Откуда у них деньги? – недоуменно спросила одна из русских женщин, предлагавших до этого сдать нас правосудию.

– Тихо чтобы было! – показала ей кулак Любовь Андреевна. – Ты знаешь, кто мой сын?

Когда она ушла, меня и маму разобрало любопытство. Мы спросили, кто сын Любови Андреевны, но присутствующие на Пятачке отворачивались, будто мы стали невидимками.

Не обнаружив альтернативных вариантов по съему жилья, я и мама нехотя возвращались под гнет Нины Павловны. У продовольственного магазина нас догнала старушка, сдающая комнату для флирта по часовой оплате. Оглядываясь по сторонам, будто кто-то мог нас подслушать, она сообщила:

– Сын Любови Андреевны – начальник паспортного стола!

Увидев нас, ушедших без разрешения, Нина Павловна ругалась на чем свет стоит, бросала в нас подушки, а затем стала угрожать, что она могла внезапно умереть.

– Вы оставили меня без внимания! – орала домовладелица.

– Я вышла всего на два часа, – заметила мама.

Услышав это объяснение, Нина Павловна устроила дикий скандал, обвиняя нас, что мы украли прохудившуюся скатерть, скатанную рулончиком. Обзывалась она довольно лихо, не по-православному, и успокоилась, только получив в руки свое добро, до этого мирно лежащее перед ней на столе.

Во время обеда Нина Павловна исходила придирками:

– Поставь тарелку туда! Нет, не туда… Правее! Нет, левее! Иди! Нет, стой! Тряпочку положи-ка! Нет, не туда…

Учитывая наше служение без выходных, подобные фокусы вывели бы из себя даже святого. Но мы старались расстаться по-хорошему.

На ужин я подала Нине Павловне макароны по-флотски с томатным соусом.

– Мы здесь не останемся, – напомнила ей моя мама. – Вы до нас жили одна!

Покормив бывшую надзирательницу колонии, я и мама отправились спать. И не в полночь, а в десять вечера.

Утром во время уборки позвонила тетушка Юлия.

– Вы на меня обижаетесь, – сказала она. – Но я не могу пустить вас к себе или прописать в своей квартире. Я решила продать жилье и уехать к дочке в Москву. На душе тяжко, когда я думаю о том, что Полина без паспорта, без дома, без медицинского полиса! Еще чеченские паразиты не отдают академическую справку. Не могу нормально спать. Я получила пенсию и хочу помочь. Договаривайтесь в паспортном столе, пусть берут деньги и дают положенный документ.

Мы готовы были расцеловать тетушку Юлию.

К дальней родственнице я поехала одна. Мне нравился Юго-Западный район, зеленые скверы и фонтаны. Настораживали только надписи на домах и в парадных. В подъезде у тетушки Юлии хулиганы разрисовали свастикой все этажи и оставили надписи: «В России порядок русских. Остальным – смерть!»

На заборе в соседнем переулке кто-то нарисовал кресты, половые органы и написал расистские высказывания. Казалось, что люди забыли, какой ценой мир выстоял против фашизма.

Любовь Андреевна, узнав о том, что пятьсот долларов найдены, не откладывая назначила встречу.

После того как купюры из моего кармана перекочевали в ее саквояж, она с таинственным видом удалилась, а мы остались стоять на улице перед паспортным столом.

– Ждите здесь, – сказали нам. – Вам вынесут сюда!

– А как же отпечатки пальцев? – поинтересовалась я. – Где выписка из Грозного? Откуда возьмется справка № 5 из ФСБ?

Любовь Андреевна расхохоталась, сверкая золотыми зубами:

– Выпишут за три минуты! Какая справка, если я вам верю! Отпечатки вместо тебя любой сотрудник поставит свои.

Она скрылась за дверью государственного учреждения.

– Почему они не могли дать паспорт по закону?! – хмурилась мама. – Тебе он полагается совершенно бесплатно.

– Потому что, мама, мы живем в России!

Любовь Андреевна действительно все сделала. Она выписала меня из Грозного без моего присутствия за пять минут и прописала в неведомых мне хоромах, принадлежащих ее семье. Как только Любовь Андреевна распределила деньги среди работников паспортного стола, никаких дополнительных справок не потребовалось, наоборот, меня тут же вписали в проверенные лица, к которым ФСБ официально не имеет претензий.

Сотрудники милиции, не видя меня в глаза, провели мое дело по всем базам как достойного гражданина России, не участвовавшего в уголовных преступлениях и не замеченного среди моджахедов (им повезло – я действительно мирный человек), расписались за меня, шлепнули печать и оставили в базе данных свои отпечатки пальцев, выдав их за «мои»!

Паспорт нам вынесли через двадцать минут.

– Как хорошо, мама, что я не террорист, – в ужасе прошептала я. – Ведь они могут прописать любого террориста, если он даст им пятьсот долларов!

– Пошли отсюда, – сказала мама. – По крайней мере, на один год есть прописка в Ставрополе! Сможешь найти работу, и мы будем сыты!

Обстановка в доме тюремщицы накалялась.

Идя с тремя грязными кастрюлями в руках и банкой мочи, найденными в подвале, я подверглась словесной атаке со стороны Нины Павловны. Восседая на пуховой перине, укрытой шелковой белоснежной простынкой, она кричала:

– Нерасторопная девка, быстрей шевелись! Быстрей!

Поспешив закрыть дверь в кухню, я загнала занозу под ноготь. По закону подлости заноза проникла так глубоко, что иголкой ее было не достать. Я заплакала от отчаяния. За что мы попали в рабство к безжалостной женщине, которая раньше издевалась над людьми в тюрьме? Она сохранила свои привычки и в старости.

Я вымыла пять окон в передней, чтобы солнце лилось сквозь стекла и согревало больную. Выстирала и выгладила все шторы в доме. За месяц мы купали ее шестнадцать раз. Но благодарности – не было. Вместо нее нас обзывали служанками, чернью и лентяйками.

Социальный работник так же, как и мы, выслушивал ругательства и проклятия. Но никак не реагировал. Должность такая. До нас в доме Нины Павловны жили неблагополучные женщины. Иногда они пропадали с мужчинами на несколько дней, и больная ходила в туалет под себя. Если она будила помощниц посреди ночи, они посылали ее матом, сверкая нагим телом в проеме чердака, и снова шли спать.

Когда мы сообщили, что переедем от нее, Нина Павловна устроила концерт. Плакала и просила:

– Простите! Не уходите! Не бросайте инвалида!

В мои обязанности входило ровно в два часа дня подавать обед.

В среду в меню был суп, сваренный по французскому рецепту, – с шампиньонами и сыром. Заметив, что стрелки настенных часов показывают 13.55, Нина Павловна возмутилась подаче блюда:

– Убирай тарелку, рабыня! Когда скажу, тогда и принесешь!

Я вздохнула глубже, как учат индийские практики, и забрала тарелку, стоящую на подносе.

Мама спокойно сказала:

– Нина Павловна, нужно в магазин. Мы вас покормим и поедем за продуктами. Вокруг лес. Транспорт ходит плохо, нам долго ждать маршрутное такси.

Хозяйка после маминых слов, величественно кивнула и приказала вернуть тарелку, что я и сделала. Макнув указательный палец в суп, Нина Павловна недовольно вскричала:

– Горячий!

Через две секунды она проделала с супом ту же процедуру и вынесла вердикт:

– Холодный!

После чего впала в задумчивость.

Мы в это время стояли перед ней навытяжку.

– Начну трапезничать, он остынет…

Мама не выдержала:

– Мы не ваши заключенные! А вы не наш надзиратель!

После этого матерные ругательства почтенной матроны загрохотали, как канонада, и были слышны за два переулка.

Мама заревела от обиды и высказала Нине Павловне все, что о ней думает. Та в свою очередь нас прокляла и пригрозила тем, что напишет в милицию о том, что чеченские бандиты обидели несчастного инвалида.

– Пишите, – сказала я. – У меня теперь есть ставропольская прописка.

Услышав эту новость, Нина Павловна мгновенно передумала куда-либо писать и начала вести себя как ни в чем не бывало.

Однако мать решила больше не ночевать в ее доме и осталась на улице. Мои уговоры одуматься ни к чему не привели. Раскуроченная скамейка в лесопарке заменила матери кровать, а уборной служили кусты сирени.

Четыре дня я разрывалась между неуступчивыми женщинами, а затем отправилась на Нижний рынок с твердым намерением изменить нашу жизнь к лучшему.

На Пятачке было многолюдно. Около двухсот человек кричали одновременно: одни сдавали жилье, другие пришли, чтобы его снять. Некоторые маклеры предлагали сделать паспорта, свидетельства о рождении и дипломы.

Ко мне подошел арендодатель, посчитав, что видит перед собой студентку вуза.

Я объяснила ему, что он ошибся:

– Мне нужна квартира, где можно поселить мать и кошек.

– Но вы студентка! – настаивал мужчина.

– Это еще под вопросом…

– Вы закончите университет! Вижу! Вам немало предстоит повидать и написать.

Разговор плавно перетек в сторону мистики.

– Егор, пятьдесят два года, – представился мужчина. – В молодости работал на магическое подразделение КГБ.

Чего я в этом городе только не слышала! Потому даже удивляться не стала.

– Моя цель сегодня – найти квартиру, – предупредила я непрошеного собеседника.

– Вижу, вы мне не верите, – обиделся Егор. – А все правда! Было мне девятнадцать лет, и служил я на флоте. Родину готовился защищать. В СССР часто аварии происходили, в том числе на военных учениях, только в газетах об этом запрещали писать. Военная тайна.

– Сейчас многое изменилось? – спросила я.

На Пятачке стоять целый день нелегко, беседа отвлекает, хочется отдохнуть от постоянного шума и гама, в котором люди что-то ищут и никак не могут найти.

– Ничего не изменилось, – ответил Егор. – Но вы меня не дослушали. Вышли мы как-то в море, и взрыв! То ли на рогатую мину напоролись в глубоких водах, то ли бытовая авария произошла. Нам так и не сказали, а спрашивать не велено было. Родителям похоронку отправили: «Ваш сын погиб на службе». А я в реанимации был, в крайне тяжелом состоянии, врачи сказали, что не доживу до утра. Лежал подключенный к аппаратам, то приходил в себя, то терял сознание, а затем узрел свет, льющийся с потолка. Свет переливался синими искрами, а внутри него проявился лик иконописный! Явилась ко мне святая Мария, мать Иисуса! Свет от ее покрывал становился все более густым и сверкал золотым и сиреневым. Решил, что умираю, оттого и чудится мне дивный лик. Укусил себя за руку, но видение не пропало, только капельницу выдернул из вены. В голове мысль: «Смерть моя пришла!» И поплыл по воздуху звон колокольчиков, услышал я сквозь миры прекрасный голос: «Не тревожься, юноша. Ты будешь жить еще очень долго…» После этого меня озарило. Надо работать на КГБ! Как очухался, сразу пошел проситься сами понимаете куда. И знаете, взяли! Долгие годы в закрытом медицинском институте работал. Опыты над людьми и животными ставил. Ауру изучали, атомы, магические ритуалы, пока перестройка не грянула и не развалился СССР…

Я не знала, смеяться или поверить Егору, и на всякий случай поинтересовалась, какой цвет ауры у меня.

– Золото с бирюзой, – сказал мужчина. – Я ведь знал, к кому подхожу.

После этих слов он элегантно поклонился.

Я спросила:

– Какая у меня религия?

Егор и на этот вопрос ответил правильно.

– Чем больна моя мать?

И тут совпало!

– Наверное, вы немного кагебешник, а немного шарлатан. – Мое настроение весьма улучшилось.

Егор нашел в толпе приехавшую из глубинки девушку и предложил ей поселиться в комнате, где уже проживали пять студенток. На прощание он оставил мне свой номер телефона и сообщил, что мы с мамой будем какое-то время жить в Юго-Западном районе Ставрополя.

Как только мой странный собеседник удалился, ко мне подошла молодая женщина и, положив руку на сердце, произнесла:

– Настя. Пойдем ко мне.

Она сдавала однокомнатную квартиру и была готова подождать с оплатой.

Благодаря неожиданному везению, мы покинули преисподнюю Нины Павловны. Но на прощание вдоволь наругались.

– За подлость, злобу и воровство чужого труда пусть пошатнется ваш дом и вы вместе с ним, – произнесла я заклинание.

В ответ Нина Павловна разразилась площадной бранью.

Поскольку Захара и Николя не было в городе, помогал с переездом только Женя, согласившийся бесплатно пригнать машину и забросить вещи в кузов.

– Вы – беженцы. Бог велит помогать, – объяснил он.

– Ты в церковь ходишь? – спросила мама.

– Был раз, когда крестился, – ответил Женя, вытаскивая с чердака наш мешок с матрасами и подушками. – Каждый день человека ждут испытания: пройти мимо обездоленного или протянуть ему руку. Я всегда думаю, как бы в этом случае поступил Иисус.

Невольно я любовалась русским парнем, которого при первом знакомстве смутило мое прозвище – Фатима, и который со всеми поступал по-человечески.

С городской окраины мы поехали на улицу Некрасова, и по дороге выяснилось, что это Юго-Западный район…

Стационарного телефона в квартире не было, мобильник сигнал не ловил. За это «удовольствие» мы должны были платить пять тысяч рублей в месяц.

Внимательно перечитав написанный от руки договор, я обнаружила, что квартиру нам сдала одна женщина, а хозяйка по документам – совсем другая.

Настя-арендодатель сообщила, что работает юристом. Ее паспорта я так и не увидела. Она предусмотрительно его «забыла».

Женя сочувственно вздыхал: в городе полно мошенников.

– Если что, звоните. Приеду, – пообещал он, перетаскивая вместе с нами пожитки на шестой этаж. Лифт временно не работал.

Где настоящая хозяйка? Что с ней? Долго ли мы проживем здесь?

Часть вторая

Алая роза

Пылинки, приняв форму миниатюрных галактик, стремительно вращались в потоке солнечного света. Перелетая с места на место по книжному складу, где было назначено собеседование, «галактики» мгновенно попадали в нос, глаза и уши, отчего я начала чихать.

Ко мне навстречу вышел статный господин с остроконечной бородкой, в костюме-тройке. Он был подтянут, серьезен, а серебряные кудри на его голове прикрывала кипа – еврейская шапочка из белого атласа, расшитая золотой нитью.

Он пригласил меня сесть напротив, поправил галстук и надел пенсне.

– Меня зовут Ян Рафаилович. Я задам вам несколько волнующих меня вопросов.

– Хорошо.

Отправляясь на поиски работы, я впервые сняла большой платок и сделала завивку. Вместо длинного просторного балахона надела юбку-миди и блузку розового цвета – подарки Эльвиры.

– Паспорт в порядке. Ставропольская прописка есть. – Ян Рафаилович внимательно рассматривал мои документы. – Давно уехали из Чечни?

Я вспомнила совет девочки Кристины о том, что о месте рождения лучше молчать или объяснять очень скупо.

– В войну я была ребенком.

– В роду есть евреи?

– Есть. Бабушка по отцу.

– Ваша любимая книга?

– «Цветы для Элджернона». Дэниел Киз.

– А из советских?

– «У войны не женское лицо». Светлана Алексиевич.

– Хм, хм. – Пожилой господин задумался, а затем опять задал вопрос: – Вы умеете хранить тайны?

– Я человек честный, – ответила я, поражаясь тому, насколько Ян Рафаилович внешне похож на Дон Кихота.

– У нас тройная бухгалтерия. Одна – для нас, другая – для налоговых органов. Третья – по плану В.

– Третья? – удивилась я.

– Вы, по молодости и наивности, можете решить, что в этой стране кто-то живет иначе. Я вам сразу говорю как есть, а другие потом скажут, когда поздно будет.

– Я к вам продавцом прошусь в магазин. Как меня ваши аферы будут касаться?

– Эх, молодежь, молодежь… – зацокал языком Ян Рафаилович. – Никак не будут.

– Зачем тогда рассказываете?

– У меня за неделю на шесть мест в новом магазине сто пятьдесят человек побывали на собеседовании. И только с вами могут быть проблемы. Из-за честности вашей. Поэтому сознаюсь как на духу!

Он громко, по-молодому рассмеялся.

Вокруг нас лежали сотни книг в упаковках, будущее богатство книжных полок. Смогу ли я попасть в магазин «Алая роза»? Это наш единственный шанс на аттракционе выживания, где кругом смертельные виражи.

– Какая зарплата? – поинтересовалась я.

– Разная. – Ян Рафаилович прищурился. – В налоговую – одна, в нашей ведомости – другая, а вы будете расписываться за тысячу рублей.

– Но это же…

– Правильно! Микроскопическая сумма. Но обещаю: на самом деле будет четыре тысячи. Работать по двенадцать часов в день. Иногда больше. И не требуйте никаких записей в трудовой книжке для будущей пенсии. Их не будет!

– Но я…

– Это меня не касается. Знаю, зарплата крошечная, жилье снять нельзя. Но поищите в этом городе другую вакансию. Вы ничего не найдете. У нас сеть книжных магазинов, и люди бьются за места в них, чтобы не умереть с голоду.

Обговаривать больше было нечего. Я вежливо попрощалась и вышла, молясь, чтобы мне не пришел отказ.

Миновав крепостную стену, которая послужила Ставрополю основанием, я вышла в сквер, где когда-то прогуливался Лермонтов, и услышала настойчивое пиликание мобильного телефона.

– Мы заставили чеченских жуликов прислать академическую справку из Грозного, – сообщил Понтий Пилат.

– Спасибо, Савелий Аркадьевич!

Сердце ликовало. Жизнь явно налаживалась: появилась прописка, выдали паспорт, я почти нашла работу, да еще прислали справку для продолжения учебы.

Все эти события придали мне храбрости. Набрав номер Жени, я замерла в ожидании гудков. Надо пригласить его на свидание. Нельзя упустить хорошего парня только потому, что он русский и христианин. Оковы прошлых учений ослабели от блистательного дня и чарующего запаха акаций.

Трубку взял Женин отец:

– Простите. Сын уехал в горы дней на десять…

Сев на скамью у плакучих ив, растущих рядом с драматическим театром, я вытащила из сумки тетрадку дневника и записала только что родившиеся стихи:

Я номер телефонный набрала.

И сердце так преступно застучало,

Когда твое я имя назвала.

А голос мне ответил: – Опоздала!

Уехал в горы. Нет его пока.

Он там пробудет десять дней! Не меньше!

Там ветер и хмельные облака,

Там нет красивых и коварных женщин!

В сквере, среди высоких серебристых елей, белоствольных тополей и ярких цветков олеандра носились птицы, щебеча и перелетая с ветки на ветку. В глубине аллей виднелись кустарники и трепетная береза, склонившая свои ветви к красно-фиолетовым петуниям.

Я вспомнила сон о том, что живу на мосту. Внизу грохочет о камни вода и прибывает с такой силой, что у деревьев, растущих вдоль берега, видны лишь верхушки. Мои вещи в воде. Уйти – некуда.

Подумав над разгадкой сна, я решила навестить Александру, неоднократно приглашавшую меня в гости.

– Так неудобно. Нет аперитива. Закончился херес, – посетовала светская дама, открывая дверь. – В загородном доме идет ремонт, ютимся здесь, как бомжи.

Квартира находилась в центре города и была довольно милой.

– Обычно летом здесь живет прислуга. – Александра нервно покусывала губы.

На ней было роскошное кремовое платье, сшитое на заказ.

– Не беспокойтесь, пожалуйста. Я только за книгой.

Домашняя библиотека Александры занимала сорокаметровый зал с высокими сводами. Люстры в виде хрустальных деревьев цеплялись корнями за потолок. Вьющиеся зеленые растения образовывали стрельчатые арки.

– Вадим уехал отдыхать на Гавайи. Скучаю, – грустно сказала Александра.

– У вас хороший сын. Помню, как он разрешил меня прописать.

Поблуждав среди стеллажей, я выбрала произведение «Ты вечен» Л. Рампы. Как и я, автор считал порочным пить алкоголь, называя его злом, разрушающим астральное тело.

Выпив кофе с десертом, в котором присутствовали мед, фрукты и миндаль, мы расстались.

Несмотря на усталость, всю ночь напролет я читала о том, что никакого ада не существует: после смерти каждая душа осудит себя сама. Минувшие дни просочатся в сознание, словно запах ароматных свечей.

Судить самого себя – страшно. Я не хочу еще раз увидеть и пережить войну.

Красная аура у полководцев, коричневая у тех, кто убивал, голубая аура у людей добрых, но нерешительных. Синяя – у миссионеров. Зеленая – у лекарей. Серая – у больных. Золотистого цвета – у праведников. Фиолетовая аура – удел мистиков и шаманов.

Посмотрев на свою руку, я убедилась, что золото с голубыми искорками на месте, и успокоилась.

Мне хотелось поделиться с адвокатом-мистиком знакомством с Егором из магического подразделения КГБ, но в адвокатском бюро мне ответили, что такой у них больше не работает.

Новое жилье требовало нашего внимания, поэтому я переключилась на бытовые дела. Сразу выяснилось, что вентиль в квартире протекает. Чтобы не затопить соседей, нам пришлось отремонтировать трубу, и впервые за десять лет мама спокойно приняла ванну.

На третий день нашего проживания пришел счет по оплате электричества. Позвонив по отставленным Настей телефонам, я услышала: «Вы не туда попали!»

1 мая 2005 года в России справляли православную Пасху.

Солнце целый день боролось с темными тучами, и до полудня никто не одержал победу.

В народных преданиях говорится: если на Пасху дождь – христиане уподобились грешникам и Бог плачет над их душами, если солнце – люди чисты и праведны. На Ставрополье, судя по погоде, хватало и тех, и других.

К вечеру все-таки хлынул ливень, и сквозь него нам попыталась дозвониться подруга моей матери Валентина, чудом выжившая в Грозном с дочерью Аленкой.

Сейчас бывшие грозненцы жили в двухстах километрах от Ставрополя.

Мы смогли однажды повидаться после войны. Они поразились, увидев нас в живых.

Валентина сообщила, что ее муж Саша внезапно умер. Она не знала, что делать: брак не был зарегистрирован официально, и теперь, вероятней всего, государство выгонит ее с дочерью из домика-развалюшки на улицу.

– Вы приедете на поминки? – спросила Валентина.

– Прости, родная. Растет долг за жилье. Нет денег на билеты.

Соболезнования мы высказали по телефону.

Однако для того чтобы выразить благодарность Савелию Аркадьевичу, серьезных затрат не требовалось. Отдохнув пару дней после разбора мешков и коробок, мы направились в прокуратуру.

Служебный вход был заперт, а официальную приемную сторожила габаритная вахтерша с оскалом Цербера. Она все так же восседала за массивной тумбочкой для белья. Я заметила, что книги, ранее используемые вместо табуретки, смялись и небрежно валяются в углу. Тома по истории КПСС под пышным задом ставропольской труженицы заменили собрания сочинений Сталина и Ленина.

Служительница охранки при нашем появлении истошно взревела:

– Понтий Пилат – взяточник. Ему деньги носят! А эти, глядите – конфеты принесли! Не мне, ему, подлецу! Убирайтесь отсюда! Жалко, что вас в Чечне не прибили!

Мама обозвала ее дурковатой шестеркой и пообещала рассказать о «взятках» прокурору. У нас действительно была с собой небольшая коробка конфет, этакий символический подарок за бескорыстные старания.

Вахтерша, надувшись как сыч, объявила, что секретарь велела ждать до 16:00.

Это было неприкрытой ложью, учитывая, что мы пришли к часу дня. На самом деле секретарь приказала впустить нас без промедления.

Благодаря юности и гибкости я прорвала «блокаду», обойдя вахтершу с правого фланга.

Влетая в кабинет Савелия Аркадьевича, я успела заметить, что веник, будто катана, сверкнул в руках труженицы охранки, а мама атаковала ее двумя томами по истории КПСС. Они сражалась на равных: негодование против озлобленности.

Прислушиваясь к шуму, доносившемуся из коридора, прокурор наотрез отказался взять конфеты. Но я все-таки положила их на стол. Пилат был порядочным человеком. Наверное, поэтому у него так много врагов. Я поблагодарила прокурора, взяла академическую справку и вышла.

Взъерошенная вахтерша сидела за перевернутой тумбочкой и трясла головой. Рядом с ней лежал сломанный пополам веник. Мама стояла у окна и пыталась покрыть волосы порванной косынкой.

Увидев меня, вахтерша стала визжать как резаный поросенок:

– Нищие! Из поганой Чечни. Я тут главная! Кого хочу, унижаю, кого хочу, милую! Правильно наши вас в Чечне уничтожали. Русские из Чечни – чечены! Пилат – вор. Конфеты ему носят!

Мама оставила свою затею и повязала косынку как шарф. К ней вахтерша не приближалась, предпочитая орать из-за баррикады.

Я, разгневавшись, сказала:

– Ты – наглая старая хамка.

Застучав по скрипучему полу ногами, вахтерша вскричала:

– Черные из Чечни!

В этот момент мое терпение окончательно лопнуло. Я выставила перед собой ладонь, как делали древние жрецы и пророки, и грозно произнесла:

– Вас давно не бомбили? Желаю вам столько осколков, сколько было у меня в ногах. Аминь! Пусть ваши внуки узнают на своей шкуре, что такое война, раз вы желаете этого невинным. Аминь!

Вахтерша потеряла дар речи. Лицо ее покрылось багровыми пятнами. Она вскочила, пошатнулась и обратно свалилась на рассыпанные собрания сочинений Сталина и Ленина.

Ни слова от нее мы больше не услышали.

Я взяла мать под руку, и мы ушли.

Задыхаясь от внезапно разыгравшегося приступа тахикардии, я вслух размышляла над тем, что в России принято издеваться над людьми: в детском саду ребенка бьют, если он не слушается, в школе – унижают бедных или тех, чья национальность отлична от большинства, в армии процветает дедовщина. Граждане привыкли и не смеют роптать. Власть всегда указывает место безмолвным рабам. Система не сбавляет обороты.

– В молодости я верила, что все изменится к лучшему, – сказала мама. – Теперь не верю.

Открытие магазина «Алая роза» на улице Пушкина и летняя сессия совпали.

Безграмотно заполненную академическую справку в университете забраковали, но зачислили меня с третьего курса на первый. Со специальности «Учитель начальных классов» я перешла на факультет общей психологии и обнаружила, что многие студенты учатся платно. Бюджетные места, когда студент не оплачивал свое образование, распределялись по итогам конкурса. В Чечне никто официально не платил за обучение.

Ректор Ставропольского вуза распорядился выделить для меня бюджетное место, учитывая, что я и мама – беженцы.

А преподаватель, строгая дама в очках, предупредила студентов:

– В центральном парке маньяк зарезал пять молодых женщин. Не ходите вечером. Милиция не поможет!

Мне предстояло сдать тринадцать экзаменов, семь контрольных и несколько десятков зачетов. Никто, кроме меня, не верил, что это получится. Время было безвозвратно упущено из-за отсутствия нужной справки: студенты проучились несколько месяцев, а у меня оказался нешуточный долг, чтобы закрыть семестр.

Замдекана в первый же день не приняла зачет.

– Здесь вам не Чечня! Тщательней учите материал! – Ее рассердили мои знания о психологии человека.

Зато историк спросил, как обстоят дела в Грозном, а выслушав, поставил зачет.

Я решила сдавать несколько предметов ежедневно, а между ними писать контрольную работу по естествознанию.

Ян Рафаилович отпустил меня на сессию при условии, что после полудня я буду появляться в магазине. Команда, с которой мне предстояло работать, решению руководства не обрадовалась.

– Какая дерзость! – без конца восклицала Каролина. – Почему у нее исключительное положение?! Чихать мы хотели на ее университет!

Директор магазина, грузный армянин средних лет по имени Эверест и его заместительница Каролина, тощая и визгливая дама, приходились друг другу близкими родственниками. Продавцами руководила Саша – сорокалетняя женщина без определенного места жительства. При знакомстве она прямолинейно заявила о своей любви к горячительным напиткам и щедрым мужчинам. Пиджак, наброшенный на голое тело, свидетельствовал о том, что Саша явилась на работу после вечеринки.

Помимо меня взяли еще шесть продавцов на девять отделов, что являлось нарушением закона, но, как сказал Эверест: главное – экономия на сотрудниках и прибыль для руководства.

С радостью я поприветствовала Анну, бывшего редактора из газеты «Экватор». Ее направили работать в отдел русской классики. Молодую черноволосую женщину Лесю модельной внешности решили поставить на кассу. Леся, несмотря на жару, была в плотных джинсах и лакированных туфлях на высоких каблуках. Она взяла на себя роль лидера, но Саша ее осадила:

– Ты, безродная приживалка, умолкни!

Не прошло и двух минут, как Саша сделала достоянием общественности личную жизнь Леси: та приехала из деревни и живет с богатым стариком, который периодически нещадно избивает бедняжку, выгоняя ее с ребенком за порог.

Пухленькая юная украинка Ванда, кокетничая, сообщила, что занимается эротическими танцами и может веселить руководство на любом корпоративном мероприятии. Ванде достался отдел статуэток, фотоаппаратов и подарочной упаковки.

Пегая Жанна, с глазами навыкат, захватила детский отдел. При этом она истошно кричала: «Никому его не отдам!»

Эверест, услышав истерику, распорядился, чтобы детский отдел передали мне. Оспорить это решение никто не успел. Прибыла фура, в которой было четыреста ящиков с книгами, по двадцать килограммов каждый. Первая партия, призванная заполнить пустые стеллажи.

– Грузчиков нет, – хихикнула Каролина. – Вперед! Разгружайте!

Длинный горбатый нос Каролины невольно заставлял думать, что перед нами молодая Баба Яга. Замдиректора в прозрачной тунике кружилась на мягком кожаном кресле и, разумеется, сама ничего разгружать не собиралась.

– Кто не согласен, тот знает, где выход. – Саша поправила пиджак, поскольку из-за отсутствия нижнего белья у нее безобразно оголилась грудь.

Перетаскивая ящики, мы падали от усталости: Анна разбила коленки, Ванда порезала руку, а Жанна хваталась за поясницу. Жаловаться и роптать никто не посмел из страха потерять рабочее место. Мои ноги разболелись так, что я едва не потеряла сознание и настолько плохо соображала, что не помнила свое имя.

Словно в тумане, через пару часов тяжелого труда я заметила, как рядом промелькнули две тени. Едва ли это были наши друзья…

Дозвониться до них было невозможно целый месяц, и мы с мамой заподозрили, что произошло нечто ужасное. Захар и Николя исхудали. На них были вещи с чужого плеча. Николя собрал волосы в хвост и заколол их заколкой, чтобы не мешали. Захар сильно кашлял.

– Что вы здесь делаете? – спросила я.

– Нас взяли на работу! Теперь мы продавцы в отделе школьной литературы и детективов, – ответил Николя.

Ребята вместе с нами включились в разгрузку.

Леся, сбросив туфли, босиком таскала коробки в глубь магазина. Саша командовала, стоя внутри кузова. Каролина, накрасившись, уехала домой, а директор занял мягкое кресло на колесиках и светился от удовольствия. Радовался, что сэкономил на грузчиках.

Крупные капли дождя прибили всю пыль южного города и понизили температуру в панельных многоэтажках, раскалившихся за день от палящего солнца. Пышные конские каштаны заблагоухали, а фонари, возвышавшиеся с двух сторон улицы, создавали неповторимую игру светотени в кронах деревьев: от светло-зеленой до темно-коричневой.

Протянув руку и коснувшись ветки, на листьях которой аккуратно повисли мелкие капельки, я мгновенно нарушила их равновесие, отчего и поплатилась: попала под обильный душ. Так завершился мой первый рабочий день в книжном магазине.

На следующее утро я побрела в университет. На лекции по эмпатии я познакомилась с парашютисткой. Русская девушка, родившаяся в Ставрополе, была без ума от экстремальных видов спорта. Парашютистка открыла мне глаза на некоторые секреты обучения.

– Преподаватель Трофим Вишня – скотина, бывший майор милиции. Тарифы устанавливает на все экзамены и зачеты! Четверка у него стоит восемьсот рублей!

Узнав эту информацию, я сразу предупредила специалиста по взяткам, что отвечать буду сама, денег не дам и, если что, – напишу о нем статью в газету. Скрипя зубами, Трофим Вишня поставил мне тройку бесплатно. Парашютистка сумела записать на диктофон его непристойное предложение. Ей он поставил «отлично».

Проработав месяц в магазине «Алая роза», я узнала коллег гораздо лучше.

Саша ежедневно приходила в пиджаке на голое тело, опохмелялась рассолом и начинала покрикивать на тех, кто медленно шевелился, раскладывая книги по полкам. Каролина при этом звонко хохотала, а добродушный на вид директор Эверест придумал настоящее издевательство над младшими сотрудниками.

– За двенадцать часов рабочего дня никто не имеет права присесть на стул, – объявил он.

Его мясистое лицо ликующе ухмылялось.

На людей было жалко смотреть: робкие, забитые, сломленные в самом начале своего пути, они вынужденно подчинились чужой нелепой дурости.

Данное правило Эверест ввел через неделю, после того как мы, помимо работы продавцов, взвалили на себя роль уборщиков, грузчиков и курьеров. От его нововведения на ногах моментально полопались вены.

Мою маму Эверест взял в магазин уборщицей: она должна была мыть полы – двести пятьдесят квадратных метров, два раза в день за сто долларов в месяц.

Если сложить наш общий заработок, за который нужно было расписываться в разных ведомостях Яна Рафаиловича, получалось, что мы можем снимать квартиру на Некрасова и питаться один раз в день. Мы предпочитали макароны или рис, политые томатом. Дешево и сердито. И похоже на Северную Корею.

Несмотря на хроническую усталость и недоедание, мне удалось сдать экзамены и зачеты. Только высшая математика не покорилась: все пять школ в Грозном, где я училась, по очереди разбомбила русская авиация, поэтому дроби и переменные так и остались для меня загадкой.

– Не можете сдать контрольную работу, я пойду навстречу, – любезно предложила педагог университета. – Давайте пятьсот рублей!

Я покраснела, в отличие от других студентов искренне считая позором подобные отношения.

– У меня денег нет, – пролепетала я.

Но педагог по математике не разжалобилась, а, наоборот, строго сказала:

– Как будут, поставлю зачет. Всего доброго!

Я шла по университетскому коридору к зеркальному лифту, которого побаивалась, поскольку он периодически застревал с пассажирами на два-три часа, и думала о том, что взятку придется дать. Человек теряет невинность, идя на сделку со своей совестью, и мне хотелось запомнить свои ощущения. Успокоением служила лишь отсрочка, что все плохое случится потом, не сейчас, поскольку Настя требовала оплатить жилье, а я находилась в ожидании первой зарплаты.

С помощью ближайших соседей удалось выяснить, что Настя – племянница настоящей владелицы, уехавшей в санаторий и ничего не подозревающей о сдаче ее имущества. Предприимчивая молодая юристка воспользовалась отсутствием тетушки, переместив ее личные вещи в подвал.

Все, что происходило вокруг, было частью мозаики, придуманной Богом. Кто я в его игре? Мне приходилось срисовывать Его реальность и хранить ее на страницах дневника, считая это возложенной на меня миссией.

Июньское солнце щедро рассыпало по моим щекам веснушки. К веснушкам окружающие относились отрицательно, поэтому мама велела мне мазать лицо кремом. Веснушки бледнели, но не исчезали.

– Посмотри на русских девушек. Они красивы, спортивны и сексуальны. Любая из них может завлечь мужчину в постель и помочь деньгами своим близким. Ты – страшная. У тебя парня не было и нет. По чеченским меркам ты старуха, а по русским – неопытная, ты совсем никому не нужна, – не переставала «подбадривать» меня мама, собираясь в шесть утра на работу.

В свои двадцать по ночам я видела кошмары, доносящиеся, как эхо, из полости войн, и помимо этого должна была выстоять не только против несправедливости, но и против порока.

Если водитель Женя в трудных жизненных ситуациях опирался на учение Христа, мне помогали истории о Януше Корчаке, вошедшем с воспитанниками детского дома в газовую камеру, чтобы рассказывать им напоследок сказки, и о Махатме Ганди, проповедующем ненасилие.

В отделе детской литературы мне нравилось. Но приходилось все время стоять на ногах. Суббота и воскресенье, когда не было занятий в университете, были особенно жестокими: с 9.00 до 21.00 я не могла прислониться к стене, отчего к вечеру начинался звон в ушах, я переставала различать лица людей, и все пространство сливалось в единый пласт. Стоять двенадцать часов на ногах, израненных осколками от ракеты, настоящая пытка!

Директор, дремлющий в кабинете, не был расположен к переговорам.

– Вы же понимаете, через полгода продавцы не смогут ходить, у них начнется варикозная болезнь, – пыталась образумить его моя мама.

– Плевать! – Эверест благодушно махал рукой, покачиваясь в мягком кожаном кресле. – Выгоню этих и наберу новых. Ничего личного. Чистый бизнес!

Никакие увещевания на него не действовали.

– И еще, – заявил директор, – обед длится пятнадцать минут! Здесь я определяю, сколько вы будете есть. Питаться следует в подсобке. Быстро пожрали – и за работу!

Мы с мамой переглянулись: в подсобке не было стульев, но имелось окно, и можно было хотя бы облокотиться на подоконник.

– Я начинаю вас ненавидеть, – выходя из кабинета директора, буркнула мама.

Парни и девушки в вузе поначалу неодобрительно отнеслись к платку, периодически появлявшемуся на моей голове, а затем привыкли.

В последний день летней сессии наша группа занималась в высотном здании, где раньше, в советские времена, находился завод. Высокую мрачную башню кольцом окружал лесопарк.

Во время обеда студенты в столовой заспорили по чеченскому вопросу.

– Нельзя воевать! – твердила я.

– Надо! Чеченцы русским отрезали головы! Террористы! Исламисты! Солдата убили, потому что он не снял нательный крест! – горячились девчонки.

– Надо было туда сбросить ядерную бомбу! – поддержали их парни.

– Взорвать к чертям! – одобрил настрой студентов Трофим Вишня, сидевший за соседним столиком.

– Лучше опустить железный занавес и оставить республику в покое. – У меня по чеченскому вопросу имелось свое мнение.

Шумным компаниям я предпочитала одиночество. Всего, что видела на войне, не расскажешь, а даже если получится, не поверят, ответят, что такого не может быть.

Оставив группу, я пешком поднялась на верхний этаж и прижалась к оконной раме. За стеклом были видны разбитые, разворованные заводские ангары. Мне вспомнился Грозный, военное детство и то, что сделало меня непоколебимой. Я ли это сейчас? Почему мой характер с возрастом становится мягче и уступчивей?

Парашютистка, приехавшая на лифте за мной, сказала:

– Тебя позвали поговорить.

Эту фразу я слышала десятки раз. И означала она только одно: будут разборки. Так было в младших классах школы, когда чеченские дети с искаженными ртами выкрикивали проклятья, услышав мое русское имя. Так было в старших классах, когда я дралась, чтобы меня не изнасиловали, а мои порванные тетрадки и книжки летели в форточку. Культ силы признает только силу. В чеченском обществе это мне объяснили наглядно, начав уважать и бояться, после того как я в бешенстве несколько раз отлупила негодяев.

Как банально, что на сорок пятой параллели ничего не изменилось.

– Ты идешь? Разговор есть, – повторила Парашютистка. – Тебя ждут за корпусом.

Эх, решила я, будет драка. Наверное, они всех «черных» ненавидят.

Смалодушничать нельзя – это позор. Волк – символ бесстрашия и могущества на земле, где я родилась. Волки не сдаются и не уступают.

Усмехнувшись собственным мыслям, я дотронулась до тонкого лезвия, спрятанного в сумке. Это был не тот нож, который я носила в чеченскую школу. Тот нож был старый, с потрескавшейся рукоятью, и мы резали им дома хлеб. Сейчас в верхнем отделении сумки лежал изящный кинжал, найденный мной в антикварном магазине.

– Иду, – ответила я.

Сколько их будет за корпусом? С пятерыми я справлюсь, а если больше? Я не имею права опозорить предков. Мы, рожденные в Чечне, не отступаем перед сотней врагов, живем и погибаем так, чтобы про нас потом слагали легенды.

В лифте мне удалось переместить кинжал с рукоятью в виде орла из сумки в рукав кофты-накидки.

Парашютистка спросила:

– Все в порядке?

– Конечно, – ответила я, мысленно готовясь к тому, что удар может быть неожиданным.

Коридор на первом этаже оказался пуст, после обеда преподаватели и студенты разошлись, а столовую – закрыли.

Перед корпусом университета нагрелись тротуарные серые плитки. Выйдя из главных дверей, мы свернули к парку, где неизменно лежала гора мусора. Запустение в этом районе скрашивали деревья, их кроны местами скрывали разрастающуюся свалку.

– Я тут подумала, – сказала моя спутница, – может, ты не пойдешь туда?

– Отчего же? Раз позвали, пусть увидят, кто перед ними.

– В смысле? – удивилась она.

Я пожала плечами. Не люблю посредников. Меня всегда раздражали шестерки и помощники. Предпочитаю говорить с тем, кто главный.

– Знаешь, что, – неожиданно предложила Парашютистка, – стой здесь. Я сама к ним схожу.

Девушка нырнула за припаркованные машины. Клинок плавно спустился из рукава в ладонь, и пальцы руки сжали рукоять. Если верить словам торговца, продавшего мне кинжал за серебряную монету, когда-то он принадлежал персидской царевне.

На ветвях пели птицы, радуясь новому дню, а ворона таскала огрызки и бумажки, складывая их у переполненных мусорных баков.

Вздохнуть полной грудью, как учат тибетские мудрецы, у свалки было проблематично.

Парашютистка уже спешила обратно. Ее светлые волосы прыгали в такт быстрым шагам, и она слегка задыхалась. Приблизившись, девушка протянула мне бумагу, сложенную вдвое.

Первое, что мне пришло в голову, – традиции русских для меня неразгаданная тайна. У нас никто не пишет друг другу трактаты, перед тем как намылить шею.

– Девочки сказали, это тебе! – выдохнула Парашютистка.

– Мне?!

– Ты только не обижайся. Я в данном деле на посылках. Сказали передать – выполнила приказ! – Приглядевшись, я поняла, что у нее в руках конверт. Обычный почтовый конверт, прилично измятый.

Правую руку я загородила сумкой, и кинжал спрятался в рукаве, подобно змее.

Парашютистка потупилась, приняв мою напряженность за отказ взять письмо.

– Ладно, – сказала я. – Что там?

– Открывай! – обрадовалась она.

Я взяла в руки конверт, готовясь увидеть ультиматум, и сделала соответствующее лицо. В конверте лежали деньги.

– Что? Что это? – совершенно растерялась я.

– Студенты с факультета узнали, что ты из Грозного, и сложились. Кто-то дал пятьдесят рублей, кто-то сотку. По карманам собрали. Купишь себе еды. Вы же беженцы.

У меня перехватило дыхание, я была не в силах вздохнуть несколько минут, щеки и шея мгновенно порозовели от внезапно подскочившего давления.

Мир ценностей рухнул, а затем восстановился. Чудеса бывают даже в аду.

– Спасибо… – только и смогла произнести я.

Парашютистка удалялась прочь по замусоренной дорожке.

– Убегаю! Автобус если уедет, два часа потом следующего жди! – крикнула девушка. – Я живу на хуторе Дырявый сапог!

В конверте лежало шестьсот рублей. Если тратить экономно, этого хватит на неделю.

Малознакомые люди, чужие мне ментально, никогда не понимавшие рассказов о войне, неожиданно протянули руку помощи.

Вместе с окончанием сессии потянулись бесконечные дни в книжном магазине.

Из-за жестоких правил, установленных начальством, продавцы присаживались отдохнуть на ледяной пол, выложенный кафельными плитками, и дрожали от страха – не дай бог увидят Эверест, Каролина или Саша. Над нами гудел кондиционер, включенный на полную мощность. Мы вздрагивали от каждого шороха, принимая его за шаги руководства.

Глаза Леси опухли от слез: сожитель буйствовал и выгонял ее из дома. Идти ей было некуда. Ребенок от прошлого брака заикался после избиения. Социальных служб, которые бы поддержали неимущих или страдающих от семейного насилия, не имелось. Весь день, двенадцать часов подряд, Леся стояла на ногах и плакала. Кассиру стул не полагался так же, как продавцам.

– Стулья развращают человека, свидетельствуют, что во время работы можно и отдохнуть, – объяснил свой запрет директор.

Иногда я присаживалась на самый край узенькой книжной полки, всего на несколько секунд, и кусала губы до крови. Сердце замирало от шагов, нельзя чтобы кто-то увидел. Сразу выгонят из магазина, и мы умрем с голоду. И, вскакивая, я становилась навытяжку подобно оловянному солдатику из детской книжки.

Вечером до ног было не дотронуться. Судороги сводили мышцы. Поскольку сам директор Эверест и весь его клан никогда не стояли по двенадцать часов кряду, они не знали, как это смертельно опасно, больно и унизительно.

Попав в больницу, мы были обречены, поскольку никто не стал бы оплачивать нам лечение. У нас не было медицинских страховок, мы были никем в своей же стране.

Оформление на работу подстроили так, чтобы руководство не платило налоги. Мама пахала без выходных. У нее их не было даже в воскресенье. Так выглядела русская демократия, похожая на самый отвратительный вид капитализма.

Я взяла на себя грех и пожелала директору и его детям на своей шкуре прочувствовать все, что он заставлял переживать нас. От боли человек становится озлобленным.

Спать до утра приходилось, забросив ноги на подушку, чтобы восстановить ток крови. Другие продавцы спасались кремом от варикозного расширения вен и рыдали украдкой.

Лето мы видели через стекло. Мы появлялись в магазине за час до открытия и уходили через час после того, как он закрывался, чтобы сделать вечернюю уборку.

До слез было жаль загубленного времени: человек состоит из дней. Из-за невозможности заниматься любимым делом душа страдает.

Жанна мечтала в детстве стать художником. Прячась за стеллажами, она рассматривала каталог с репродукциями Босха и водила рукой в воздухе, словно у нее были краски и кисть.

– Работать, размазня! – кричала на нее Каролина. – Нахлебница нам не нужна!

Николя погрустнел от забот. Мой друг любил музыку и восточные танцы, что для мужчины редкость.

Мы с Захаром перебросились парой фраз, говорить на личные темы на работе было категорически запрещено, но он успел рассказать, что давно не был в горах и ему снятся снежные вершины.

Брата Ванды убили в драке. У нее появился тик на правом глазу, и она придерживала щеку ладонью. На похороны ей выделили один день.

– Явишься позже, считай, уволена, – объявила Саша.

Ванда, снимающая с больной матерью и младшими сестрами комнатку в общежитии, вернулась вовремя.

В магазин пришел работать охранник Костя. Он был слегка не в себе после Чечни, где служил наемником. Представительный и лысый, он словно сошел с экрана черно-белого советского фильма о Второй мировой. Костя носил черную форму охранника с блестящей стальной пряжкой на широком ремне. Мы сразу с ним поспорили из-за шкафчика для одежды – он попытался захватить мой. Шкафчик я отвоевала. Не сумев оккупировать мебель, охранник с безумным и холодным взором попытался задеть Николя:

– Чего ты ходишь лохматый? Педик, что ли? Я тебя обстригу!

– Какого черта тебе надо? – огрызнулся Николя.

Рядом с охранником мой друг выглядел, как Давид рядом с Голиафом.

– Николя – мой парень. Закрой свой рот, – предупредила я Костю.

Николя от моих слов смутился, но не возразил.

Моя мама ругала Костю несколько дней подряд. Бывший солдат не умел пользоваться унитазом: на хуторе, где он родился, их не было, а в ставропольском общежитии туалет представляет собой деревянный сарай за домами, как и двести лет назад. Поэтому Костя «промахивался».

– Целься в дырку! – возмущалась моя мама.

В ответ Костя недовольно топал ногами.

В отличие от нас, редактору Анне Костя сразу понравился, и она решила его соблазнить.

– Все равно мужиков нормальных нет, а я много лет одна, – заявила Анна женской половине коллектива.

– Он младше тебя лет на десять…

– Мне хочется ребенка, а кто станет отцом – все равно, – парировала Анна. – Я живу с прабабушкой во времянке. Там нет воды, но для ребенка я бы носила воду из колодца и купала его.

– Работая по двенадцать часов плюс два часа уборки?! – попробовала я вразумить Анну.

Все посмотрели на меня, как на чудовище.

– Мы все так живем! – зашептали молодые женщины. – Жаловаться не будем, иначе нас ждет улица, а там только проституцией зарабатывать!

На следующий день выдалась ненастная погода. Анна, игриво хихикая, распахивала кофту, показывая обтягивающую майку с веселым котом, измазанным сметаной.

Костя курил в проеме входной двери, а она время от времени интересовалась погодой:

– Будет дождик?

– Нет! – басил Костя.

Задавая вопрос, Анна одной рукой приподняла свою юбку, явив миру голые ножки.

– Посмотри, – настойчиво сказала она Косте, – я сняла свои колготки.

Костя глянул, шумно вздохнул и бросился наутек, едва не сбив с ног Николя, замершего посреди торгового зала с открытым ртом.

К вечеру Костя и Анна уже дружно беседовали. Дело в том, что кто-то пустил слух о моем чеченском происхождении. Костя сильно испугался. Когда уставшие, ближе к десяти вечера, я и мама покидали магазин, он галантно распахнул перед нами двери и нарочито вежливо улыбнулся.

– Нас не бойся, – сказала ему мама. – Бог тебе судья.

Костя печально вздохнул и промолчал.

В июле в магазин пришла молодая женщина и попросила взять ее на работу.

– Оксана, – назвала она свое имя.

Оксана была одета в летний сарафан изумрудного цвета, лямки которого переплетались на спине в виде тропических лиан, эффектно подчеркивая татуировку в виде тигра.

– Пойдем, покажу тебе кабинет директора, – сказала я.

Поскольку было время обеда, руководство, заказав из итальянского ресторана пиццу, заперлось и устроило пиршество. Удел продавцов – чай без сахара и в лучшем случае, – бутерброды.

Директору доложили, что соискательницу зовут Оксана, и он распорядился, чтобы она ждала окончания трапезы.

В подсобке не было стульев, поэтому я расположилась на подоконнике, а Оксане предложила присесть на деревянный ящик, непонятно каким образом оказавшийся в комнатке, где мы переодевались. Пластмассовый чайник на полу вскипел, и, заварив пакетиком чашку чая, я протянула ее молодой женщине. Себе я заварила этим же пакетиком чай в стакане.

По Трудовому кодексу работникам полагается часовой перерыв, но Эверест сразу сказал: пятнадцать минут и ни секундой больше.

Оксана спросила меня:

– Как ты попала в магазин?

Я только открыла рот, чтобы ответить, как из кабинета директора раздалось:

– Молчать! Я никому не разрешаю говорить во время еды!

– Сейчас восьмая минута моего отдыха. Осталось еще семь минут, – возразила я.

Директор рявкнул:

– Оксана, заткнись! Полина, ступай в отдел!

Я взяла посуду и сказала новенькой:

– Протру подоконник, а ты иди.

Но она возразила:

– Ты помой стакан и чашку, а я здесь уберу. Обещаю.

Когда я вошла в свой отдел детской литературы, покупателей не было. Издали увидев старшего продавца Сашу, я посетовала:

– Торопилась. Не выпила чай, вылила его в раковину. А в отделе никого нет.

Появилась толстенная физиономия директора:

– Если в твоем отделе нет покупателей, иди в другие и работай!

– Свой отдел бросить? – спросила я.

Саша нырнула в бытовку, где осталась Оксана.

– Чей круг от стакана на подоконнике?! – грозно спросила она.

– Полинин, – задрожала еще не оформленная сотрудница.

– Ах так! – взвизгнула старший продавец. – Я ей не спущу! Я ей отомщу! Я ее ненавижу!

– Ты! – приказала Саша Оксане. – Не вытирай след от стакана. Пусть он останется на подоконнике, я сейчас сюда директора приведу.

И нырнула в дверь.

Поколебавшись, Оксана все же побежала к раковине и, схватив первую попавшуюся тряпку, намочила ее и метнулась обратно – вытирать подоконник!

Выскочила взлохмаченная Саша, любительница вечеринок, и заорала:

– Иди-ка сюда!

– Что тебе нужно? – Я почуяла неладное.

Старший продавец крепко держала за руку директора и волокла его за собой, как куль с картошкой.

Эверест покорно плелся следом.

Я шла позади всех.

– Вот! – завизжала Саша, указывая пальцем на сияющий подоконник. – Ой, круга-то нет…

Голос ее поник.

Директор выдернул свою руку, топнул ногой и молча скрылся в своем кабинете. Выдержка какая! Настоящий кавказец!

Наедине со мной Саша почувствовала себя неловко. Она промямлила:

– Бывает, забудешь что-нибудь вытереть, но это ничего…

– Это я за вами, паразитами, все время убираю! А ты еще смеешь врать и людей против меня настраивать? – взыскательно спросила я.

Саша ретировалась, лопаясь от злости, что ее затея провалилась.

Я притащила Оксану в кабинет директора и заставила его выслушать, как все было на самом деле. Директор склонился над бумагами и сидел тихо, а Саша спряталась и делала вид, что чистит свои туфли за его креслом.

После этого происшествия Оксана наотрез отказалась работать в нашем магазине, о чем с радостью сообщила Эвересту.

– Двенадцать часов стоять на ногах невыносимо! Коллектив ненадежный! Вы злой и глупый человек, – сказала она в лицо директору.

Как только прекрасная женщина вышла из дверей «Алой розы», Каролина фыркнула:

– Старуха! Ей тридцать четыре года! Нам такие не подходят!

Меня всегда поражала подлость. Видя ее каждый раз в новом свете, я ценила редких людей, не причастных к ней. Захар и Николя были такими.

Смертельно уставшие, они практически не разговаривали со мной во время работы. Помимо всех обязанностей, директор определил их дополнительно на утреннюю разгрузку фуры. Ребята почти не спали, иногда до утра оставаясь в подсобке.

В краткие минуты перерыва они курили вместе с моей матерью, прячась за угол магазина.

– Если бы я мог, то разрушил бы этот мир, – сказал Николя. – Мир жестокости и обмана.

Мама собрала мелочь и отдала им на жареные пирожки с капустой.

Захар признался, что у них в данный момент нет жилья и они ночуют в подъезде между вторым и третьим этажами, надеясь, что жильцы их не прогонят, а также не убьют фашисты, которые выслеживают бомжей.

– Летом так перекантуемся, подкопим денег, а после снимем комнату, – пообещал Захар и добавил: – Хорошо, когда можно остаться в подсобке.

– А где ваши родные? – спросила мама.

На этот вопрос никто из парней не ответил.

– Наверное, там же, где и наши, – заключила мама. – Их просто нет.

Директор появлялся ближе к полудню. Он, проплывая мимо книжных рядов, как рогатая мина, басил:

– Пошевеливайтесь, засранцы! За работу, вашу мать!

Часто директор начинал кричать, еще не выйдя из красной иномарки, припаркованной у магазина.

Костя, который должен был целый день стоять у входной двери, при виде начальства шептал:

– Гора движется! Сейчас всколыхнется почва. Возможно цунами.

На бледном с зеленоватым оттенком лице охранника возникала улыбка. Мы невольно отвечали ему благодарным кивком и, шатаясь от головокружения, вскакивали с ледяного пола. Занимая боевые позиции, мы стремились принять рабочий вид: кто-то протирал книги от пыли, кто-то бестолково переставлял их с места на место.

Саша, почувствовав приближение Эвереста, выбегала из кабинета, где до этого сидела в кресле, положив ноги на стол. Старший продавец начинала суетиться, отдавать несуразные приказы, всем видом подчеркивая, что усердно трудится.

Директор шел к себе, а для нас наступало самое тяжелое время: Саша и Каролина, словно два коршуна, придирались по пустякам, под стать Золушкиным сестрам.

– Кто тебе разрешил улыбаться? – кричали они на Ванду. – Рот свой захлопни, хохлушка!

Ванда смущенно молчала.

Саша могла снять босоножки и отшлепать ими Анну или Лесю. Те в ответ только жалобно стонали, боясь гнева старшего продавца.

– БДСМ в чистом виде, – сказал, выглянув из-за стеллажа, Николя.

– Что?! – удивилась я неизвестному слову.

Николя начал было объяснять, но появился Эверест и заорал:

– Перестаньте копошиться, свиньи! Живо пахать!

Продавцы молниеносно разбежались по отделам.

– Эй, ты! Твоя мать – уборщица. Она вышла, а мы заметили здесь пятнышко. Набрала воды и помыла! – приказ Каролины был адресован мне.

Чтобы не придрались к матери и не прогнали ее, живущую без прописки, пенсии и медицинского полиса, я без возражений мыла полы, забывая о том, что заведую отделом книг.

Под вечер, когда Эверест и Каролина разъезжались по домам, становилось легче. Саша отдыхала в кабинете директора и никому не разрешала туда входить.

Продавцы и моя мама, воспользовавшись отсутствием руководства, садились на пол.

Если утренняя разгрузка отменялась, Захар и Николя провожали нас до остановки. Мама негодовала:

– Я видела, как Саша химичит на кассе. Грядет недостача. Несколько раз я ловила старшего продавца на том, что она не пробивала чеки. Прятала наличные в свой карман. Когда я спросила, почему она так поступает, она заявила, чтобы я держалась подальше от кассы, поскольку людям из Чечни нельзя верить!

– Придется молчать, – решили двоюродные братья. – Иначе мы потеряем работу. Ничего доказать не получится.

Мои детские мечты о справедливости мира были повержены.

По утрам все старались прийти раньше. Магазин открывался в девять, а продавцы под дверью ждали с половины седьмого. Мы с матерью приходили к семи часам.

Старший продавец каждый день опаздывала, но вела себя надменно и дерзко. Довольно часто от нее пахло перегаром.

– Кому бы записать опоздание?! Эверест приказал снижать зарплату вдвое, если поймаю! – грозилась она.

В день зарплаты выяснилось, что директор оценил наши труды в пятьдесят центов за час. Дополнительно мы расписались на пустом листе бумаги за неизвестную нам зарплату.

– Вам выплатят за полмесяца, – заявил Эверест моей матери.

На ее протесты директор скорчил злую рожу:

– Половину ваших денег я заберу себе! Какое слово в этом предложении вам непонятно?!

– Я убираю территорию, которую должны убирать по всем нормам трудового права четыре человека! – возмутилась мама.

– Это нюансы. Можете жаловаться кому хотите. Ха-ха-ха! – рассмеялся Эверест.

Продавцы, получив зарплату, не смогли сдержать эмоций.

– Мы в жопе! – Ванда заплакала.

– Воистину, – отозвался Николя.

Он и Захар пытались ободрить окружающих шутками.

Вечером, сбежав на пару минут из магазина в зеленый дворик, расположенный за углом, я рассматривала сережку в ухе Николя:

– Сразу ясно, что ты с Кавказа!

– Отчего же?

– На серьге полумесяц и звездочка.

– Каждый видит, что пожелает.

– Не мудри, – рассмеялась я. – Если это не исламский атрибут, то меня зовут не Полина.

– Совершенно верно. Тебя зовут Фатима и Будур. И еще Нейши. Ты сама так говорила. Мы же зовем тебя Жрица, и вовсе, как понимаешь, не за твои пророчества, а за постоянное желание вкусно поесть.

– Ах ты поганец!

– То-то! Пифия-Пончик изрекла мудрость.

– Если у тебя не полумесяц в ухе, тогда что?

– Это драккар. Корабль-дракон. Так его называли викинги, грабившие соседние королевства. Их боялись, и о них слагали легенды. Этот подарок мне сделал Захар, когда работал в мастерской у ювелира.

– Неужели Захар стащил слиток?

– Не в тот раз. Он видел сон, будто мы познакомились с ним давным-давно, в прошлых рождениях. В последний раз это случилось на северной земле, где под разноцветным небесным куполом читали молитвы Одину.

– Разрешишь примерить?

– Снимать нельзя. Дурная примета. Можешь подойти поближе и посмотреть.

Я встала на цыпочки: серебряный полумесяц неожиданно оказался кораблем древних скандинавов с парусом, вместо привидевшейся мне звезды, грозными воинами и зубастой пастью дракона.

Николя закурил сигарету, и вокруг поплыли кольца, которые он легко создавал, предварительно задерживая и сгущая сладковатый дымок во рту. За первым колечком в воздухе появлялось второе, за ними третье, и, сливаясь с первыми, кольца образовывали густой белый нимб.

Символы святости покачивались и неспешно поднимались вверх, чтобы растаять и слиться с закатом.

Костя героически прикрывал наши вылазки в сад. Увидев, что я отношусь к нему без претензий за чеченскую войну, охранник начал забредать в мой отдел и рассказывать о себе:

– Ты здесь единственная скромница. – Костя с непроницаемым видом то ли похвалил, то ли поругал меня. – Скажи, пожалуйста, Анне, чтобы она отстала и перестала меня совращать!

Оказалось, у Кости есть жена, которая пьет самогон и периодически устраивает потасовки.

– Познакомился с женой в поезде, когда возвращался из Грозного, – поведал охранник. – В Чечне я убивал черных и глушил спирт для храбрости. Ехал на родной хутор под Архангельском. Хутор наш утонул в грязи и навозе. Пять рублей – большие деньги, сознательное население – горькие алкаши. Единственная работа у нас – варить зекам баланду. Тюрьма в десяти километрах от хутора. Была мечта устроиться надзирателем. Но в плацкарте меня приметила девушка. Мы выпили две бутылки водки, а после этого она сказала: «Если женишься на мне, разрешу жить в Ставрополе. Есть комнатка в общаге!» Я заключил с ней сделку. Это было лучше, чем хутор. Мы вместе пять лет.

Я пообещала охраннику поговорить с Анной.

Как только Костя ушел, меня перевели в главный отдел, оттуда в открытые двери виднелись зеленые деревья, чему я несказанно радовалась. Стоя недалеко от кассы, я приглашала посетителей посмотреть наши новинки. Однажды среди покупателей оказались представительный седовласый мужчина и робкая женщина средних лет с большими глазами.

– Знаете этих людей? – неожиданно спросил мужчина, вытащив из-за пазухи фотографию, на которой красовались Захар и Николя.

Я бросила взгляд на отдел детективов, но ребят не увидела. Военная закалка не позволила мне ответить сразу.

Пришлось задать встречный вопрос:

– А вы кто?

– Я их разыскиваю, – сказал мужчина с металлическими нотками в голосе.

– Нам сказали, что они здесь работают, – объяснила большеглазая женщина и, пока мужчина испепелял меня взглядом, прошептала одними губами: «Нет».

В этот самый момент я заметила, как Николя и Захар по-пластунски перемещаются мимо стеллажей в сторону бытовки, стараясь сделать это как можно незаметней, и едва не рассмеялась в голос.

– Мы спросили что-то смешное? – Мужчина был недоволен.

– Нет, что вы. Просто здесь такие не работали и не работают.

– Я же тебе говорила, упрямец. – Женщина благодарно кивнула мне и подтолкнула своего спутника к выходу.

– Ванда, – позвала я коллегу, – поработай-ка здесь, я отойду на минутку.

Украинка разрывалась между тремя отделами.

– Ладно! Только в туалет и обратно, – согласила она. – Потом меня подменишь.

– Они уже ушли, – примчавшись в бытовку, сообщила я. – То, что вы работаете здесь, осталось тайной.

– Спасибо. – Захар держал за руку бледного Николя. – Это наши дальние родственники приходили, с которыми мы категорически не хотим общаться.

Если честно, в рассказ о родственниках мне не очень поверилось, а вот в то, что ребята могли что-нибудь стащить, вполне. Но я не стала развивать эту тему. Кто безгрешен в этом городе? Кто?

В отличие от мамы, у меня иногда бывали выходные.

Воспользовавшись этим, я решила сходить в поликлинику. У меня на ногах вздулись вены.

Первое, что меня поразило, – огромные круглые часы. В поликлинике их было несколько, они висели на стенах вдоль коридора. Все часы остановились много лет назад и успели покрыться толстым слоем пыли. Со стульями тоже была беда. При мне пациент упал, поскольку у стула на скользком, выложенном плиткой, растрескавшейся от времени, полу разъехались ножки. Медсестра невозмутимо вставила ножки в пазы, несколько раз ударила по сиденью кулаком, выругалась матом и предложила больному присесть снова.

На мой вопрос:

– Я слышу в кабинете врача стук: там идет ремонт?

Девушка в белом халате ответила:

– Там тоже по стулу стучат! Другой мебели у нас пятьдесят лет как нет, а о ремонте вообще лучше забыть.

Невольно вырвалось:

– Россия. XXI век.

Увидев, что творится с венами, врач посоветовал прикладывать подорожник и пить обезболивающее.

– Если стоять двенадцать часов в день, все равно ничего не поможет. – И он развел руками.

Вернувшись, я заварила на кухне пакетик лапши быстрого приготовления для матери и обнаружила, что она крайне недовольна отсутствием у нас черной икры и норвежской семги. Если честно, я давно не помнила, как они выглядят, хотя в детстве видела их на картинках в домашней библиотеке, а вот мама все сохранила в памяти. Когда-то мама окончила институт, работала старшим воспитателем в детском саду, а затем ушла на крупнейший завод «Красный молот» в отдел снабжения. В те годы недостатка она не знала. Поэтому мама встала, швырнула пиалу с китайской лапшой в раковину и отправилась в ванную комнату, громко хлопнув дверью.

Николя, узнав об этом, написал эсэмэску о том, что дверги – злобные и хитрые духи параллельного мира, любят ради забавы изводить несчастных людей. Разбираться в Старшей Эдде[5] мне было некогда, поэтому я попросила не нести ахинею и перестала читать сообщения.

Буйство мамы проявилось сразу после того, как она искупалась и вышла в ночной рубашке, которую носила вместо домашней одежды.

– Ты! – взвизгнула она, и ее лицо исказила ненависть. – Ты виновата во всех моих несчастьях! Будь ты проклята!

На подобные речи, в которых мама профессионал, особенно когда желала мне испытать страдания и боль, сопровождая это хлесткими оплеухами и увесистыми тумаками, я старалась не реагировать с малых лет. Детство мое выдалось очень и очень непростым. Когда малосведущие люди, пытаясь меня приободрить, говорят, какими страшными были чеченские войны, частенько я иронично посмеиваюсь. Не объяснять же каждому встречному, что войны – это далеко не все, что мне перепало как сувенир от Всевышнего.

– Сволочь проклятая! Тварь! – Мама выбросила в мою сторону руку и одновременно застучала голыми пятками по полу. – Провались ты пропадом, ничтожество косоглазое! Уродина жирная! Никому не нужная страхолюдина!

Если предложить ей валерьянки в такой момент, она может ударить ножом или плеснуть кипяток в лицо, поэтому я выжидала и надеялась на чудо, которое, разумеется, не произошло. Мама схватила подушку с дивана и, размахнувшись, швырнула ее в меня.

– Дура! Любая проститутка умней тебя! – орала она.

Выяснять, почему незнакомая проститутка из маминой фантазии умней меня, я тоже не решилась, припоминая, как однажды после неудачно заданного вопроса родительница проткнула мне шилом руку.

Но ничего спрашивать не понадобилось: с мамочкой всегда так, можно не выяснять истину, которую все равно разжуют и выплюнут.

– Я вынуждена из-за тебя голодать! В доме нет денег! Не-е-ет! – Мама толкнула столик на колесах, и тот перевернулся, загрохотал по паркету, чашка отлетела и звонко разбилась о стену соседней квартиры. – Родила в муках! Вырастила! Пестовала! И где благодарность? Деньги где?!

– Успокойся, пожалуйста, – сказала я.

Все-таки учеба на психолога предполагала понимание сложных душевных состояний.

– Ты перечишь! Еще и перечит, мерзавка! – Мама начала вынимать наши тарелки, аккуратно сложенные в хозяйском серванте. – Я живу годами в голоде! В холоде! Не могу поесть вдоволь фруктов! – От тарелок приходилось увертываться, но несколько крупных осколков, отлетев от шкафа, больно ударили меня по спине. Спасибо, что не попали в глаза. Наверное, в этом и разница между мной и другими людьми: я во всем вижу лишь положительный результат.

– У меня есть дочка! Доч-ка! – произнесла мама по слогам, словно поражаясь этому факту. – А толку от нее ноль! Ноль! Другая бы нашла богача, и у нас была бы квартира. Вдоволь еды! А эта сука всего сама хочет добиться! Дура! Позор! – И она заплакала.

Но это не были слезы горя, скорее слезы ярости, потому что тарелки закончились.

По моим расчетам подобный приступ длится не более часа, случается раз в три дня, поэтому выходило, что ждать окончания данного действа недолго. Главное – меньше говорить, больше кивать, а потом обязательно напоить маму успокоительными каплями.

– Не жалеет мои седины! – рычала мама. – Себя бережет, праведница! Кому твоя праведность нужна? Любая проститутка умней тебя! Своим честным заработком ты меня не прокормишь! Мы всегда будем нищие! Всегда бездомные! Из-за тебя, чертова упрямая девка!

Я стояла в комнате, которую она разворотила, разбросав все вещи, разбив посуду, и молчала, потому что нельзя оправдывать свой выбор.

Мама села на кровать у балкона, ее трясло мелкой дрожью, как больную бездомную собаку. Наверное, тут я и совершила ошибку, заговорив с ней:

– Все наладится. Не кричи. От твоего крика нет проку.

– Так значит?! – Мама вскочила и, надев тапочки, лихорадочно заходила по комнате. Битое стекло и керамика по звуку напоминали плотные февральские сугробы.

Маленький черно-белый телевизор, сокровище съемного жилища, из-за маминого усердия перевернулся, но упал на стулья и потому остался цел.

– Не желаю это терпеть! Не могу вынести! – Отчаяние сменилось у мамы настоящим горем. – Вначале нас разбомбили, лишили имущества и здоровья! А теперь еще и голодать… Нет! Я так больше не могу. Все! Я покончу с собой!

Приступ перешел в другую стадию, которую трудно контролировать.

Это был уже не мелкий бес, ради хохмы заморочивший несчастную, но хладнокровный дьявол, наведывающийся к нам регулярно раз в полнолуние.

– А-а-а! – С воплями мама выбежала на балкон и, встав на скамеечку, где обычно сидела и курила, размышляя о несправедливости, перебросила одну ногу на улицу. – Сейчас я всем покажу! Я больше не буду жить! Вот та-а-ак!

Балкон выходил на трассу.

– Умру, – орала мама, – а ты будешь виновата!

Пытаясь втащить ее в комнату, я получила несколько увесистых ударов, и маме удалось расцарапать мне руку. Но позволить ей свалиться вниз, к тому же в одной ночной рубашке (какой позор!), я не могла. Для нас, людей с Кавказа, честь превыше всего. Мама отчаянно вырывалась, гневно плевалась и клятвенно обещала меня зарезать, едва я засну. Действительно, пару ночей после такого не стоит смыкать глаз. Об этом я помнила с младших классов школы, отчего у меня развился чуткий, как у японских самураев, сон. Но, увернувшись единожды от родительского ножа, к этому привыкаешь, перестаешь понапрасну удивляться и философствовать о пророке Аврааме, оттачиваешь реакцию, как и положено в таком опасном деле.

– И-и-и! – мамин крик оглашал окрестности. – Не буду жить! Не буду! Не заставишь!

Она уже перевалилась на лицевую часть балкона и, отпихивая меня изо всех сил левой ногой, запуталась правой, на мое счастье, в стальных тросах, натянутых для сушки белья.

– С-с-сволочь! Убью-ю-ю! Черт! В жопу такую жизнь!

Интересно, подумалось мне, отчего соседи не вызовут «скорую помощь»? Или хотя бы милицию? Мир равнодушных людей страшен. Хотя зачем им звонить куда-то, если три дня подряд на улице Доваторцев подростки водили экскурсии к обледеневшему трупу мужчины, который лежал, словно сломанная кукла, на скамье у подъезда. Ни врачам, ни милиции, справляющим Новый год, покойник оказался неинтересен. Только детям из другого района, которые расплачивались за эксклюзив сигаретами и пивом.

А мама жива. И слава богу. Стальные прутья не позволили ей упасть, и теперь, сидя верхом на перилах, в белой ночной сорочке, задравшейся до пояса, мама была похожа на старенькую Жанну д’Арк, ведущую невидимых воинов в атаку.

– А-а-а! – разливался волнами боевой клич.

Оставив ее на несколько секунд, я быстрым шагом пересекла «поле брани» и в коридоре набрала Николя. Повезло, что он сразу взял трубку.

– Что у тебя стряслось? – спросил он.

– Песни и пляски. Мама дико орет и прыгает по квартире. Сейчас посылает все на хрен и пытается научиться летать.

– С шестого этажа? – весело спросил Николя.

– Да!

– Бегу! Выезжаю! Мчусь!

Оставив телефон в безопасном месте, чтобы он не пострадал в схватке, я открыла замки на входной двери, подперла ее веником и вернулась на свой изначальный пост. Испуганные грохотом кошки попрятались за книжными полками, сжались там, словно молодые солдаты под минометным огнем, и даже не показывали усов.

– Иди сюда, родная! – протянула я руку маме. – Спускайся!

Мама непонимающе на меня посмотрела, потом перевела взгляд вниз, на кроны деревьев, и более-менее нормальным голосом сказала:

– Не пойду! Все равно ты ничего не изменишь!

– Конечно, изменю. Вот увидишь. Буду много работать, куплю тебе комнату в коммуналке, не будешь на улице спать. Спускайся, пожалуйста.

– Устала я голодать, – сказала мама. – Пенсию мне не начислят, потому что нет прописки, нет дома…

Ее взгляд обретал осмысленность, лицо перестало искажаться, но с перил она не спешила слезать, вцепившись в них так, что побелели костяшки пальцев.

В детстве меня пугало, что у мамы две личности. Одна личность добрая, ласковая. Она никогда не обижает животных, любому бросится на выручку, бездомного – отогреет, голодного – накормит, брошенным чужим детям прочитает сказки, споет песенки.

В Чечне люди жестоки и часто ради забавы бросали камни в собак и кошек, а мама всегда вступалась. Не давала хулиганам бить голубей палками. Пыталась не прочитавшим ни одной книги взрослым и детям пересказать великие произведения мировой литературы, взывала к совести. Эту прекрасную, любимую мной женщину иногда заменяла другая. Личность второй была коварной, злой и мстительной. Эта другая женщина умела бить исподтишка, угрожать и проклинать. Я каждый день молилась, чтобы Бог изгнал болезнь, запретил ей приближаться к моей матери, но темную силу удавалось лишь ненадолго усмирить.

Николя вначале решил, что входная дверь заперта, затем сообразил ее толкнуть, отчего веник упал на пол, а кошки зашипели, прижав уши.

– Здравствуйте, Елена Анатольевна! Пришел вас проведать. – Николя стоял на куче разбитой посуды.

– Гости пришли? – спросила мама.

– Пришли, пришли. – Мне удалось подойти поближе и аккуратно снять ее ноги с перил. – Иди, ждут ведь, спрашивают, где ты.

– Кто там?

– Николя.

– Наш Николя?!

– Да. Сейчас я одерну твою рубашку и принесу халат, стой здесь.

Я отыскала ее атласный халат с листьями сакуры, отряхнула его и принесла на балкон. Мама спокойно оделась, стоя, как царица, которую одевает прислужница, обула мягкие чувяки и как ни в чем не бывало вышла к гостю. Конечно, она не могла не заметить силу разрушения, которая, словно ураган, пронеслась по нашему жилью.

– А что здесь произошло? – Мама смущенно развела руками и взглянула на Николя.

– Кошки, мадам. Во всем виноваты кошки. – Николя не растерялся: – Ставьте чайник, уважаемая Елена Анатольевна, сейчас я приберу мусор и вернусь к вам с пирожными. Сей момент!

Пока я таращила глаза, Николя сбегал на кухню, принес четыре мусорных пакета, сгреб веником все, что некогда было нашей посудой и подушками, поклонился и исчез.

Мама поставила чайник на газовую конфорку, села на табуретку и сдавила виски.

– Наверное, давление, – сказала она. – Погода, что ли, волнуется?

– Нужно выпить лекарство.

Я накапала ей успокоительных капель.

– Что это? – с подозрением спросила мама.

– Нужно принять.

Сама я тоже была не прочь выпить капель, но не стала, так как сильные духом должны утешаться лишь медитациями.

Мама приняла лекарство, поморщилась, и от мегеры, явившейся мне два часа назад, не осталось и следа. Передо мной была женщина, которая смеялась, хлопотала на кухне и беспокоилась, чем бы угостить гостя.

– Блинчиков надо сделать… Жаль, нет сахара, молока и масла… Вот в хорошие времена бы пришел… Эх. Ничего, придумаем сейчас что-нибудь… Что стала, как столб, думай давай!

– У нас есть пачка печенья, – сказала я.

– Открывай, раскладывай на блюдце! – скомандовала мама.

Николя сдержал слово и принес кремовые корзиночки, которые продавались в супермаркете.

Скоро пришел Захар. Мы пили чай, в котором не было сахара, и я думала о том, что настоящие друзья для того и нужны, чтобы помогать друг другу.

– Тарелок нет, – жаловалась мама. – Представляете, кошки прыгнули и разбили. Но мы ругать их не будем…

– Это ничего, – сказал Захар. – Николя принесет вам другие.

– Неудобно как-то… – потупилась мама.

Я сделала ребятам страшные глаза, чтобы они не выдумывали глупости: у самих нет еды, а за пирожные явно были отданы деньги, лежавшие на черный день. Но Николя, тоже знаком, показал мне, чтобы помалкивала.

– Зачем посуда, если ее нельзя разбить? – жизнеутверждающе заявил Захар.

Мама согласилась прочитать нам свои стихи, написанные под бомбежкой.

Ее строки всегда поражали меня честностью. Я пообещала:

– Однажды я издам сборник твоих стихов!

Мама заулыбалась, а Захар и Николя недоверчиво покачали головами, но не стали ехидничать, поняли, что это в данном случае неуместно.

На следующий день мы опять собрались в «Алой розе». По дороге я заметила мечеть, которую строители переделывали в музей, и спросила Николя, что бы это значило.

– В Ставрополе есть влиятельные люди. Они заявили, что поставят на место мусульман. Казаки, например, возмущаются, что с минарета звенит муэдзин.

– И где демократия? – спросила я Николя.

– Полина, о чем ты говоришь? – устало махнул рукой он.

Мы разбрелись по отделам встречать покупателей.

К вечеру похолодало, ветер срывал с деревьев листья. Лето медленно уступало свои права ранней осени. От усталости я едва могла объяснить людям, пришедшим в мой отдел, где стоят книги о Гарри Поттере. Помимо оригинала, литературные деятели создали массу подделок о мальчиках-волшебниках, дали похожие названия, и магазины успешно торговали залежавшимися по редакциям рукописями, напечатанными на скорую руку.

Отстояв смену, я попросила Каролину заменить меня на пару минут. И услышала в ответ:

– Ходи в штаны! Я не собираюсь тебя замещать! Ты никто!

Чтобы не упасть в обморок, периодически я давала себе пощечину.

Оставалось полчаса до закрытия. По традиции в это время мы собирались у кассы, слушая указания взбалмошной Саши. Продавцы, похожие на зомби, мечтали об одном: поскорей оказаться дома.

Это вовсе не значит, что в Ставрополе не было тех, кто наслаждался жизнью. Иногда в книжный магазин заходили разодетые путаны в сопровождении бизнесменов или государственных мужей. Они скупали десятки книг, которые, как грустно заметил Николя, никогда не прочтут. Книги были средством показать их роскошную жизнь. Пока телохранители нагружали ящики классикой, их хозяева советовались с продавцами, какие обложки лучше сочетаются с красной мебелью или моющимися обоями. Женщины выбирали фотоальбомы порнографического содержания, каталоги редких африканских животных и книги рекордов Гиннесса за разные годы.

– Это можно поставить на видно место, – объясняли они свой выбор.

Преподаватели, воспитатели и работники медицины покупали у нас учебную литературу, и мое сердце сжималось от жалости к ним каждый раз, когда я видела, как долго в кошельке выискивается недостающая монетка. Заглядывали студенты: одни из обеспеченных семей, другие приезжие, едва нашедшие съемный угол. Первые могли позволить себе купить любую из понравившихся книг, вторые робко прятались за стеллажами и заучивали прямо в магазине нужный материал. Я старалась не спугнуть их, надеясь, что однажды сама повстречаю доброго человека. Зато Каролина и Саша гоняли бедных студентов:

– Нищеброды! Лузеры! Убирайтесь! Вы все равно ничего не покупаете!

Вечером, стоя у кассы, я вспоминала сумбурный день и последнего покупателя. Он приехал с шестью охранниками, загрузившими багажник «мерседеса» трудами Толстого, Пушкина и Мураками.

Рисунок плитки на полу слился в непонятный узор, глаза практически ничего не видели, поэтому я оперлась рукой о полку и дышала по йоге то медленно, то быстро, надеясь, что это поможет не сойти с ума.

– Смотри, что там, – шепнул мне на ухо Захар.

– Что?

– Тс-с-с!

Остальные сотрудники были заняты обсуждением завтрашних дел, поэтому ничего не заметили.

– Ничего не вижу, резь в глазах, – призналась я.

– Дай бог, чтобы все на что-то отвлеклись, – зашептал в другое ухо Николя. – Богач обронил бумажку в пятьсот рублей! На это можно покупать еду целых три дня!

То ли от неожиданного известия, то ли оттого, что шепот Николя был таким горячим, я пошатнулась и со страшным грохотом рухнула на пол. Часть книг свалилась сверху, довершив картину, но мне было все равно.

Никто не бросился мне на помощь, кроме матери и Захара.

– Недотепа! – прокричала Саша.

– Надо смотреть, где стоишь! – пискнула Каролина, поправляя бриллиантовое колье, подарок Эвереста.

Директор баловал младшую родственницу, носатую, как Баба Яга, и такую же свирепую.

Николя, воспользовавшись внезапной суматохой, сунул пятьсот рублей в карман.

Ян Рафаилович явился ни свет ни заря и начал расхаживать по магазину в сильном волнении. Пожилой господин кусал губы, перебирал блокноты, и мы с Николя подумали, что он знает о находке. Но решили молчать, пока начальник сам ничего не спросит.

– Где же? Где они? – примерно раз в минуту спрашивал Ян Рафаилович.

Пенсне съехало, но он ничего не замечал.

Через какое-то время наш Дон Кихот заперся в кабинете, а затем вышел и опять заломил руки, будто его должны были отвезти на казнь.

– Что это с ним? – недоумевал охранник Костя.

Продавцы пожимали плечами и старались укрыться за книжными полками.

До седин Яна Рафаиловича еще дожить надо! Бухгалтера – люди со странностями, немудрено, что наш что-то натворил.

К обеду ждали директора. Ян Рафаилович, стенавший в утренние часы, в полдень не просто перемещался по магазину, он бегал кругами, как умная мышь, узнавшая, что сырный склад переехал, и пытавшаяся отыскать верное направление.

Эверест подъехал на иномарке. Его туловище колыхалось при ходьбе и походило на студень.

– Гора движется… – предупредил Костя.

Продавцы, вскочив с пола, успели принять соответствующий вид: почтительный и слегка придурковатый.

Ян Рафаилович неожиданно перестал метаться, остановился на месте и тяжело задышал.

– Вы в порядке? – спросила я.

Остальные продавцы посмотрели на меня, как на ненормальную, будто нельзя спрашивать такое у руководства.

– Полиночка, – прошептал Ян, хватаясь руками за голову, – горе мне! Горе!

– Приветствую, Рафаилыч! – Эверест вплыл в двери. – Работайте, засранцы! Живо!

Последняя фраза была обращена к нам. Продавцы беспокойно заметались между редкими посетителями, а я буркнула:

– Очень вежливо!

– Вам, чеченцам, особое приглашение надо? – рявкнул Эверест. – Книги в детском отделе переставить на полках!

– Вчера переставляла, – ответила я.

– Так переставляй обратно!

Директор любил бесполезную работу, считая, что это благотворно влияет на воспитание в человеке покорности.

Ян Рафаилович продолжал изображать статую. Эвересту это показалось подозрительным, поэтому он подошел и легонько толкнул его в плечо.

– Затмение! – Наконец мы услышали визг бухгалтера. – Я – старый балбес перепутал ведомости. Ты понимаешь?!

Судя по лицу Эвереста, тот ничего не понимал.

– Э-э-э… – промямлил он.

– Я отправил в налоговые органы не тот отчет! Все перепутал!

Продавцы воззрились на них с нескрываемым любопытством. А я не выдержала, рассмеялась.

– Ах, твою мать! – Директор бросился к автомобилю, а за ним пожилой еврей Ян Рафаилович.

– У меня брат там работает, – басил Эверест. – Попробуем уладить!

– Всегда происходит путаница, – усмехнулась Саша. – Но кто будет в ней разбираться?

Иногда клиенты заказывали литературу на дом. В таких случаях следовало относить бланки в офис по доставке книг. Свернув от магазина «Алая роза», я прошла мимо университетской столовой в сторону христианского храма.

Здесь начинался нулевой километр – ставропольская достопримечательность. На транспортной остановке галдели верующие, скупщики иконок и церковных свечей, а рядом с литой чугунной оградой суетились просящие милостыню. В основном это были пожилые люди, живущие на улице. Они, разумеется, делились подаянием с милицией и мафией, иначе бы им не позволили находиться у храма. Среди нищих выделялась высокая фигура в черном монашеском одеянии. Я даже на секунду задумалась, не старец ли это с картины «Видение отроку Варфоломею»[6]?

Монах тонким голосом призывал:

– Купите просфоры, спасите душу! Подайте монетку на храм Божий!

Приглядевшись, я поняла, что знаю этого человека. Но откуда?! Сделала еще несколько шагов и оторопела. Леонид Игнатович! Собственной персоной. Я привыкла видеть его в деловом костюме, на рабочем месте в адвокатской конторе. Произошедшие разительные перемены сказались на внешности мужчины: из-под капюшона выглядывало худое изможденное лицо.

– Что с вами? – спросила я.

Без сомнений, это был адвокат!

– Я раб Божий… – запел юродивый: – Покайтесь, дети мои…

– Леонид Игнатович! Опомнитесь! Очнитесь! Вы меня узнаете?

Адвокат совсем заблажил:

– Угодья свои отдал я попу… Все церковь святая себе забрала…

– Угодья?!

Взгляд приобрел некоторую осмысленность, и адвокат зашептал:

– Квартиру и машину! Ибо каюсь я в грехах, а иначе без пожертвования грехи не отпустят.

– Да вы с ума сошли! Бросьте цирк! Идите домой!

– Божий приют теперь кровля моя, – так же тоненько пропел адвокат, простирая руки к прохожим с целью разжиться монетками.

– Кто нарядил вас в одежды монаха?

– Батюшка, – сквозь зубы процедил адвокат. И отвернулся: – Грех мой велик!

– Я вызову санитаров, если вы не объясните, что происходит.

– Нет! Нет! – замахал на меня испуганно Леонид Игнатович. – По доброй воле я постриг взял.

– Что вы сделали?

Адвокат поманил меня за конский каштан, росший у храма. Густые ветви дерева скрыли нас от солнца.

– Грешником я был, – нараспев сказал адвокат. – Помните мое увлечение магией?

– Говорила я вам: выбросите сатанинские книжки в помойку!

– Не послушался, ангел мой. Согрешил так, что земля содрогнулась. Ритуал магический на кладбище проводил. Решил оживить давно умершего деда. Три дня не ел, не пил, только заклинания читал, сидя верхом на могиле. В дудочку дудел, призывая деда показаться из последнего своего пристанища.

– Неужели оживили? – хихикнула я.

– Нет! Не удалось. Но на третий день прямо передо мной соткался из воздуха покойный дед и погрозил кулаком.

Мой смех огласил улицу, я даже ногами затопала от удовольствия:

– Молодец дед!

– Конечно, конечно, – поспешил согласиться Леонид Игнатович. – Но после увиденного меня окатило холодным потом, и я побежал через кладбище как полоумный. Плакал! Стенал! Иконы в церковной лавке купил! Просил защиты у святой Девы Марии и других праведников! Только с тех пор деда вижу, и ругается он на меня скверными словами за ухищрения мои. Поэтому я к батюшке и пошел. Батюшка выслушал, посоветовал машину и квартиру церкви пожертвовать, а самому служение принять, что я и сделал. Раньше, бывало, ежедневно пять раз питался, то картошечку, то каши разные, а сейчас утром просфора и вечером просфора. Просфору велят водой запивать.

– Просфора?!

– Просфора – тонкий хлебец православный, такой крошечный, что едва в ладошку умещается.

– Долго вы так живете?

– Скоро месяц будет.

Адвокат хотел еще что-то сказать, но вдалеке показалась внушительная фигура священника с золотым крестом, и, начав нести совершеннейшую ахинею, несчастный кинулся от меня и убежал прочь.

Дома, когда я размышляла над неожиданной встречей, позвонил Луковица и попросил найти его сыну работу.

Сын Луковицы служил на границе Чечни, а затем его признали негодным для работы в милиции и попросили крупную взятку.

– Продавец книг – это круто! – завершил просьбу Луковица.

– У нас один предает другого ради карьеры, две надсмотрщицы, бухгалтер с тройной бухгалтерией и директор по имени Эверест!

– Вы, я вижу, так и не поняли, где оказались, – воскликнул Луковица. – Здесь по-другому не живут! Вы, Полина, еще в хорошее место попали.

– Неужели? – удивилась я, лежа вверх ногами, чтобы вспухшие вены немного присмирели.

– Мать тоже в магазине?

– Да, безо всяких прав, без договора, в любой день могут выгнать. От зарплаты воруют половину, а работает она за четверых.

Луковица задумался, а затем все-таки повторил просьбу:

– Сыну очень нужна работа. Помоги.

Я обещала спросить директора.

– Мы опубликовали твою статью об оклеветанных соседях. Ты видела?

– Да. Когда делали вставку обо мне, напутали и вместо того, чтобы написать, что я получила осколки из-за обстрела российской ракетой мирного грозненского рынка, напечатали: «чеченский теракт на рынке». То есть все-таки приправили текст ложью.

– Это все Шишкин, – перевел стрелки главный редактор. – А мы люди маленькие!

Мама покачала головой, издали слушая разговор. В ее руках была новая, совершенно ненужная книга. Днем, убирая, она листала ее на полке. Директор, проходя мимо, подскочил к матери и вырвал у нее из рук эту книгу.

– Я вам не позволю тут читать, – сказал Эверест.

Характер мамы известен. Она тут же купила ее за последние копейки. Эвереста это разозлило до такой степени, что он ударил кассу у входа, а потом с проклятиями долго потирал ушибленную ногу.

Я тоже купила себе книгу – «Шаманский космос». В ней написано, что Бог – источник всех людских страданий. Некоторые шаманы пытались его уничтожить, но сходили с ума. Шаманы считали, что если Бог исчезнет, пропадет и его творение – Вселенная.

В страхе ожидая квартирную хозяйку, так как за квартиру платить было нечем, мы перебивались с хлеба на воду и пытались подбодрить Захара и Николя, которые совсем приуныли.

Им удалось снять на неделю комнату у алкашей, забывающих выключать плохо работающие газовые конфорки, отчего квартира несколько раз чуть не взлетела на воздух.

– Война у вас безо всякой войны! – горько шутила я.

Ребята поделились с нами, что отношения с родными у них очень натянутые, нет поддержки.

По секрету я рассказала Николя о дневниках и своей мечте, чтобы их издали.

– Бедная, – покачал головой он. – Мне тебя жаль. Ты ничего не добьешься в России.

– Ты не знаешь меня.

– Я знаю судьбы писателей, потому что читал их книги. Одни умерли в нищете, другие были расстреляны, третьих пытали в тюрьмах.

Николя купил себе новую футболку с кроликом и ждал похвалы, но мама его пожурила. Моя идея найти ему девушку не увенчалась успехом.

Я как могла пыталась скрасить наше существование. В пятнадцатиминутный обеденный перерыв угощала ребят оладьями, сделав их из нескольких ложек муки и одного яйца.

– Оладьи вышли вкусные, прямо бесподобные! – нахваливали Захар и Николя, поедая угощение.

Слушая слова благодарности, я почувствовала, как затряслось здание. Что это? Снова война? Страшный грохот за окнами и удары по стеклу заставили меня инстинктивно упасть на пол и сжать руками голову. Помещение погрузилось в темноту.

Николя подбежал и обнял меня.

– Не бойся, – сказал он.

Меня затрясло: я вспомнила жуткие обстрелы в Грозном.

– Не бойся, – повторил Николя и слегка сжал мои виски.

От его прикосновений я пришла в себя и, смутившись, отпрянула.

Николя пояснил:

– Грядет осенний сезон ветров. Ты не знаешь, что это, а жителям Ставрополя подобное знакомо чуть ли не с рождения. Ты потерпи. Скоро все утихнет и вновь выглянет солнце.

Я с недоверием посмотрела на него.

Здание перестало дрожать.

– Николя, что ты такое говоришь?

Я с трудом приподнялась и выглянула в окно.

– Боже мой! Что там творится!

Град с голубиное яйцо с бешеной силой обрушился на тротуары и автомобили. Шквалистый ветер раскачивал клены и тополя. Листья кружились в смертельном танце. Транспортное сообщение приостановилось.

– Погода в это время коварна, – вздохнул Захар: – Помнится, в прошлом году у знакомых кирпичами, вывернутыми из стены дома, вдребезги разбило машину.

Мне с трудом удалось унять приступ тахикардии и выйти к покупателям.

После перерыва Жанну перебросили в соседний отдел, и мы разговорились.

Я рассказала, как у нас в Грозном взорвалась на рынке ракета. Мародеры грабили убитых и раненых, не стесняясь срывать с них украшения. Жанна заявила, что в Москве не могли отдать такого приказа – обстрелять мирный рынок. Сказала, что знает русского парня, спасшего чеченского ребенка.

Анна, Ванда и Саша, посовещавшись между собой, решили, что я мусульманка.

Ванда, подыгрывая остальным, крикнула:

– Полина, не бойся, скажи правду! Ты мусульманка? Мы тебя за это не побьем.

А я пошутила:

– И вы не бойтесь. Мы вас не взорвем!

Директор, проходивший мимо, не выдержал, фыркнул от смеха. Продавцы побагровели, и больше никто тему религии не поднимал.

Помимо всей прелести работы в книжном магазине, единственном источнике нашего существования, я выяснила – за свою тяжелую работу мы получали фальшивые деньги.

Я купила еду в супермаркете и рассчиталась. Купюру провели аппаратом – она оказалось фальшивая.

– Вы из «Алой розы»? – участливо спросили меня. – Уже несколько подобных случаев.

– Я только что получила зарплату. – Слезы душили меня.

«Вот как нас ценят за двенадцать часов стояния на ногах!» – мелькнуло в голове.

Меня трясло. Я едва смогла выйти из супермаркета и сесть на ступеньки.

На следующий день я подложила фальшивые деньги в кассу нашего магазина и взяла те, что дали покупатели. Вернула, так сказать, купюру отправителю. Но наши аферисты даже ухом не повели. У директора все было схвачено.

После этого происшествия мы разговорились в сквере: я, мама и Николя. Он тоже обнаружил, что деньги фальшивые, и разрыдался. Мама протянула Николя сигарету.

Каждый из нас мечтал уйти из «Алой розы», но альтернативных вариантов не было.

Приехавшая из санатория хозяйка квартиры устроила племяннице, поселившей нас в ее доме, нешуточный скандал. К нам она отнеслась великодушно, но потребовала освободить жилплощадь. Мы рассчитались с Настей и на остатки средств сумели снять комнату в домике начала девятнадцатого века, где проживало несколько семей. Здесь не было туалета, воды и батарей. Только электричество, наброшенное через окно тонким проводком, напоминало о цивилизации.

Это был самый центр Ставрополя, улица Дзержинского.

Через ветхую крышу легко проникал дождь, и мы с мамой по очереди ставили тазы и банки туда, где прохладные струйки особенно звонко стучали о гнилые доски пола.

В комнатке за стеной проживала алкоголичка Марта. Она приходила к нам дважды со скандалом. Первый раз она застала нас врасплох.

– Эй вы, чего стучите по утрам? У нас голова болит! Не понимаете, что люди пьют водку и утром нужно спать! – возмутилась соседка.

– Мы работаем, – ответила мама. – Утром нам нужно принести воды из колодца и умыться. Мы не шумим специально.

– Хм, чистюли. – Марта задумалась. – И откуда вы такие взялись?

Громко икая, женщина ушла.

Второй раз она начала орать, когда увидела кошку.

– Пусть мышей ловит, – успокоила ее я. – У вас есть мыши?

Марта кивнула:

– И крысы!

Как-то раз мы пришли с работы поздно вечером и увидели, что веревка для белья сорвана. Пододеяльник и простынки валялись в грязи. Пришлось привязывать веревку заново. Неподалеку крутилась алкоголичка Рита. Она сообщила:

– Это Марта здесь буксовала!

Я застучала молотком по стене деревянного сарая, по иронии судьбы названного домом, чтобы вбить гвоздь. Обитые железом ставни, как в старых русских сказках, на соседском окошке распахнулись, и оттуда вывалилась Марта.

– Не смей вбивать гвозди! – завопила она.

В ответ я закричала так, что в ушах зазвенело:

– Ханыжка, замолкни! Это мое окно. Ясно? Еще одна пьяная выходка – и я надеру тебе зад!

Ставни захлопнулись. С этого момента соседка Марта не вступала с нами в прямой контакт, а за спиной называла воинственными чужеземцами.

Рита спросила:

– Это вы около калитки повесили тряпку для мытья пола?

Мама ответила:

– Мы на свою калитку тряпку повесили. Надо – трусы повесим. Еще одно неуместное замечание, и будем бить по голове. Больно!

Рита тихонько отступила в глубину двора. В подобных местах всегда обитают те, кто проверяет новичков на прочность. Теперь у нас появился опыт общения с такими людьми.

В домике была всего одна комнатка в четырнадцать метров. Уборная и кухня – отсутствовали. Так выглядело самое дешевое жилье, которое съедало мою зарплату целиком!

Разговорившись у колодца с протрезвевшей Ритой, я узнала, что хозяйка, сдавшая нам угол, женщина преклонных лет, бывшая сотрудница КГБ, а ее вежливый пожилой супруг – бывший заключенный, сумевший впоследствии дослужиться до начальника тюрьмы.

– Оба состоят в партии «Единая Россия» и славят президента Путина, – доверительно сообщила Рита.

Придя в магазин, я поняла, что от последних новостей кружится голова.

Вытащив спрятанный между книгами дневник, я записала:

Привет!

Там, где мы ночуем, писать некогда. На сон всего четыре часа. Поэтому слушай сейчас, мой бумажный друг.

В старом доме, которому от рождения двести лет и который еще помнит время русских царей, я обнаружила пушистого домового. Домовой сидел на холодильнике и был похож на большую дымчатую кошку. Когда я встала с кровати, домовой не исчез, а растворился в воздухе подобно тому, как растворяется песок, брошенный в морскую волну.

Я не испугалась.

Мать отругала меня:

– Почему не спросила, к худу или к добру?

Домового всегда спрашивают, по старой традиции. Но даже без вопроса я поняла, что явился он к худу, и решила это худо отсрочить.

Домовой не переставал чудить.

Вчера я поставила наш будильник на 6.00 утра, и мы уснули.

Подскочила я от звонка. Выбежала в коридорчик размером метр на метр, схватила будильник, специально оставленный там, чтобы поменьше доставлять неудобства соседям, смотрю: 8.00!

Я в ужасе подбежала к маме:

– Вставай! Мы на работу опоздали!

Шторы распахнула – ночь!

Сонная мама говорит:

– Не может быть, что 8.00. Звезды на небе.

Я сунула ей под нос будильник.

Включили телевизор – в углу экрана время: 5.00 утра.

Сначала я подумала, что часы из-за плохих батареек пошли неправильно. Но почему время убежало на три часа вперед, да еще кто-то стрелки звонка перевел?

Около шести утра мы снова улеглись.

Встала я без двадцати семь. У меня создалось впечатление, что спала я очень долго, целые сутки. Я прекрасно отдохнула. Хотя часто засыпаю тяжело, ворочаюсь, вижу кошмары и просыпаюсь с мигренью.

П.

– Какое имя тебе по душе? – отвлек меня от дневника Николя.

Пользуясь кратковременным отсутствием надсмотрщиков, он пришел в мой отдел.

– Мы – кочевники, люди без имени. Когда спрашивают, как нас зовут, мы не знаем правильного ответа.

– У вас есть главное. Здесь это утратили.

– Поясни.

– Сила духа, стремление к свободе.

– Ты правда так думаешь? Там, где я родилась, никто не свободен от рождения: действуют законы кланов, определяя жертву, юные девушки слушают одну и ту же легенду о любви. Историю о том, что юноша встретил любимую у родника… Замуж выходят по воле стариков. Никто не считал количество сломанных судеб.

– В Чечне нет понятия «любовь»?

– Есть. Оно применимо к родине и к матери. Жене говорят: «Я тебя хочу».

– Ты собрала в себе источники разных культур и мировоззрений.

– Ты мне льстишь. – Я спрятала заветную тетрадь подальше от чужих глаз.

– Нет! – Николя даже подпрыгнул от возмущения. – Ты не смиряешься! Я начинаю верить, что ты осуществишь все, что задумала. А ведь это непросто. На это способны единицы.

В магазине узнали, что я, единственная, со скандалом добилась медицинской страховки, и решили, что мой характер из железобетона.

Остальным сотрудникам было тяжело смириться с моей неуступчивостью. Каролину, Сашу и Эвереста, которые не привыкли соблюдать Трудовой кодекс, мои действия привели в ярость.

Утром Каролина тряслась от злости. Узнав про страховку, она прошипела, заметив меня рядом с охранником и Захаром:

– Сколько сутенеров у одной девушки!

А я ответила:

– Вы всю ночь без заработка? Нелегко, что все собрались вокруг меня.

Каролина дернула головой, будто получила пощечину, попыталась испепелить меня взглядом, но напрасно: мы с мамой сами волшебницы.

Не разбирая дороги, заместитель директора кинулась в кабинет Эвереста.

Работа протекала спокойно. После обеда мы с Николя спрятались за высокие серые стеллажи и уселись на пол. Мои волосы были выкрашены в цвет бургундского вина, я подкрутила их, и теперь из-под аккуратного белого платка выбивались красивые пряди. Пусть жизнь подла и жестока. Мне придется быть сильной.

– Ты мне снилась, – признался Николя: – Вроде как ты живешь в пустоте, темной и яркой одновременно.

– Как это понимать? – Мои щеки начал заливать румянец, потому что Николя мне нравился.

– Все случилось в космосе, – объяснил Николя. – Ты обитала в пустоте и могла проникать оттуда в любое пространство, в разных воплощениях.

Николя взял меня за руку, отчего я смутилась еще больше, но промолчала. Иначе он мог обидеться.

– Что было дальше?

– Вокруг тебя пульсировал свет, похожий на тот, что бывает вокруг свечи. Тысячи человеческих душ, словно мотыльки, окружали тебя. А ты сидела в позе лотоса и смотрела вверх. В пространстве над тобой находились игральные кости и колода карт.

– Игральные кости?!

– Магические игральные кости. Все души, кружащие вокруг, знали об этом. Одни завидовали тебе, другие пытались выказать свое восхищение. Ты была лучшим игроком во Вселенной. Но завистники не дремали. Четверо отчаянных душ попытались оспорить твое преимущество. Поначалу они хотели украсть карты и кости, но не смогли. Тогда эти четверо заявили, что сразятся с тобой в поединке.

– Если честно, я совсем не играю в кости, а в карты играла только в детстве.

– Это же сон. Слушай! Заявившиеся с претензией вывели тебя из самадхи[7], и ты открыла глаза. Души-мотыльки дрогнули и отпрянули, потому что боялись твоего гнева. Но ты поступила мудро. Ты сказала самому нахальному, что готова доказать в честном поединке, что никто не играет лучше тебя. Вы сели друг напротив друга, и твой свет стал его светом, а колода карт оказалась между вами. Остальные затаили дыхание.

Игра заключалась в том, что никто не мог увидеть значение карты, оно появлялось только после того, как ее выбирали. И длилась до того момента, пока из колоды не доставали самую старшую карту. Главными в игре определили сердца-червы, красные и живые, в которых билась жизнь.

Тот дух, что оказался напротив, заявил, что быстро тебя обыграет и тогда ему перейдут карточная колода и кости, но ты, сделав три хода, ответила: «Игра закончена!» Все всполошились: как? Почему? И увидели козырной туз. Свет вспыхнул ярче, стал радужным, и оказалось, что все карты биты, а сверху лежит твой червовый туз! Неумелый противник исчез, а за ним последовали и трое других подстрекателей.

– Как ты думаешь, к чему это? – спросила я, подумав, что червы-сердца – это карты любви.

– К тому, что однажды ты докажешь свою силу, – Николя улыбался.

– Разбегайтесь! Гора движется! Эверест сошел с места! – пропел Костя, и мы, услышав охранника, бросились врассыпную.

Поздним вечером меня и маму ждал неприятный сюрприз. Хозяин жилья решил в наше отсутствие полазить по чужим вещам. Он отпер запасными ключами дверь, вошел в домик, и тут на него набросились Карина, Одуванчик и Полосатик. Почуяв незнакомый запах, наши питомцы заподозрили, что крадутся воры, и беспощадно вцепились в партийца «Единой России». Бывший узник, а ныне почтенный начальник тюрьмы завопил, попытался стряхнуть кошачью свору на пол, но был сурово покусан за мужское достоинство и щиколотки.

После этого происшествия хозяин жилья, матерясь, прибежал в «Алую розу». Показывая на брюки, пропитавшиеся кровью, он вскричал:

– Контры! Вы специально кошек подучили! Я хотел проверить, кто вы, осмотреться, так сказать, на местности, а теперь мне надо к врачу!

Мама, вымывшая двести пятьдесят квадратных метров, еле разогнулась от ведра с водой.

– Пришел бы ты утром, – сказала она, – получил бы шваброй промеж ребер!

Зная маму, я нисколько в этом не сомневалась.

– Вы не имеете права лазить по чужим вещам! – наехала я на хозяина.

– У нас нет письменного договора, – оскалился бывший заключенный, – поэтому что в моей хате, то мое!

– Что?! – Мама взяла в руки грязную тряпку и стала приближаться к негодяю. Заметив это, он сделал несколько шагов назад.

– Мы свидетели. – Захар вытолкнул из-за стеллажей Николя. – Мы видели, как Полина с матерью заносили свои вещи в ваш сарай. Мы местные, нас милиция послушает.

– Вот что, – глазки партийца забегали, – выставлю вас и ваших кошек на улицу прямо сегодня! Идите куда хотите!

– Сегодня?! – ахнула мама. – Скоро ночь! Ты – паршивец!

– Сегодня же! – взвизгнул хозяин и был таков.

Пришлось соображать очень быстро.

– Можно мы в магазине переночуем? – спросила я Эвереста, спешащего к иномарке.

– Еще чего. – Он презрительно сощурился: – Здесь вам не ночлежка! Ночлежек в этом городе нет! Ха!

Мы повторили просьбу Саше. Но она холодно пожала плечами и заявила, что наше положение ее не интересует. Саша собиралась в ночной клуб.

Домой с нами пошли только Захар и Николя.

– Не переживайте, – подбадривали нас ребята.

– Я его убью, – горячилась мама. – В тюрьме хоть крыша над головой и горячая баланда!

Подойдя к съемному жилищу, поделенному на несколько семей и построенному задолго до убийства последнего русского царя, мы не увидели изменений. Никто не выкинул наши вещи на улицу.

– Если честно, думала уже к вам проситься, – шепнула я Николя.

– Э… – замялся тот, и я поняла это как отказ.

Ну что же.

Захар перехватил мой взгляд и пояснил:

– Мы пока не можем договориться с родными по поводу квартиры. Опять ночуем в подъезде. Только никому не говорите. Иначе нас с работы выгонят.

– Вы можете остаться у нас. Вы мне как внуки. Ужин есть – банка рыбных консервов, – раздобрилась мама.

Но парни вежливо отказались.

На следующий день нам позвонила хозяйка.

– Даю один день, чтобы вы убрались!

– Мы заплатили вам за месяц, – ответила я.

– О возврате денег не может быть речи. Мы что, дали вам расписку?

– Сволочь.

– Чеченские лазутчики!

Она бросила трубку.

В домике начала XIX века мы прожили семь дней.

Мы набрали воды из колодца, умылись и пошли в книжный магазин, недоумевая, что ждет нас впереди…

Саша после похода в ночной клуб пропала – не явилась на работу. Каролина объявила, что у нее важные дела с Эверестом. Костя курил и никак не мог справиться с судорогами. Иногда охранник всхлипывал, а когда моя мать рядом с ним терла тряпкой пол, пробубнил:

– Лучше бы я не видел этой проклятой войны. Теперь после нее как калека. То сердце болит, то голова не в порядке… Ненавижу всех, кто заставил нас воевать!

Анна участливо его обняла.

– Я побуду в твоем отделе, – сказал мне Николя. – А ты беги на Пятачок.

– Но ведь вы сами на улице…

– Мы купаемся у раковины в уборной магазина, пока никто не видит. Скоро приедет еще один мой брат и поможет снять хорошую квартиру. У нас временные трудности. Это не страшно. Помни о матери, ищи недорогое жилье, лучше в семье, где есть дети.

– Спасибо!

Я выскользнула из «Алой розы», подозревая, что Ванда или Жанна настучат Эвересту о моем отсутствии. Но выбора не было. Следовало за два часа отыскать времянку или комнатку в квартире.

До Нижнего рынка было пять кварталов, и я решила проехать зайцем в троллейбусе, чтобы сократить расстояние. Мне удалось не попасться контролерам, которые иногда встречались. Они были грубы, неопрятны и не выписывали штраф, а сразу забирали взятку в карман.

Поговорив на Нижнем рынке с несколькими арендодателями, я погрустнела: за квартиру требовалось отдавать обе наших зарплаты. Снять комнатку на окраине было нереально. В начале осени всегда большой наплыв студентов: хибары и лачуги разобрали на год вперед.

В отчаянии я присела на бордюр. Почему человек перестает говорить с Богом? В юности я часто молилась. Сейчас некогда. Как сказали бы верующие: «Это все отговорки!»

Господи, помоги, мне так нужна твоя помощь.

Краткая и бестолковая молитва, идущая к небесам, была прочитана.

Толпа, собравшаяся на Пятачке, взволнованно обсуждала рекламные предложения, птицы – воробьи и голуби – крутились под ногами в поисках семечек. Они привыкли к тому, что здесь шумно, но можно найти еду.

Вглядываясь в равнодушные лица, я увидела человека с поднятой вверх рукой, будто он приветствовал солнце. Это был мужчина лет тридцати пяти, плотного телосложения, в потертой военной куртке, какую на гражданке обычно носят рыбаки и охотники. Я невольно затаила дыхание. Рядом с ним были женщина и девочка. «Может быть, они с войны или что-то знают о войне? Надо подойти», – решила я.

– Здравствуйте! – мой голос растворился в общем шуме.

Мужчина и женщина закивали, поняв, что я хочу что-то обсудить, и показали на тропинку, ведущую с Пятачка.

– Меня зовут Виктор, – представился мужчина, не опуская вытянутую вперед руку. – Это моя жена Диана и дочка Валя.

Женщина с русой косой и девочка лет десяти улыбнулись.

– Ищу жилье, – ответила на это я.

– Вы не смотрите, что моя рука вперед и вверх, – объяснил Виктор. – Сделаю резкое движение – умру. Так сказали врачи.

– Боже мой! – Я представила себе, что он будет так ходить до последнего дня жизни.

– Не волнуйтесь. Три года с этим живу. Мы сдаем половину дома. Отдельный вход. Есть ванная и кухня. Тепло. Из мебели – старое кресло, можно спать на нем, и спинка от разломанного дивана.

– Сколько берете в месяц?

Виктор назвал сумму, равную моей зарплате. Сурово. Тем более что дом находился на Ташле. Это самый старый район города, расположенный за железной дорогой. Транспорт курсировал туда редко.

– Думайте быстрей, – поторопила меня Диана. – Или мы студентов возьмем.

– У нас три кошки, – скороговоркой выпалила я.

– Мама! Папа! Кошки! Ура! – закричала девочка.

Мужчина и женщина переглянулись:

– Мы не против кошек!

Я, не видя комнату в их доме, дала согласие и, взяв адрес, сообщила, что мы приедем завтра, а затем расплатимся.

Назад я неслась окрыленная, радостная, тем более что назавтра была суббота. Выходной! Захар и Николя сразу согласились помочь погрузить вещи в машину. Оставалось только позвонить Жене.

– Снова переезжаете? – спросил наш постоянный водитель. – Этот город не дает вам покоя! Опять угрожали?

– На этот раз просто выгнали. И не потому, что мы «чеченцы», а потому что у нас кошки-боевики!

Женя не смог удержаться от смеха.

Переезжали мы весело. Такая компания! Я и мама ехали в кабине, Женя шутил:

– Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет!

– Представляете, а я пошел в горы и нашел жену! – радовался он. – Венчание было в июне, сразу после знакомства.

Мы его поздравили. Мама от души, а я, стараясь заглушить ревность.

Кошки ехали в кузове. На повороте машину сильно тряхануло, и Карина, наша пестрая хранительница очага, улетела в заросли.

Увы, ни на следующий день, ни позже мы не смогли ее найти. Остались у нас только Полосатик и Одуванчик.

Комната в доме Виктора и Дианы понравилась мне сразу. Девятнадцать квадратных метров – целый дворец! На столике стоял цветной телевизор. Старый, ламповый, но передачи показывал. Узкий коридор вел на кухню и в ванную, а за внутренней стеной жили хозяева. У них был свой, отдельный вход. Жилище на вид разменяло сотню лет, однако люди, обитающие в нем, поддерживали чистоту: белили и красили. Кошки обрадовались большому пространству и начали скакать с разломанного кресла на спинку от дивана, которая стала маминой кроватью. Мама поохала, но привыкла.

Я писала дневник.

В девятнадцатом веке моя прапрабабушка Елена Владимировна прославилась красотой на весь Ставрополь. За необыкновенный сине-зеленый цвет глаз люди прозвали юную девушку Персиянкой.

Это не имело никакого отношения к Персии. Просто кожа Елены цветом и бархатистостью была похожа на персик…

Семья Елены считалась зажиточной. Имела прямое родство с купцами Поповыми. Был двухэтажный дом на Ташле, в старом районе города.

Приезжий горец в папахе, впервые увидевший девушку у колодца, не сомневался ни секунды: перебросил ее через коня и увез в свой аул.

Среди высоких каменных башен и синих гор родилась Юля-Малика. Она помнила отца, хмурого чеченца с бородой, который владел бесчисленными отарами овец. В справке о рождении девочку записали «Малика Мусаевна». Но Елена бежала из аула вместе с шестилетней дочерью, когда супруг привел в дом вторую жену.

Через время Елена вновь вышла замуж. Маленькую Малику крестили по православному обычаю, и она стала Юлей Дмитриевной. Ее удочерил Дмитрий Прокофьев, родственник композитора Сергея Прокофьева. Он же стал отцом ее сводным братьям и сестрам.

Крестным отцом всех детей Елены и Дмитрия был гласный Городской думы меценат Г. К. Праве, основатель краеведческого музея города Ставрополя. Он часто навещал семью, а под Рождество всегда отправлял сани с подарками.

Юля-Малика окончила женскую гимназию и вышла замуж за Николая Федорова, человека из благородной образованной семьи из Ростова-на-Дону.

В браке родилось двое детей: моя бабушка Галина и ее брат Игорь.

Потом Первая мировая, Февральская революция, Октябрьский переворот, Гражданская война, террор.

Братья Юли-Малики погибли, защищая Родину, родители умерли, а двухэтажный деревянный дом на Ташле сгорел.

П.

Осенними вечерами мы включали хозяйский телевизор. Оказалось, в цветном ящике совершенно нет звука, а наш черно-белый давно барахлил и не показывал изображения. Поэтому пригодились оба телевизора: из одного шел звук, а на другом мы смотрели видео.

Валя прибегала поиграть с Одуванчиком и Полосатиком. Девочка ласково прижимала их к себе и пыталась расчесывать материнской расческой. За дочкой заходили к нам Виктор и Диана.

– Ты людям мешаешь! Они много работают, пусть хоть до утра отдохнут, – говорили они.

Но Валя не желала покидать снятое нами пространство, она весело плясала посреди комнаты, скакала на ковровых дорожках, пахнущих нафталином, и пыталась втянуть нас в свою игру.

Сентябрь и октябрь промелькнули в суматохе, и мне начинало казаться, что я и мама всегда жили в старом уютном доме среди людей, в которых нет зла. Это необычное ощущение появилось оттого, что мы впервые встретили русских, которым были безразличны место нашего рождения, религия и национальность. Виктор и Диана об этом даже не спрашивали.

В редкие выходные к нам приходили друзья. Мама подшучивала над моей влюбленностью в Николя, а я старалась не обращать на это внимания. Николя был обходителен и не позволял себе ничего лишнего.

Захар шутил, рассказывал байки из жизни альпинистов, а мы с мамой делились информацией, как выжить на войне.

– Листья свеклы – съедобны, крапива – съедобна, дикий чеснок, похожий на траву, можно есть! Эти знания еще пригодятся! – Мама сидела с важным видом во главе стола, а я разливала чай.

– Ой, тетя Лена, не дай бог! – качал головой Захар.

– Елена Анатольевна, – попросил Николя, – расскажите, как готовить еду, если война.

– В обычном понимании еды нет, – встряла я.

– Осенью в садах и огородах есть листья свеклы, капуста, – объяснила мама. – Можно лепить вареники. Летом фрукты и ягоды, весной лук и петрушка. Хуже всего зимой. Нужны консервы. Снег можно пить, растапливая его на печке. Не забудьте процедить через марлю или другой материал.

– Печку с дровами следует топить на рассвете, в туман, иначе по дыму будут вести огонь. Многие погибали, кто плохо соображал, – напомнила я.

– А хорошее на войне было? – спросил Захар.

– Как-то во вторую чеченскую русские солдаты принесли нам консервы – две банки. Сказали, что их начальство за доллары продает чеченским боевикам еду, а солдатам остается половина пайка. И что они посовещались и решили принести нам поесть, потому что мы от голода падаем. Нас было одиннадцать человек, мы на эти консервы набросились. Я до сих пор благодарна этим ребятам, которые нас пожалели. А чеченские боевики в свое время приехали к нам во двор под обстрелом, взяли наших раненых соседей, отвезли в больницу. Спасли. Потом они где-то нашли молоко, разлили его в пластиковые бутылки и под обстрелом бегали, спрашивали, в каких подвалах есть дети. Ставили бутылку молока и убегали…

– До сих пор помню этих людей, – подтвердила мама.

Под окнами крутилась Валя.

– Заходи! – позвала я ее.

– У вас гости? – спросила девочка.

– Это наши друзья – Захар и Николя.

Валя, забежав к нам, принялась баюкать Одуванчика и Полосатика.

– Карину не нашли? – поинтересовался Николя.

– Увы. Ее новорожденные котята погибли. Мы не смогли их выкормить. Малыши умерли от голода. Я кормила их молоком из пипетки вечером, утром и ночью, а затем убегала на работу. Двенадцать-тринадцать часов без еды они не выдержали.

– Грустно.

– Да. Если бы Эверест разрешил их оставить в подсобке…

– Помнится, он вас выгнал на улицу ночевать.

– Жестокие сердца, – сказала девочка Валя, слушая нашу беседу.

Дочка хозяев целый день находилась в школе, и оставить котят ее семье мы тоже не могли.

Угостив Валю печеньем, мы с Николя вышли за калитку.

– После войны я действительно думаю о людях плохо.

– Нет. – Николя щелкал зажигалкой, чтобы закурить: – Ты слишком добра, а вокруг одни черти.

Он был одет в поношенную куртку цвета весенней листвы, которая очень шла к его зеленым глазам.

– Я боюсь ошибиться.

– Разве прорицатели ошибаются? – Сигарета в его губах ожила, огонек в темноте походил на звездочку.

– Еще как! – Мне хотелось дотронуться до Николя, но я сдержалась. – Однажды я шла по бульварной аллее, которая разделяет проспект Карла Маркса. Там весной в фонтанах плещется вода, вырываясь из пасти гигантских позолоченных рыб…

– Это аллея дельфинов. Рядом есть чудесный фонтан «Купающиеся дети». В Ставрополе проспект Карла Маркса – самая старая улица.

– Я шла зимой, когда наледь покрыла кованые фонари и скамьи с чугунными опорами. Мне хотелось как можно быстрей спуститься к Нижнему рынку в домик-конюшню. Щеки покраснели от кусачего ветра, руки мерзли в теплых перчатках. Я – человек юга, мне трудно было привыкнуть к местной погоде.

Заснеженная аллея уводила меня вниз по склону. Примерно в середине пути я увидела старика. Он лежал лицом вниз, а мимо по трассе проезжали машины.

– Что ты сделала? – спросил Николя.

Его сигарета погасла, и он закурил вторую.

– Я решила, что старик русский и, вероятней всего, он пьян. Нам в школе, куда я бегала под бомбежками, говорили, что все русские – горькие алкаши. Внушали, что трезвый и разумный русский – это сказка. Ненависть и стыд заполняли детские сердца. Мне хотелось доказать, что я – чеченка. Каждый год, хороня погибших соседей, я слышала призывы убивать всех, кто говорит по-русски. Кутаясь в длинные юбки и платки, я все больше привязывалась к чеченскому миру.

– Возможно, многие не помогли бы старику даже без этих сложностей, – попытался утешить меня Николя.

– Но я все время анализирую то, что происходит. Каждая ситуация создается не просто так. Это тест, урок, и если не заметить его, то придется сдавать «экзамены» снова и снова.

– Что ты вынесла из того урока? – Николя заметил, что я дрожу от холода, снял с себя куртку и набросил мне на плечи.

– Идя мимо памятника Пушкину, расположенного на южном склоне Крепостной горы, я рассуждала о том, что русский старик – алкоголик и мне, праведной девушке из Чечни, не пристало помогать такому человеку.

Если он замерзнет под февральской метелью, значит, таков удел от Аллаха. Может быть, джинны закружили его, ведь он не мусульманин и позволяет себе пить спиртное. Но на повороте к домику-конюшне в душе что-то дрогнуло. Я развернулась и побежала обратно. Мне стало все равно, пьян ли этот мужчина. Русский он или немец, чеченец или араб.

Пришлось бежать вверх по холму. Я опять посмотрела на памятник Пушкину, засыпанный снегом, и вспомнила, что великий поэт был в Ставрополе дважды. Как же я могла пройти мимо и не помочь старику, будто не читала стихи о пустомелях, которые кичатся своей благопристойностью, вместо того чтобы быть порядочными людьми. Я испугалась, когда не увидела старика. Оказалось, что он прополз несколько метров и лежит за кустами. На нем было светлое пальто с каракулевым воротником. Нитевидный пульс едва прощупывался.

К моему несказанному удивлению, спиртным от него совершенно не пахло. Если человеку плохо с сердцем, его нельзя тревожить, перемещать, поэтому я начала звонить в «скорую помощь». Гудки шли, но ответа не было. Старик открыл ясные голубые глаза и сказал: «“Скорую помощь” вызывать не надо, помогите мне подняться». Он напомнил мне моего дедушку Анатолия, погибшего в больнице под обстрелом.

Бросив телефон, я начала поднимать старика и сумела посадить его на скамейку. «Нет ли у вас воды?» – спросил он. Я уговаривала его поехать в больницу, потому что он пролежал на мерзлой земле слишком долго…

«Три часа лежал», – ответил старик.

В моей сумке нашлась вода и кусочек от плитки шоколада. Старик подкрепился. Оказалось, он вышел на прогулку и у него закружилась голова. Низкое артериальное давление. Он просто не мог встать, хотя был в сознании. Мне стало так стыдно! Я поклялась, что больше никогда не пройду мимо того, кому нужна помощь. Мы поговорили о войнах. Ему было восемьдесят четыре года. Заслуженный житель города Ставрополя, фронтовик. Награжден орденами за участие во Второй мировой. От госпитализации он категорически отказался и попросил позвонить его жене. Симпатичная пожилая женщина быстро прибежала и долго меня благодарила. На прощание старик захотел узнать, почему я вернулась. Я призналась, что вначале приняла его за алкоголика. «Надо мной подшучивают фронтовые друзья, я заядлый трезвенник, – сказал он. – Совсем не пью спиртного». Этот случай заставил меня пересмотреть мои взгляды. Нет плохого народа. Есть запутавшиеся, озлобленные элементы.

– Вы где?! – Захар выглядывал в окно. – Мы уже решили, что вас похитили инопланетяне! Возвращайтесь!

Мы вернулись вместе с новым котенком по имени Васька, прибившимся к нам. Он заменил пятнистую кошку Карину. Васька пел песни и терся о ноги, как пушистая полосатая собачка.

Виктор пришел и увел Валю, а мы отправились провожать Захара и Николя до остановки. Мама подшучивала, что у них нет девушек. Ребята отнекивались, а Захар обронил, что недавно расстался со своей любимой.

– У тебя есть шанс, – объявила мама на обратном пути.

– На что?

– Встречаться с Захаром.

– Он мусульманин?!

– При чем здесь это? – Мама недовольно отпирала калитку. – Ты уже не в Чечне!

– Захар мой друг. Не говори глупости.

– Не дерзи, а то отлуплю веником, – пригрозила мать.

– Правду говорю.

– А может, ты полюбила Николя?

На это я предпочла ничего не отвечать, отправившись мыть посуду. Завтра предстоял еще один нелегкий день.

В магазине отношения строились по-прежнему на основе шаткой пирамиды, готовой в любой момент рухнуть. Эверест безумствовал. Ему неожиданно показалось, что можно работать, не включая электричество. В темноте мы натыкались на покупателей, наступали им на ноги, а часть книг утащили воришки.

– Всю недостачу вычту из вашей зарплаты, – грозился директор.

Но к обеду, когда разыгралась гроза, разрешил включить свет в залах, где не было ни одного окна.

Дверь магазина в начале ноября Саша и Каролина запретили закрывать.

Леся, обутая в валенки, мерзла, стоя за кассой. Охранника Костю под угрозой увольнения сделали зазывалой. Теперь по новым правилам он громко выкрикивал:

– Заходите в магазин «Алая роза!» Покупайте книги!

На Косте была легкая униформа, пригодная для летних месяцев работы, поэтому он сразу простудился и нос у него стал таким же красным, как красный картонный колпак на лысой голове.

– Почему меня не расстреляли на войне? – спросил он мою маму, оглядываясь и шарахаясь от страха, когда рысцой бежал в уборную.

Эверест запрещал своим сотрудникам ходить в туалет, поэтому тот, кто за двенадцать часов работы хоть пару раз отправлялся справить нужду, сильно рисковал.

– И мы задаем себе этот же вопрос, – ответила бывшему военному моя мать, намывая полы до блеска.

Через две минуты Костя, обрадованный облегчению, под строгими взорами старших продавцов покрикивал у распахнутой двери:

– «Алая роза» – лучший книжный магазин! Не проходите мимо! Сюда! Сюда!

– Впору кричать «Помогите! Спасите!» – сказал мне Николя.

Я хихикнула.

Даже в детском отделе, самом дальнем от входа, было очень прохладно.

Мне было жаль мать, которой приходилось мыть огромное помещение несколько раз подряд. Едва домыв его, она начинала все сначала, так как посетители уже успевали нанести осеннюю грязь и слякоть.

Дома мама могла только лежать и тихо стонать от болей в пояснице.

Чтобы помочь ей, я старалась время от времени подносить чистую воду в ведре, а мне следовало еще расставлять книги и обслуживать в отделе школьников и родителей с малышами.

Несколько раз я отбирала книги, спрятанные под куртки и пальто с целью хищения. Однажды книжным вором оказался мальчик лет десяти. Когда я обнаружила отсутствие книги и бросилась за воришкой, это заметила Саша.

– Ага! – победно крикнула она. – Сейчас вызовем милицию, и тебя заберут в тюрьму! Там тебя съедят крысы!

Саша вырвала у мальчика детскую энциклопедию «Я познаю мир». Ребенок залился слезами оттого, что старший продавец больно сжала ему руку.

– Я мечтал об этой книге, – было слышно сквозь рыдания. – А мама купить не может…

Упитанный кареглазый мальчуган на вид был учеником четвертого класса. За спиной у него висел портфель с изображением Хогвардса. Судя по одежде, ребенок происходил из небогатой семьи: вместо теплой куртки на нем была ветровка.

– Он просто хотел посмотреть книгу, – вмешалась я.

– Захлопни варежку, – оборвала меня Саша. – Ты тут никто. Я старший продавец.

– Сама захлопни. – Я сделала к ней пару шагов. – Иначе на голову что-нибудь упадет. Я заведую детским отделом. Мальчик не разглядел картинки при тусклом свете, поэтому отошел к двери. Вот и все!

Мальчуган, обрадованный таким поворотом дел, перестал рыдать.

– Если бы не я, – проворчала мать, продолжая намывать полы, – уже бы книг сто украли. Каждый день ловлю любителей поживиться и возвращаю вам продукцию. Ну-ка отпусти мальчишку!

Саша неохотно отпустила ребенка.

– Все доложу директору, – пообещала она.

– Иди докладывай.

Остальные в конфликт не вмешивались.

– А правда, что в тюрьме крысы едят людей? – спросил мальчик.

– Меня на войне не съели, хотя были жутко голодные. Если хочешь посмотреть книгу, скажи мне, но больше не бери без спроса. Ладно?

– Хорошо, – кивнул он. – Спасибо вам, тетя.

Мальчик прошел мимо Кости, который застыл в изумлении.

А я подумала, что уже стала тетей. Моя юность просочилась сквозь ладони и утекла, как песок.

Что есть колдовство? Мама утверждала, что те, кто в него не верит, защищены. На них колдовство не действует.

Ей ли не знать! Такие люди, как моя мать, должны бы работать не уборщицами, чтобы выжить, а раскрывать преступления. Едва взглянув на фото, она могла без труда прочитать чужую судьбу, словно перед ней лежал трактат о чьей-то жизни и смерти.

В выходной день, когда я дремала на поломанном старом кресле, служившем мне кроватью, позвонила Диана.

– Ничего не понимаю! Я звоню всем… – в отчаянии причитала она. – Двери в машине захлопнулись. Час пытались открыть. Бесполезно! Вызвали спасателей, и они ничего не могут сделать! Это колдовство!

– Почитайте молитву, – посоветовала я.

Даже в выходной не дали поспать!

– Читала «Отче Наш». Может, заговор, какой есть? Подскажи! У тебя мать – ведунья.

– Только суры из Корана могу предложить.

– Шутишь, что ли?

Диана положила трубку.

Какие заговоры для дверей в машине? Придумают же с утра! Вспомнились слова из советского фильма: «Опохмеляться надо!»

Котенок Васька, заметив, что я проснулась, начал скрестись, намекая, что ему нужно выйти по важному делу.

Я отворила дверь. Дождь Ваське не понравился, он повел усами, напыжился и попятился назад.

– Иди, иди. – Мне пришлось выйти наружу, подталкивая котенка к грядкам.

Я как была в пижаме и домашних тапочках, так и оказалась под дождем.

Дверь позади меня скрипнула, и я отчетливо услышала, как защелкнулся замок. Не может быть! Дернула дверную ручку – закрыто. Железная калитка на воротах тоже была заперта. Ключи остались в доме.

Я побежала стучать Диане в окно. На их половине проживала дальняя родственница, женщина преклонных лет. Виктор с супругой присматривали за ней. Именно она протянула мне через форточку топор, не в силах сделать что-то еще.

Но дверь в нашу комнату оказалась на редкость прочной. Поэтому я провела в пижаме под дождем два часа. Затем я догадалась распахнуть ворота, запертые на тяжелый засов, и выглянула на улицу. Вокруг на многие километры были частные дома.

Сосед из дома напротив выносил мусор. Я попросила о помощи.

Мужчина засмеялся:

– Когда-то я домушником был, грабил. В тюрьму за это сажали! А теперь вон оно как – навык-то оказался полезным.

Он сразу придумал, что можно подсадить внука в наше окно. Мальчишка лет пяти понял дедушку с полуслова и ловко забрался внутрь.

Как только я, рассыпаясь в благодарностях, открыла ключами замок, через секунду он снова защелкнулся. Пришлось бывшему домушнику принести проволоку и закрепить ее таким образом, чтобы наша дверь не закрывалась.

Я страшно замерзла и позавтракать не успела. Позвонила мама, велела съездить на рынок и закупить продуктов.

С полными сумками я приехала на автобусе, не забыв прихватить гостинцев внуку и дедушке.

Высота ворот вокруг дома Виктора и Дианы составляла три метра. Заточенные острые пики, словно зубы дракона, служили их украшением. Перелезть через такие ворота не представлялось возможным.

Но мои ключи не отпирали калитку. Под проливным дождем я пыталась минут тридцать открыть железную дверь, но сердцевина замка упорно не поддавалась, намертво застряв в одном положении. Меня охватила паника. Мать до позднего вечера на работе, Валя – в школе, а Виктор и Диана уехали на автомобиле, в котором намертво заблокировало двери.

Пришлось постучать к соседям с правой стороны. Вышла женщина, сказала, что от нее пройти нельзя, и закрыла калитку. Моего спасителя и его внука не оказалось дома. Прошло два часа, прежде чем из института приехала студентка, живущая от нас по левую сторону. Она разрешила перелезть в наш дворик через забор-сетку, который был всего полтора метра в высоту. Я лезла вместе с тяжелыми сумками, поэтому все ноги покрылись синяками.

К вечеру явились домовладельцы. Виктор одной здоровой рукой никак не мог совладать с калиткой. До полуночи никто не спал. Я держала зонт, Диана – свечку, а ее отец, приехавший к нам из другого района, срезал болгаркой замок.

– Мало мне, что ноги в осколках, – бурчала я, – еще и лезла через чужие огороды.

– В осколках? – удивился отец Дианы.

– Я из Грозного.

– А я без всякой войны в осколках, – словно шутя, сказала Диана.

Я, конечно, ей не поверила.

На следующее утро, рассеявшее внезапное злое колдовство, Валя пришла поиграть с котенком Васькой, а вместе с ней и мать заглянула в гости.

– Дочка – такая непоседа! – всплеснула руками Диана. – Муж, когда был в командировке, в Чечне, мы с ней вдвоем остались. Решили проведать деда. Вале только четыре года исполнилось. Как она скакала! Ни минуты покоя! На транспортной остановке многолюдно. Автобус раз в два часа, а иногда проедет мимо, и поминай как звали! Толпа пассажиров волнуется, все толкаются, а Валя балуется, прыгает. Скачет со скамейки и обратно. Прыг-скок! Ох и вывела она меня! Прошу успокоиться, а в нее словно бесы вселились. Не стерпела я. Схватила дочку, отшлепала и, чтобы она больше не прыгала, обхватила ее за спину.

Не знаю, что бы случилось, если бы не это непослушание. Как только я схватила ее, раздался взрыв! Бомба взорвалась в мусорном баке. Несколько человек насмерть, мы в осколках. Все в тумане, крики, вопли… Не помню, как нас в больницу привезли.

Диана ушла, а я задумалась. Не случайно мы попали к ним в квартиранты, нас, пусть и по разные стороны баррикад, связывала война. Ее муж Виктор, узнав о дневниках, попросил почитать тетрадки о Второй чеченской.

Правую руку он вытягивал вперед, и нам становилось неловко, когда дети на улице хохотали вслед бывшему наемнику. Ему приходилось нелегко. На руку накладывали гипс, чтобы он случайно не опустил ее вниз: тогда у него могло остановиться сердце.

В «Алой розе» Саша и Каролина обучались мыть полы. Их заставил Эверест. После того как, окончательно распоясавшись, он обозвал мою мать и получил по щеке, мы уволились.

Затем директору позвонили Захар и Николя и сообщили, что тоже больше не выйдут на работу.

– «Алая роза» – отличный магазин! Покупайте книги! – охрипшим голосом орал Костя и смотрел на нас грустным задумчивым взглядом.

– Живи, как хочешь ты, а не так, как ожидают от тебя другие. Не важно, оправдаешь ты их ожидания или нет, умирать ты будешь без них. И свои победы одержишь сам! Так учил Конфуций, – сказал Николя.

– Пожил бы он в наше время… – Костя тер окоченевшие от холода руки.

Ему так и не выдали зимнюю одежду.

– Конфуцию своего времени хватило, – вставила я. – Там тоже несладко было.

– Без разговоров! – Из-за стеллажа с книгами появился директор. – Эй ты! – обратился он к охраннику. – Разве тебе велено что-то говорить?! Чтобы других слов, кроме рекламы, я от тебя не слышал. Иначе получишь пинок под зад!

– Заходите! Покупайте! «Алая роза» – магазин книг! – завелся охранник.

Красный колпак на Костиной голове выглядел на редкость по-дурацки. Хотелось снять его и сказать: ты взрослый мужчина, воевал в Чечне, почему же ты позволяешь так себя унизить? Но я знала, что в этом городе нет работы и Костя терпит ради своей семьи.

Саша и Каролина пробовали возражать, что такую громадную площадь им и до вечера не вымыть.

– Здесь по закону требуются четыре уборщицы, – стонали они.

– Шевелитесь! Живо пахать, ленивые собаки! – отрывался на них Эверест.

Под этот аккомпанемент мы ушли.

Мела метель, предвестница декабря, а я и Николя выглядели на редкость счастливыми.

– Бери брата и приходи вечером в гости, – пригласила я.

Виктор принес мои тетрадки, а затем попросил разрешения присесть. Он носил потертую крутку, не снимая, словно выцветший зеленый камуфляж мог уберечь его от внезапной смерти.

– У меня пули близко к сердцу, – сказал Виктор.

– В Чечне поймал? – спросила мама.

Ее прямолинейность была оправдана: десять лет нас самих убивали чуть ли не каждый день. Разве такое можно забыть?

– Смерть стала моей неразлучной спутницей, – несколько возвышенно ответил хозяин дома.

– Бутерброд с абрикосовым вареньем будете? – спросила я.

– Со сгущенкой, – попросил Виктор. И пояснил: – Сладенькое люблю.

– Надо было раньше любить! – ласково пожурила его мама. – Сладкое полезно для мозга. Соображал бы – в Чечню не сунулся.

Коренастый плотный мужчина сглотнул, похлопал глазами, но спорить с моей мамой не стал. Вместо этого он заговорщицким шепотом предложил:

– Можно я расскажу вам свою историю?

Я сразу оживилась, взяла в руки дневник, а мама ответила вопросом на вопрос:

– Что, больше некому?

Лицо Виктора порозовело, и он признался:

– Некому! Свои могут убить, чужие – тоже. Неудобная правда никому не нужна. Когда требовал пенсию по инвалидности, вызвали куда следует и приказали заткнуться, а в медицинской карте врачи написали ерундистику. Но может быть, она, – Виктор благожелательно кивнул на меня, – однажды напишет обо всем.

Шариковая ручка бегала по страницам дневника, и я старалась записать дословно.

Шел 2000 год. С отрядами наемников Виктор ушел из родного Ставрополя на чеченскую войну. Он рассуждал так: «черных» надо бить, вокруг одни террористы, а его родной город – фильтр, пограничная зона на Северном Кавказе, созданная, чтобы защитить Россию от потомков диких абреков.

Виктор записался добровольцем и ушел на фронт, оставив молодую жену и маленькую дочку под защитой родных стен.

В нем жила искренняя вера, что совершает он праведное, богоугодное дело. Из дома доброволец захватил нательный крест, что дается православным при крещении, и ладанку со Святой землей с горы Голгофы, где распяли Христа.

Военные будни шли своим чередом. Обстрелы. Затишья. Раненых отправляли в госпиталь, убитых временно хоронили в чужой земле, а когда удавалось, передавали своим. Безобразные, разорванные на части мертвые тела отправлялись в гробах, чтобы кто-то на мирной земле опознал в них сына или мужа.

Находясь в горах с подразделением, в которое его определили, Виктор понял, что свои, русские, сотрудничают с чеченскими боевиками, продают за валюту оружие и обмундирование, лишают солдат нормальной еды, чтобы получить легкие деньги.

Получалось, что добровольцев гнали воевать за идеи, напичкав пропагандой из телевизионного ящика, а на деле оказывалось, что это очередная грязная война.

Виктору было не восемнадцать. Он быстро раскусил, что происходит, и решил вернуться в Ставрополь, не участвуя ни в каких преступлениях. О своем решении он объявил командиру, который вместо зимнего камуфляжа выдал всем летний, тонкий, да еще и зеленого цвета: такой снайпер видит за версту.

– Больно ты умный, – ответил на это командир. – Отправишься обратно первым спецрейсом.

Виктор посчитал, что договорился.

Утром командир по прозвищу Казак вызвал его к себе в палатку.

Военные всегда вначале выполняют волю своего командира и только потом задумываются, что происходит на самом деле, зачастую, когда время безвозвратно упущено.

В палатке командира происходил расчет. Бородачи в новеньких зимних куртках, треща по-чеченски и по-русски, отсчитывали доллары.

– Что это такое?! – не сдержался Виктор. – Пока наши солдаты погибают, ты опять им продаешь оружие! Гнида!

– Где ты видишь оружие? – заорал на него один из приближенных Казака. Он присутствовал при сделке помимо пятерых бородатых представителей Ичкерии.

Виктор оглянулся и обнаружил, что оружия в ящиках, как в прошлый раз, нет.

– Что же вы на этот раз им продаете? – с удивлением спросил он.

В этот момент в палатку втолкнули еще двоих добровольцев: Тимофея из Рязанской области и Семена из Ростова.

– Забирайте, – сказал командир чеченцам. – Они ваши!

Виктор открыл рот, не до конца понимая, что происходит, и получил прикладом в висок.

Так он оказался в рабстве, о котором знал только по книгам, прочитанным в юности. Бежать из горного села, находящегося под охраной чеченских боевиков, не представлялось возможным. Его несколько раз избили – для профилактики. Виктор от работы не отказывался, поняв, что главное – выжить, иначе он не увидит родных.

Вместе с Тимофеем и Семеном он жил в яме, вырытой прямо за скотным двором. Похлебку давали раз в сутки. Из сильного, здорового мужчины Виктор на глазах превращался в изможденного невротика.

Передать весточку своим было нельзя. Вокруг – враги, за слово на русском языке могли ударить. Здесь он был чужим, пришлым, рабской силой, которую купили на невольничьем рынке. Что больше всего подорвало веру в справедливость, так это то, что чеченцам на явную смерть их продали свои, русские. Деньги заменили совесть и офицерскую честь. «Хотя какие из них офицеры? – думал Виктор. – Темные души бывших уголовников и воротил, вот кому выгодна эта война».

Время шло. Чеченцам поступил приказ отходить в Панкисское ущелье на территории Грузии.

Для рабовладельцев Виктор, Семен и Тимофей были «Васями». Наверное, чеченцам казалось, что это сильнее подавляет волю человека и унижает его.

– Вы не люди, вы хуже, чем тузики, – говорили пленникам чеченцы, которые презирают собак. – Вас дешево продали, вы ненужный материал.

Виктор готовил боевикам еду на костре, стирал вещи. На его глазах перерезали горло двоим русским солдатам, захваченным в бою, а он хотел жить.

– Ты нам денег стоил, работать будешь, – обещали Виктору.

Несколько раз он пытался подбить Семена и Тимофея на побег, но не сумел. Тимофею сломали ребро, Семен хромал после избиения. Далеко в таком состоянии не убежать. Лучшее, что может случиться, – быстрая пуля в спину, худшее – пытки, а потом смерть.

Ночами, в холод Виктора согревали молитвы и радость, что крест с ладанкой не отобрали, побрезговали.

Их вывели из ямы под утро, после того как прозвучал призыв на молитву и правоверные совершили намаз.

– Мы уходим, – сказал один из чеченцев. – Вас в расход.

– Почему не отпустите? Что мы вам сделали? Работали днем и ночью! У нас семья, дети! – вскричал Виктор.

Он посмотрел на товарищей. С длинными бородами и отросшими волосами, они и сами напоминали боевиков.

У Семена дома осталась больная мать, у Тимофея четверо детей.

– Пришли на нашу землю, сами виноваты, – объяснил чеченец, обмотанный патронташем.

Их вывезли на уазике за село, и в белом тумане, повисшем, как пена на кружке пива, раздались короткие выстрелы. Жалости в диких ущельях нет.

Перед смертью Виктор взывал к Христу, а затем почувствовал, словно на него сыплется горячий уголь, погребающий его под собой.

Очнулся он на мерзлой земле и понял, что наступил вечер, накрыл его тучным небом, а рядом лежат два мертвеца. Виктору пришла в голову мысль, что смерть вот-вот завершит свой обряд. Но тощая старуха с косой прошла мимо. Где война, там всегда хороший улов: у нее оказались более важные дела.

Виктор полз по горной дороге и то терял сознание, то приходил в себя, и снова полз, стирая ладони в кровь. «Ни у кого из нас не будет могилы, – подумал он. – Мертвые тела Семена и Тимофея растерзают звери, а моя участь еще под вопросом».

В какой-то момент он оказался на краю оврага и скатился кубарем вниз. В долине раздавался волчий вой. Достаться волку – небольшая радость. Это подталкивало раненого человека передвигаться на четвереньках, превозмогая боль и усталость. По приблизительным расчетам, Виктор прополз несколько километров и забылся. Он очнулся от того, что кто-то бил его по щекам.

Незнакомый и непонятный говор проник в сознание. Чужой язык не прочитаешь по губам. Мужик средних лет восседал на арбе, в которую был запряжен неказистый конь, а две грузные женщины в халатах, калошах и тулупах крутились возле Виктора и верещали, как белки.

Главное, что успел усвоить Виктор, на чеченской земле важно, чтобы не решили, что ты здесь чужой. Поэтому ни на какие речи он не отвечал, мотал головой, мычал и закрывал глаза. Местные не прошли мимо, приняли горемыку за своего. Куртка на нем была военная, а такие куртки в Чечне у каждого есть.

Несколько недель Виктор лежал в чужой времянке. Семья чеченцев оказалась простой, небогатой. Они совершенно не знали, что делать с незнакомцем, который не может говорить. Глава семьи вызвал сельского лекаря. Тот поцокал языком, но пули не вытащил, только раны перевязал.

Женщины приносили Виктору бульон и домашний сыр. Из Грозного привезли другого врача. Тот в полевых условиях сделал Виктору операцию.

С каждым днем здоровье раненого восстанавливалось, и как только потеплело, он решил незаметно покинуть гостеприимный приют. Тем более что хозяин начал приводить к постели больного односельчан и рассуждать, кто его гость и как найти родных.

Уйти удалось в мае, когда чеченская семья отправилась в город, оставив заботы по дому на старших детей. Детям бородатый незнакомец был не интересен.

Виктор брел, думая о том, как выйти к русским. Пугало, что опять могут продать в рабство или обвинить в шпионаже. Но узнай чеченцы, кто он на самом деле, тоже бы убили. Доля наемника неприглядна.

Впереди показался русский блокпост. Солдаты наставили автоматы на бородатого мужика, обругали матом и едва не пристрелили. Виктор долго объяснял, кто он такой, получил несколько раз прикладом в бок и до выяснения обстоятельств отправился в тюрьму, откуда его, как ни странно, вызволил знакомый из Ставрополя. Знакомый занимал высокую должность, поэтому Виктора предупредили, что о чеченских приключениях он должен молчать, и обещали сохранить жизнь.

В начале осени с одной из воинских частей Виктор должен был уйти из Чечни. Но колона танков и бронетранспортеров попала под шквальный огонь. Это показалось Виктору особым цинизмом. Надеяться на встречу с семьей и опять предстать перед черным подолом смерти с мольбой о пощаде. Танк в середине колонны подбили, и Виктор поцеловал крест, радуясь, что находится в другой бронемашине. Но им тоже досталось. Раненых подобрали вертолеты.

В госпитале на территории Моздока, где лечили русских солдат, врачи сказали:

– Ты в любой момент умрешь.

– Почему? – удивился Виктор, лежа с перебинтованной правой рукой, которая словно отталкивала от себя пространство.

Он чувствовал себя неплохо, рвался скорей увидеть жену и дочку и не понимал беспокойства врачей.

– Помимо пуль, которые чудом не задели важные органы, в тебя попал крошечный осколок. Он находится у самого сердца. Его не достать. Правую руку опускать нельзя.

– Что?! А жить я как буду?! – Виктор не поверил своим ушам.

– Хочешь жить, тяни руку к небу, – посоветовали люди в белых халатах.

Смерть опять посмеялась над ним.

Вернувшись в Ставрополь, Виктор узнал, что жена и дочка были ранены при теракте в то же самое время, когда бородачи вели его на расстрел.

Теперь он думал о том, что, сложись все иначе, они бы увиделись в другом мире.

Жена плакала.

Спецслужбы запретили заикаться о плене и расстреле.

Небольшая пенсия и в любой момент «переход на другие частоты» – это все, что заработал Виктор на чеченской войне.

Проводив его, мы с мамой задумались о том, что иногда все бывает совсем не так, как кажется.

Мама нашла работу в «Пружинке». Это был небольшой магазинчик, где продавались телефоны. Уборщицу там никто официально не оформлял. Все документы были на родственников начальника. Но мама была согласна мыть полы и так.

В «Пружинке» трудился менеджером молодой парень, который, вдохновившись идеей опубликовать мои дневники, дал объявление в интернете: «Мы ищем издателей» и получил одно-единственное сообщение: «Заткнись, если хочешь жить!»

Заполнив несколько анкет, я устроилась в отдел мягких игрушек в магазине у Верхнего рынка. Я предлагала покупателям плюшевых мишек, ежей и крокодилов, конструкторы и машинки. Заворачивала их в подарочную бумагу и украшала цветными ленточками.

Моя напарница Фаина – крупная девица двадцати семи лет – родилась и выросла на ставропольском хуторе Осинка. Работы там не было, население хлебало горькую, кругом, куда ни посмотри, царила нищета. До того как попасть в магазин игрушек, Фаина снимала комнатку. Затем познакомилась с мужчиной – строителем – и ушла к нему на чердак заброшенного дома. Мужчина был тоже из забытой богом деревни. О своем жилье они даже не мечтали, радовались, что нашли друг друга.

– В Осинке все спились, посмотреть не на кого, и я была старой девой, – пожаловалась Фаина, увидев меня в первый раз. – Приехала в Ставрополь и хоть здесь узнала, что такое мужик!

Я, смутившись такой откровенности, уткнулась в коробку с плюшевыми котятами.

Работодатель Влад приказал на каждую игрушку повязать бантик, чтобы создать праздничное настроение к Новому году.

– Работать будешь шесть дней в неделю, тринадцать часов в сутки, – объяснил он.

Моя зарплата при этом составляла только половину от суммы, которую следовало платить за постой, поэтому в свой единственный выходной я мыла подъезды жилых домов.

На новой работе первое время нас с Фаиной не пускали в туалет. Дело в том, что магазин, где находился отдел игрушек, был поделен между разными владельцами, которые враждовали между собой. Поскольку мы не могли тринадцать часов подряд терпеть, то бегали за четыре квартала в супермаркет «Мухомор».

– Не позволим сесть на наш унитаз! – кричали мне и напарнице продавцы из соседнего, парфюмерного, отдела.

Война не прекращалась. Директор Арарат, заведовавший другой частью магазина, приказал не пускать нас и в бытовку. Его продавцы в обед разогревали себе еду в микроволновой печке. Наш обед представлял собой быстрый перекус на коленях прямо за витриной. В отделе парфюмерии пахло духами, поэтому, не испытывая к нам никакой жалости, продавцы Арарата держали двери нараспашку, и мы, сметая снег, летевший на игрушки, очень мерзли.

Полная, рыхлая, бросившая школу в пятом классе, Фаина – коллега по горькой участи, плакала. Она приехала в город за счастьем, а ей пришлось спать на чердаке. Когда в отделе не было покупателей, мы гадали на картах и звонили по телефону.

Стационарный телефон красного цвета с черными кнопками стоял на полке рядом с пупсиками. По нему можно было разговаривать бесплатно. Пока Фаина была на посту, я смеялась над приключениями Николя. Он рассказывал, как ходил с братом устраиваться на работу. В объявлении было указано, что эта работа для перспективных молодых людей Ставрополя. Но на деле оказалось, что это секс по телефону. Николя хотел уйти с собеседования, но постеснялся. Им выдали анкеты.

Комиссия внимательно изучила заполненные бланки и вынесла вердикт:

– Вы подходите для порнофильма.

– В этот момент мы подхватили куртки, надели штаны… – продолжил Николя.

– Что?! Штаны?!

– Ты не поняла, просто одежду, – быстро поправился Николя и замолчал, а через минуту добавил: – Вот так мы и побежали с улицы Гражданской.

– Они наверняка что-нибудь скоммуниздили, вот и бежали, – вставила свои десять копеек Фаина.

Работа в магазине мотивировала делать записи в дневник.

Привет!

Сегодня, едва я пришла в магазин, на меня и Фаину опять набросились женщины из соседнего отдела:

– Не смейте пользоваться нашей уборной!

– Мы там наводим чистоту!

– Это только для нас!

Фаина побрела мыть полы и стены, чтобы доказать – мы тоже готовы раз в неделю делать уборку. Но над ней стояли продавцы и, выслуживаясь перед своим директором, командовали:

– Это не так! То не так! Ты не умеешь! Делай так!

В итоге Фаину вытолкали из уборной и заявили, чтобы наши работодатели сами мыли унитаз.

Когда явились жена и мать Влада проверить, как обстоят дела в отделе игрушек, я прочитала им стихи, а затем перевела разговор на утренний скандал.

Жена Влада Соня пришла в ярость. Позвонив мужу и вызвав его в магазин, она направилась в отдел парфюмерии, а за ней – свекровь. Директор Арарат и его помощники выскочили навстречу. Присутствие покупателей никого не смутило. Началась рукопашная схватка.

Покупатели, чтобы не огрести по шее, сматывались через открытую дверь.

Старуха свекровь дралась сразу с двумя продавщицами, таскала их за волосы.

– Говняшки! Букашки! Козявки! – то и дело выкрикивала она.

Поднялся страшный вой и визг, направо и налево сыпались удары и оплеухи. Примчавшийся Влад колотил Арарата и его продавцов веником, намоченным в унитазе. Соня отвешивала им пинки. Наконец, раздались просьбы о пощаде.

Парень Фаины, строитель, зашел как раз вовремя. Схватив поверженного Арарата за грудки, он пообещал:

– Я принесу гвоздодер, дверь в туалете вышибу и повешу шторку. Понятно?!

Директор Арарат закивал, что ему все понятно.

Так мы отстояли право раз в день посещать уборную.

После случившегося продавцы и директор в соседнем отделе ведут себя тише воды, ниже травы.

П.

Николя позвонил и пропел испанскую колыбельную по телефону. Наверное, я ему нравлюсь. Почему мы не вместе?

На сотовый телефон пришло сообщение: «Я тебя люблю». Отправитель остался неизвестным.

Я спросила Николя, не он ли отправил послание.

Николя отшутился:

– Ты что?! Это не я. Я тебя терпеть не могу.

И так и не сознался.

Кто же это?

История о драке в магазине ему понравилась.

– Браво! – кричал он в трубку и смеялся.

Ночью мне приснился сон. В доме было две комнаты. Мы с мамой находились в той, что выходила окнами на север, а в южной комнате стояло зеркало в человеческий рост. Я рассматривала деревянное сплошное покрытие, потому что посеребренное стекло было отвернуто к распахнутому окну.

Подойдя ближе, я увидела, как изнутри показалась женщина. Ее изящная ножка в туфельке из черного бархата перешагнула через деревянную раму в нашу реальность. Хихикая, незнакомка подобрала края юбки с оборками и, заметив, что я испугалась, спряталась обратно.

Я проснулась и пожаловалась маме, что опять снится бред. Мы вместе подошли к зеркалу. Из него выглянула та самая женщина и сказала мне:

– Что же ты от своей бабушки убегаешь?

Я ответила:

– Моя бабушка умерла.

Женщина с обидой заметила:

– Я тоже давно мертва! Нехорошо быть такой невежливой!

Бабушка Галина шагнула из зазеркалья.

– Давно я тебя не видела! – сказала она.

– Твоя бабушка у нас на кладбище как королева! – сообщила женщина в юбке с оборками. – Все просят ее совета.

За ними из мира духов пришла прабабушка Юля-Малика, и мы проговорили до рассвета.

В шесть утра я уже спешила на работу. Плюшевые щенки и пластмассовые куклы, яркие машинки и заводные поезда успокаивали меня, создавая ощущение радости, несмотря на распахнутую дверь, откуда веяло холодом. Единственное, что тяготило, это отсутствие возможности писать. Поэтому я брала дневник с собой и, положив его у телефонного аппарата, делала записи.

О том, как лежала с температурой из-за болей в желудке, оттого что ребенком вместо воды пила черный от пожаров снег и ела соленые помидоры. Потому что другой пищи не было. Как не было ни лечения, ни реабилитации, ни компенсации. Никогда ни единой капли алкоголя, невозможность вдоволь поесть любимой жареной картошки, ничего… Боль от овсяной каши! Это было обидно.

Иногда в магазин приходил Николя. Он помогал упаковывать игрушки и делал это намного аккуратней и красивей, чем я.

– У меня бывают приступы паники, несколько раз я хотел покончить с собой, – признался Николя.

– Если тебе нужна моя помощь, только скажи.

Он взял меня за руку.

– Я просто побуду рядом. Ладно?

– Ладно!

Покупатели покрутились и ушли, видимо надеясь, что в наших отношениях что-то прояснится. Я тоже этого ждала. Но Николя вздохнул и сообщил:

– Ты самый лучший друг. Я люблю тебя, как сестру.

Меня это заявление огорчило, но я не подала виду.

Ответила:

– Ты мой самый лучший друг. Можно сказать, что брат.

Продавцы из соседнего отдела извинились и попросили погадать на женихов. Я гадала им по руке, и все совпало.

В обеденный перерыв, по просьбе Фаины, я закрыла глаза и мысленно спросила, что делает ее парень. Увидела его сидящим и заполняющим бланки. Он был одет в сине-серую строительную одежду. Фаина тут же позвонила ему по телефону и спросила:

– Что ты делаешь?

Он:

– Целый день кирпичи клал. Очень устал. Сейчас сел заполнять бумаги. Нужно рабочие комбинезоны купить!

– А какого цвета на тебе одежда?

(Фаина ее никогда не видела.)

Он ответил:

– Сине-зеленого!

Цвет почему-то преломился.

Фаина полчаса отходила от того, что услышала. Я тоже, потому что не очень верю в свои способности.

Вечером напарница предупредила меня, что несколько дней не придет в магазин. Милиция обнаружила их жилище. Вещи с чердака выбросили. Она и ее парень будут искать угол, где ночевать.

Ежедневно до часа ночи я писала письма. В знаменитую «Новую газету», в фонд Солженицына, одному из ведущих российских режиссеров и по другим адресам.

Режиссер когда-то знал семью моей матери. Мама дружила с его женой. Теперь он стал важной птицей и не отвечал выжившим под бомбами. Богатство и слава портят людей, в бедности дружба искренней.

– Мы общались. – Мама, лежа на разломанной спинке дивана, вспоминала молодость. – Он предлагал мне сниматься в картинах, но я отказалась. Наша семья была строгая, бытовало мнение, что актеры – свободные люди, среди них много интриг, флирта. Родители были против такой работы.

– Согласилась, и мы бы жили в Москве, – ответила я, заклеивая очередное письмо.

– Возможно, выбери я другую судьбу, у меня бы родился другой ребенок, а вовсе не ты.

– Мам, у меня есть надежда. Знаешь, никто не верит, а я верю. Булгаков скончался, так и не увидев своего главного труда напечатанным! Спасибо, его жена смогла сохранить рукописи. Я тоже храню дневники, которые боятся издавать и советуют сжечь, но я знаю, что придет время и они будут знамениты на весь мир.

– Ты неисправимый романтик, – сказала мама и зевнула.

Я укрыла ее одеялом и отправилась на кухню варить фасолевый суп с жареным луком. Это была наша еда на несколько дней.

Я решила, что утром нужно отправить письма с молитвой. Может быть, кто-то их прочитает…

Засыпая, я погрузилась в сон, сотканный для меня разбушевавшейся декабрьской метелью. Недоуменно я рассматривала женщину в платье с открытыми плечами. Ее волосы были уложены наверх и открывали длинную шею. Незнакомка счастливо улыбалась. Ее осанка была статной, а поступь величественной. Кажется, женщина шла к чему-то, похожему издали на сцену театра…

Всматриваясь в ее лицо, я почувствовала, что являюсь всего лишь мыслью и витаю в воздухе, перемещаюсь в пространстве, а эта женщина – я. Аллах, как можно быть с обнаженными плечами и без платка? Что я вижу?!

Я сделала глубокий вдох и поняла, что стою в свете софитов перед огромным залом.

– Что я здесь делаю? – тихонько спросила я.

Помощница, крутящаяся неподалеку, всплеснула руками:

– Как же! Сам король вручает вам Нобелевскую премию!

В этот момент я отчетливо поняла, что мои чеченские дневники изданы. Изданы! И сейчас я должна произнести речь. Открыв рот и удивляясь самой себе (английский я практически не знаю), я произнесла на чистом английском:

– Благодарю вас, дамы и господа! Эта книга была самой важной для меня, для всех, кто пережил страшные войны на моей родине. Для русских, чеченцев, ингушей и представителей всех других национальностей! Это наша общая трагедия! И мне удалось рассказать об этом!

Николя позвонил мне за сутки двадцать шесть раз – я начала вести подсчеты.

Он сказал:

– Я хочу слышать твой голос!

Николя боялся этого мира и притягивал к себе его темную сторону. Я пыталась помочь ему справиться с приступами паники, советовала задерживать дыхание и представлять, что он находится на дне океана, под толщей воды, где его никто не потревожит. Но главным утешением для Николя оставались сигареты. Он курил их в невероятном количестве.

Я начала замечать перемены в себе. Нарастало чувство раздражения и неприятия окружающих. Их реакции были слишком замедлены. Поскольку на войне опасность поджидала каждую секунду, я привыкла мыслить по-другому. Быстро. Стремительно.

В магазине игрушек меня раздражало радио с непристойными песенками, больше пригодными для панели, чем для образованных людей.

Неумение окружающих осознать ценность и быстротечность жизни повергало в уныние.

Несколько раз я теряла сознание. Нет работы – нет еды, мы погибнем. «Как солдату, мне нужно держаться до последнего», – решила я.

Порой мне стало чудиться, что я слышу взрыв. Тот, который произошел годами ранее. Тогда я оглохла на трое суток. Волна из прошлого будто накрывала все вокруг. И с трудом различались голоса и мелодии пошлых песенок. Безумно хотелось тишины… Тишина! Это была недоступная радость. Радио гремело целый день, и приходилось перекрикивать его, общаясь с покупателями. Остальные продавцы любили шум, тонули в нем, чтобы забыть о своих проблемах, а мне было необходимо спокойствие. От громкой музыки холодели руки, начинала кружиться голова, немели губы. Я не понимала, почему это происходит со мной…

Я вздрагивала, будто рядом разрывалась бомба. Однажды, вздрогнув от разрывов снарядов, слышных только мне, я, упаковывая игрушки, сильно порезала руку.

В полдень наш магазин посещала Марина. Эта женщина жила тем, что готовила обеды на дому, а затем ходила по торговым точкам и предлагала тарелку еды за двадцать рублей. Таская на себе тяжелые бидоны и посуду, Марина сгорбилась и выглядела не по годам старой.

Моя мать напросилась к ней в помощницы, и Марина разрешила ей чистить картошку и делать салаты за порцию еды раз в день.

Из «Пружинки» маму прогнали при проверке документов, поскольку она не была официально оформлена.

Я спросила Влада и Соню, когда со мной рассчитаются за отработанный месяц.

– Не торопись, – ответили они. – Жди!

Мизерной зарплаты не хватало, чтобы досыта питаться, и мама опять начала твердить о самоубийстве.

А мне хотелось сделать всем друзьям и знакомым небольшие сувениры-подарочки, и еще я ждала, что меня оформят по договору, как обещали.

В течение дня мама несколько раз звонила в отдел игрушек и плакала, что не выдержит больше оскорблений и преследований. Я просила ее: оставь тему чеченской войны в разговорах с соседями. В Ставрополе мало знают правды о войне. Мама меня не слушала.

– Не могу так жить! – ревела она.

Выслушав ее, я попыталась сломать ненавистное радио, но меня ударило током. Это было похоже на укус пчелы. В детстве меня жалили пчелы, когда я бегала на поле с цветами и там кружилась.

В кружении я чувствовала сверхъестественную мощь.

После рабочего дня я отправилась в Медакадемию, где мама по вечерам убирала. Тоже, разумеется, без оформления. По дороге мне встретились Захар и Николя. Они были расстроены и голодны. Я сунула в карман Николя мелкие деньги. Он хотел вернуть, но я оттолкнула его. Тогда Захар и Николя погнались за мной, но я оказалась ловчее: вбежала в Медакадемию и закрыла засов.

Помогла маме вымыть зал и коридоры, так как она мучилась от сердечного приступа.

Вечером друзья позвонили по телефону, благодарили, а я рассказала им, как Фаина меня спасла. Шел девятый день моей работы. Соня с покупательницей стояли по одну сторону витрины, а я и напарница – по другую. Мы показывали женщине очень дорогой набор игрушек «Железная дорога» (его стоимость равнялась моей месячной зарплате). В наборе были вертолеты, машинки и поезд. Я достала одну из пластмассовых машинок, а она хрустнула и разломилась пополам в моих руках.

Соня повернулась ко мне:

– Эй ты, чеченка! Осторожней! Не поломай мой товар!

Я побледнела:

– Кажется, уже…

Фаина, стоявшая рядом, все видела. Пихнув меня ногой, чтобы я закрыла рот, она громко спросила:

– Уважаемая Соня, подскажите, где здесь продаются пирожные?

Хозяйка своим ушам не поверила:

– Что за дерзость?! Пирожных ей захотелось?! Ну-ка работать!

Воспользовавшись ситуацией, я сунула сломанную машинку обратно в коробку.

– Хороший человек – большая редкость в наши дни, – сказал Николя, выслушав меня. А затем предложил: – Приходи к нам в гости. У тебя ведь завтра выходной? Захар испечет пирог, а я обещаю не ругаться матом.

– Ловлю на слове, – сказала я.

Назавтра было воскресенье. Мытье полов по чужим подъездам сократилось – не все жители имели возможность платить за уборку, поэтому я отработала только три часа.

Мама по воскресеньям отдыхала. У нее на днях украли кошелек, в котором находилась сумма, равная цене трех килограммов картофеля. Мы перетрясли все вещи, проверили по сантиметру ковер, обыскали углы. Кошелька не было. Решили, что кому-то он оказался нужней, чем нам.

Но мама все равно злилась.

– Это нечестно! Несправедливо! – без конца восклицала она.

Я отправилась в ванную комнату. Мне хотелось красиво уложить волосы и накрасить глаза. Вдруг Николя признается мне в любви? По поводу его чувств у меня не было ни малейшего сомнения.

Из ванной я выпорхнула через полчаса и обнаружила мамин кошелек на самом видном месте.

– Ты кошелек нашла? – заорала я.

Мама забормотала:

– А?! Чего?!

Ключ от комнаты был только у нас.

Мы открыли кошелек и пересчитали купюры. Денег там стало в два раза больше, чем было.

Объяснить это чудо мы не смогли никаким образом.

Адрес Захара и Николя, написанный на клочке бумаги, я положила в карман. Николя предупредил, что в данный момент они проживают в квартире старшего родственника, расположенной на улице Лермонтова.

Шагая по декабрьскому хрупкому ледяному мостику две тысячи пятого года, плавно уводящему меня в две тысячи шестой, я понятия не имела, чем обернется эта встреча. Многое я повидала в Ставрополе, но до определенного момента события казались понятными, входили в систему координат. Изучая неведомый для меня русский мир, я фиксировала происходящее с неимоверной тщательностью.

Когда я вошла в подъезд и поднялась на нужный этаж, то удивилась: дверь квартиры оказалась мощной, бронированной, словно здесь жили не бедные родственники, а настоящие богачи. И я подумала, что перепутала подъезд. Но номер квартиры был правильный.

Дверь открыла Фрося, про которую Николя заранее предупредил: «Любит выпить. Снимает одну из комнат в квартире по разрешению старших в моей семье».

Фрося посмотрела на меня сквозь непроницаемые черные очки и сморщила нос.

– Если Николя не проснется, выгоню тебя на улицу! – с порога заявила она.

На молодой женщине были надеты застиранные бордовые шорты и короткий спортивный топик, облик довершало гнездо спутанных светлых волос.

Пока я разувалась, Фрося отправилась на кухоньку и, усевшись на дряхлую деревянную табуретку, положила ноги в носках разного цвета на единственный свободный стул.

Происходящее начинало мне не нравиться. Я подошла, выдернула из-под Фросиных ног стул, села и сказала:

– Спасибо!

– Пожалуйста! – ответила Фрося таким голосом, словно собралась меня отравить, и затянулась сигареткой.

На шум вышел Захар. Он попросил меня подождать.

В их комнате после сна шла уборка.

Фросина комнатка оказалась через стену.

Молча выкурив три сигареты подряд, Фрося сняла очки, смерила меня презрительным взглядом серых глаз, хмыкнула и ушла к себе.

В комнате братьев я увидела маленький деревянный столик, горы DVD-дисков, просторную софу у окна и разноцветную ковровую дорожку на полу.

Поскольку стульев в комнате не было, а кресла были завалены одеждой, я по-восточному опустилась на пол. На чужое спальное место садиться было неприлично.

Из клетки, стоящей на столике, выбежал белый крысенок и начал смешно шевелись усами.

– Его зовут Локи, – сказал Захар. – Я подарил его Николя.

– Локи мне снился задолго до своего рождения, – зачем-то пояснил Николя, расхаживая по комнате в футболке и плавках.

– Надень-ка штаны! – посоветовала я ему.

Николя послушно выполнил мою просьбу, а затем принес табуретку и стул.

Мы поговорили об отсутствии работающих законов в стране, после чего я уселась к компьютеру. Компьютер Николя был пращуром современных ноутбуков.

– Новый пришлось продать, когда не было денег.

– Понятно.

Мог бы и не объяснять.

Захара Николя отправил на кухню печь пирог, и мы наконец остались наедине.

– Ты быстро печатаешь? – спросила я Николя. – Помоги напечатать статью о хорошем человеке.

– А зачем? – спросил Николя. – Неужели ты думаешь, что ее кто-то прочитает? Современные люди бездушны и глупы. Меня раздражает их присутствие, кроме избранных, которых один на миллион.

– На меня намекаешь?

– Вначале я думал, что ты такая, как все. Но я ошибся. Кроме тебя и Захара, я не знаю никого, с кем мог бы говорить спокойно.

– А Фрося?

– У нее запутанная история.

– Так ты поможешь со статьей?

– Давай, – легко согласился Николя.

– Леонид Царицынский, художник-антифашист, – продиктовала я. – Узник лагеря Бухенвальд. Его дважды приговаривали к расстрелу.

Николя отложил сигарету:

– Ты его лично знала?

– Когда я была маленькой, он нянчил меня на руках.

– Это друг твоего деда Анатолия?

Я кивнула и продолжила:

– Леонид Иванович родился в Ставропольском крае 11 августа 1920 года. Еще ребенком приехал с родителями в ЧИАССР. В 1941-м повторил судьбу своего поколения: фронт – плен – Бухенвальд.

Узники лагеря смерти называли его Леон и уважали за силу духа.

Когда войска союзников подошли к концлагерю, Леонид был в ряду тех, кто поднял восстание. План гитлеровцев – уничтожить заключенных – был сорван.

Блуждая по дорогам снов, что выводят сквозь канонаду к старому грозненскому бульвару, я часто захожу в дом № 15, квартира № 41 на улице Розы Люксембург, где жил старый друг моего деда, художник Леонид Царицынский.

Моя семья подружилась с ним задолго до национальных распрей и кровавых чеченских войн.

…В 1945 году Леонид вернулся на родину в СССР. Поскольку он был в плену, его обвинили в измене, и он попал в НКВД. Его так пытали и били, что он едва выжил. Из Бухенвальда Леонид вышел своими ногами, а из НКВД его вынесли на носилках, и то – благодаря поддержке европейцев, сидевших с ним в концлагере. За Леонида вступились друзья-антифашисты из Франции, Польши и Германии. Международный Красный Крест присудил ему медаль «За победу над смертью».

Его вышвырнули на свободу еле живого. Бывший узник Бухенвальда после застенков НКВД мог пить лишь кефир.

Восстанавливать здоровье Леонид начал с дыхательной гимнастики. Книги по йоге были редкостью в СССР. Ходил по рукам самиздат. Спасибо друзьям! Они смогли передать нужную литературу на французском языке. Он выжил, чтобы родился Художник. Всю жизнь Леонид мечтал рисовать. Он стал необычным художником: едва световой луч касался полотен, цвета сменяли друг друга, как по волшебству. Он закрывал на окнах тяжелые шторы, включал музыку Баха и писал. Так появлялись его картины о лагере смерти, мужестве и любви.

Продавать свои произведения Леонид не любил.

Он их дарил, щедро и непредсказуемо: журналистам, актерам и соседям.

– Это мои дети, – объяснял художник. – А детей не продают!

Одна из работ «Женщина-вампир» понравилась Владимиру Высоцкому. Она была подарена актеру и поэту вместе с памятью сердца – листовкой на мешковине. Той самой, написанной кровью с призывом к восстанию. Из лагеря Бухенвальд.

Некоторые работы Леонида Царицынского приобрели крупные музеи: Русский музей, Третьяковская галерея, Новосибирская художественная галерея.

В 1972 году на международной выставке во Флоренции восемь его работ получили золотые медали. Умер Леонид Царицынский в Москве.

Внезапный наезд автомашины оборвал жизнь человека, ставшего легендой. Водитель скрылся.

Сигарета Николя испепелилась, а он задумался, обхватив руками голову.

– Странно, что мы живем в одном пространстве и не замечаем таких личностей, – сказал Николя.

– Привыкли мы: мол, кто не видит, – слеп.

А как же мы? А что же делать с нами?

Мы обладаем зоркими глазами.

Мы ясно различаем тьму и свет.

И все-таки нас кружит темнота.

И все-таки мы суете подвластны.

Мы сдуру восклицаем: «Красота!»

А это лишь насмешка над прекрасным.

Я прочитала отрывок из стихотворения В. Сидорова.

Николя сохранил файл, а затем решил познакомить меня с тем, что нравилось ему в современной культуре. Мы смотрели фрагменты из фильмов и клипы на экране монитора.

– Меня вдохновляет Наталья Орейро. Каждый ее жест бесподобен! В России ей созвучна только Рената Литвинова! – восхищался Николя, показывая мне ролики.

– Угу, – кивнула я, отметив, что ему нравятся худенькие девушки.

– Хочешь послушать мою любимую песню?

– Да.

Николя включил «Tu Veneno». В клипе Наталья Орейро пела «Tu amor es el fuego que me esta quemando»[8], а Николя ей подпевал.

Это было странно, но только сейчас, впервые познакомившись с творчеством уругвайской звезды, я разглядела, что Николя внешне похож на Наталью Орейро. Его волосы были уложены, как у певицы, те же движения, та же манера говорить, зеленый цвет глаз.

– Нравится? – спросил он.

– Не совсем мое, – ответила я, чтобы его не обидеть.

– Я знаю, что придется тебе по душе.

Он порылся в папках на рабочем столе и включил «Como Te Olvido», клип, где набожная красавица попадает в замок к вампиру и влюбляется в него.

– «Como te olvido y dime como te olvido»[9], – напевал Николя.

– Ты прав. Это очень нравится.

Плавным движением Николя поправил прядь моих волос, выбившуюся из-под легкого газового шарфика, и сказал:

– Ты так стесняешься меня! Расслабься, все хорошо.

От неожиданности я даже дар речи потеряла. Что за непристойность! Мне пришлось отодвинуться на полметра и строго посмотреть на собеседника. Николя мой взгляд оценил и принес старый целлофановый пакет с фотографиями. Их было несколько сотен.

– Это люди из моей жизни, – сказал он.

Он показал старшего брата, которого я никогда в жизни не видела, очаровательную невестку по имени Лиана и жену питерского депутата – свою троюродную тетку, в гостях у президента. Николя демонстрировал фотографии с Захаром, показывал родственников на Кипре, знакомых во Франции. Некоторые фото были просто чудесны. Те, что я особенно нахваливала, Николя положил мне в сумку на память.

Из кухни появился Захар, и ребята начали меня угощать.

Потом мы лазили в интернете. Интернет был для меня неизученной площадкой. Николя открывал и показывал газеты, которые, как выяснилось, можно легко найти в поисковике.

Я попросила друзей дать мне возможность набрать свои стихи и бестолково застучала по клавиатуре, как заяц ранней весной. Глаза мгновенно устали. Мне пришлось поморгать, и на мгновение я отвела взгляд от монитора.

Повернув голову, я обнаружила, что Николя сидит на коленях у Захара. Они целовались! Подумав, что сие видение – галлюцинация, ведь иначе быть не могло, я снова уставилась в монитор, мысленно отгоняя от себя нечистую силу. Это же надо такому привидеться! Свят, свят, свят! Защити, Аллах, и помилуй!

Прошло несколько минут, и Николя довольно громко спросил:

– У тебя нет вопросов?

– Нет! – ответила я, продолжая набирать свои вирши.

Николя театрально вздохнул и манерно произнес:

– Ты плохая актриса. Я не дал бы тебе первую роль!

– Дал бы вторую, – отшутилась я. – Тоже нашелся режиссер!

– Не уходи от темы! – заявил Николя.

Я промолчала.

– Мы с Захаром никакие не братья! И никогда ими не были! Мы познакомились по интернету. Он мой любовник!

Видимо, от неожиданного и совершенно ошеломляющего известия у меня так изменилось лицо, что Николя поспешил добавить:

– Но мы ведь с тобой останемся друзьями?

– Да, останемся, – еле слышно произнесла я и почувствовала, что в горле першит, руки онемели и сильно кружится голова.

Воздуха не хватало. От шока началась тахикардия.

Мне следовало немедленно встать и уйти.

Дело в том, что у нас в Чечне то, в чем признался Николя, называется сатанинским извращением и карается мучительной смертью.

За двадцать лет на родной земле я не встретила ни одного гея и только слышала от взрослых, что где-то «недостойные» были обнаружены и немедленно растерзаны обезумевшей от ярости толпой.

Сейчас же передо мной объявились сразу два гея! А ведь я искренне верила целый год, что это двоюродные братья!

– Послушай, – сквозь туман сознания пробивался голос Николя, – мне с девушками не везло. Кто-то под наркотиками и водкой, те, кто поскромнее, живут с родителями, а потом сразу замуж. Захар – опытный партнер. У него до меня было одиннадцать мужчин и восемнадцать женщин. Мне с ним комфортно. Понимаешь?

Почувствовала, что выдохнуть смогла, а вот вдохнуть вряд ли удастся, сердце стучало в бешеном ритме, молитва уже не читалась, а гремела внутри, словно ангелы пытались спасти меня от Страшного суда.

Мое лицо стало пунцовым, и Николя догадался открыть окно.

Любовники добродушно смотрели на меня.

– Ничего против ваших отношений не имею, – кое-как пискнула я, не узнавая своего голоса.

– Наши родители знают обо всем, поэтому пытались разлучить. Помнишь, приходили в магазин? Это нас искали! Родители Захара обеспеченные. Отец военный! Моя семья меня ненавидит, только бабушка иногда помогает и скрипя зубами старший брат, – продолжил Николя.

Вместе с остатками чая я случайно выпила из чашки заварку, прожевала чайные гранулы и поморщилась.

– Итак, объяснение произошло потому, – возбужденно размахивал руками Николя, – что мы: ты и я – друг другу невероятно симпатичны. И во избежание недоразумений, так как Захар меня дико ревнует, я решил все рассказать. Геи – противники всяких тайн и загадок!

– Угу, – кивнула я, крепко держась за край стола.

Покачнулась, но не упала.

Слава Аллаху.

– Захар пытался тебе позвонить, чтобы все выяснилось, – сообщил Николя, взъерошив любовнику волосы: – Именно поэтому это сделал я. Но ты ведь будешь приходить к нам в гости?

– Да, – еле слышно произнесла я и подумала, что если бы религия позволяла, то я непременно выпила бы большой бокал вина, а может быть, и целую бутылку. Но и здесь передо мной возвышалась неприступная стена: алкоголь у нас является смертным грехом.

– Сигарету? – предложил Захар.

– Упаси бог! – махнула я на него листком бумаги. А затем добавила: – Мне пора!

Всю дорогу до остановки мы болтали. Они расспрашивали, был ли у меня парень, а я рассказала о чеченце по имени Аладдин, с которым однажды поцеловалась. Больше мне поведать было нечего.

Ребята грустно вздохнули:

– В диких местах любви нет!

Едва я вошла домой, телефон уже разрывался. Это был Николя.

Я так расстроилась, что ничего не говорила, а только горько плакала и полчаса слушала, как он меня утешает.

– Я тебе нравился? – спросил он.

– Немножко, – ответила я, основательно приврав.

Он мне сильно нравился. Он был моим светом, моей радостью и надеждой.

Николя начал оправдываться:

– Прости, я не хотел тебя разочаровывать. Мы с Захаром любим друг друга и храним друг другу верность. Мы вместе едим, спим и принимаем ванну. Он мое сердце и мой рай. Без него я не смогу жить. Я умру.

Я положила трубку.

Впервые в жизни я не спала всю ночь и ждала, когда прозвенит будильник. Мне казалось, что я нахожусь в пространстве, где нет ничего, кроме боли, которая трансформировалась в плиты с торчащими иглами. Тысячи игл прошли сквозь меня и в какой-то момент соединились между собой. Разум шепнул: вот и все, дальше физическая оболочка не живет, сейчас ты умрешь, и наступит отдых. Но ничего подобного не произошло. Я не умирала! Вспоминая все, что видела на войне, я вновь ощутила ранения, безудержный страх за больную и несчастную мать, избиения в школе за «поганое русское имя».

Мы – то, что мы помним.

Мое «я» состояло из циклов воспоминаний, годовых колец старых сосен, из которых не вырваться в сияющую пустоту. Весь калейдоскоп, собранный на пути, мог убедить мелкого обывателя в том, что гранита достаточно, чтобы создать панцирь для сердца. Но на самом деле пересмотренные обрывки воспоминаний были лишь пеплом. Это был настоящий мусор, о котором можно слагать легенды или, размахнувшись, выбросить в Лету. Становилось отчетливо ясно, что, путешествуя между уровнями глубоких снов, я погибла, поэтому иглы не могут разрушить физическое тело. Металлические тонкие штыри впились в душу, разрывая ее на части, и пытка, помноженная на вечность, стала моим дыханием. Только бесшумный крик на высоких частотах оставил след, окрасив несколько прядей в лунное серебро.

В семь часов утра я уже разбирала коробки в отделе игрушек. Прибыли новогодние сувениры. Грузчики оставили товар рядом с обледеневшей дверью и ушли. Расстроенная и заплаканная, я выслушала, как Влад на повторную просьбу отдать зарплату ответил отказом. Выяснилось, что и обеда сегодня не будет. Никакого перекуса за тринадцать часов работы.

– Твоя напарница не придет! Поэтому ешь дома, – строго сказал Влад, сел в машину и был таков.

От коробок с новогодними сувенирами меня отвлекла дама в норке. Ей нужна была цветная лента, какой перевязывают подарочную упаковку. Я продала ленту за двадцать рублей, преисполнившись решимости купить себе обед. Это была хитрость: ленточка официально была бесплатной. Понимая, что не могу целый день голодать, я пошла на «дело». Так государство, не проявляя заботы о гражданах, в той или иной степени толкало их на преступления.

В отсутствие хозяев я стала немного набавлять цены на игрушки и таким образом подрабатывать.

После того как я узнала тайну Захара и Николя, недоумение возросло: кто же писал мне тайные послания о любви? Сообщений с признаниями накопилась в телефоне целая папка.

Зачем Николя подарил мне свои фотографии?

Я подумала, что люблю его. Почему в таком случае нужно идти на самопожертвования? Благие истины – фальшь, это не более чем оправдание, когда ты не в силах бороться за свое счастье.

– Полина, ты понервничала, – сказал он, набрав телефонный номер отдела игрушек. – Это хорошо! Ты похудеешь!

– Хочу книгу Пауло Коэльо «Одиннадцать минут», – капризно потребовала я.

– Подарю! – пообещал Николя.

Слушая его голос, я понимала, что никогда раньше не встречала столь начитанного, несчастного и этим похожего на меня человека. Такого родного и драгоценного. Он тоже радовался возможности выговориться, ведь с Захаром тему для разговора следовало заранее продумывать. Я спросила:

– Как это?!

Оказалось, Николя внимательно изучал настроение Захара, чтобы вести дальнейшую беседу.

– Потом у нас с ним отличный секс, – признался Николя.

Близость душ мне представлялась несколько иначе, поэтому я промолчала.

– Одиночество ничем не запьешь, – продолжил Николя. – Без Захара я одинок. Я знаю о нем все. Его любимую музыку, любимый фильм, любимый шампунь.

– И что же это?

– Шампунь с запахом клубники, фильм «Достучаться до небес»[10], группа «Rammstein».

– Какой твой любимый фильм?

– «Догвиль»[11]. Я смотрел его десятки раз. Он словно снят обо мне.

– Не видела.

– Мы с тобой его обязательно посмотрим.

Расчесывая куклам волосы, я пользовалась отсутствием Влада и Сони и не выпускала телефонную трубку, крепко прижав ее плечом к уху.

– Расскажи о себе, Николя.

– В детстве я пытался отрезать игрушечному чертику рога. Взял отцовскую бритву и подумал, что если у чертика не будет рогов, он не сможет наводить мороку. Но бритва соскользнула, и я страшно порезал руки. Остались шрамы. Черт оказался сильней меня.

Я чувствовала на расстоянии, что Николя курит, и мысленно втягивала в себя сигаретный дым.

– Однажды я тонул, уходил под воду и никак не мог выплыть. Потом, как только захлебнулся, меня вынесло волной на берег. Жизнь – чудесная штука.

– Почему мы не встретились раньше? – то ли спросила, то ли ответила я. – Повернуть время вспять мне не под силу. Я не проявляю свою темную сторону много лет.

– Как ты различаешь стороны? Светлая или темная? – засмеялся он.

– Для того чтобы увидеть, мне нужно фото и доза покоя. Я разглядываю ауру, как шелк над головой. Недавно я разглядывала себя. За моим левым плечом была гигантская голова дракона с прижатыми ушами, блестящей чешуей и узкими, с хищным разрезом глазами. Это был не демон убийства. Нет! Это демон удовольствий. Вот кого предстоит побороть, чтобы стать аскетом. За моим правым плечом находились семь ангелов в белых хитонах.

– Почему ты скрываешь свой дар?

– На это есть причина.

– Может быть, ты ведьма?

– Однажды я возомнила себя ведьмой и совершила дерзость. Повелела духам истребить голубей. Ночью пришел ураган, и двор заполнился тушками мертвых птиц. Как такое пришло в голову ребенку, который читал книжки, жалел жуков и травинки?

Николя подбирал слова несколько минут.

– Меня потрясают твои истории, – выдохнул он и простился.

Переставляя пароходики и солдатиков, я искренне пожелала смерти Захару, чтобы он оставил Николя в покое раз и навсегда.

И тут же испугалась своих мыслей. Неужели я так жестока? Почему во мне столько зла и ревности? Ради своей любви я готова пренебречь чужой. Смогу ли я понять их? Если человек все время испытывает боль, то в какой-то момент он начинает причинять ее другим.

Взяв свои недобрые пожелания обратно, я продолжила работать.

За целый день мне так и не удалось присесть. Ноги сводили судороги. Покупатели толпились в отделе в связи с наступающими праздниками.

Ближе к закрытию какой-то парень купил сувенир для своей девушки. Он выбрал декоративный фонтан на батарейках, в который можно налить воды и смотреть, как она переливается. Я накинула немного сверху и была очень рада, когда покупатель расплатился и ушел. Но скоро он вернулся и задумчиво на меня посмотрел. Я испугалась, что он разгадал мою хитрость.

На прилавке лежали собачки-брелочки из плюша. Парень выбрал одну, отдал деньги, а когда я ее завернула в подарочную бумагу, сказал:

– Девушка, это вам! Подарок!

Я несказанно обрадовалась и заулыбалась.

Собачка, которую выбрал парень, была с грустной мордочкой, но я не стала ее менять. Прикрепила брелок на сумку и подумала, что какой-то девушке в этом городе очень повезло.

Затем появилась Фаина вместе с гражданским мужем. Влад убежал от них по улице, боясь получить тумаков за невыплаченную зарплату.

– Ты здесь больше не работаешь! – сказал муж Фаине.

Напарница забрала свою чашку и полотенце.

Ее спутник хотел прихватить игрушки на ту сумму, что ей недоплатили, но Фаина не позволила:

– Нет! Справедливости мы так не добьемся. Стоимость товара вычтут с Полины.

На прощание мы обнялись, и напарница угостила меня йогуртом в баночке.

Ее мужчина пообещал разобраться с хозяином магазина и разбить витрины, если тот не отдаст зарплату.

Я давно мечтала о компьютере, поэтому как только Влад расплатился, отправилась в банк и оформила кредит под тридцать шесть процентов в год. Набралась нужная сумма, чтобы купить компьютер.

Мой первый компьютер оказался с громоздким двухъядерным процессором. Он был похож на гигантскую канистру. Захар и Николя мучились всю ночь, пытаясь установить в него загрузочный диск. В автобусе, спеша на работу, я упала в обморок от переутомления. Но решили еще несколько ночей повозиться с процессором. Система без начинки упорно не загружалась. Программы не устанавливались. Николя после ужина читал рассказ «Лариса» из чеченского цикла и уснул в моей постели, представляющей собой поломанное кресло-кровать эпохи СССР. Я накрыла Николя сиреневым пледом. Сонный, он был так беззащитен перед нашим миром, его длинные темно-каштановые волосы разметались по подушке, обрамляя бледное узкое лицо, рот приоткрылся, и, невольно залюбовавшись им, я поклялась никогда больше не желать Захару зла. Захар – это выбор Николя. Он так решил. Пусть будет счастлив.

Мама тоже уснула, свернувшись калачиком на старой спинке от дивана. Мы с Захаром говорили шепотом, сидя в полутьме. Единственную тусклую лампочку закрыли полотенцем и пили крепкий чай большими кружками, чтобы не уснуть.

Периодически Захар выходил во дворик покурить. Он курил, а я стояла рядом.

Захар отвлекал меня от сна:

– Посмотри, какое звездное небо! Жизнь, как и смерть, трансформирующееся состояние, в котором все внезапно идет кувырком. Я так люблю ночь!

– Ты что, возвращался с того света?

– Мое увлечение мальчиками – один из экспериментов. Все может измениться. Я вижу, что ты прекрасная девушка.

Он протянул мне зажженную сигарету.

Я ответила:

– Нет, спасибо. Ты знаешь, моя родина – горный край. Женщины там скромны и достойны. Не путай меня ни с кем.

Захар засмеялся:

– Я знал: чтобы тебя испортить, придется потрудиться.

Когда мы вернулись в дом, я сразу проверила, спит ли Николя, и заново укрыла его пледом, который сполз на пол.

Николя во сне что-то бормотал и вздрагивал, как собака, погруженная в тревожные сны. Его длинные изогнутые ресницы беспокойно трепетали.

Захар настраивал драйвера, а я отправилась на кухню мыть посуду.

В шесть утра Захар объявил, что сделать ничего нельзя, и забрал компьютер к себе домой. Перед этим я должна была решить, отдавать ли им процессор. Мне предстояло еще год выплачивать за него кредит.

Николя пообещал:

– Мы ничего оттуда не выкрутим! Не своруем!

Хотя у них старый компьютер и заменить детали они давно собирались.

Я кивнула.

Говорить о недоверии к ним у меня язык не повернулся.

В середине дня в отдел игрушек заглянула мама. Она сообщила, что Марина ее рассчитала.

– Я сказала, что не убийца, – оправдывалась мать. – Рыба заснет в тазу, тогда и почищу. Рыба огромная, килограммов пятнадцать, живыми глазами на меня смотрит. Как я стану чистить? Мало мы в войну убитых видели?!

– Правильно сделала, – поддержала я ее. – Нельзя чистить живую рыбу!

– А Марина сказала, что я глупая. Что надо убивать. – Мама качала головой.

– И черт с ней, – ответила я. – Сегодня целый день на ногах, голова кругом, но смогла подработать. Устроим с тобой праздник! Куплю картошки, и пожарим.

Мама повеселела.

31 декабря я работала полный рабочий день, который мне, разумеется, не оплатили.

Справлять Новый год мы отправились к Захару и Николя.

Таксист, с которым договорились по телефону, оказался прохвостом. Мы поставили в багажник сумки и дали ему сто рублей, а он неожиданно потребовал двести. Мама начала спорить, взывать к совести, но это не помогло. Я вышла, хлопнула дверью и начала выгружать наши вещи. Таксист обругал нас матом и укатил. Нам повезло: рядом остановилось второе такси, и таксист довез нас за сто рублей, подтвердив, что это утвержденная такса в городе.

Я вручила Захару салатницу с винегретом. Подарок понравился.

– Мы компьютер починили! – обрадовал нас Захар.

Он испек торт и украсил его малиной и грецкими орехами.

Николя сидел в кресле, пускал дымные кольца и командовал, как правильно раскладывать столовые приборы, а мама, закрывшись в кухне, колдовала над картошкой и котлетами.

Николя был моей тайной. Он признался, что знакомится с обычными мужчинами и предлагает им голубую любовь.

– Чем больше геев, тем краше Россия, – патриотично заявил Николя.

Столик, накрытый вышитой льняной скатертью, выглядел весьма торжественно. На нем возвышался никелированный электрический самовар, а рядом стояли фарфоровые позолоченные чашки.

Дым в квартире напоминал сизый туман. Вскочив с кресла и закружившись, как дервиш в священном танце, Николя пробрался к окну и открыл форточку.

– Я прочитал твои дневники, – сказал он. – Знаешь, что я думаю?

– Что? – спросила я, пожалев, что принесла им мешок с тетрадками.

– Только попробуй сесть на диету! Только попробуй! После того что я узнал, заклинаю тебя есть все, что хочется.

– Она ведь станет похожа на пончик. – Захар был удивлен: по-видимому, он дневников не читал.

– Это ничего, – заверил его Николя. – Пусть пончик, зато счастливый! Она падала в обморок и мечтала о хлебе, пока нас занимали наши скучные и мелкие проблемы.

И он подвинул ко мне кусочек пирога.

– Э нет, – сказала я.

– О да! – возразил Николя.

Пирог был румяным, пропах яблоками и корицей, и как бы мне ни хотелось соблюсти элементарные приличия, я съела три куска, один за другим.

– А ты у меня будешь стройным, – засмеялся Николя, наблюдая за Захаром, на лице которого было написано совершеннейшее недоумение.

Торт пока оставался нетронутым и привлекал мое внимание.

– Вам надо уехать в Голландию, – посоветовала я, добравшись до малины и орехов. – В Голландии много тюльпанов, и геев там никто не преследует!

– Нам не выбраться. Нас убьют прежде, чем мы пересечем границу, – ответил Захар.

– По чужим документам… – размечталась я. – Или ночью прокрадетесь потихоньку через границу. Моя мать знала такого человека, он был магом и владел гипнозом. Без документов он прошел через польскую границу еще во времена СССР. А требовалось заполнять десятки бланков и описывать родословную нескольких поколений…

– Старший брат Николя специально оформил на него кредиты и не платит по ним. Таким образом он контролирует нас и не дает шанса покинуть страну. Банки заносят должников в черный список, им запрещено покидать территорию России. Поэтому мы не можем уехать, – объяснил Захар. – Здесь нам опасно ходить по улицам. Два знакомых гея на днях пострадали: Сержа сильно избили, Андрей погиб от рук фашистов. Его изуродованный труп нашли в лесополосе недалеко от университета, где он учился.

– Мы дружили с Андреем. Слушали вместе музыку. Он был хорошим другом, – добавил Николя.

– Какой ужас! Но каким образом они вас вычисляют? Я почти год была с вами знакома и никогда бы не догадалась, что вы геи!

– Ты одна такая, – сказал Николя. – Ты приехала из Чечни, где никто никогда не встречал гея, потому что их убивают, едва заподозрив в однополой любви.

– Как можно определить гея?

– По жестам, по манерному разговору, по перстню на мизинце или серьге в правом ухе, по модной обуви, по тому, что мы всегда ходим вдвоем. К тому же Ставрополь не такой уж большой город, – объяснил Николя.

В его словах была правда. После того как они открыли мне свой секрет, я стала присматриваться и заметила, что есть мужчины, которые одеты в более красивую одежду, чем все остальные, всегда ходят рядом и порой даже в людных местах держат друг друга за руки.

– Понимаешь, этого не скрыть от тех, кто выслеживает, нападает и убивает, – продолжил Николя. – Жизни нет за стенами этой комнаты, пропахшей дымом, но зато здесь мы вместе и поэтому все еще живы. Только это имеет смысл. Кстати, вот книга, которую ты просила.

Он протянул мне «Одиннадцать минут» Пауло Коэльо.

– Спасибо!

– Это еще не все подарки. Есть еще книга о Воине Света. Отдадим потом.

Захар прочитал хокку собственного сочинения и рассыпал конфетти вместо листьев сакуры.

– А знаете, – неожиданно выпалила я, – когда-нибудь я стану знаменитой. Мои чеченские дневники опубликуют. Весь мир узнает о них! А потом мне дадут Нобелевскую премию! Я видела сон!

Захар и Николя переглянулись, а затем разразились таким хохотом, что, наверное, другой человек бы обиделся, но только не я.

– Вот насмешила! – заливался Николя. – Нобелевскую премию! О-хо-хо!

– Нобель сейчас погрозил тебе кулаком за дерзость, – поддержал его Захар. – Ты не обижайся, но это уж чересчур. Книгу твою и в России, скорее всего, не издадут, а до остального мира она и вовсе не доберется.

– Посмотрим, – ответила я. – Битва за издание чеченских дневников будет отчаянной. Без права на неудачу.

– Мы желаем тебе успеха, – заявили друзья. – Но ты объясни, при чем тут старина Нобель и его премия?

– Еще как при чем! – ответила я. – Нобель мне задолжал!

В комнате повисла тишина, и последние кольца сигаретного дыма рассеялись от такой виртуозной наглости.

– Как это?! – только и смог произнести Николя.

– Он изобрел динамит. Ты знаешь, в каком аду я жила десять лет? Нобель раскаялся на смертном одре, пожелал остаться не просто изобретателем динамита, но и сделать что-то хорошее. Я могу справлять день рождения в каждом месяце. Меня в четырнадцать водили на расстрел. Но я выжила, описав все, что с нами случилось.

Моя пылкая речь заставила ребят задуматься.

– Но ведь это… огромные деньги! Что бы ты сделала с ними?

– Верно. – Мне стало весело. – Когда мне дадут награду, обещаю, что совершу хороший поступок.

– Размечталась, – по-дружески поддел меня Захар.

– Отлично, – сказал Николя, закуривая новую сигарету. – Считай, тебе дали Нобелевскую премию, что ты с ней сделаешь?

– Мой дом разбомбили. Нужен новый!

– Но не в России?

– Разумеется.

– А с остальными деньгами?

– Буду покупать еду и писать новые книги.

– А как же мы?! – обиженно вскричал Николя. – Мы ведь друзья!

Это было очень забавно. Несколько минут назад парни утверждали, что никакая премия мне не светит, и вот они уже интересуются, смогу ли я им помочь.

– Все решено, – сказала я. – Подарю вам десять процентов, и вы сможете сбежать из этого кошмара, купить себе домик в пригороде Амстердама, где можно курить марихуану и танцевать голышом.

– Ура! – захлопали они в ладоши. – Хотя мы и скептики, но будем ждать. Когда планируется выдача средств?

– Молодым премию не дают.

– Аса! – засмеялся Николя и начал плясать лезгинку. – Аса! Полина отдаст нам десять процентов от Нобелевки! Аса!

Мы с Захаром покатились со смеху.

Мама прибежала из кухни посмотреть, чего это мы так веселимся, но ничего не поняла, махнула рукой и вернулась обратно.

Праздничный ужин прошел в шутках и анекдотах. Фроси с нами не было. Она выступала в ночном клубе. Мама быстро устала, и Николя проводил ее в соседнюю комнату, которую квартирантка не заперла. Чтобы она смогла отдохнуть, мы закрыли дверь и сидели тихо.

Захар раскурил сигарету и предложил мне:

– Попробуй, вдруг тебе понравится.

– Давай! – решилась я.

У меня неплохо получалось курить.

Захар неожиданно наклонился и поцеловал меня:

– Если я решу жениться, первая женщина, о ком я подумаю, будешь ты!

Глаза Николя покраснели и наполнились слезами:

– Как ты можешь?!

Я совершенно растерялась от такого поворота событий и, перепутав бокалы, залпом выпила шампанского вместо лимонада.

Слова Захара я восприняла как шутку. Но Николя очень расстроился.

– Нет, так не пойдет! – сказал он прерывающимся голосом.

Чтобы утешить друга, я слегка пожурила Захара.

– Так ты согласна быть со мной или нет? – Захар не обратил на слезы Николя никакого внимания.

– Сейчас вместо праздника мы поссоримся, – ответила я. – Это совсем не входит в мои планы.

– Что бы ты хотела сегодня? – спросил Николя, успокоившись, что я не собираюсь замуж за Захара.

– Историю. Я собиратель и хранитель прожитых мгновений. Я складываю истории в корзинку, как Оле-Лукойе – звезды, затем бережно их пересматриваю и жду возможности передать дальше. Все истории чему-то учат.

– Хорошо, будет тебе история. – Николя затянулся сигаретой и слегка отодвинулся от Захара, вероятно обидевшего его своим бестактным поведением.

Он говорил о себе в третьем лице, отчего у меня создалось впечатление, будто мы преодолели портал во времени и я оказалась среди гор, в древнем ауле республики Дагестан.

Мой мир менял точку сборки, и казалось, эта ночь – бесконечна, рассвет не придет, солнце должно замереть, чтобы дать все понять и запечатлеть слова, наделенные смыслом.

Часть третья

Любовь цвета неба

Николя родился в горах Дагестана, в крохотном селе, примостившемся у самого края пропасти. Если подползти на животе и посмотреть вниз, в бездну, видно, как синие воды глубокой реки уносят печаль. Родной саманный дом был теплым и просторным, но мальчику хотелось играть на природе.

– Осторожно, Насух, – предупреждала бабушка Ула. – Заглядишься, утянет вниз…

В том времени Николя звали Насух.

– Почему? – удивился мальчик, которому едва исполнилось пять.

Каждый раз, когда он оставлял руины каменных башен на вершине горы и спускался в ущелье, к пропасти, его сердце начинало ликовать. Он испытывал необъяснимую радость, божественную страсть к реке, едва различимой с высоты.

– Будешь долго смотреть в пропасть, она влюбится в тебя и заберет у нас, – то ли шутила, то ли пугала старая Ула. – Что буду делать я без внука? Не ходи туда!

Ула казалась Насуху древней и неповоротливой. Она была частью их родной земли, незыблемым хранителем традиций и веры. Она помнила притчи о воинах, защищавших старинные крепости, и о смотрителях сторожевых башен.

В теплом длинном, до пят, халате бабушка таскала воду из колодца и хлопотала по хозяйству. Ее голову всегда покрывал белый платок, привезенный отцом из Мекки[12]. Отца Насух видел редко. Всего несколько раз в год. Его приезд воспринимался как праздник. К нему долго готовились, резали барашка, накрывали столы.

– Вкусный шашлык! – хвалил отец.

Бабушка Ула ждала своего сына долгие месяцы. Она старалась его хорошенько накормить и рассказать новости, которые случались у самого неба: сколько кур пропало, много ли молока дает корова, что уродилось на грядках.

По традиции Насух не мог заговорить с отцом первый или без разрешения поднять на него глаза. Выглядывая из-за бабушкиного халата, он терпеливо ждал, позовут его или нет. Это случалось редко. Всего два раза за пять лет. Поэтому оба раза Насух запомнил, а затем поведал о них пропасти.

В первый раз отец подозвал его, когда нужно было зарубить курицу для супа. Насуху исполнилось четыре года, и его брат Эльдар, приехавший с отцом откуда-то из нижнего мира, где круглый год была работа, сказал:

– Я в четыре года умел резать кур!

Эльдару исполнилось пятнадцать, и он, бросив школу, помогал отцу строить коровники и сараи. Тем и жили.

Может быть, старший брат приврал насчет умения убивать домашнюю птицу в таком раннем возрасте, но отцу, любившему крепкое вино и тщательно скрывавшему данный факт от соседей, идея с курицей понравилась.

Поймали Тату – пеструю любимицу Улы. Эльдар принес нож и вручил Насуху.

– Мы ее подержим, – наставлял старший брат, – а ты руби по горлу! Затем суп баба сделает.

– Покажи нам, мужчина ты или нет! – Отец хлопнул Насуха по плечу.

Понимая, какой чести удостоился, Насух не мог подвести отца. От волнения он двумя руками поднял нож, словно меч.

Тата, лежа на пне, внимательно смотрела на мальчика. Пень был специально принесен для такого случая, его уже не раз использовали как плаху для домашних птиц. Перышки Таты переливались в лучах палящего солнца. Отец ждал, покуривая сигарету, брат крепко держал курицу. Но в этот момент странное ощущение, что убивать неправильно, поразило Насуха.

– Папа, а может быть, мы ее отпустим? – неожиданно сказал мальчик. – Пусть бежит!

– Что? – кашлянул отец.

Брат расхохотался:

– Я же говорил тебе, что он другой. Кишка у него тонка!

– Другой не другой, он мой сын. Приказываю тебе, Насух, руби курицу!

Насух зажмурился, размахнулся, и на минуту ему показалось, что все, дело сделано.

Тата подняла голову и вскрикнула.

Сердце застучало, но не от радости, а от страха, и Насух выронил нож.

– Позор! – заявил отец.

– Позор! – повторил Эльдар.

Брат и отец были похожи между собой: чернобровые, глазастые, с грубыми горскими чертами лица и жесткими густыми волосами. От тяжелой работы их руки огрубели, стали сильными, а Насух с худенькими ножками и ручонками, как спички, выглядел как блеклая тень.

От стыда за себя и жалости к Тате Насух залился слезами.

– Он точно мой брат? – спросил Эльдар. – Смотри, как чудит!

Отец, которого Насух побаивался, схватил курицу и мгновенно отсек ей голову. Голова Таты упала прямо под ноги Насуха. Увидев это, мальчик вскрикнул и отвернулся. Его затошнило. И словно этого было мало, как только отец положил тушку курицы на землю, она вскочила и забегала по двору.

– Шайтан! Шайтан! – закричал старший брат, отпрянув.

– Недолго ей мельтешить, – заявил отец. – Через пару минут упадет.

Насух продолжал рыдать, ему показалось, что раз курица Тата не хочет умирать, ее можно спасти.

– Давайте приделаем ей голову обратно, – сквозь слезы просил он.

– Вот дурачок! – Отец сплюнул. – И мать его была дурочкой, да простит ее Аллах и примет душу. Тоже всегда жалела животных.

– Аминь, – ответил Эльдар, стоя на куриной плахе двумя ногами.

Тата без головы побегала несколько минут и упала. Затихла.

В это время от колодца пришла бабушка Ула, сгибаясь под тяжестью ведер.

– Что делаете? – спросила она и, строго посмотрев на сына и внуков, покачала головой: – Зачем Тату зарубили?!

– Бабушка, она не хотела умирать, – сказал Насух.

– А кто же хочет? Ладно, несите курицу, будет обед, – ответила Ула.

Маму Насух не помнил. Но иногда во сне к нему приходила молодая женщина с черными косами и лучистым взглядом. Она была одета в широкое платье-рубаху из шелка, украшенное позументом. Платье было цвета реки в светлый безоблачный день. Наряд дополнял нежный платок, расшитый золотой нитью.

– Меня зовут Афият, – приветливо улыбалась женщина.

И он догадался, что это мама.

Афият брала его на руки и пела песню, в которой были всегда одни и те же слова на родном языке. Голос мамы звучал мелодично и приятно.

Насух понимал, что она поет о дальних землях и других людях, живущих по иным законам, о которых в их строгом мусульманском селе никогда не узнают. Еще мама пела о том, что не даст его в обиду и придет в самый трудный час, чтобы биться со смертью, если та захочет забрать ее мальчика.

После этих снов Насух просыпался, чувствуя себя счастливым. Он помогал Уле складывать на зиму дрова, следил за печью, выложенной из кирпичей прямо в доме, и поддерживал огонь.

В следующий приезд отец привез продукты, которых не было на вершине горы. Он достал лекарства для Улы, хворающей, после того как подвернула ногу.

– Ты уже взрослый, – сказал отец Насуху, лежа на софе. – Скоро я заберу тебя в город. Будешь нам помогать. Научишься строить.

– Мы изучаем буквы. – Насух показал старенький букварь. – Я пойду в школу?

– Пойдешь, – пообещал отец.

От отца пахло вином, и Насух вдыхал этот запах, чарующий и запретный, который не должны были учуять соседи, иначе бы они стали сплетничать и позорить семью.

– Где мама? – спросил Насух.

Отец резко привстал, и глаза его сверкнули.

– Иди отсюда, – сказал он сыну.

Насух, вжав голову в плечи, ждал. Но отец еще раз повторил:

– Убирайся!

Слово отца – закон. Насух на цыпочках выбрался в коридор, оттуда во двор и, выглянув за ворота, увидел Улу у пропасти. Она сидела и смотрела на долину, где пастух пас стада овец, объезжая их на коне. За пастухом бежал верный пес, едва различимый с высоты.

– Бабушка, – сказал Насух, подойдя к Уле, – где мама?

Ула вздохнула и посадила внука рядом с собой.

– Когда ты был зернышком и сидел в животе у мамы, пришлось сделать выбор. Выбирать всегда нелегко. Хочешь ты рис или шашлык? Хинкал или кюрзе[13]? Доктор сказал, нельзя, чтобы жили двое. Или мать, или дитя. Отец сделал выбор.

– А как же мама?

– У тебя есть я. Чем плохо? Иди сюда, мой внучек любимый! – Бабушка его обняла.

От ее слов на душе стало спокойно.

Ровесников в округе не было. Село состояло из одной-единственной улочки в десять дворов. Старшие мальчики любили драться на палках и гоняли Насуха. Поэтому когда старая Ула сказала: «Пора собираться!», от радости он даже затянул песню. Это была старая аварская песня, в которой говорилось о жизни, полной невзгод, и о том, что вера в Бога спасает человека.

В Бога Насух верил с самого детства, но путался в местных традициях. Отец говорил, что они мусульмане, а Ула молилась иконам, стоявшим в изголовье ее кровати. Подрастая, Насух понял, что в их семье все смешалось и перепуталось еще до его рождения.

Уезжали в июне, погрузив вещи на осла по кличке Сом. У осла, которого им одолжили соседи, были длинные усищи, и выглядел он хитрющим. Сом пошел вниз по узкой тропинке над пропастью, только заметив в руках у отца здоровую хворостину.

Эльдар нес на себе ковры и посуду, а бабушка Ула – одеяла и свертки с едой. В рюкзак отца сложили инструменты для ремонта. Остальное нагрузили на Сома. Насух тоже помогал как умел: в кармане его курточки лежали ключи от дома, куда, как он понял, никто уже не вернется. Село вымирало, жители спускались вниз, в долины, в города, никто не хотел жить на крыше мира. Но Ула вручила внуку связку ключей и сказала:

– Мы возьмем их на тот случай, если захотим вспомнить это место. Не потеряй!

Идя по узкой тропе, Насух все время проверял, на месте ли ключи.

Через пару часов осла отпустили, и Сом весело убежал обратно, так как знал дорогу. Люди загрузили вещи в машину, ждущую их на равнине, и отправились в Ставропольский край.

Неприметный поселок Аврора показался Насуху и Уле настоящим шумным городом. Вместо одной улицы здесь их было около сотни. Повсюду цвели каштаны и благоухал жасмин. Бабушка и внук несколько раз потерялись, пока искали сельский магазин, а добродушные местные жители отвели их в центр и показали уютный сквер, где стоял памятник вождю пролетариата и располагался сельский музей.

В музее Насуху понравилось. Вся экспозиция посвящалась знаменитому российскому крейсеру «Аврора», участнику революционных событий 1917 года.

Со временем они, приехав из горного Дагестана, привыкли жить в Ставропольском крае. Окрестные улицы населяли в основном русские и татары. Курды жили отдельной общиной на задворках, там, где начинались болота.

Ула взялась возрождать домашнее хозяйство. Купила на рынке пеструшек и красавца петуха, чтобы под рукой всегда были свежие яйца. Не разгибая спины, работала пожилая женщина на огороде. Насуха обязали ухаживать за коровой Маней. Старшего брата и отца бабушка с внуком видели так же редко, как и прежде.

Зато дом, в котором они поселились, был словно дворец: четыре комнаты на первом этаже и три на втором. Просторная кухня пришлась Уле по душе. Насух впервые увидел газовую конфорку и поначалу решил, что это – волшебство.

– Прогресс! – сказала ему бабушка. – Ученые придумали хитрую штуку!

Ула часто пекла в духовке пирожки, замешивая тесто ранним утром, и угощала младшего внука. Взрослея, он понял, что бабушка только казалась ему старой, на самом деле ей было слегка за пятьдесят. От тяжелой работы лицо Улы покрылось морщинками раньше срока.

Ближайший крупный город находился за двести километров. Как-то Насух и Ула побывали в Ставрополе. Но утомились. Пыльно. Душно. Слишком много людей и автомобилей. Нет тишины. После этой поездки бабушка решила, что не отважится больше путешествовать.

Насух, как и прежде, был одинок. В школе с ребятами он не дружил. Его долгий неторопливый взгляд отталкивал сверстников, и они не брали мальчика в свои веселые игры. Для местных он оставался чужаком.

По утрам калитка соседского дома открывалась, и доярка Нюся, мать Фроси, кричала на всю улицу:

– Пошла в школу, буренка!

После чего выталкивала тринадцатилетнюю Фросю за порог. Следом летел портфель и со стуком падал на дорогу.

Мать Фроси не поощряла лени и пьянства. А Фрося в молодежных компаниях могла выпить столько, что приползала домой на четвереньках. В таких случаях Нюся брала хворостину и охаживала дочку прямо под соседскими окнами. «Лечение» не помогало. Периодически Фрося исчезала по ночам и пела в придорожном кафе для дальнобойщиков.

– Не общайся с этой девочкой, – предупреждала Насуха Ула. – В нее бесы вселились. К тому же она старше тебя!

Третьеклассник Насух, делая уроки у окна, наблюдал за соседкой и мечтал подружиться с ней. Фрося давно стала частью его замкнутой жизни, но заговорить первым он не решался.

Помог случай. Тетка Нюся как-то утром обнаружила дочку пьяной. Фрося не могла самостоятельно войти в калитку и ползала около матери с завываниями. Нюся отвешивала ей пинки ногами в калошах и орала на всю улицу нецензурную брань. Однако все старания матери были напрасны: пьяная дочка так и не нашла вход к родному очагу.

Насух догадывался, что так в поселке живут многие: пьют, дерутся, режут животных, а иногда и друг друга.

На соседней улице жила большая русская семья. Старший сын привел в дом любимую девушку. Отец, изрядно выпив, сцепился с сыном из-за красавицы. Драка происходила на кухне, и сыну под руку подвернулся нож, которым он ударил отца прямо в сердце. Мама и младшие братья пытались их разнять, но тщетно. Отец погиб.

В конце переулка, недалеко от музея, жила другая русская семья: муж, жена и двое детей. Одной девочке было десять, второй пять лет. Насух несколько раз играл с ними в прятки.

Хозяин семейства был уважаемым человеком. Держал много живности: поросят, кур, уток. Жена часто принимала гостей, накрывала на стол, угощала детей оладьями и конфетами. Бабушка Ула всегда здоровалась с добродушными соседями.

Однажды в своем сарае отец семейства увидел черную кошку, которая должна была окотиться. Ему это сильно не понравилось. В приступе ярости мужчина схватил кошу за хвост и швырнул о бетонную стену. Кошка умерла вместе с неродившимися котятами.

Рассказав об этом в поселке, соседская семья благополучно забыла о кошке. А через пару месяцев мужчина зарезал свинью. Во дворе у сарая лежала туша свиньи, и он опаливал ее паяльной лампой. Рядом крутились жена и пятилетняя дочка. Неожиданно паяльная лампа в руках мужчины вспыхнула, и он, испугавшись, отбросил ее в сторону. В воздухе лампа взорвалась. Огонь попал на одежду жены и маленькой дочки. Они заполыхали, словно два факела.

Первой умерла мать семейства. Позже скончалась дочка. В больнице она сказала, что ее к себе зовет мама. После этих событий мужчина продал жилье и уехал со старшей девочкой в другой регион.

После их отъезда сгорел коттедж. Но никто не пострадал. А на следующий год рядом со злополучным домом вспыхнул детский сад. В него во время сильной грозы попала молния. Детей и воспитателей в этот момент внутри не было.

Когда в поселке Аврора сгорел детский сад, некоторые воспитатели признались, что по вечерам, когда родители забирали последнего ребенка и никого, кроме них, не было, они слышали, как на кухне дребезжала посуда, а в туалете гремели горшки. Няньки слышали топот детских ножек в коридорах. Старики, жившие в поселке, объяснили это тем, что на месте, где был построен детский сад, прежде находилось кладбище. Его перед строительством разровняли бульдозерами.

Теперь на месте сгоревшего садика и коттеджа разросся бурьян в человеческий рост. Если соединить на карте три объекта: двор, где взорвалась паяльная лампа, сгоревший коттедж и детский садик, то получался треугольник. Мертвые отвоевали у живых свою территорию.

Доярка Нюся, погоняв дочь, хлопнула калиткой. Насух, заметив, что она пошла в коровник, прокрался и помог Фросе заползти в их огород.

– Внутри все горит, – с трудом разжимая сухие тонкие губы, сказала девушка.

– Я принесу воды, – пообещал Насух.

Он понял, что Фрося пьет потому, что ее никто не понимает. В семье смеялись над ее мечтой – стать популярной певицей, и заставляли работать в коровнике.

Она заплетающимся языком прочитала ему стихи, а Насух рассказал ей о пропасти рядом с домом его предков, где сейчас жили только горные духи.

С появлением друга Фрося стала меньше употреблять алкоголь, а Насух, наоборот, впервые попробовал выпивку. И сколько бы Ула его ни журила, не обращал на это внимания. Понравилось Насуху кисло-сладкое домашнее вино, которого в погребе тетки Нюси оказалось предостаточно.

Вместе Насух и Фрося ходили в школу. Девушка помогала ему с домашними заданиями, пока не настало лето.

Солнечные деньки омрачила смерть соседки через два дома. Соседка была старой и одинокой. Ее обнаружили слишком поздно, и оказалось, что плоть покойной истерзана бродячими собаками. Насух стал чаще задумываться о смерти, особенно душными ночами, когда лежал в гамаке рядом с клумбами, на которых заботливые руки Улы помогали рождаться цветам.

Брат Эльдар не окончил школу и не поступил в институт. Приехав в Аврору, он внедрился в местную банду, грабящую ларьки и магазинчики и торгующую наркотиками. В доме появились краденые вещи: видеоприставка, телевизор, магнитофон. За бесшабашность и дерзость уголовники прозвали Эльдара Королем.

С некоторых пор Насух по требованию брата обращался к нему лишь по прозвищу. Король-Эльдар вытряхивал из спортивных сумок перевязанные резинками пачки денег или товар, и никто не имел права задавать ему неудобные вопросы о том, откуда это и почему находится в их доме. Милиция не вмешивалась в происходящее, будучи в доле с мафией.

Дальние родственники из Дагестана неожиданно вспомнили о семейных узах. Король-Эльдар купил квартиры троюродным теткам в ближайших селах, а племянникам по отцу предоставил жилье в Ставрополе.

Слава о человеке, умеющем решать любые проблемы, быстро разошлась по всему краю, и он сделал карьеру в преступном мире от шахматного солдата до авторитетного ферзя.

Отец не работал. Теперь совершенно ни к чему было горбатиться на стройке за копейки. Часами он сидел в мансарде и ни с кем не говорил. Ула подолгу упрашивала сына спуститься к ним. Отец приходил на кухню лишь поесть, а затем брал свежие газеты и снова уединялся.

Насух не помнил настоящее имя отца. В семье говорили «он», и все знали, что как отец скажет, так и будет.

Жизнь в поселке текла неспешно, словно терпкий мед. В лихие девяностые годы Насух понял только одно: в доме должно быть много оружия и денег.

Когда Насуху исполнилось одиннадцать, Король-Эльдар привел в семью юную девушку по имени Лиана.

Дочь татарского мафиози из соседнего селения далеко за пределами Ставропольского края славилась необычайной красотой. Стройная, как дикая лань, зеленоглазая, с тяжелой черной косой, Лиана отличалась совершенством, не свойственным окружающему миру. Она была робкой, нерешительной и совершенно сбитой с толку, оказавшись в их двухэтажном доме из белого кирпича. Возможно, в тот день она впервые видела своего мужа, но беспрекословно следовала заветам старших, отдавших ее, как дань за определенную услугу.

Что Король-Эльдар сделал для ее отца, так и осталось для Насуха загадкой. Поселок Аврора гудел слухами о том, что Король-Эльдар с подельниками выехали в другую область и расправились с давними обидчиками татарской семьи из чеченского клана. За это старый мафиози отдал Королю свою младшую дочь. Другие утверждали, что Король-Эльдар был так влюблен, что передал отцу Лианы золотые слитки, похищенные у государства.

Что из этого было правдой?

Лиана во многом заменила Насуху мать. Она подчинялась законам Кавказа, знала, что женщина не может поднять глаза, пока ей об этом не скажут, и легко могла приготовить любое блюдо, что являлось для Насуха настоящим счастьем.

– Лиана! Лиана! – звал он ее утром, зная, что Король уехал. – Иди помоги Уле. Приготовь что-нибудь вкусное!

И Лиана по первому зову спускалась по широкой дубовой лестнице и принималась хозяйничать на кухне.

Насух любовался женой брата и завидовал сам себе, что такая чудесная девушка появилась в их доме.

Отец погрустнел. Перестал спускаться с мансарды. И с Лианой не разговаривал. Она не могла произнести в его присутствии ни слова, поэтому между ними на несколько месяцев воцарилось глухое молчание.

В холле на первом этаже лежал ковер ручной работы, сотканный из шерсти и шелка. Он отличался изысканной вязью узоров и прикрывал собой тайник с оружием. На ковре дагестанский мастер изобразил знак бесконечности, похожий на восьмерку.

Насух и бабушка вечерами сидели на софе и, не включая электричество, смотрели в распахнутые окна, выходившие в сад.

– Мой сын тоскует, – объяснила Ула. – О твоей матери. Об Афият…

– Я ее совсем не помню, – сказал Насух. – Сниться она перестала.

– Отошла в рай! Мертвые не всегда с нами. Вначале охраняют, а затем идут дальше. Так положено. Афият безгрешна. Умерла молодой. Что ей среди нас делать?

– Папа выздоровеет? – спросил Насух.

– От этого еще никто не выздоровел, – вздохнула Ула. – Дай Бог ему оправиться. Не перечь и выполняй все, что он попросит.

Быть может, не случись этого разговора, все бы пошло иначе, кто его знает.

На следующий день после обеда, наслаждаясь сладким компотом из вишен, Насух заметил, что отец отправился в летнюю кухню, небольшой бревенчатый домик, выстроенный по приезду из Дагестана. Первое, о чем подумал Насух, было ружье.

В доме под полом находились пистолеты и винтовки. Периодически Черт, Чечен и Гусь – три верных сообщника Короля-Эльдара – приходили и выбирали из тайника все, что им было необходимо. Но старое охотничье ружье, принадлежащее некогда прадеду, лежало особняком, и к нему никто не смел прикасаться.

Отец буднично вышел на террасу, где цвели бархатно-синие клематисы, приставил ружье к горлу и выстрелил.

Остальные события одиннадцатого лета Насуха стерлись, пропали. Только фрагменты памяти, в которых появилась робкая Лиана и стреляющий в себя отец, остались навсегда.

Дробь не смогла оборвать жизнь отца, но выстрел покалечил его. Долгие дни в реанимации, бессвязные мольбы Улы, стоящей на коленях рядом с иконами, тревожили Насуха. Он не знал, как ему молиться. Кого просить о чуде? Бабушка была верующей христианкой, а отец – мусульманином. В итоге Насух просто шел в поля, ложился на августовскую пожелтевшую траву, смотрел в небо и плакал от бессилия. Впервые в жизни он возненавидел Короля-Эльдара.

«Если бы не он… – шептал мальчик облакам: – Со своими крадеными вещами, бесконечными разборками и убийствами Бог бы помиловал нас, а теперь мы прокляты!»

Старший брат вернулся из Москвы в сентябре. Там он помогал решать дела какому-то депутату. Его сумка была набита валютой, а на плече красовался неровный шов после операции.

– Ерунда, – сказал Король-Эльдар. – Царапина!

У него были новые планы, и он не очень огорчился известию, что отец в больнице.

– Это все из-за тебя, – сказал Насух, забыв о правилах, где младший в семье не подает голоса без разрешения. – Ты виноват!

Старший брат не ответил, сразу заехал по уху так, что зазвенело все вокруг, завибрировало, и очнулся Насух на ковре с ненавистной ему бесконечной восьмеркой. Возможно, он получил бы добавки, но его спасла Ула.

– Прекратить! – истошно крикнула она. – Мой сын умирает! Прекратить!

Король-Эльдар, треснув кулаком о шкаф, исчез в коридоре, а Насуху бабушка помогла подняться и сесть на софу.

Через год родился Тимур. Лиана принесла его в атласных пеленках, и все ахали, какой он маленький и хорошенький. У Тимура были черненькие вьющиеся волосики и зеленые глаза, как у матери. Теперь Лиана все время уделяла малышу. Пеленала, кормила, ходила с ним гулять, и сельчане удивлялись необыкновенной роскоши меняющихся колясок, покрывал, игрушек и нарядов.

Король-Эльдар ничего не жалел для сына, а Лиане подарил серьги с крупными изумрудами. Две изящные вытянутые ракушки из белого золота, украшенные россыпью бриллиантов, спускались вдоль длинной лебединой шеи красавицы.

Лиана улыбалась счастливо и спокойно, потому что смогла выполнить главную миссию женщины: родила мальчика.

Насух все чаще пропадал вне дома, прогуливал школу, и за неуспеваемость его выгнали. Король-Эльдар мог пойти и поговорить с директором, но на семейном совете решили иначе: когда понадобится аттестат, сразу получить заветную бумажку.

Повзрослевшая Фрося танцевала и пела в баре, где по ночам ее слушал Насух.

Утром он старался проводить соседку до дома и вручить тетке Нюсе.

– Ваша дочка не пила, – заверял он строгую женщину. – Может, только совсем чуть-чуть!

Фрося стала его другом, с которым они обсуждали книги. Самым важным для него было пересказывать кому-то вычитанные сюжеты. Фрося не возражала даже в том случае, когда приходилось терпеть часами, как было с любимым произведением Насуха «Сто лет одиночества».

– Учи языки! – подсказала Фрося, когда они сидели на горячем стоге сена, собранного для коров.

– Зачем мне это? – удивился Насух, принесший подруге рассол для опохмеления.

– Лучше, чем бездельничать, – захихикала Фрося.

Возможно, она сказала это спьяну, но юному дагестанцу идея понравилась, а в сельской библиотеке нашлись словари испанского и французского языков.

– Buenos días![14] – отныне звучали его приветствия: – Salut![15]

Дни в поселке середины 90-х были похожими друг на друга. Когда директора местных магазинчиков не платили дань, банда Короля брала в руки биты и громила витрины. В этом было что-то злое и веселое, но не пугающее. Боялся за брата Насух только при дальних вылазках с настоящим оружием. Король-Эльдар поражал всех удачливостью, изворотливостью и дерзостью. О нем ходили легенды. Подрастало целое поколение деревенских мальчишек, желающих вступить в его банду. А Насух не имел к ним отношения. Его мучили панические атаки, которые городской лекарь велел лечить плаванием.

Подельники брата относились к нему с тем дружелюбием, с которым в России относятся к людям бесполезным и ненужным. Всякий раз Черт, Чечен и Гусь напоминали Насуху об этом, если не словами, то грубым жестом или крепким ругательством.

Банда контролировала все поселки и хутора в округе, выбивала долги и продавала оружие. Мелкие наркоторговцы боялись Короля-Эльдара и отдавали положенные проценты точно в срок. Однажды Насух случайно услышал, как Черт, Чечен и Гусь обсуждали могильник на болотах, последнее пристанище тех, кто провинился пред Королем.

Впервые Насух решил взять себе имя Николя, когда прочитал романы об Анжелике[16].

– Это так красиво! По-французски! – поделился он с Улой.

– Брату не говори, а то побьет, – предупредила бабушка.

Ула знала, что Николя влюбился. Избранницу сердца звали Даша, и проживала она с тетушкой на выезде из поселка Аврора.

Фрося выбор Николя не одобрила:

– Даша – глупенькая девочка.

Ула предложила позвать односельчан на праздник. Тимуру исполнялось три годика. Вертлявый, крикливый любимец семьи носился, как юла, по дому, прыгал на дубовой лестнице, а Лиана, ждущая нового ребенка, едва поспевала за ним.

Отец Николя, вернувшись из больницы, общался с помощью жестов. Из-за полученных увечий он потерял голос. Ружье не спрятали, и Николя побаивался, как бы отец однажды не закончил начатое, но тот был на удивление весел и добродушен, словно произошедший отчаянный порыв заставил его пересмотреть прошлое и будущее.

Николя видел во сне свою любовь, ее пепельные волосы, косую челку и карие глаза. На свой четырнадцатый день рождения Даша уехала в Ставрополь. Николя грыз ногти, выглядывал в окна и, видя полную луну, хотел выть, да побоялся напугать племянника.

Молодость брала свое. Долгие годы уединения закончились, появились знакомые. Николя начал покуривать травку. Коверкая забавные истории французских и немецких сатириков, он умел насмешить молодежь. Порой он что-то перевирал на свой лад. Никто в поселке не увлекался чтением, и поэтому народ понятия не имел, что забавный паренек пересказывает им мировую классику.

В Авроре жители верили в потусторонние силы, поклонялись домовым, духам рода и лешему.

Николя сам нередко бывал на кладбище, чтобы увидеть голубоватое свечение, иногда мерцающее над могилами. А Фрося божилась, что, проходя ночью через мост, под которым плескалась мутная речка, видела двух русалок.

– Пожилая тетя-русалка и молодая хвостатая девчушка ругались! – заверяла всех Фрося. – Они спорили из-за гребня в волосах!

Односельчане кивали, соглашаясь, что всякое может быть.

В июне Даша вернулась из Ставрополя и начала проводить время со старшими девушками и юношами в поселке. Николя ради нее был готов на все, но робость и страх мешали отношениям. Нельзя сказать, что судьба была к нему сурова. На день Ивана Купала они дважды поцеловались. Но дальше этого дело не продвинулось.

Ему было пятнадцать лет, а ей четырнадцать. В том, что это любовь, Николя не сомневался. Его задевала несерьезность Даши. Она, не смущаясь, заигрывала с другими, флиртовала и немного стеснялась Николя.

– Ты недостоин моей красоты! Мечтаю, чтобы меня забрал к себе твой брат, – шутила она.

– У него руки в крови, – возражал Николя. – А я хочу жить честно.

– Глупец. – Девушка поднимала брови над карими глазами. – Ты не просто странный, а еще и убогий!

– Ты не понимаешь, – объяснял Николя, опасаясь ее обидеть, – мой брат замешан в страшных делах, а мы поженимся и уедем отсюда. Забудем этот поселок.

– Куда мы уедем? – еще больше поражалась Даша, отстраняясь от паренька. – Твой брат – настоящий мужчина. Можно стать его второй или третьей женой. Его руки в крови. Да. Но ты только представь: одних он убивает, а других боготворит. Меня это заводит!

Однажды после вечеринки Даша, Николя и Степан, восемнадцатилетний сын кузнеца, возвращались домой из соседней деревни. Все молодые люди были изрядно навеселе и решили, что идти ночью через лес – отличная идея.

– Здесь всего шесть километров, – ободряюще сообщил Степан.

Даша весело щебетала, опиралась на его руку и всячески показывала, что Николя ей не так интересен, как взрослый парень. Это вызывало ревность, но вместе с тем и смирение, что он действительно ее недостоин: слишком застенчивый и невзрачный рядом с дюжим сыном кузнеца.

Планы добраться до поселка испортил дождь, хлынувший из мрачного неба. Единственным источником света был аккумуляторный фонарь, который нес Николя. Идти в ненастье сквозь чащу стало трудно. Поэтому когда вдалеке показалась сторожка лесника, юноши и девушка невероятно обрадовались.

Избушка давным-давно пустовала, и никакого лесника не было в помине. Под ветхими стенами и наполовину разобранной крышей, часть которой успели растащить местные жители, прятались в непогоду звери и птицы. Здесь можно было переждать ливень.

Николя высказался против ночлега в сторожке.

– Отдохнем и пойдем дальше, – предложил он.

Степан и Даша отказались его слушать.

– Не нужно здесь оставаться, – твердил Николя: – Плохое место!

Но на его спутников внезапно обрушилась страсть, согревающая сильней, чем костер.

Степан пригрозил Николя и начал раздевать Дашу, совсем не сопротивляющуюся объятиям и поцелуям.

Николя мешал происходящему как мог: щелкал зажигалкой, включал и выключал фонарик, стучал ногами и читал Гарсиа Лорку в оригинале.

Недолго думая, Степан выхватил зажигалку и разбил, а фонарь отобрал. Николя от удара в челюсть пролетел несколько метров и, стукнувшись головой о балку, затих. Лежа на охапке старой соломы, он плакал. Дождь смешивался с его слезинками и уносился в бурлящие канавы.

В ту ночь Даша потеряла девственность.

Слушая возню и стоны, Николя чувствовал себя самым несчастным человеком на свете.

Когда все закончилось, Степан разразился истошным русским матом. Причиной его недовольства стало то, что в жизни Даши он первый мужчина.

– Я не собираюсь на тебе жениться! – визжал сын кузнеца. – Наглая потаскуха! Развела меня на секс! Заманила! Я не виноват!

Затем он пообещал отлупить ее, если она вздумает потревожить его родных.

– Вдруг я буду брюхата? – взволновалась Даша.

– Предохраняться надо, коза!

Выяснив отношения, Степан и Даша нашли зареванного Николя и повели его домой.

После этого происшествия замкнутость Николя возросла. Часами он смотрел на цветы Улы и ни с кем не говорил. Даже от выпивки отказался. Только курил сигареты. Мог выкурить две пачки в день, особенно когда узнал, что Фрося нашла работу в Ставрополе и уезжает из Авроры.

– Буду посудомойкой! – гордо объявила она. – В кафе можно питаться остатками еды и там же спать.

– Спать?! – удивился Насух.

– Зарплата маленькая, комнату невозможно снять. Но хозяин разрешил ночевать в подсобке.

Николя и тетка Нюся отправились провожать ее на автовокзал, откуда уезжали старые круглые автобусы желтого цвета. Мать ругалась нехорошими словами и одновременно осеняла дочку крестным знамением.

В шестнадцать Николя понял, что утешение есть в играх с Тимуром и домашних делах с поседевшей Улой. Бабушкины жалобы и звонкие крики племянника прерывали одиночество. Остальное время в своей комнате, где воздух был сине-серым от постоянного табачного дыма, Николя напевал по-испански и по-французски, самостоятельно освоив два иностранных языка.

По вечерам он ходил на кладбище. Словно некая сила тянула его туда безо всякой нужды: никто из родных не был похоронен в чужой земле, да и само кладбище не представляло собой живописный уголок.

Деревянные кресты зимой заметала вьюга, а летом там рос бурьян. Но среди могил его сердце успокаивалось, дыхание становилось ровным, и, начитавшись Эдгара По, Николя ждал, что произойдет нечто особенное, необъяснимое, о чем люди долго спорят или совсем не говорят. Особенно ему нравилось приходить сюда зимой в полночь и бродить среди тех, кто совершил переход в подземное царство.

Холодным декабрьским вечером Николя отправился с ребятами на пятничную дискотеку в клуб, над центральным входом в который красовался барельеф с изображением Ленина. Владимир Ильич сверху смотрел на входящую молодежь, крепко держащую в руках бутыли с самогоном и дешевым портвейном. Самогон гнали в Авроре все, и подростки таскали у старшего поколения двухлитровые пластиковые бутылки с алкоголем, называя русский самогон модным словечком «саке».

– От слова «ссать»! – ерничал Николя.

По вкусу горько-кислое пойло несильно отличалось от мочи.

Портвейн в ларьке у автобусной остановки покупали те, кто жил на широкую ногу. Разлитый в черные стеклянные бутылки, портвейн выглядел более респектабельно, чем самогон. Парни и девушки проходили в неотапливаемый зал, где гремела музыка, а принесенный алкоголь оставляли в маленькой комнатке, куда можно было в любой момент пойти и утолить жажду.

По праздникам в сельском клубе царило веселье, а перед выборами сюда приезжали региональные политики и депутаты в поисках избирателей.

Единственный работающий фонарь в поселке освещал клуб, отчего на Ленинской лысине играли слабые блики.

Николя заглянул в заветную комнату и увидел, что несколько парней уже изрядно приняли на грудь. Их речь, более похожая на звуки, издаваемые коровой Маней при родах, изобиловала матом и сленгом. Окажись в этих забытых Богом местах иностранец, он ни одного слова бы не понял.

На танцевальной площадке изо рта шел пар. Девушки и парни танцевали не раздеваясь – в валенках, куртках и пальто. Но Николя по опыту знал, что скоро станет жарко от спиртного и под любимую песню сельских девчонок начнется стриптиз, в котором может участвовать каждый желающий.

Николя не рискнул снять шапку и шарф и пожалел, что не любит самогон. Ощущение, что он чужой на этом празднике жизни, не покидало его ни на минуту.

Света и Люба, две сельские звездочки-зажигалки, трезвым образом жизни похвастаться не могли. Они влезли на деревянные табуретки и по очереди стащили с себя курточки. Размахивая ими в воздухе, извиваясь и привлекая к себе внимание, юные создания задорно хохотали. После курток настал черед шапок, свитеров и лосин. Гремело модное в поселке Benny Benassi «Satisfaction». Люба и Света остались в юбочках и бюстгальтерах и, задирая и без того короткие подолы, делали манящие движения бедрами.

Под любимую песню в углах танцевального зала парочки затевали сексуальные игры, не стесняясь присутствия посторонних.

Такой была юность Николя: стриптиз юных куртизанок Авроры, выпивка и травка. Несмотря на имеющуюся возможность, женской лаской Николя так и не воспользовался.

В клубном туалете с разбитыми стеклами завывал ветер, и к горлу подступала тошнота. Оттолкнув пьяную мастерицу интима лет пятнадцати от роду, Николя выбежал на свежий воздух. Пьяненькая девица осталась стоять на коленях и с недоумением разразилась нецензурной бранью вслед неучтивому кавалеру.

Позор был налицо. Николя старался не думать об этом, хотя мысли все время возвращали его в лесную сторожку, туда, где развлекались Даша и Степан.

Круглые часы на потрескавшейся внешней стене клуба показывали девятый час вечера. Искоса взглянув на них, Николя решил вернуться домой по старой кладбищенской дороге. Покойников хоронили часто. Народ безбожно пил горькую от нелегкой жизни. Единственное функционирующее кладбище во всей округе находилось в Авроре. Умерших от самогона, сбитых машинами, замерзших в снегу привозили сюда. Снег на проселочной дороге прибился под тяжестью грузов, и возможность передвигаться здесь была самая лучшая, тем более что коммунальные службы не работали со времен распада Советского Союза.

В свете луны, как инопланетный монстр с железным хребтом, возвышалась телевышка на холме. В детстве Николя покорил ее, взобравшись по вертикальной лестнице на зависть другим мальчишкам. Он оглядел окрестности с высоты пятидесяти метров! Вспомнив это, Николя не почувствовал гордости. Была лишь досада, что чуть не довел родную бабку до инфаркта. Ей пришлось вызывать «скорую помощь». Отец, узнав о «подвиге» сына, погнался за ним по улицам с ружьем. Николя поймал и запер в погребе старший брат. Наверное, поэтому проступок запомнился так ярко. Словно все произошло только что.

Ула вернулась из больницы на третий день. Именно она освободила заложника и повела кормить хинкали – традиционным мясным блюдом народов Кавказа.

На поселок с телевышки транслировалось два канала, и оба с жутчайшими помехами, поэтому местные жители привыкли бить телевизор руками и обувью, пытаясь поймать сигнал.

Несколько раз Николя оглянулся, ему показалось, что приближается автомобиль, но на дороге никого не было. Около кладбища всегда атмосфера мистики, успокоил он сам себя, прибавляя шаг. И в этот момент позади него зажглись фары, словно глаза эриний, машина резко увеличила скорость, раздался хлопок, и Николя приземлился в сугроб.

Мелькнула догадка, что на него вышли люди, которым изрядно насолил старший брат, и смерть из детских видений лукаво усмехнулась из-под черного капюшона.

Стараясь понять, что происходит, Николя обратился к тому, что было прожито, переживая это заново, фрагмент за фрагментом. Так всегда бывает, когда нервная система пытается восстановиться и человек видит мозаику прошлого. Ула часто говорила, что воспоминания заперты в Башне памяти. Эта Башня простирается до самого неба. Каждый кирпичик – наш поступок. Чтобы вспомнить тот или иной год, следует проникнуть сквозь перекрытия, спуститься с высоты, упасть на днище и просочиться сквозь камни, подобно бестелесному духу.

Шестнадцатый этаж Башни памяти. Декабрьская ночь с пятницы на субботу. Николя возвращался домой с дискотеки. Трое молодых мужчин, от которых веяло сладким ароматом дымка, швырнули его за заднее сиденье белой «Нивы».

Городские мажоры из Ставрополя, черт знает как оказавшиеся в поселке, хотели развлечься и даже не представляли себе, что тщедушный подросток, похищенный ими, – брат местного криминального главаря.

На подъезде к заброшенному дому, стоящему на отшибе, фары выхватили из темноты калитку зеленого цвета и часть железного заборчика. Николя мутило – то ли от удара, то ли от страха, ноги дрожали, вслушиваясь в речь незнакомцев, к своему ужасу, он понял, что перестал различать слова, слившиеся в единый гул, словно жужжание сотен пчел.

Николя начало казаться, что все это не более чем игра, которая происходит с кем-то другим, а вовсе не с ним, при этом его сознание было спокойно и являлось как бы наблюдателем, вне зависимости от того, погибнет физическое тело или нет.

Похитители притащили Николя в комнату. Если бы милиция попросила описать их внешность, Николя бы не смог. Согласно теории, вычитанной в какой-то библиотечной книжке, он верил, что в некоторые моменты в людей вселяются демоны. Именно поэтому люди совершают неблагопристойные поступки, не останавливая друг друга и не задумываясь о последствиях. Каждому будет дано по вере его, говорили древние, и это, несомненно, истина.

Похитители бросили подростка на софу. Николя уткнулся лицом в пыльную матерчатую обивку и перестал сопротивляться, хотя по дороге и предпринимал робкие попытки, не увенчавшиеся успехом. Один из мужчин притянул его к себе за запястья, отчего лицо Николя оказалось перед молнией на джинсах незнакомца.

Именно тогда Николя понял: его не убьют, а используют как женщину.

Поражаясь самому себе, он отметил, что происходящее его не пугает, а, наоборот, вызывает непреодолимое желание.

В кукольном представлении мира подобное обращение между представителями мужского пола унижает, отбрасывает на нижнюю ступень иерархической лестницы. Но в низу живота появилось приятное тепло, в груди завибрировала энергия такой силы, что Николя едва не задохнулся от блаженства при грубых прикосновениях похитителей, срывающих с него одежду.

Голоса начали пробиваться сквозь гул, и, лежа в заброшенном доме на ветхой софе, Николя расслышал, как двое позади него совещались. Их шепот смешивался с его собственным прерывистым дыханием, и случилось то, что предрек древнеримский лирик Гай Валерий Катулл в своих стихотворных строках: «Раскорячат, и без помехи хрен воткнется в тебя».

Николя казалось, что все его естество находится в обжигающем пламени, вытянутые вперед руки дрожали от нарастающего возбуждения, тело вопреки его воле извивалось, а боль смешалась с волнами безудержной эйфории.

Один из похитителей приподнял голову Николя и завладел его жадным, открытым ртом. Николя почувствовал, как бедра и спину залило семенной жидкостью, напомнившей воск, стекающий с горящей свечи.

Мысли – это мусор, имитирующий деятельность сознания. Когда есть жизнь, они улетучиваются, и остается лишь диапазон звуковых волн, рождающийся в глубине шаманского бубна.

Ощущение времени теряет значимость точно так же. Время останавливается вместе с потоком шелухи. Сколько часов Николя находился в заброшенном доме, он не знал и не думал об этом, только чувствовал, что двое позади него сменяли друг друга несколько раз, а потом наступила тьма, в которой мириады частиц соревнуются в световых гонках.

Разбудил холод. Ветер трепал волосы, Николя сразу подумал, что потерял шапку, связанную Улой, и открыл глаза. Небо над поселком набухло, цеплялось за крыши, предрекая снежную бурю.

Оглядевшись по сторонам, Николя понял, что находится недалеко от дома у ветхой церквушки. Его перчатки и шапка потерялись.

Тот факт, что он жив, да еще находится на пороге божьего храма, Николя несказанно обрадовал. И несмотря на ночное происшествие, оценку которому он решил пока не давать, так как признаться кому-то в подобном сродни бубонной чуме, чувствовал Николя себя неплохо.

Опираясь на церковную ограду, он сделал первые шаги, и оказалось, что идти нужно неспешно, глубоко вдыхая морозный воздух, отчего сердцебиение восстанавливалось, а ноги, хоть и подрагивали, но упрямо несли вперед.

В родном дворике царила тишина, нарушаемая только скрипом из сарая: там корова Маня выхаживала новорожденного бычка. В окнах не горел свет, только крошечная лампочка светила в уборной на втором этаже на случай, если беременная Лиана пойдет туда с Тимуром.

Николя мечтал прокрасться по лестнице как можно незаметней в ванную комнату, а оттуда в свою кровать и уснуть.

Испачканные вещи были скомканы в узел и брошены в стиральную машину. Он переоделся и помылся. Надев тапочки и халат, Николя взглянул на часы, идущие своим ходом в коридорной нише, и обнаружил, что еще нет пяти утра.

Начитавшись книг о шпионах, Николя соорудил защиту межкомнатной двери, которой, по семейной традиции, замок не полагался, так как от родных запираться нечего – если надо, все равно выбьют. Уходя из дома, Николя всегда вставлял в щель дверной коробки зубочистку или крошечный обрывок бумаги, а возвращаясь, проверял, все ли на месте или в его отсутствие в комнате кто-то побывал. Фильмы порнографического содержания на DVD-дисках способствовали развитию осторожности.

Но сколько Николя ни проверял, то ли хитрец, приходящий в его отсутствие, сам был из знатоков, то ли DVD подобного содержания никому были не интересны, но зубочистка и бумажка по-прежнему занимали свое охранное положение.

Прокравшись на цыпочках по коридору второго этажа, Николя открыл дверь в свою комнату и с надеждой посмотрел на пол: однако зубочистка не упала. Сердце екнуло. Неужели его искали?

– Давай заходи! – раздался шепот, от которого Николя вздрогнул и перевел взгляд на узкую койку у окна. Там сидел старший брат.

Объяснений было не избежать.

Рядом с кроватью на столике, стилизованном под черепаший панцирь, стояла хрустальная пепельница, и, судя по окуркам, Король-Эльдар ждал его пару часов.

– Я был в гостях… – Николя сказал первое, что пришло в голову.

Король схватил его за шкирку и приподнял в воздухе.

– Тихо и быстро. Где был? – Шепот брата вызвал звон в ушах, и Николя начал подозревать, что это приступ панической атаки, которых не случалось несколько лет.

– Я не могу дышать… – только и сказал он в свое оправдание.

Король-Эльдар тряхнул его, как мешок с картошкой, и бросил в кресло.

– Тс-с-с-с! – прошипел брат. – Бабуля спит. Из-за того, что ты, гаденыш, не пришел вовремя, ей пришлось пить таблетки. Соображаешь? Я с Чеченом и Гусем всех на уши поднял. Не было тебя нигде.

Николя вжал голову в плечи. Короля-Эльдара никогда не интересовали его проблемы. Почему сейчас все изменилось? Какое ему дело до Николя, которого он, старший брат, не раз называл «доходягой» и «калекой».

– Это честь нашего рода – держать всех под контролем! – словно отвечая на его мысли, сказал Король-Эльдар.

Брат достал сигарету и закурил. Ула всегда запрещала курить в доме, но ничего не могла поделать с Королем и со своим сыном, отцом Николя. Только после травмы отец начал вести себя иначе: на перекур выходил в сад. Курить он не мог, поэтому зажигал сигарету, словно индийскую ароматическую палочку, чтобы ощутить запах табака…

– Ты ничего не хочешь мне объяснить? – Старший брат прервал мысли Николя.

– Нет.

– То есть все в порядке?

– Да.

Король-Эльдар посмотрел в окно. И Николя начал успокаиваться, что сейчас брат уйдет, а он сможет отдохнуть. Но тот встал, прошелся по комнате, а затем резко наклонился к лицу Николя.

– Ты думаешь, я ничего не знаю?

– Что?! – вырвалось у Николя. – Что тебе от меня нужно?

– Мне сказали, что в поселке была левая машина и тебя забрали. Или это не так?

У Николя зуб на зуб не попадал, ему начинало казаться, что этот вынос мозга куда хуже любого насилия. Хотелось прекратить это сию же минуту.

– Ладно! Ладно! – ответил он. – Я расскажу.

Конечно, Николя рассказал только часть правды, о том, что его избили, привезли в дом на окраине, изнасиловали и выбросили в сугроб у церковной ограды. О своих чувствах к похитителям, которых стыдился до глубины души, Николя промолчал.

Король-Эльдар вышел, закрыл дверь и, судя по шороху, положил на место зубочистку. Николя поплелся в убаюкивающие сновидения. В них можно было предаваться фантазиям, в которых его снова кто-то похитил.

На следующий день домашние делали вид, будто ничего не произошло, а Ула даже не спросила внука, откуда у него синяк на щеке и почему опухли губы.

Николя быстро выпил чай и встал из-за стола, сославшись на простуду.

– Долго вчера гулял, горло болит, – сообщил он Лиане и Уле.

Его отпустили без вопросов.

Брат с Гусем, Чертом и Чеченом куда-то собирались. Выглянув через окно в сад, Николя заметил сумки, в которых перевозили оружие.

– Что творится! – сказал он и задернул шторы.

Романы, иностранные словари, порнофильмы, несколько эротических журналов, спрятанных в шкафу, стали для Николя пристанищем на всю зиму.

На улицу он почти не выходил, а если и помогал убирать снег, то ранним утром или поздним вечером, чтобы не попадаться на глаза соседям. Ему казалось, что все знают о насилии. Много раз в голове звучал вопрос брата о том, что с ним случилось. Значит, кто-то видел? Почему брат знал наверняка?

Самое главное теперь было дождаться весны, потому что отец пообещал отправить его на учебу в сельскохозяйственный колледж Ставрополя.

Вначале отцовская идея Николя не обрадовала, но, подумав как следует, он с нетерпением стал ждать отъезда, тем более что где-то в большом городе затерялась его подруга Фрося, с которой можно поговорить о книгах, которая пишет стихи и отлично рисует. Как она живет? С кем?

Фрося хоть и обещала писать, обманула. Ни одного письма так и не пришло.

Король давно купил несколько квартир в самом центре Ставрополя и сдавал их в аренду, наладив дополнительный бизнес. Спросить брата напрямую о делах Николя не решался, так как денежные вопросы его касались только в том случае, когда нужно было попросить немного на карманные расходы. Поэтому и вопросы, откуда появляются деньги и каким способом они приходят в семью, с его стороны были недопустимы.

Лиана изменилась со второй беременностью. Она много болела, и ее положили на сохранение в больницу. Тимура увез в соседнее село отец Лианы, татарский мафиози. Николя видел дедушку Тимура мельком. За озорным чернобровым племянником приехала целая свита с ласковыми нянечками и суровыми охранниками, а сам дед, отец Лианы, даже не показался из джипа.

Отец Николя тоже не вышел его поприветствовать. Короля-Эльдара дома не было. Тимура отдала Ула, выйдя за ворота в длинном платье-халате и в строго повязанном платке, под которым не видно было волос. Поверх платья Ула набросила вязанный из овечьей шерсти платок. Платок был теплый, пушистый. Николя наблюдал, как бабушка подошла к джипу и слегка поклонилась, отец Лианы кивнул в ответ.

Укутанный в зимний комбинезон Тимур притих, испугался большого количества незнакомых людей.

Его подхватили две няньки:

– Наш принц! Сокровище! Иди на ручки!

Провожая взглядом кортеж, Николя подумал, что в этом мире никому нельзя верить. Ула, вернувшись с улицы, задержалась перед телевизором.

– Интересные новости? – спросил Николя, спускаясь по лестнице.

– Неспокойный край! – вздохнула Ула. – Жили мы в своих горах и ничего такого не знали, а приехали, и вот оно – грабежи и убийства каждый день!

Диктор ставропольского телеканала, заглядывая в бумажку, перечислял происшествия за день: сколько было изнасилований, краж и разбойных нападений.

– И еще раз вернемся к утренним новостям, – услышал Николя, заваривая себе кофе, как он любил – с сахаром и молоком. – Трое студентов из Ставрополя были найдены мертвыми недалеко от хутора Волчье гнездо. По предварительным данным, их сожгли заживо, облив автомобиль бензином. Погибшие не имели шанса на спасение, так как их руки и ноги были обмотаны проволокой. Милиция подозревает, что на Ставрополье действует маньяк…

– Еще одно нераскрытое преступление, – подытожила Ула.

Камера показала крупным планом покореженный остов «Нивы». Чашка в руках Николя дрогнула. Но он смог ее удержать и выпил обжигающе бодрящий напиток.

– Повеселей тебе? – спросила бабушка, снимая платок. Она не любила ходить в платке среди родных. Надевала его только при официальных встречах.

Николя посмотрел на седые волосы Улы, аккуратно убранные в пучок на макушке, и кивнул:

– У меня все хорошо.

– Что на обед хочешь?

Просыпался аппетит.

– Сделай суп из баранины с чуреком, – попросил Николя.

Для этого блюда баранину следовало долго варить, добавляя в бульон соль и специи. Затем бульон смешивался с томатным пюре и украшался зеленью.

– Сделаю, – пообещала Ула. – Только барана надо зарезать. Отец болен, а брат твой опять пропал. И, может быть, надолго.

– Э нет, – сразу отказался Николя. – Я резать не буду. Не умею.

– Кто же тебя попросит? – усмехнулась бабушка. – Придется мне самой!

Николя подумал, что в глазах близких он настоящее несчастье. Даже барана зарезать не может! После неудачи с курицей Татой его и не просили. Он скорей себе отрежет палец, чем убьет животное. При этом от мяса Николя не отказывался, если готовила Ула.

Иногда приходила мысль, что это мелкое предательство по отношению к животным: сам не убивает, но ест. Рождаясь, животные надеются, что обрели дом. Они радостно бегут навстречу, мычат, блеют, кудахчут, ласки просят, а их пускают под нож. Пусть не сразу, со временем. Жизнь жестока и несправедлива. Есть редкие счастливчики. Почему им везет – знает только Бог.

С бараном Уле помог русский сосед. Резали беднягу в сарае, куда Николя никогда не заходил, обходя «лобное место» – так он называл про себя место забоя – за версту. Бульон и впрямь получился наваристым, сытным. Отец ел и головой кивал, значит, особенно вкусно получилось, а Николя охватила грусть. Ула это заметила и сказала:

– Ты у нас сентиментальный. Пойми, родной, барашек не просто так умер, он стал частью тебя, на благо пошел…

И от ее слов, сказанных с нежностью и участием, угрызения совести пропали, и серебряная ложка замелькала, поднося ароматный бульон ко рту.

Вечером пришли вести из больницы: врач сказал, что Лиана остается на пару недель, так как ей нужен уход. Все расстроились, поскольку ждали ее к выходным.

– Может, раньше отпустят… Как малышка появится… – попыталась утешить родных Ула.

Отец поднялся в мансарду. Николя, оставив бабушку у телевизора, пошел в ванную комнату и там задремал. Под водой было приятно касаться себя и мечтать о странных вещах. Николя не мог понять, отчего в его голове играет музыка, словно, когда едва он засыпает, добрый волшебник меняет грампластинки на патефоне и мелодии льются и льются, слова звучат и звучат, не мешая видеть через прикрытые веки калейдоскоп сновидений.

Погружаясь в них, он помнил, что спит в ванной, положив голову на резиновую подушку серого цвета, а его тело омывает вода с густой белой пеной, вырывающейся из твердых шипучих конфетти.

Николя наблюдал солнечный свет в незнакомой комнате, где на полках от пола до потолка стояли книги. Высокий мраморный столик показался выбежавшему из клетки белому крысенку-альбиносу Фудзиямой. Он карабкался туда в надежде отыскать сладкие сухарики. Николя на миг почудилось, будто он знает этого крысенка. Крысенок совсем его не боялся, деловито забравшись на подставку для торта, где лежали остатки шоколадного кекса. Деревянные резные ножки столика представляли собой дорические колонны, а прямоугольная столешница была стилизована под своды греческого храма.

Кто-то появился в дверях и окликнул его:

– Николя!

В ушах звучала композиция Милен Фармер «Beyond My Control».

– Николя! – повторил кто-то.

Видение прерывалось плавно, Николя физически ощутил, как его сознание перемещается между отсеками сна, и, открыв глаза, улыбнулся. Вода в ванной остыла.

– Выходи, Николя. – Ула дергала дверь. – Эльдар приехал!

– Иду! Иду! – прокричал Николя, закутываясь в банный халат.

Старший брат привез подарок – настоящий компьютер. Монитор, процессор, мышку и даже коврик для мышки. Николя не мог поверить своему счастью.

– Это тебе, – сказал Король-Эльдар. – Тащи в свою комнату. Потом подключу интернет. А весной заберешь на хату в Ставрополь. Пригодится в учебе.

К семнадцати годам Николя познакомился с трудами Карлоса Кастанеды.

Книги были переведены на русский язык в самом начале 90-х, ходили по рукам в самиздате и попали в сельскую библиотеку от какого-то путешественника, заехавшего на лето порыбачить. До этого Николя читал классику, поэзию и отдавал предпочтение литературе гуманистического направления.

Листая машинописные страницы об учении дона Хуана, Николя заинтересовался наркотическими веществами, способными открывать порталы в мир духов.

– Нужно только приручить «свое» растение, сродниться с ним, – решил Николя, собираясь в колледж.

Вместо одного детского голоса в доме теперь звучали два. Лиана приехала из роддома с малышкой. День рождения дочери Король-Эльдар не праздновал. Главное для кавказского мужчины – сыновья.

Грузовичок, который пригнал Гусь, должен был отвезти Николя в незнакомый город. Там ждали свобода и новая жизнь!

Не будет ежедневных проверок, ночевал ли он в своей комнате, с кем разговаривает, почему такой грустный, зачем покурил коноплю, заботливо выращенную в огороде, и теперь весело хохочет.

Отныне он будет сам по себе.

Это ли не настоящее счастье?

Гусь помог снести компьютер по лестнице, погрузил коробки с вещами в кузов.

Книгу «Сто лет одиночества» и несколько текстов Карлоса Кастанеды Николя прихватил с собой, завернув в пакет с порнофильмами, подаренными когда-то его старшей подругой Фросей.

На прощание Николя поцеловал в щеку старую Улу, потрепал по кудрявой головке племянника Тимура, доверчиво спрашивающего: «Когда мы пойдем играть в футбол?», и, помахав рукой Лиане, прижимавшей к себе новорожденную девочку, названную в честь бабушки Уликой, закрыл дверь своего дома.

Вот и все.

Отправляясь в путь, Николя не подозревал, что в квартире, куда он прибудет, его ждет сюрприз. Одна комната была сдана Фросе. Старшая подруга пела в баре по ночам, а днем отсыпалась. В ее комнатке, выходящей на трассу, помещалась кровать, тумбочка для бумаг, две навесные полки и тесный, похожий на гроб для собаки шкаф.

– Она платит за проживание, а ты не будешь, – усмехнулся Король-Эльдар, дозвонившись на мобильник Николя.

Итак, свобода в квартире оказалась относительной. Разбирая вещи, Николя попросил Фросю помочь, и они проговорили весь вечер о том, как много воды утекло с их последней встречи. Фрося приготовила спагетти с жареными сосисками, и они съели целую сковородку, поливая блюдо кетчупом.

– Ты нашла парня? – спросил Николя.

Двадцатидвухлетняя Фрося не отличалась красотой, но была миловидна. Правда, от раннего пьянства на ее лице остались следы: отеки под глазами свидетельствовали о грешной натуре.

– Нет, – покачала головой Фрося. – Я сплю с женщинами.

В воздухе повис вопрос, который никто не хотел задавать первым. Однако Николя все-таки спросил:

– И как тебе?

– Я встречалась с парнем, мы были вместе какое-то время, – буднично объяснила Фрося, убирая со стола грязную посуду. – Но я не испытывала удовольствия. Никакого оргазма. Понимаешь?

Николя смутился и решил разговор не продолжать.

– Моя подруга иногда здесь ночует. Это же не проблема? – уточнила Фрося.

В квартире, помимо общей кухни и ванной, было две комнаты: большая, в которой поселился Николя, и маленькая, где жила Фрося.

– Нет, – покачал головой Николя. – Вы не помешаете. Я приехал учиться, и мне не до развлечений.

Он встал и вышел из кухни.

В его комнате был относительный порядок: старший брат купил новую софу, два кресла и стол для компьютера. Просторный балкон довершал картину. Посмотрев вниз, во двор, где рядами стояли автомобили, Николя невольно закрыл глаза. Высоко. Он вспомнил о пропасти, манящей его в детстве, и, закурив, отодвинулся от перил.

Занятия на курсах подготовки в сельскохозяйственный колледж начались летом, и Николя, одинокий, как и прежде, быстро сошелся с парнями из общежития. Они были на пару курсов старше и внушали ему доверие. Ивану исполнилось двадцать, а Станиславу двадцать три. Николя внимательно слушал их истории о женщинах и выпивке, однако если раньше он приходил в восторг от подобных бесед, теперь они вызывали досаду. Девушки, на которых заглядывались парни, казались Николя неинтересными. Он не восхищался стройными женскими ножками, предпочитая отмалчиваться.

Помимо подготовки к учебе, всех занимали наркотики и мечты попробовать что-нибудь «серьезное».

Иван рассказал, что соотечественники, вдохновившись произведениями Кастанеды, рыскали по Сибири в поисках чудо-грибов, а затем вещали о полученном опыте подрастающему поколению.

– Цель тех, кто ищет эйфорию, потерять контроль над разумом. Эзотерики в этом мало! – делился сокровенными мыслями Иван. – Поклонники Кастанеды дружат с всесильными духами травы для того, чтобы погрузиться в транс и обрести мудрость. Это не синтетический наркотик, который вызывает лишь привыкание.

Станислав, с которым Николя занимался в библиотеке при колледже, признался, что курил только коноплю.

– Когда я прочитал о том, как Кастанеда жевал таблетки пейота и мескалито, меня словно током ударило: надо попробовать! – признался он. – Ведь можно увидеть знаки Вселенной.

– Нужно только расшифровать их! – перебил его Иван.

– Йоги и буддистские монахи многое об этом знают. Поэтому я увлекаюсь медитациями, – продолжил Станислав.

– Я пробовал смотреть в одну точку. Не понравилось, – поделился опытом восточной практики Николя. – Если задумаете что-то существенное, я в деле.

Недалеко от сельскохозяйственного колледжа стояло двухэтажное общежитие. Здание постепенно приходило в упадок: снаружи стены, которые слышали не одну тайну ставропольских студентов, приобрели желтоватый оттенок, потрескались, и в непогоду сквозь щели задувал ветер. Рамы на втором этаже перекосились и сигналили, что вот-вот вылетят на голову неудачливым прохожим. Студенты шутили, что кто-нибудь после этого откроет новый закон физики, как Ньютон.

Внутри дела обстояли чуть лучше. Каждый год при выпуске студент обязан был за свой счет купить краску, шпатлевку и сделать косметический ремонт. Светло-коричневые пронумерованные двери из тонкой фанеры располагались по обе стороны коридоров.

На двери, где обитали Иван и Станислав, висел значок № 9. Небольшая комната вмещала в себя четырех студентов. В ней стояли четыре односпальные кровати, расползающийся от старости и сырости шифоньер, который давно намекал, что хочет уйти на пенсию и оказаться в утиле, а также стол времен Октябрьской революции.

– Тебе повезло, ты на своей хате живешь, – не раз говорили Иван и Станислав.

Николя, погостив у них в общаге, понял, что ему действительно повезло.

Все проживающие в студенческом общежитии приехали в город из поселков и хуторов, разбросанных по всему Ставропольскому краю.

Соседями Ивана были грузин Гоша и Михаил, угрюмый молодой мужчина, поступивший в колледж, чтобы не оказаться на улице – ему негде было жить.

Вся эта компания дружила с молодыми людьми из комнаты № 21.

Еды постоянно не хватало, так как на стипендию можно было купить лишь несколько булок хлеба. Поэтому питались в складчину. Кому-то родные из села передавали соленья: маринованные помидоры и огурцы, кому-то присылали картошку, рис или гречку.

Иногда появлялись деньги, на них покупались сигареты.

Николя сутками пропадал в комнате № 9. К Фросе приходила подруга сердца, и он не хотел мешать их отношениям.

По вечерам студенты бренчали на гитаре и пели песни Виктора Цоя.

В праздники полагалось покупать пиво и дружной компанией, прячась от вахтера, коротать время, рассказывая веселые шутки и анекдоты.

В августе парни из обеих комнат поехали в пригород, захватив с собой пару банок сгущенного молока. Николя спросил, что они задумали.

– Не беспокойся, они дотемна справятся, – ответил Михаил.

Весь день Николя провел в библиотеке, а к вечеру парни вернулись.

После скудного ужина Гоша вынул литровую бутылку с зеленоватой жидкостью, похожей на молоко, повертел ею под носом Николя:

– Будешь?

– Что это? – удивился тот.

– Манага! – поглаживая бутылку, ласково сказал Гоша. – Только сегодня сварили.

– Как сварили?!

– Ты что, с Луны свалился? – ухмыльнулся Станислав, и все засмеялись.

Иван решил просветить «новобранца»:

– Манагу делают из дикой конопли и сгущенки. С куста нужно срывать самые нежные верхние листики, а затем варить их на медленном огне.

Михаил достал из шифоньера несколько пластиковых стаканчиков и принялся разливать манагу.

Николя посмотрел на парней – никто не отказывался.

– Будешь? – еще раз спросил Гоша.

– Буду, – кивнул Николя.

Он сделал несколько глотков густой горьковатой жидкости.

– Ну как? Торкнулось? – заботливо спросил Гоша.

– Нет, эффекта никакого, – отозвался Николя.

Иван посоветовал:

– Выпей еще. Расслабься и почувствуй настоящий кайф.

Николя послушно выпил. И опять ничего не ощутил.

– Не действует это на меня, – сказал он.

Николя показалось, что окружающие перестали обращать на него внимание. Он сел на кровать и обхватил колени руками. Примерно через десять минут появилось ощущение, что в кончиках пальцев началось легкое покалывание, постепенно охватывающее все тело.

Покалывание постепенно усилилось, пульс участился. На миг Николя показалось, что сердце выпрыгнет из горла и ускачет подобно мячу. Все ушли, и он остался один. Попытался расслабиться и прилег. Тело перестало слушаться и словно вибрировало внутри. Он больше его не контролировал.

Николя испугался. Решил встать, сделать несколько шагов. С большим трудом ему это удалось, и ощущение тела вернулось. Ум был ясным, но мысли неслись подобно гоночным машинам на трассе Формулы-1. Неожиданно Николя охватил панический страх. Чтобы не потерять сознание, он начал бить себя по лицу. И обнаружил, что боли – нет.

Он решил выйти, спуститься на первый этаж и умыться. В комнатах студентов туалетов не было, и, чтобы вымыть руки, приходилось спускаться и стоять в очереди.

Шаги Николя были ровными, тошнота отступила, и голова больше не кружилась.

Он включил кран с ледяной водой, потому что горячей в общежитии не имелось: чтобы вымыть голову, студенты набирали холодную воду в ведра и нагревали кипятильником.

Подставив ладони под тонкую струю, Николя тут же отдернул их. Руки обожгло. Состояние было словно перед инфарктом: резкая боль в груди и темнота в глазах.

Парни пришли на перекур и застали его возле умывальника.

– Я умираю… – еле слышно сказал Николя.

Студенты перепугались. Мало того что Николя ночевал у них нелегально, так еще и его смерть могла негативно сказаться на их пребывании в общежитии.

– Возвращайся и отлежись в комнате, – посоветовал Гоша. – Ты просто загрузился. Это вирус! У тебя галлюцинации в виде панического страха смерти. Нужно расслабиться, тогда отпустит.

С подъемом на второй этаж случился казус. Это напоминало вечное восхождение. Николя слышал свои шаги и видел одни и те же ступеньки лестницы, уходящей в бесконечность. Никого вокруг не было. Голоса студентов звучали эхом, как если бы он находился под водой.

Николя по-настоящему обрадовался, когда бесконечная лестница закончилась и вывела его к пролету на втором этаже. Но радость была преждевременной. Направляясь к комнате № 9, которая находилась по правую сторону от входа в коридор, Николя посмотрел влево и обнаружил дверь № 28. Сделав около десяти шагов, он опять посмотрел влево, и каково же было его удивление, когда вместо комнаты № 26 перед ним снова была табличка с номером 28.

Нарастало ощущение, будто лента времени перематывается назад. Николя уже не шел, он бежал, а комната № 28 перемещалась в пространстве вместе с ним на такой же скорости.

Эти, как ему показалось, бесконечные мучения прервали шаги молоденькой девушки, вышедшей от своего парня. Именно появление юной особы вернуло время в обычное русло, и Николя попал в девятую комнату. Никого внутри не было. Николя, испугавшись одиночества, считал пальцы на руках, чтобы ощущать, что он находится здесь и сейчас.

Через полчаса подтянулись Гоша, Иван, Станислав и Михаил.

– Мне плохо, – сказал Николя.

Парни начали сами загружаться, подхватив лихорадочную мысль-вирус.

Михаил, как самый опытный в этих делах, решил, что необходимо очистить желудок. Начали искать тару и обнаружили под кроватью железный таз. Поставили его в центр комнаты. Станислав встал на колени и сунул в рот два пальца, пытаясь вызвать рвоту. Но ничего не получилось.

– Ты не умеешь. Смотри и учись! – Гоша со стоном опорожнил желудок.

– Давай, иди сюда, тебе надо вырвать, чтобы стало легче! – парни позвали Николя.

В дверь комнаты постучали. Но поскольку вся компания оказалась сконцентрирована вокруг железной емкости, стук проигнорировали.

Дверь распахнулась, на пороге стояла директор общежития. Николя заметил, что ее поразило их преклонение перед тазом. Однако директор многое повидала в этих стенах.

– Манага? – спросила она.

– Манага, – простонал Иван, держась за живот.

– Ну, хорошо, – сказала директор и, встретившись с недоуменным взглядом Николя, добавила: – Соблюдайте чистоту и аккуратность.

Она закрыла за собой дверь и ушла.

К двум часам ночи Николя еще не спал. Лежа на раскладушке, он ныл то ли от боли, то ли просто хотел, чтобы его пожалели.

– Ты стони, стони, – прошептал Гоша. – Хоть будем знать, что ты жив.

Неожиданно для себя Николя понял, что состояние, в котором не было контроля, выключилось. Он перестал жалобно кряхтеть. Шум в ушах исчез, покалывание в руках и ногах прекратилось.

– Что с тобой? Почему стонать перестал? Ты дышишь? – Его окружили ребята.

– Дышу, дышу! Отпустило. – Николя улыбнулся и осознал, что вот оно – счастье: находиться в реальном мире, а не в пространстве манаги.

Все мы оказываемся на перекрестках судьбы, и каждое событие открывает новые горизонты. После произошедшего Николя с легкостью провалил вступительные экзамены и решил, что разумнее всего будет ничего не говорить родным, а продолжать брать у них деньги. Вернувшись в квартиру брата, где его ждала большая уютная комната, Николя объявил Фросе, что станет жить в свое удовольствие и чтобы она не крутилась под ногами.

Фрося не спорила, у нее были свои проблемы. Худая и беспокойная, она сочиняла тексты песен, простенькие, как отношения между людьми, предлагала их в ресторанах и барах. Если приглашали – выступала, не требуя высоких гонораров, за еду и небольшие барыши.

Восемнадцатая осень принесла в жизнь Николя недетские разнообразия. Родные, казалось, забыли о нем. У Николя поселились несколько парней, которым негде было жить.

За ними появилась Кукушка – девятнадцатилетняя карманная воровка. Брюнетка с пышными формами промышляла проституцией. Веселая, озорная, с густыми длинными ресницами, Кукушка добывала еду для всей компании. Своего ребенка она родила в шестнадцать и подбросила воспитывать бабушке и деду.

Николя не пользовался услугами Кукушки, в отличие от остальных, отчетливо понимая, что совершенно не испытывает влечения к женщинам.

В новой компании выделялся Клоп. Ему было около тридцати, он спал с мужчинами и женщинами. Клоп увлекался грубым сексом и тяжелыми наркотиками. От него Николя узнал, что такое игровое насилие, попробовал на себе, но ему не понравилось. Жестокость, пусть даже и не всерьез, не привлекала Николя.

Он начал ежедневно менять сексуальных партнеров, находя их по интернету. Отыскать мужчину на ночь оказалось несложно. Вечером Николя открывал страницу тематического сайта и рассматривал фотографии тех, кто создал там аккаунты.

«Мы – тема», – сообщали ищущие любви.

Николя убедился, что фотографии в анкетах – фальшивые. Обычно там размещали изображения героев из голливудских фильмов: в шляпах, масках или надвинутых на лица фуражках. Зато фотографии оголенных чресл и мускулистых ягодиц принадлежали авторам страничек, и это для знатока свободной любви было настоящим пиршеством.

Иногда Николя проводил несколько часов, разглядывая сделанные втайне от жен или родителей эффектные снимки. Здесь, на Кавказе, он отыскал немало геев и бисексуалов, тщательно скрывающих от родных и друзей свою ориентацию. Все мужчины на сайте были разными: одни искали любви, другие – при личном общении выставляли себя напоказ, манерничали и хотели партнера на одну-две ни к чему не обязывающие встречи. Последних называли пидовками.

Если в Дагестане или в соседней с Дагестаном Чечне при легком намеке на нетрадиционные ценности убивали в своей же семье безо всякого оправдания и сожаления, то здесь, в Ставрополе, могли избить или покалечить. Жертв выманивали через сайты знакомств в уединенное место и нападали группами. Убийства случались нечасто.

Николя погряз в разврате и безделье. Это была праздная сомнительная жизнь юнца, рассказывая о которой взрослый человек чувствует неловкость. Сколько в его постели было мужчин, Николя не смог бы ответить наверняка. Пару раз туда попадали девушки – изящные, стройные, как он сам. Наутро их имена Николя вспомнить не мог, как ни пытался.

Брат звонил два раза в год, чтобы поздравить с днем рождения и спросить, как учеба. Ничего не понимая в процессе образования, поскольку сам никогда не учился, а документы для Николя выбил из директора школы, старший брат верил младшему на слово. Николя покуривал сладкие длинные сигареты и безбожно врал Королю.

Квартира-вертеп приобрела популярность у неработающей молодежи. Воришки и наркоторговцы, среди которых помимо натуралов были «темы»: лесбиянки, геи, бисексуалы и прочие, – считали своей обителью данное место.

Соседи Николя частенько вызывали милицию, но стражи закона, едва услышав прозвище старшего брата, ретировались, пряча лица, а затем и вовсе перестали принимать вызов по данному адресу.

Неизвестно, чем бы все это закончилось. Порой, немного придя в себя от дурмана, Николя стал всерьез задумываться о самоубийстве. Он специально купил острые лезвия, какими пользовались в середине ХХ века.

Николя представлял себе ванну, наполненную горячей водой. Можно выйти из тела, сбросить его, как поношенное платье, забыть обо всем, очиститься и уплыть по воздуху, подобно призрачному фрегату.

Задувая свечи на торте, где красовалась цифра «22», в кругу веселящихся, обкуренных, малознакомых людей, Николя твердо решил не праздновать двадцать три года.

«Я одинок, – подумал он. – Одинок и покинут. Никто не подскажет мне, как жить, и ничто не поднимет меня ввысь. Это может сделать только любовь, которую я не встречал, или смерть, которую можно позвать».

Ему вспомнилась Даша, пользовавшаяся популярностью в поселке, и его смешная влюбленность. Где она сейчас? В чьей постели? Кузнеца? Бандитов? Или, может быть, уехала покорять столицу?

В юности Даша мечтала о Москве:

– Ты еще обо мне услышишь! Я буду богата и знаменита!

Воспоминания о той ночи, когда его изнасиловали, Николя гнал от себя, как постыдную нелепость. Словно без тех мужчин он не догадался бы, что ему нравится, а что нет. Не раскрылся бы самому себе. И обманывал окружающих, как тысячи мужчин, живущих в браке с женщинами.

Более всего Николя тревожило отсутствие родной души рядом. Он находил любовь только в книгах и в стихах Лорки.

Эта черная полоса длилась до октября, пока не случился ураган.

Могучие деревья клонились к земле, ветер был такой силы, что никто из местных жителей не выходил на улицы. Машины исчезли с городских трасс, и только двое сумасшедших назначили встречу третьему.

С утра разгорелся скандал: компания требовала продолжения пирушки, а деньги закончились.

Кукушке не удалось никого обобрать. И тогда Клоп, любитель ролевых игр, внес предложение:

– Давайте возьмем взаймы! Трахался я на прошлой неделе со смазливым пареньком из Северо-Западного района. Он из семейки богачей.

По поводу займа это, конечно, была шутка: никто деньги не возвращал. Поэтому все радостно загалдели.

– Кто не боится молний и ветра? – спросил Клоп.

– Я не боюсь, – ответил Николя.

Какая разница, где погибнуть. Зачем трудиться и резать вены, когда разряд тока в миллион вольт легко может испепелить.

Ночью Николя случайно отыскал в интернете информацию о Даше. Видео с ее участием висело на сайте порнографического содержания. Даша действительно стала знаменита в определенных кругах.

Парни поверх курток набросили дождевики – прозрачные клеенчатые плащи с капюшонами – и вышли под ливень с градом. Оставшиеся в квартире жильцы проводили их недоуменными взглядами.

Дверь подъезда захлопнулась за ними, и они оказались на улице, где ненастье так разыгралось, что казалось, на Ставрополь обрушилась кара небесная.

– Мы договорились встретиться на автобусной остановке, в двух километрах отсюда! – прокричал Клоп.

– А кто он? – спросил Николя.

– Сам не знаю, – ответил Клоп, сопя носом. У него были проблемы из-за употребления героина.

– Как это?! – удивился Николя.

Клоп пожал плечами.

– Так вышло, что с ним трахался один парень. Потом я трахался. Кроме имени, вообще ничего не знаю.

И опережая следующий вопрос, Клоп добавил:

– Его зовут Захар.

Взявшись за руки и пошатываясь, как матросы при сильной качке, Николя и Клоп шли вперед сквозь ураган.

Николя начинал жалеть, что вызывался сопровождать спутника.

О чем думал Клоп, неизвестно, но, судя по выражению лица, он сильно хотел спать и периодически стряхивал с себя сновидения, делая головой резкие движения, как собака, которую обрызгали из шланга ледяной водой.

Остановка была выкрашена в коричневый цвет и представляла собой прочный металлический каркас. Внутри стояла скамейка из железа, которая летом всегда была грязная, потому что хулиганы забирались на нее ногами, весной и осенью – мокрая, а зимой – обледеневшая. Никто там не сидел, а скамейка была как символ заботы государства о народе.

Цвет остановки особенно врезался в память Николя. Внутри их ждал парень в светло-зеленой куртке, не сочетающейся с ненастной погодой. Его прическа была небрежной, и Николя не мог понять – это от ветра или такая модная стрижка. Часть светлых кудрей падала на правую щеку, а слева волосы казались намного короче.

Когда они подошли ближе, парень, стоявший полубоком, повернулся к ним, и Николя увидел, что куртка на нем расстегнута, а под ней ярким пятном выделяется желтая майка с листком конопли.

– Захар, – сказал парень и протянул руку.

У него была белозубая улыбка и широкие скулы, какие бывают у сильных мужчин. Николя почувствовал, что сердце екнуло и покатилось, а он не в силах догнать его и поймать.

Терпкий аромат духов, высокий рост, большие синие глаза и ямочка на подбородке не давали повода сомневаться в судьбоносном знакомстве.

Но Николя все прошляпил.

Он застыл, словно истукан, рассматривая Захара.

Пока Николя приходил в себя от неожиданной встречи, парни уже попрощались.

Очнулся он оттого, что Клоп стукнул его ногой в тяжелом ботинке и сказал:

– Пора, возвращаемся!

– Как?! – в ужасе вскричал Николя, к которому, наконец, вернулся дар речи. – Где этот человек?

– Какой человек?

– Тут стоял. С тобой. Денег дал! – возбужденно размахивал руками Николя.

– Ушел уже.

– Как ушел?! Телефон? Адрес? Как найти?!

– Имя знаю. Остальное спрошу у друзей, – уклончиво пообещал Клоп.

Назад они шли приободренные.

Клоп радовался, что появились средства, а Николя даже не помнил, как они добрались до дома. Он не заметил, что ураган стих на обратном пути и более им никак не препятствовал.

После сытного ужина компания, проживающая в квартире, буянила. Парни подрались из-за сигарет, девицы, истерично визжа, их разнимали.

Соседи опять звонили в милицию, которая не приехала, а Николя сидел в углу и размышлял.

Ему хотелось, чтобы шум прекратился и наступила тишина, такая глубокая, какая бывает в безлюдных местах, у сине-зеленых озер. Имя Захар ничем не могло помочь. Клоп заявил, что не хочет звонить своему бывшему парню, потому что брал взаймы, а номер Захара по ошибке удалил. Когда Николя напомнил про обещание, Клоп вначале его послал, а потом пообещал избить.

Люди, окружающие его, стали невыносимыми.

Впервые за много месяцев Николя не притронулся к алкоголю, не покурил травку, не понюхал клей, которым дышали девушки, выдавив его из тюбика в пакет и надев пакет на голову. Им хотелось цветных мультиков, и жертвы токсикомании не жалели на их просмотр ни времени, ни сил.

Лежа на ковровой дорожке, Николя слушал стоны и охи, которыми в ночное время наполнялись коридор и комнаты: в оргии участвовали все желающие. Пару раз к нему подползал Клоп, любитель БДСМ, и гей Олежка, но Николя отходил их подушкой и так злобно наорал, что они ретировались в другую сторону. Николя свернулся калачиком и неожиданно дал себе обещание, что сумеет разрушить все, что создано тьмой. Потому что такая жизнь не является его мечтой. Он боялся одиночества и бежал от него, но влез в грязь, откуда, казалось, не выбраться.

Обитатели нехорошей квартиры обычно просыпались в полдень. Это было самым ранним утром для ценителей ночи.

Накрасившись и обругав тех, через кого приходилось перешагивать, чтобы найти свою одежду, Фрося ушла с новой подругой в бар.

Пару раз загремели пивные банки, на которые кто-то наткнулся в коридоре. Судя по шуму, упала и разбилась бутылка алкоголя. Николя встал, прошел в ванную комнату и глянул в зеркало.

Вот и все. Требовалось совершить мужской поступок.

Вода вернула бледным щекам румянец и заставила зажмуриться, а потом резко открыть глаза. Мягкое прикосновение полотенца напомнило руки бабушки. Умывшись, Николя почувствовал себя другим человеком.

Он взял деревянную швабру и, открыв дверь, ударил ею в пол:

– Подъем! Живо вставайте!

Обнаженные люди, представшие в весьма пикантных позах, зашевелились, но, сообразив, что кричит Николя, велели ему заткнуться. Ни уважения, ни сострадания он не вызвал.

– Чего орешь? – сказал Клоп. – Надо нюхнуть, так и скажи.

– Вон из моего дома, – строго и внятно произнес Николя.

– Что? – девицы и парни не поняли.

– Убирайтесь к чертовой матери! Пошли прочь! – орал Николя.

– Что ты нам сделаешь? – Клоп полез на рожон. – Кто ты такой? Мы здесь живем!

Николя оглядел присутствующих: на него смотрели удивленно и презрительно, – и у него сдали нервы.

– Ах вы бляди! – выругался он. – Собрали манатки и свалили отсюда!

Швабра продолжала лихо стучать по деревянному паркету, подобно посоху озлобленного Деда Мороза.

До присутствующих начало доходить, что Николя не шутит.

– Ты серьезно, что ли? – спросили его. – Мы ведь обидимся.

В этот момент Николя осознал, что сейчас начнутся разговоры о братстве, как принято в среде проституток и воров, частенько вспоминающих о традициях совместного выживания, поэтому пришел в ярость и стал награждать ударами всех, кто попадался под руку.

– Убирайтесь на хер! – орал Николя. – Прочь! Прочь!

Ему хотели было заломить руки и отобрать швабру, но Николя был так зол, что выкрутился и пригрозил:

– Все Королю-Эльдару расскажу! Закопают на болотах. Чтоб духу вашего здесь не было!

Уходящие забирали бутылки, еду, наркотики, которые остались от вечеринки.

Постепенно квартира опустела.

Николя был уверен в своей правоте. Он начал уборку. Отскребать и мыть дом предстояло несколько дней подряд, чтобы вернуть ему первоначальный божеский вид.

Николя вынес мусор, тщательно вымыл окна. Он понимал, что осенние дожди вновь зальют стекла, но продолжал работу. Каждый раз, когда он уставал и ему хотелось отдохнуть, перед ним возникало лицо Захара, его синие глаза и белозубая улыбка, отчего силы прибавлялись, как по волшебству.

Фрося, узнав от Кукушки и Клопа, что Николя не в духе, не являлась в квартиру неделю, и эти семь дней одиночества позволили ему насладиться покоем.

Николя сидел в сверкающей до блеска комнате, курил и смотрел в экран монитора. Иногда он заваривал себе крепкий кофе, чтобы не уснуть, потому что боялся снов.

В снах его мучили кошмары, вызванные лекарствами, которыми лечили душевнобольных. Их достал однажды Клоп и предложил попробовать. Последствием этого стал липкий и душный страх, таскающий сознание Николя по омутам памяти.

Он чувствовал себя безвольным, как тряпка на рогах быка, а ему хотелось менять реальность и создавать нечто прекрасное.

Николя не знал ни адреса, ни телефона Захара. Отыскать его в интернете было единственным шансом. Но на сайте гей-знакомств никто не сидел под своим настоящим именем.

Черный кофе и сигареты много ночей подряд. Бесконечная череда проб и ошибок. Безымянные странички, нелепые сообщения. Он ругался матом, отталкивал Фросю, которая пыталась оттащить его от компьютера, и, как безумный, вглядывался в экран.

И без того худощавый юноша выглядел страшно: щеки впали, глаза горели лихорадочным огнем, он не притрагивался к нормальной еде. В меню были кофе и макароны «Роллтон». Николя, не заваривая, хрустел ими, как чипсами.

Когда Фрося приготовила яичницу и чай с мятой, Николя наконец поел и уснул прямо за столом.

Ему снилась река. Вода в ней была по цвету как лунный камень. Над рекой раскачивался канатный мост. Николя стоял на берегу и, как ему показалось, вдалеке увидел силуэт Захара.

Он возликовал! Забыв, что боится высоты, устремился вперед по шатким дощечкам. В середине пути произошла странность. Во-первых, он четко осознал, что видит сон, и никак не мог понять, что делать с этим знанием дальше. Получалось, все вокруг – энергия, а он обладает силой разрушить ее или изменить. Однако ни того, ни другого Николя сделать не успел. Захар на противоположном берегу посмотрел ему прямо в глаза, отчего Николя почувствовал головокружение.

Он хотел шагнуть вперед, но появилась преграда. Шум белой воды утих, и, посмотрев на горизонт, где висело словно вырезанное для детской аппликации багровое солнце, Николя понял: река замерзает от дыхания Борея. Волны и пена застывали мгновенно, образуя еще более сказочный, чем вначале, пейзаж.

– Я тебя не оставлю! – крикнул Николя, преодолевая скованность, и сделал несколько шагов вперед. Но мост стал рушиться, падать вниз, не оставляя надежды на спасение… Изогнувшись всем телом, Николя совершил последний прыжок… И очнулся на полу, около разбитой тарелки и перевернутого табурета.

Рядом стояла Фрося в шелковой комбинации, доставшейся ей в наследство от матери, и держала в руках подсвечник.

– Опять электричество отключили, – бормотала она. – Ты упал во сне, да?

Фрося помогла ему встать и проводила до софы, где он забылся до следующего дня.

На звонки Короля-Эльдара Николя перестал отвечать, потому что не хотел врать и оправдываться, а Фрося, когда ее спрашивали, лукавила, что сосед по квартире регулярно пишет контрольные и доклады. Такой вот верной подругой оказалась.

Пытаясь развеселить Николя, Фрося купила диск с арабскими мелодиями, и теперь, лазая на сайте в поисках возлюбленного, он напевал. Особенно Николя понравились персидские и турецкие напевы, в них было что-то дикое, вращающееся, как в белой реке из сна.

– Тебе костюм для танцев принести? – обмолвилась Фрося, уходя на работу.

– Было бы круто, – ответил Николя.

– Почему ты хочешь его найти? У него может быть другая семья, девушка или мужчина! Он может оказаться плохим человеком.

– Нет! Никогда так не говори! – Николя вскочил и погрозил ей пальцем. – Никогда! Это моя судьба. Я знаю!

Фрося пожала плечами:

– Что ты нашел в мужчинах?

– А что ты нашла в женщинах? – парировал Николя.

– Только женщина по-настоящему понимает другую женщину и доставляет ей удовольствие…

– Вот ты и ответила на свой вопрос.

За окнами падал снег, Ставрополь окутывала белая вуаль, а влюбленные все никак не могли отыскать друг друга.

Настенный календарь был исписан. Каждый день поиска Николя вычеркивал и оттого точно знал, что прошло шесть недель и четыре дня с той встречи на коричневой остановке. Он ел печенье, купленное в ларьке у дома, и запивал его кофе.

На сайте в папку «Входящие» набилось несколько сотен сообщений: одни геи глумились над его паранойей, другие давали бесполезные советы. Перечитав послания, Николя отметил, что не обращался только к одному парню, указавшему подходящий возраст. На его аватарке было фото старца с бородой – совершенно непривлекательное для знакомства. Наверняка это очередной извращенец, а возможно, педофил.

Точно не «тема», решил Николя, но все-таки отправил сообщение, такое же, как и всем:

Привет!

Я ищу парня. Мы виделись только раз. Он помог деньгами.

Окошко на сайте мигнуло, и местный интернет со скоростью улитки потащил сообщение собеседнику. Прошло несколько минут, Николя закрыл глаза, а когда открыл, то прочитал ответ:

Привет!

Здесь все ищут парня. Если он еще и с деньгами, то это – подарок.

Николя подумал, что про него знает уже весь гей-сайт и кто-то шутит, поэтому написал:

– Не придуривайся!

Собеседник прочитал это и прислал ему смайлик, который пил кофе.

– Ты сейчас пьешь кофе?

– Да, – ответил Николя.

– Зачем ты искал того парня?

– Потому что полюбил его с первой секунды, как увидел, хотя не сказал ему ни слова. Я не могу жить без него. Думая о его глазах, я забываю о сигарете, и она обжигает мне пальцы, – признался Николя.

– Что бы ты сказал ему, если бы нашел?

– Я его не нашел.

– Ты ведь хотел спросить про погоду?

Николя едва не грохнулся в обморок, ведь он действительно хотел спросить о погоде. Но вдруг это розыгрыш? Это кто-то специально врет, чтобы свести его с ума.

– Когда мы встретились, было солнечно.

Он написал заведомую ложь.

Собеседник на это ничего не ответил и скрылся из сети. Окошко перестало мигать зеленым, отключилось.

Николя не находил себе места. Он метался по квартире, приплясывал, затем разбросал подушки, упал в кресло и заплакал. Это были слезы надежды, которая появилась и пропала, словно парус на горизонте.

Несколько часов он просидел у компьютера, а когда окошко на сайте зажглось, бросился к электронному посланию, постукивая костяшками пальцев по поверхности стола.

– У меня интернет вырубило, – сообщил ему «дед с бородой», а затем добавил: – Врешь ты все про погоду! Был ураган, ливень и омерзительный ветер.

– Дай мне номер телефона! – потребовал Николя, который решил не отступать и выяснить, кто перед ним.

Заветные цифры были вписаны в чистую тетрадь. Николя ощутил опьяняющую, ни с чем не сравнимую радость: это Захар! Захар!

Созвонившись, они договорились встретиться на следующий день в сквере у драмтеатра, где стоит памятник Лермонтову.

Утром моросил дождь. Открыв окно, чтобы выветрился сигаретный дым, Николя подумал, что вернулось вдохновение: ветвистые каштаны приветствовали его, раскачиваясь под ветром. Николя помахал им рукой, предчувствуя, что жизнь преподносит ему самое сокровенное, для чего, собственно говоря, он и родился.

Собрав по сумкам и карманам мелочь, Николя спустился по ступенькам, не став пользоваться лифтом, за которым закрепилась дурная слава: каждый день в нем кто-то застревал, часами ожидая пьяных лифтеров и надеясь на спасение.

За углом располагался двухэтажный супермаркет «Мухомор», где можно было купить курицу, специи на соус, зелень и фрукты. Прикидывая, как еще произвести впечатление, Николя выбрал четыре спиральных свечи для подсвечника и ароматические палочки – для создания романтической атмосферы.

Последнее время людей Николя избегал: они стали ему патологически противны, особенно после гоп-компании.

Полная женщина-кассир в красной косынке и красном фартуке посчитала на деревянных счетах, сколько он должен. Такие счеты Николя не видел со времен распада СССР.

– Касса не работает, – объяснила кассир. – И канализация второй день как забита. Бегаем в туалет под кусты.

– Угу, – кивнул Николя, припоминая, что и товар у них не всегда свежий, хотя в городе супермаркет считался неплохим.

– До чего страну довели?! – то ли спросила, то ли уточнила кассир, поправляя красную косынку.

– Ага, – согласился Николя.

– Ты, наверное, еще в армии не был. Там сейчас жуткое насилие и разврат. Недавно мы племянника отправили. Еле живым вернулся. Убивают. Насилуют! Отжимают мобильные телефоны, деньги, еду из дома…

Николя выбежал из «Мухомора» и едва не наступил в кучу дерьма. С подозрением оглянувшись на вход в супермаркет с надписью «Добро пожаловать!», он фыркнул и устремился в свой подъезд.

– Ну вас на хуй, люди, – бормотал Николя.

В руках он держал пакет с добычей.

Припоминая разговор с кассиршей, он вздрогнул от омерзения, но совсем не к пышной даме, а к тому, о чем она говорила. Это было правдой.

Дома Николя застал Фросю. Она вытаскивала вещи из стиральной машинки. Светленькая, тощая, в шортиках и топике, Фрося напоминала подростка, который не слушает родителей и сильно пьет.

– Очень хорошо, что ты пришла, – сказал Николя. – Иначе случился бы казус. Собирай сумку и проваливай!

– Нет! Я плачу за комнату! – заерепенилась Фрося. – Компанию шлюх и воров выгнал, и правильно. А меня не смей!

Николя взял Фросю за плечи:

– Я его нашел. Ты меня понимаешь? Сегодня наш первый ужин! Сваливай на неделю, не меньше. Потом созвонимся.

– Э, нет, – ответила Фрося и отправилась на кухню, где варился суп.

– Фрося, мне надо, чтобы ты отчалила! – в отчаянии развел руками Николя. – Ты можешь пойти к подруге.

– Мы расстались! – выпалила Фрося, вытирая слезы. – Эта стерва снова мне изменила!

В другой раз, возможно, он выслушал бы очередную любовную трагедию Фроси, но не сегодня.

– Пожалуйста! – взмолился Николя. – Ты можешь переночевать в баре!

– Ладно. – Фрося уступила: – Приду через несколько дней.

Девушка начала укладывать сумку, бегая по квартире и собирая разбросанные шмотки, для того чтобы уйти и дать другу шанс на счастливую ночь.

Николя решил запечь курицу до золотистой корочки вместе с овощами и фруктами, залив все лимонным соусом и украсив зеленью. Так учила его бабушка Ула. Во время готовки Николя вспомнил Тату. Как немой укор, она являлась ему во снах, веря, что однажды Николя станет вегетарианцем. Николя это чувствовал. Ему всегда становилось неловко и приходилось объяснять несушке, что мясо он ест редко, только по праздникам.

«Главное кофе и табак», – говорил Николя и гладил во сне обезглавленную курицу.

В ответ Тата хлопала крыльями и подпрыгивала на когтистых лапках.

– Ухожу! – Возглас Фроси вернул Николя к реальности.

Через пару минут он посмотрел в кухонное окно: Фрося семенила к остановке с черной спортивной сумкой на плече.

Девушка оглянулась и помахала рукой. Николя догадался, что она его не видит, но улыбнулся в ответ. Как-никак это его единственная настоящая подруга.

Ужин был готов к пяти вечера. Николя почистил медный подсвечник и вставил в него свечи. Особой гордостью была припасенная в кладовке бутылка аргентинского красного «Cabernet Sauvignon». Она стояла рядом с фужерами, невинными и прозрачными, еще не наполненными виноградной кровью. Насыщенный вкус каберне Николя всегда связывал с летом и ароматом черной смородины.

Что подумает о нем Захар? Николя заглянул в зеркало и беспокойно вздохнул. Волосы, не стриженные много месяцев, прилично отросли. Бледное лицо и бездонный взгляд создавали образ чернокнижника.

Волосы он решил не стричь, а собрать в хвост и украсить лентой.

Зеленые глаза обрамляли тени от бессонных ночей. Николя надел черную шелковую рубашку, впитавшую в себя брызги «Kenzo» – мускус и амбру, новые брюки и кожаный плащ, привезенный братом из Италии.

Дорога до парка занимала около получаса. Ветер ослабел и не раскачивал деревья. Осень уступала свои права зиме. Снежные облака надвигались на Ставрополь, чтобы преобразить все вокруг, прогнать черноту и слякоть.

«Вдруг ничего не получится? Тогда мне не жить», – сказал сам себе Николя.

Страшней всего признаться в своих желаниях. Человек прячет сокровенные тайны от чужих глаз. Николя любил книги и верил им, а не людям. Но сейчас решалась его судьба, а здесь без доверия не обойтись.

Шаги замедлились, как во сне, словно он опять бежал по мосту над белой рекой.

Он узнал Захара издали, его светло-зеленую куртку, которая была явно не по погоде, синие джинсы и цветные кеды. Захар, как и договорились, стоял у памятника Лермонтову. Николя подкрался к нему со спины и с восторженным смехом, не веря своей удаче, хлопнул его по плечу:

– Салют!

– И тебе привет! – ответил Захар.

Николя ничего не знал о человеке, стоявшем перед ним: его возраст, есть ли у него семья, каковы его пристрастия. Он потратил несколько недель, досконально исследовал сайт, на котором собирались геи, чтобы найти его. А сейчас язык прилип к гортани, слова выпорхнули из головы, подобно легкокрылым мотылькам. Захар улыбнулся, сообразив, что происходит с Николя, и предложил:

– Пойдем к тебе. Ты обещал угостить меня ужином! Ты умеешь готовить?

– Я… – только и смог произнести Николя. – Я старался, бабушкин рецепт….

– Ты с бабушкой живешь? – спросил Захар, поддержав Николя, так как тот покачнулся и едва не упал от волнения.

– Нет, – покачал головой Николя и сумбурно начал пересказывать свою биографию.

Ноги вели Николя в правильном направлении, рот не закрывался. Больше всего на свете он боялся, что не понравится собеседнику. Этот страх неимоверно мучил его.

– Не волнуйся, – успокоил его Захар. – Говори все, что пожелаешь, а я буду слушать.

Николя взбодрился и рассказал о маленьком селе над пропастью, о баранах, пасущихся на зеленых склонах, о том, что в их шкуре густой туман сплетает колечки, о жестоких обычаях – «убийстве чести», когда родители лишают детей жизни за небольшие проступки.

– Я уехал из поселка Аврора и живу в квартире. Никто не знает, что я провалил экзамены. Только бабушка Ула догадывается, но молчит, не предает меня.

– У тебя золотая бабушка, – сказал Захар, когда они подошли к подъезду.

– Надеюсь, ты оценишь мою стряпню.

Захар шел за ним следом, поднимался по лестнице и ни разу не кивнул на лифт, услышав о страхе замкнутого пространства.

От волнения руки не слушались Николя, ключ не попадал в скважину замка, и дверь открылась только с третьей попытки.

Они вошли в коридор, где горел хрустальный светильник, шесть лилий, отбрасывающий причудливые радужные узоры на стены и потолок.

Николя положил ключи на полку у зеркала и посмотрел на Захара: в зеркальном отражении его лицо выглядело спокойным и уверенным. Невольно Николя поймал себя на мысли, что хочет создать семью.

Захар плавно повернул его к себе и поцеловал. Николя почувствовал пальцы спутника на затылке. Захар был первым, кто сделал это так чувственно и нежно. В его ласковых прикосновениях, в его чарующем запахе Николя мгновенно растворился, слившись с ним в единое целое. Крепкие объятия охраняли от воспоминаний прошлого и спасали от бремени одиночества.

При входе в комнату шелковая черная рубашка улетела прочь. Где-то в коридоре остались куртка и плащ. Захар взял на себя роль ведущего, в его уверенных движениях была искушенность и ритм. Николя не понимал, дышит он или нет, так преобразилось его сознание, наполняясь вихрями золотых энергий. Он услышал горячий шепот Захара: «Иди ко мне!» и упал в постель, не разжимая объятий.

На кухне в подсвечнике стояли девственные свечи, до утра нераспечатанным сохранилось вино, потому что двое любили друг друга, предпочитая чувственное наслаждение грубой земной пище.

Николя проснулся оттого, что позвякивали тарелки и вкусно пахло. Запланированный ужин стал многообещающим завтраком. Захар расхаживал по квартире, соорудив из банного полотенца набедренную повязку. Его мокрые волосы после душа пахли клубникой.

В духовке Николя обнаружил шарлотку.

– Я обожаю готовить, – объяснил Захар, отодвигая стул, чтобы Николя мог присесть.

Новый день озаряли зажженные свечи, предвещая мгновения, когда никто не будет одинок.

Захар признался, что в свои девятнадцать имеет внушительный опыт отношений с мужчинами и с женщинами.

– Бисексуальность – это свобода. Но жить с девушкой под одной крышей я не готов, сейчас мне нужен парень.

Захар говорил спокойно, без всякого пафоса.

Николя, попробовав шарлотку, убедился, что перед ним отличный кулинар.

– Я искал себе пару, – словно читая его мысли, продолжил Захар.

Николя хотелось прыгать и кричать от радости. Красное вино со вкусом черной смородины пришлось весьма кстати. Он, сделав несколько глотков, не удержался от поцелуя, чтобы разделись терпкий сладкий вкус с любовником.

– Мы будем жить здесь. Мы будем жить вечно, – сказал Николя. – Твои родители ведь знают, что ты не такой, как все?

– Нет, – покачал головой Захар. – Они ничего не знают. Мои отношения не были настолько длительными, чтобы отец или мать что-то заподозрили. Обычные знакомства на сайте, короткие встречи. Но меня часто нет дома… Поэтому родные ни о чем не догадываются. Отца убьет известие, что я сплю с мужчинами.

– Моя семья тоже ничего не знает, – признался Николя, ощущая, как вино разогревает кровь. – Брату я рассказал о насилии, но тогда все случилось не по моей воле, а бабушка и отец и вовсе пребывают в неведении.

– А жена брата? – спросил Захар, сверкнув глазами. Он уже неплохо разбирался в родных Николя.

– Лиана? Ей некогда. Заботы по дому, дети… В строгой татарской семье она о таком и не слышала. А у нас в Дагестане геев забивают до смерти.

– Здесь тоже несладко, – заметил Захар. – Я родился и вырос в Ставрополе. Отец – полковник. Мать – врач. Считается, что наша семья достаточно влиятельна. Отец настаивал, чтобы я шел в армию и делал карьеру военного, но я не хочу.

– Чем увлекаешься? – спросил Николя и добавил: – Я читаю книги и, по возможности, избегаю людей.

– Меня с детства готовили к военной службе. Карате, прыжки с парашютом. Ты знаешь, сколько у меня прыжков? Двести одиннадцать. Первый раз я думал, что потеряю сознание, но отец лично выпихнул меня из кукурузника, отвесив крепкую оплеуху. Я хватался за него и умолял этого не делать.

– Но он бросил?

– Да. Когда я приземлился, отец нашел меня и влепил пощечину. Ему было стыдно, что я испугался. Таким был мой первый прыжок. Затем, в семнадцать, я понял, что хочу увидеть горы. Так начался путь альпиниста.

– Когда ты был в горах последний раз? – спросил Николя.

– Летом побил свой прошлый рекорд в три тысячи метров. От Ставрополя до Эльбруса рукой подать. Мы с приятелями пошли самым сложным маршрутом по северо-западному ребру. Эльбрус – это гора, вокруг которой кружится ветер. Наше снаряжение было тяжелым. Пару дней мы жили на адаптационной высоте. Вдали от городской суеты я не мог уснуть. Вбирал в себя красоту ночного неба. Боже! Там такие огромные звезды! Они так близко, что кажется, будто ты паришь, оторвавшись от земли. Через десять дней я стоял на вершине.

– Это же более пяти тысяч метров!

– Да, так и есть.

– А я искал тебя. Не находил покоя. Никто не говорил твой телефон.

– Клоп предупредил, чтоб не связывался. Сказал, что у тебя дома оргии и бесконечные попойки.

– Вот засранец! – разозлился Николя.

Захар ухаживал за партнером, подливая в его бокал каберне, словно они сидели не в кухне, где стол покрывала клеенчатая скатерть, а в дорогом ресторане. Николя нравилась роль слабого, нуждающегося в заботе.

Он понимал, что хочет быть заключенным в объятия, чтобы его не отпускали от сердца, в котором столько огня и боли.

Через три дня позвонила Фрося, и Николя обрадовался возможности поделиться счастьем.

– Ты представляешь, – перебил он ее, – у нас была волшебная ночь! А за ней еще одна и еще… мы решили жить вместе! Это такая страсть! Я ждал эту любовь долгие годы, годы одиночества, страха и ненависти. Захар, как и я, обожает литературу и музыку. Он прыгает с парашютом!

– Наверное, после жаркой ночи, когда он пригласил тебя сесть рядом, ты ответил: «Нет, спасибо, я постою», – съехидничала Фрося.

– Не болтай! – прикрикнул Николя. – Можешь возвращаться в свою комнату, когда пожелаешь.

– Я нашла работу с проживанием, – сказала Фрося. – Заеду и заберу вещи на днях. Счастливо вам оставаться, голубки!

И она положила трубку.

Захар проведал родителей, объяснил, что отправляется в горы, взял паспорт и ушел из дома. Он занимался профессиональным альпинизмом, поэтому отец и мать поверили: отпустили сына со спокойной душой. А Захар ушел к Николя.

Вместе они прожили три недели, полные любви и неги. Софа обрела вторую жизнь, переродилась и начала забывать о беспокойных жильцах, некогда ломавших ее пружины.

Это было счастливое время, когда наслаждение друг другом достигло апогея и не нужно было беспокоиться о насущном хлебе, о родных или отвечать на неудобные вопросы. Однако наш мир не отличается постоянством, балансирует на грани распада, создает сложности для каждого осмелившегося здесь появиться, а потому утренний телефонный звонок Фроси стал первым тревожным сигналом, предупреждающим об опасности.

– Привет, Николя, – сказала Фрося прерывающимся голосом. – Звонил Король. Он в ярости. Не знаю откуда, но он узнал, что ты нигде не учишься, а деньги, выделенные на учебники и еду, ты тратил на тех, кто проживал у тебя. Меня за то, что не донесла, Король пообещал избить, а с тобой, сказал, разберется позже.

– Где он?! – спросил Николя.

– В Сибири. Приедет через неделю. Хочешь совет? Надо бежать, пока не поздно. Проси помощи у бабушки, она тебя защитит. Пока!

Фрося прекратила разговор, а попытавшийся ей перезвонить Николя услышал, что абонент недоступен. Захар хлопотал на кухне, готовя сметанную подливку для кролика. Услышав звонок, он крикнул:

– Что случилось?

Декабрь был их маем, месяцем тепла и света. Это был декабрь, вернувший веру в чудеса.

Но календарь неумолимо показывал 1 января, новый этап, завершивший собой дни в их убежище.

Николя описал Захару возможные события, и этот прогноз не предвещал ничего хорошего. После этого ими было принято решение написать письмо. Сидя за кухонным столом, в фартуке, Захар сочинял весточку для семьи. Он не посмел признаться, что помимо женщин у него была связь с мужчинами, а сейчас он встретил любимого человека. Несколько раз он рвал написанное и, не слушая подсказок Николя, твердо повторял слова Антона Чехова:

– Краткость – сестра таланта!

В итоге письмо получилось следующего содержания.

Здравствуйте, мама, папа и сестренка!

Я вас люблю и никогда не забуду. Но вы должны понять, что я взрослый и самостоятельный. Я остаюсь жить у друга. Не беспокойтесь обо мне.

Домой не вернусь.

Захар.

– Если я признаюсь, что бисексуал, думаю, отец убьет нас, – запечатывая конверт, сказал Захар.

Его растрепанные волосы цвета спелой пшеницы вызывали у Николя такое умиление, что он распустил свои, чтобы больше походить на любовника.

Выпив шампанского, они оделись и отправились на почту. Обоих интересовал вопрос: долго ли будет идти письмо.

Почтовое отделение, куда вошли Захар и Николя, отряхивая с зимней обуви снег, было центральным, и работница почты, неприветливая женщина, поскольку заставили работать на Новый год, угрюмо буркнула, что адресат получит конверт не раньше десятого числа.

– Это точно? – спросил Николя.

– Да. Сто процентов! Раньше почтальон не принесет.

Вести о загубленной репутации достигли поселка с серьезным опозданием. О надвигающемся позоре Уле сообщил сосед, приехавший погостить в Аврору из Ставрополя.

Короля-Эльдара в округе уважали, и теперь получалось, что младший брат облил грязью их могущественное семейство и поэтому заслуживает неизбежной смерти.

Криминал высокого уровня всегда был в почете на Руси, еще со времен Соловья-разбойника, а мужеложство жестоко каралось. Ула не знала, как убедить сына помиловать Николя. Она и представить себе не могла, что ее внук спал как женщина с другими мужчинами. Лиана, беременная четвертым ребенком, пыталась утешить Улу и не до конца верила тому, что рассказали о жизни Николя.

Но после Тимура рождались одни девочки, и она не имела права слова.

На семейном совете, собравшемся в отсутствие Короля, отец, к которому от возмущения частично вернулся голос, принял решение для начала выгнать Николя из квартиры.

– Этот лжец и греховодник мне не сын, – заявил он. – Я его не знаю и знать не хочу. Пусть Король решит эту проблему и сотрет позор с нашего рода. Даже место, где закопают развратника, будет проклято.

– Правильно, – поддержала родственника троюродная тетка, которой Король купил дом и регулярно ссужал деньги. – Избавиться, чтобы имя его забыли! Представляете, какая блажь, я обращаюсь к нему – Насух, а он в ответ: «Меня зовут Николя!» Вот оно – дурное влияние Запада! Николя?! Где это видано?!

Остальные мужчины клана, присутствующие на семейном совете, согласились с вердиктом отца. Увещевания Улы и слезы Лианы ничем не помогли, и они разошлись по комнатам, убаюкивая детей. Каждая в глубине сердца надеялась на чудо, которое бы спасло жизнь непонятному им, но горячо любимому родственнику.

Когда малыши уснули, Ула прокралась в сарай и позвонила Николя.

– Что же ты натворил! – плакала старая женщина. – Помнишь, в соседнем селе был молодой пастух? Подозрения его дяди хватило, чтобы односельчане набросили удавку на шею пастуха и забили палками. Его труп был так изуродован, что родная мать не узнала. Закопали тело среди камней без молитвы, ночью! Как ты мог допустить, чтобы про тебя сказали подобное? Поклянись мне, что это ложь! На коленях буду ползать перед твоим отцом, чтобы пощадили!

Ула не замечала, что воротник ее кримпленового платья промок от слез, и все твердила в трубку, чтобы Николя поклялся в том, что никогда не позволил бы мужчине коснуться себя.

– Бабушка, милая, – ответил Николя, глядя с балкона вниз, на сугробы. – Это правда. Все, что тебе сказали, правда! И если меня должны убить, пусть так и будет. Не рви себе сердце. Я тебя очень люблю.

В ответ он услышал нечеловеческий вопль, а затем глухие рыдания, которые Ула пыталась заглушить, кусая рукав своего одеяния.

– Погоди, – сказала Ула, когда вдоволь наплакалась. – Я не знаю Ставрополь, но попрошу, чтобы меня отвезли за покупками. Есть на черный день заначка. Я отдам… Ты беги в Москву. Москва, говорят, большой город, ты сможешь там укрыться.

– Спасибо, бабушка. – Николя почувствовал, что тоже плачет.

– Все будет хорошо, – сказал Захар, обнимая его. – Мы никогда не расстанемся. Так и скажи всем этим людям!

План казался идеальным: паспорта, без которых в России нельзя купить билет на поезд, были на руках. Щедрое предложение бабушки Улы пришлось весьма кстати. Деньги закончились: их истратили на бытовые нужды. Захар последние полгода не работал, а до этого был барменом и собирался поступать в институт на спортивный факультет.

Ждали ее приезда.

Может быть, это Лахесис[17], средняя из мойр, рисует узоры на замерзшем стекле? Мойры не подчиняются даже богам, утверждал Гомер. Линии и цветы из подлунного мира появляются не просто так. В детстве мы верим, что за этим кроется волшебство.

Как бы там ни было на самом деле, нельзя отрицать, что сверхъестественные силы вмешиваются в дела людей. Сильным даны более суровые испытания, чем слабым. Их учат преодолевать падение. Обогащаясь опытом, души уносят знания в свои следующие воплощения.

Письмо пришло родителям Захара не десятого числа, как обещали на почте, а третьего января.

Захар не зря боялся отца и никогда не говорил ему о своей ориентации. Юрий Натанович Сотников имел звание полковника, прошел несколько горячих точек и отличался довольно свирепым нравом. Его супруга Наталья Федоровна, акушер-гинеколог, нерешительная полная женщина с большими голубыми глазами, пряталась у соседей, если знала, что муж гневается. Она боялась его не только из-за командирского голоса: не раз она становилось свидетелем того, как в доме летала посуда и крушилась мебель. Так Юрий Натанович выражал негодование из-за проступков детей: сына Захара и дочери Ангелины. Бить родных – не бил, но обстановку в квартире меняли три-четыре раза в год.

Прочитав письмо, Юрий Натанович взревел от досады и с размаха стукнул кулаком по обеденному столу, расплескав щи с бараниной на батистовую скатерть. Наталья Федоровна тихонько заплакала и прижала к себе Ангелину. Не обращая на жену и дочку внимания, Юрий Натанович бросился в прихожую к телефону.

У полковника в запасе были связи по всему городу. Поэтому несмотря на хитрость (адрес отправителя был взят Захаром из головы), через полчаса Юрий Натанович уже изучал присланную из милиции бумагу, на которой было написано, по какому адресу последние три недели функционировал мобильный телефон его старшего ребенка. К присланной бумаге прилагалась ксерокопия паспорта Николя, зарегистрированного на данной жилплощади.

Началась осада.

В квартиру постучали, и Николя, решив, что принесли пиццу, пошел открывать. Однако в коридор ввалились незнакомцы – мужчина и женщина. Седовласый мужчина выглядел представительно. Он был в дорогом пальто с меховым воротником. Женщина рядом с ним казалась запуганной и неуверенной. Ее руки дрожали, и, пытаясь успокоиться, она сцепила их замком.

– Где наш сын Захар? – властно спросил мужчина.

– Здесь нет такого, – заплетающимся от ужаса языком пробормотал Николя.

Мужчина оттолкнул его и прошел внутрь.

Захара обнаружили за шторой, где он попытался спрятаться.

– Собирайся! Мы едем домой! – приказал отец.

Возразить Захар не посмел. Он молча надел свою легкую куртку, взял шарф Николя, заботливо связанный Улой. Николя едва заметно кивнул, разрешая взять любимому свою вещь.

Оставшись один, Николя почувствовал себя так отвратительно, что зашел в ванную комнату и достал те самые бритвы, которые купил для самоубийства.

Горечь потери становилось нестерпимой.

Никто не позволит им быть вместе.

Не в этом мире.

Николя посмотрел в зеркало и улыбнулся. Нет. Еще не время. Их чувства слишком крепки. Нельзя уступать тем, кто давно ничего не помнит о настоящей любви.

Захар не сказал ни слова, но в нем была решимость, и Николя надеялся, что он вернется.

Владимир Высоцкий пел о том, что горы покоряют храбрецы. Трусам там не место. Захар несколько лет занимался альпинизмом, и ему не составило труда слезть с шестого этажа из своей комнаты, где отец запер его для дальнейшего разговора.

Постучав через несколько часов в дверь, Захар показал бутылку коньяка, которую прихватил из дома, спускаясь по простыням, связанным между собой.

– Живем! – подмигнул он.

Электричество в квартире не включали. Сидели тихо. Родители Захара вернулись к ночи и, набрав камней, бросали их в окна Николя. Затем вместе с припозднившимися жильцами они проникли в подъезд и в отчаянии колотили в дверь.

– Где наш сын?! Захар, выходи! Мы не отдадим тебя в гейский притон! Здесь живут извращенцы! Пидарасы!

Юрий Натанович Сотников кому-то звонил и требовал прислать милицейский наряд, чтобы заковать извращенцев в наручники. Наталья Федоровна причитала и плакала.

Покричав несколько часов кряду, родители Захара ушли.

Вещи были собраны. Но не было денег на дорогу.

Николя выставил на продажу через интернет компьютер и телефон – единственное, что имел в наличии. Фрося, узнав о случившемся, решила каждые два часа узнавать новости и, связавшись с бабушкой Улой, передать от нее деньги. Сидели, ждали звонка от Фроси.

Странным было то, что родители Захара внезапно исчезли. Прояснилось все позже, когда Ула позвонила из поселка, спрятавшись в сарае:

– Николя! – сказала бабушка. – Я еле поймала телефонный сигнал. Бегите! Меня не отпускают в город. Доверять никому нельзя. Родители Захара у нас. Они купили в милиции наш адрес, узнали все про нашу семью. Здесь был скандал. Юрий Натанович приехал с автоматом, твой отец схватил ружье, еле развели! Слава богу, Короля нет. Он еще не вернулся из Сибири. Мать и отец твоего парня заявили, что ты – вор и хотел обчистить их дом. Обещали, что посадят. Я умоляла их одуматься, предлагала чай. Больше нам их не задержать, они возвращаются в город…

– А Король-Эльдар когда вернется? – спросил Николя.

– Не знаю. Прощай и береги себя!

Судя по шуму в трубке, бабушку Улу кто-то обнаружил и начал отбирать у нее телефон.

После этого звонка Захар и Николя стали совещаться, что делать.

Решили вызвать такси и ехать на железнодорожный вокзал.

Надо сказать, что в Ставрополе такси не приезжает слишком быстро. Ждали почти час. Николя убедился, что около их двери именно таксист, и открыл ему. Это оказалось ошибкой. Отодвинув таксиста, в квартиру ворвались родители Захара.

Наталья Федоровна отобрала у Захара паспорт.

– Немедленно возвращайся домой! – заходилась в истерике женщина. – Ты никогда не будешь голубым! Ты наш единственный сын!

Она вытащила Захара на улицу.

Юрий Натанович набросился на Николя и стал хладнокровно избивать его. Причем делал это профессионально. Николя не сопротивлялся. Он закрывал лицо руками, боясь, что ему выбьют глаза, и старался, по мере возможности, увернуться от ударов.

Когда Юрию Натановичу надоело бить, он схватил Николя за шкирку, как хватают непослушных котов, поднял в воздух, встряхнул и прокричал:

– Оставь нашего сына в покое, гомик! Иначе я убью тебя!

За ложный вызов таксист, все время карауливший у двери и не вмешивающийся в происходящее, настойчиво потребовал наличные.

Юрий Натанович расплатился, а затем потащил Николя на кухню. Они сидели за столом, и Юрий Натанович стучал кулаком под носом у Николя:

– Ты вор! Я в милицию напишу заявление, что ты взломал мой дом и украл накопленные сбережения! Спустил все на наркоту! Ты не доживешь до конца недели! Я обещаю!

Николя трясся и молчал.

– Оставь моего сына Захара! – кричал полковник.

Напоследок Юрий Натанович отвесил Николя несколько пощечин, обозвал нецензурными словами и ушел.

После этого у Николя разболелась голова и снова появились мысли о самоубийстве как о единственной возможности выхода из этой реальности.

На софе между подушками осталась спрятанная Захаром записка: «Любовь моя, я все равно буду с тобой. Я найду способ бежать!»

Через час раздался звонок в дверь. Это вернулся Захар, сказав родителям, что забыл нужные вещи и поехал их забрать, так как одумался и более жить у друга не намерен.

Николя разрыдался, услышав от любимого такие слова. Захару было жаль Николя, на лице которого уже начали проступать синяки. Он начал утешать его, обещать, что все обойдется, уляжется. Отец по телефону контролировал Захара, требуя, чтобы тот быстрей ехал домой.

– Матери плохо с сердцем! – гремел голос Юрия Натановича. – Торопись!

Ни на минуту нельзя было выключить мобильник.

У Николя началась паника:

– Не верь им! Они притворяются, чтобы ты бросил меня!

– Прости! – ответил Захар, целуя его на прощание. И уехал домой к сестренке, отцу и матери.

Путь к бабушке оказался перекрыт, и взять у нее деньги не было никакой возможности. Возникла и пропала идея обратиться за помощью к местному депутату, скрытому гомосексуалисту. Хорошенько подумав, Николя не отважился. Кто знает, как отреагирует депутат на намек, что они одной крови, могут ведь по его приказу и шею свернуть.

Часы ожидания, проведенные в полной неизвестности, оказывали губительное влияние на психику. Николя курил, бродил по квартире, включал и выключал свет, а затем пожалел, что нет наркотиков, выпил кофе и уснул.

Захар приехал на рассвете без сумки и документов. Отец запер паспорт в сейфе, а сумку с ноутбуком и собранной в дорогу одеждой мать отнесла к соседям.

– Как ты пришел? – изумился Николя. Его зеленые глаза светились гордостью: ради него никто раньше не совершал таких подвигов.

– Спустился по стене. Мое альпинистское снаряжение родители забыли изъять из кладовки. Сейчас я вернусь домой, пока они ничего не заподозрили, а ты утром поезжай на вокзал. Возьми свои вещи и жди меня!

Как только Захар ушел, приехала Фрося. Девушка привезла еды и деньги на билеты.

– Николя, куда вы поедете? – спросила она. – Ты совсем бледный! Поешь.

Фрося достала купленный в супермаркете за углом салат с креветками и макароны с сыром.

Голодный Николя набросился на еду.

– Куда мы отправимся, тебе лучше не знать. Кстати, почему ты вернулась?

– Беспокоилась за тебя. Я постараюсь уехать за город и останусь там, пока все не уляжется. Если Король спросит, скажу, что ничего не знала и не подозревала. Притворюсь валенком, – ответила Фрося.

Раздался звонок с незнакомого номера, и поначалу Фрося и Николя испугались, что это Король-Эльдар прислал своих дружков с ними разобраться, но оказалось, что откликнулись на объявление о продаже компьютера.

Приехала семейная пара, чтобы посмотреть монитор и системный блок.

Николя устраивала любая цена, поэтому он не торговался.

– Случилось чудо, – сказал Николя, когда покупатели забрали компьютер. – Это ангелы привели их.

– Или демоны, – пошутила Фрося. – Главное, что высшие силы не оставили тебя в беде. Наверное, это и впрямь любовь, хотя я никогда не встречала ее и не верю, что она существует!

В два часа пополудни Николя и Фрося приехали на железнодорожный вокзал и простились. Николя был в дубленке. В сумке лежали запасные свитера и носки. Девушка отправилась искать электричку, чтобы добраться до Кукушки и перекантоваться у нее: карманная воровка скрывалась от милиции в пригороде. Николя остался ждать Захара, вернувшегося в родительскую обитель с намерением стянуть хоть какие-то зимние вещи.

К вечеру выяснилось, что ничего стянуть не удалось, кроме паспорта, который выкрала для него сестренка. Слез он с шестого этажа по той же стене. Спасибо родителям: приучили к экстремальным видам спорта.

Фросиных денег хватило на два билета до Ростова-на-Дону.

Трясясь в плацкартном вагоне, парни вытащили из телефонов сим-карты и, разломав их, выбросили в окно.

– Так надо, чтобы нас не вычислили друзья отца, – объяснил Захар.

Николя ему сразу поверил. Технологии нынче такие, что запросто вычислят и сдадут.

– Мы все преодолеем, – сказал Николя, когда они вышли в тамбур покурить. – Главное, мы никогда не расстанемся. Я принадлежу только тебе!

Между Ростовом-на-Дону и Ставрополем примерно 350 километров, поезд идет около семи часов. Поэтому на ростовский вокзал они прибыли поздно ночью. Сразу выяснилось, что в зале ожидания могут находиться только те, у кого на руках есть непогашенные билеты, поэтому их выгнала на улицу охрана.

Парни подобрали газету, брошенную кем-то на перроне. Этот неизвестный человек стал их спасителем. Именно благодаря ему они отыскали адрес отеля недалеко от железнодорожного вокзала. Не ночевать же на улице январской морозной ночью, когда температура минус семнадцать. Усталость наваливалась, как снежный ком. Номер в отеле стоил баснословные деньги. Пришлось отдать все, что выручили за компьютер, чтобы не замерзнуть. В номере они упали и заснули мертвым сном, не в силах говорить.

Администратор предупредил, что выселит их в полдень, невзирая на то что Захар и Николя въехали ночью.

– Такие правила, – объяснил он.

Завтрак не полагался. Единственное, что удалось сделать, это принять душ.

Выйдя из отеля, парни купили новую сим-карту, и Николя позвонил единственной ростовской знакомой. Они дружили на сайте литературы. Обсуждали новеллы и повести, которые выкладывали в интернет книжные пираты. Знакомая сидела на сайте под псевдонимом Алла341.

Алла341 взяла трубку и, узнав, в чем дело, начала обзванивать друзей. Однако никто не захотел приютить у себя двух геев. Отказ следовал моментально.

К себе Алла341 пригласить их тоже не смогла.

– Ты должен понять, что дружить на сайте одно, а принять в доме э… хм… как бы лучше выразиться, нетрадиционных молодых людей… – Алла341 тщательно подбирала слова. – Гомосексуалистов! В свой дом! Господи! Это же катастрофа! От меня отвернутся родные и заплюют приятели!

После длинной отповеди об обязательном покаянии, Содоме и Гоморре Алла341 сказала, где находится ярмарка по сдаче жилья.

Захар и Николя, взяв такси – Ростов-на-Дону им был совсем незнаком, – отправились искать жилье, не имея ни копейки денег. Заветное место находилось на улице Московской. Там толкались и маклеры-посредники, и сами владельцы жилья.

Захар и Николя простояли на ярмарке до вечера: никто не хотел квартиросъемщиков, не способных заплатить даже за один месяц. Голодные, под разбушевавшейся метелью, они ждали, кто бы сжалился над ними.

Только к восьми вечера нашелся пожилой русский мужик в заплатанном тулупе. Оказалось, что мужик живет в хибаре. Он привел их к себе и показал на комнатку.

– Туалет на улице! Руки можно мыть снегом, им же умываться. Воду в цистерне экономим для питья.

Захар и Николя отдали ему тысячу рублей, последние деньги, на которые нельзя было снять жилье даже на неделю.

Наутро явился сын хозяина с другом и выгнал их со словами:

– Все меняется, теперь здесь будем жить мы!

Опять замаячила улица Московская. Голод. Холод… Равнодушие прохожих, спешащих мимо и отворачивающихся от тех, кто нуждается в помощи.

У маклеров-посредников удалось выяснить, что для бомжей в Ростове приютов нет.

– Несколько бездомных в декабре замерзли насмерть, – сообщили парням: – Бесплатно никто не накормит. Если вы не гордые, идите в дом терпимости.

– Я не хочу заниматься проституцией, – сказал Николя. – Лучше замерзнуть и умереть.

Какая-то женщина пожалела их и написала на бумажке адрес.

– В притон не идите. Там вас за гроши продадут. Будете ублажать местных нуворишей. Они мальчиков любят. Идите по этому адресу. Дом саманный, хозяева – горькие алкаши, но хоть не на улице будете.

Адрес, который им подсказала добрая незнакомка, оказался за городом, где саманные хаты навалились друг на друга и потихоньку сползали в овраг.

В доме алкашей, куда явились непрошеные гости, изо рта валил пар, так как отопление и электричество отсутствовали, а хозяева находились в таком угаре, что даже не поняли, кто приехал.

Николя обнял Захара и, укрывшись одеялами, они уснули на железной кровати. Днем хозяева немного протрезвели, попили огуречный рассол, но продолжали думать, что двое спящих – их дальняя родня.

Вслушиваясь в беседу, в которой доля русского литературного языка составляла не более одного процента, зато матерного диалекта девяносто девять процентов, Захар с Николя догадались, что хозяйка саманного домика лишена материнских прав и дополнительно ей пришли повестки в суд за драки и мелкое воровство.

Николя и Захар справедливо подметили, что здесь им дадут по голове, а вещи, надетые на них, пропьют. Поэтому они покинули саманный домик у реки и отправились пешком в Ростов. Их преследовала метель и осознание своей ненужности этому миру.

Добравшись до города, парни начали просить милостыню, чтобы купить еды, но люди подавали неохотно, а некоторые даже ругали их за наглость.

– Работать надо, чего руки тянете, хуесосы! – проорала приличного вида гражданка в драповом пальто.

– Видишь этих полудохлых бездельников? – показал на них тростью седовласый старец. – Слушайся и выполняй заветы родителей, если не хочешь помереть от голода, как собака!

Внук, на вид ученик младших классов, испуганно смотрел то на деда, то на замерзающих парней.

Студент в куртке с портретом Че Гевары высыпал из кармана монетки в ладони Николя.

Подаяния вполне хватило перекусить. В ближайшей забегаловке, заказав кофе и пиццу, они повстречали Нелли. Виляя бедрами, к ним подошла дама, одетая не по суровой ростовской погоде: в мини-юбке, курточке с искусственным мехом и элегантной велюровой шляпке. Поправляя светлые локоны парика, дама с хрипотцой спросила:

– Скучаете, мальчики?

От нее веяло сигарами и дешевым парфюмом.

В том, что это проститутка, у умудренных опытом Захара и Николя никаких сомнений не возникло. Николя уловил в голосе дамы мужские нотки.

– Не местные? – хихикнула дама. – Меня Нелли зовут.

– Что надо? – спросил Захар.

– Ничего, – манерно произнесла дама. – Видело, как вы побирались. Новое подкрепление прибыло в славный Ростов! Само так начинало когда-то. Но имейте в виду, все улицы поделены, работать без крыши нельзя.

– Мы заблудились, – сказал Захар. – Отогреемся и уйдем. Мы не по твоей части.

– Как к тебе обращаться – в женском роде или в мужском? – спросил Николя.

Нелли ловко протиснулась и села за их столик.

– Я – оно, – сказала дама и усмехнулась. – Тем и живу!

– Нас это не шокирует, – отрезал Захар. – У нас семья. Мы любим друг друга.

Он показал на своего спутника.

– Ах, – игриво вздохнула Нелли. – Как романтично! А я ведь сразу приметило, что вы не такие, как все. Это кровь, господа. Ничего тут не попишешь. Особенные мы люди.

– И давно ты в Ростове? – спросил Николя.

– Пятнадцать лет как приехало из деревни Грибница. Меня там не понимали, хотели убить, а здесь удалось наладить коммерцию.

– Догадываемся, в какой области… – засмеялся Захар.

– А что здесь плохого? – жеманно удивилась Нелли. – Одни доставляют удовольствие, другие за это платят! Вам, думаю, ночевать негде.

– Совершенно верно, – согласились любовники.

– У меня долго нельзя. Клиенты не поймут. Но сегодня устрою себе выходной, скажу, заболело. – Последнее слово дама в парике произнесла по слогам и зевнула: – Ну, не сидим у пустых чашек, идем ко мне. Супа горячего дам.

Захар и Николя поплелись за новой знакомой.

Квартирка Нелли располагалась в одном из серых невзрачных домов на четвертом этаже. Прихожая была тесной, какие и бывают в строениях времен генсека Хрущева. Одна комнатка, ванная и кухонька, где можно, стоя, как лошадь, перекусить. Балкон был завален лыжами, мешками со старой обувью и разной утварью, которую русские люди за неимением просторных кладовок размещают именно там.

Заметив, что Николя рассматривает хлам на балконе, Нелли сказала:

– Вещички хозяйские, выкидывать не велели. Но я их разгребло немножко, покурить тропа есть. В квартире курить ни-ни!

– У нас и такого жилья нет, – заметил Захар. – Платишь много в месяц?

– Половина от заработка уходит.

Единственное окно квартиры выходило на северную сторону, а потому здесь рано сгущалась темень и приходилось включать электричество. Абажур Нелли купила в комиссионном магазине и раскрасила в китайском стиле, придав ему вид красного фонаря.

Кроме кровати, в комнате стоял большой лакированный комод с ящиками. Ламповый телевизор пылился в углу на журнальном столике.

– Неужели он еще пашет? – изумился Захар.

– Иногда включаю, – ответила Нелли, слегка погрустнев. При гостях, которые не являлись ее пьяными или обкуренными клиентами, она почувствовала себя неловко, но быстро справилась с этим, взяв инициативу в свои руки: – Ну-ка, – бодро сказала Нелли. – Идите в ванную, а потом на кухню! Я пошло кашеварить!

– Здесь неплохо, – шепнул Николя Захару.

Они решили, что принять ванну вместе будет правильно. Ванна в доме была старая, длинная, из чугуна и вместила их в себя, как раковина морских моллюсков.

Нелли дала им махровые полотенца, а когда парни появились на кухне, там уже пахло приправами и лавровым листом.

Нелли перемещалась так, словно каждый ее шаг был танцевальным движением, она огибала сидящих на табуретках гостей подобно воздушному потоку и ворковала:

– Сейчас поедите, отоспитесь, а после придумаем, где вам перекантоваться. Не волнуйтесь, само бывало в таком положении и в беде вас не брошу.

– Слава богу, что мы тебя встретили, – сказал Николя. – А то бы замерзли на улице.

– Слава богу! – отозвалась Нелли, перекрестившись на угол кухоньки. В верхнем правом углу стояли на миниатюрной полочке-подставке две иконы: святая Мария и святой Николай.

Стуча ложками о тарелки и поедая горячий бульон, в котором плавали зерна перловки, горошек, зелень, минтай, морковка и лук, Захар и Николя пересказали свою историю, закончив тем, что не вернутся обратно в Ставрополь.

– Ясное дело, – поддержала их Нелли. – Только помните: здесь не сахар. Деньжат срубить можно только в порту, на разгрузке. Но и там обман, не платят, что обещали. Без прописки в Ростове никакая другая работа не светит. Бесплатно никто не поможет. Народ нынче прижимистый, каждый над своим горем трясется.

Захар и Николя испытывали искреннюю благодарность к человеку, который, не зная их, привел к себе и накормил. Им было все равно, чем этот человек зарабатывает на жизнь, как одевается и какому богу молится. Единственный совет, который позволил себе дать Николя, касался велюровой шляпки Нелли.

– Шляпа прикольная, – сказал он. – Но я бы набросил на нее вуаль, как в немом кино. Понимаешь?

– А это идея! – захлопала в ладоши Нелли.

Несмотря на яркий малиновый маникюр, руки у Нелли были мужскими, грубыми. На вид ей можно было дать лет сорок пять. Широкоплечая, высокая, она от природы была рыжая и носила парик, чтобы прикрыть короткий ежик на голове.

История Нелли оказалась на редкость незамысловатой и трогательной: родившийся в ростовском селе мальчик отличался страстью к переодеванию в женскую одежду. Это вызывало недоумение соседей и приносило несчастья семье.

Священные книги осуждают переодевание в одежду противоположного пола. Набожность с развалом СССР в народе возросла. «Проклятый трансвестит!» – истошно кричали односельчане вслед Нелли.

В школе мальчик пытался доказать одноклассникам, что в переодевании нет ничего плохого, многие сюжеты нордической и греческой мифологии выстроены на подмене мужского и женского образа.

И все же после нескольких нападений, закончившихся больничной койкой, подросток покинул родные места, чтобы оказаться среди чужих людей, не понимающих его так же, как и семья. Единственное преимущество заключалось в том, что город больше деревни, где все поголовно знают друг друга.

Бесправный, равно как и другие отличающиеся особенностями люди: будь то длинный нос, темная кожа, чеченская прописка в паспорте или отношение к ЛГБТ, парень был брошен на произвол судьбы.

– Вначале я попало в шалман, – сказала Нелли. – Хозяева плохо кормили, часто били. Но жить на улице означало – смерть. Сейчас никому не подчиняюсь, сама на себя работаю.

– Почему ты взяла имя Нелли? – заинтересовался Николя.

– Конечно, в честь апельсиновой девушки Нелл Гвин! Она столько сделала для искусства!

– Если я не ошибаюсь, она выросла в публичном доме и до конца жизни не умела читать и писать? – спросил Захар.

– Это не помешало ей прожить потрясающую жизнь. Она играла в театре и стала любимейшей фавориткой короля Англии Карла II.

– Можно узнать, как тебя назвали родители?

– Игорь. – Нелли потупилась. – Но я всегда ощущало себя духовным гермафродитом, и чтобы противоположности дополняли друг друга, мой выбор пал на женское имя.

Вкусный суп с минтаем был съеден. На десерт Нелли предложила ватрушки домашнего приготовления со сладким творогом и изюмом.

– Покажу вам сарай на берегу реки. – Нелли разливала какао по чашкам. – В сарае ночует бабка-алкоголичка. Остальные бомжи рядом ютятся, бабку уважают. Говорят, раньше она была учительницей! Можете к ним пристроиться. У меня никак нельзя. Клиенты.

Нелли положила на пол ватный полосатый матрас. Ночлег в теплом доме был подобен выигрышу в лотерею. Никто не хотел знать, что произойдет завтра.

Старуха, живущая в заброшенном деревянном сарае на берегу Дона, действительно не отказала им в постое. Сарай когда-то служил хлевом, в нем держали крупный рогатый скот. Как напоминание об этом, под ногами вперемешку с наледью лежала солома. Никакого намека на водоснабжение, электричество или удобства поблизости не было. Чтобы сходить в туалет, люди бегали летом в рощицу, а зимой по-простецки жались к сугробам.

Здесь, в новом жилье, было холодно, как на улице, зато бомжи разводили костер и пускали их погреться около огня. Костер в морозные дни поддерживали по очереди, собирая ветки и выламывая штакетины из заборов в ближайшем дачном поселке. Не дай бог, огонь задует ветер! Бездомные жили, как кроманьонцы, – по безжалостным законам.

В сарае у старухи были сделаны настилы из дверец шифоньеров, заботливо принесенные невесть откуда. Кутаясь в одеяла, найденные на свалке, Захар и Николя смотрели сквозь разбитые стены на январские звезды, которые горели, как яхонты, и мечтали, что их жизнь однажды круто изменится.

– Я найду работу, – пообещал Захар. – Все наладится!

– Да, – поддержал его Николя. – Мы что-нибудь придумаем.

И они засыпали на краю ада.

Стужа обняла Россию, заморочила, и казалось, что долгую зиму не победить.

Захар по утрам подрабатывал в порту, где иногда требовались грузчики. Очередь из желающих разгружать ящики собиралась с ночи. Зарплату платили черным налом, обсчитывали, а работа была тяжелая, денег едва хватало на еду. Пришлось продать мобильные телефоны.

Николя научился готовить на костре каши, бурлящие в алюминиевом котелке. Воду приносил из колодца или топил снег.

Парни подкармливали старую алкоголичку, которой по легенде принадлежал сарай. Без них она по нескольку дней голодала. Седая женщина безбожно материлась. Теплых рукавиц не снимала, равно как и тулуп, в котором обычно ходят пастухи.

– Эх, твою мать, красота! – Старуха благодарила возгласом за еду, жадно заглатывая пшенку с сосиской.

Захар в свой выходной прибил прочную клеенку на развалившуюся крышу сарая: снег перестал сыпаться внутрь, появилась иллюзия жилья.

Все пришлось покупать: молоток, гвозди, клеенку и посуду.

– Придет весна, посадим картошку, – вздыхали скитальцы.

– Эх, твою мать, покрадут, – хихикала беззубая старуха, кутаясь в шаль с мусорной кучи.

Может быть, и покрали бы, но мечты для обреченных гораздо важней, чем еда.

Разыскивая дрова, Николя думал о том, что когда-нибудь брат его простит и можно будет вернуться домой.

За пару недель он оценил, что такое горячий душ, теплая комната в квартире и сон на мягкой кровати.

Выяснилось, что бездомные живут в нищете не по доброй воле, как иногда брехливо сообщали по телевизору, списывая все на психологические феномены. Среди бомжей оказались бывшие учителя и даже один профессор! Это были инвалиды, обманутые дольщики, потратившие последние деньги на покупку жилья, признанного затем незаконным, обведенные вокруг пальца аферистами старики, сбежавшие из рабства беженцы. Официально – мертвые души, бродяги без паспортов. Им было хуже, чем нищим в Средние века под Лондонским мостом, хуже, чем клошарам во Франции, потому что приходилось выживать в суровых условиях русской зимы.

По определенным дням бездомные совершали вылазки на городскую свалку и полдня искали там подгнившие продукты и одежду, выброшенные средним классом. На свалке происходили столкновения с поселенцами. Так бездомные называли тех, кто построил тут из подручных материалов городок.

Вдвоем Захару и Николя было не страшно в этом дьявольском месте.

Миллионы людей с 90-х годов влачили нищенское существование. Николя и раньше видел на улице бомжей, но проходил равнодушно мимо. Сейчас же его восприятие стало чутким. Так всегда бывает, когда боль касается тебя лично.

Добрести до городской свалки Николя решил вместе с бродягами. Бродяги ночевали в соседних заброшенных дачах и сараях. Домики давно покосились, стали горбатыми и были готовы рухнуть в любой момент. Они словно сошли с полотен Сальвадора Дали, фиксирующего момент падения.

– Хорош ли этот мир? – кряхтел небритый бомж Илья, опираясь на палку. Внешне он походил на Санта Клауса. На нем был дымчатый облезлый пуховик без капюшона.

– Меньше говори, силы береги, – одернул старика уголовник Казбек.

У Казбека на шее были вытатуированы кольца колючей проволоки, и Николя никак не решался спросить, что это значит, чтобы не получить в глаз, как это однажды случилось, когда затух костер.

Кроме них, на поиски еды на свалку отправились две женщины и девочка. Поговаривали, что оказаться на улице им помогла злая судьба: переписали имущество на невестку, а сын взял и умер. Одна из женщин была в летах, а другая, молоденькая, испуганная, все время задыхалась, ей требовались частые остановки, чтобы восстановить дыхание. Девочка лет восьми, идущая с ними, была закутана в платок, черный от копоти шин, которые жгли по ночам, когда не хватало дров.

У молчаливой девочки были вязаные варежки. Пальтишко с чужого плеча не соответствовало размеру, и девочка весь путь поправляла рукава, сползающие вниз, как у Арлекина, плачущего на потеху публике.

Бродяги всегда надевали на себя то, что находили или выменивали у других нищих.

– Весной и летом мы ловим рыбу, – сказал Илья. – Сейчас голодное время. Выживут сильные. Остальных заберет Хель.

– Кто? – удивленно спросил Николя.

Его сердце заколотилось, будто он на миг вспомнил нечто важное и сокровенное, а потом сразу забыл. В своей дубленке и шапке, он казался остальным бездомным солидным господином.

– Видно, ты мало читаешь, – ответил на это старик, делая большие шаги.

Палка помогала ему передвигаться с приличной скоростью.

– Я люблю книги, – ответил Николя. – Самостоятельно выучил испанский и французский.

Илья посоветовал:

– О викингах почитай, юноша. Как они жили, во что верили. Грубый мир воинов, в котором знали, что такое честь. Сейчас в людях нет ни веры, ни чести.

– Помолчал бы ты, оратор! – прикрикнул на него Казбек.

Худой, в стеганом ватнике, в надвинутой на глаза кепке, уголовник производил удручающее впечатление. Казбек скомпрометировал себя наушничеством и не мог вернуться в родной край, справедливо опасаясь, что авторитетные люди посадят его на перо.

Николя старался идти медленно, так как от недоедания у него кружилась голова.

Примерно за два километра до цели из тумана появилась гора, которая по мере приближения приобретала внушительные очертания, словно несчастные внезапно оказались в заснеженных Альпах.

Казбек соколиным взглядом оценил обстановку и рванул вперед через мост, сообразив, что первый добравшийся до свалки имеет наибольший шанс найти что-то ценное. Николя, старик и женщины с девочкой отстали.

– Чуете? – спросил Илья, потянув носом. – Идет запах, несмотря на морозы. Летом за много километров слышно. На свалке все можно найти: металл, одежду, мебель, книги… Ртуть в градусниках, щелочь в аккумуляторах, просроченные лекарства – все под ногами… Трупы находят иногда. Я, например, всегда книги ищу.

Николя невольно вздрогнул, представив себе, что случайно наступил на мертвое тело.

– Правда, что там есть город? – спросил он.

– Конечно, – закивали женщины. – Ты думаешь, чего мы по баракам ютимся? На большой свалке свои законы. Вся зона поделена. Поножовщина… Дерутся за банки и бутылки, их ведь можно чистить и сдавать, значит, вдоволь хлеба будет…

– Примерно раз в месяц, – продолжил Илья, – приезжают бульдозеры. Они разравнивают поселение. Рушат картонные домики. Затем поселенцы ждут привоза мусора и заново строятся.

– Куда смотрит государство? – наверное, в первый раз в жизни Николя задумался. – Как же власть допускает, чтобы на свалках появлялись города?

Ответом ему был общий невеселый смех. Улыбнулась даже бледная девочка, идущая рядом с бабушкой и мамой.

Старик сказал:

– Читай больше книг!

Николя стало стыдно. Он наивно полагал, то ли по молодости, то ли по глупости, что мир устроен иначе.

– Тут крысы размером с кошку. Огромные! Знаешь, почему? – Илья, прихрамывая, шагал по хрустящему снегу. – Все отходы перемешаны между собой. Нет сортировки! Не хотят наши люди жить, как европейцы!

– Мы не остались на свалке, – поддержали старика женщины, – хотя там и с младенцами живут. Наше семейство выбрало заброшенные лачуги у реки.

– Ты, малый, мне нравишься. И брат твой работящий, – сказал Илья. – Казбек вор, но не убийца. Все у нас неплохие люди.

Поскольку старик шамкал, оттого что зубов у него не было, последнее заявление прозвучало особенно комично.

Николя сказал бомжам, что Захар – его двоюродный брат, и все поверили. Только старуха алкоголичка качала головой и усмехалась.

На свалке был особенный день: приехали грузовые машины. Чтобы отыскать просроченные продукты, следовало проявить изворотливость. Нищие и бездомные приготовились.

Чайки кружили над мусорной кучей, как над пристанью. Плача и стеная, птицы высматривали корм. Как черная туча, оттесняли чаек вороны, недвусмысленно намекая белокрылым крикунам, что они не единственные желающие полакомиться. Черные и белые птицы взмахивали крыльями, налетали друг на друга, превращаясь на глазах в серый вихрь.

За их бесцеремонными попытками занять лидирующее положение некоторое время наблюдал рыжий кот с буддистской ухмылкой. Затем он повел усами и, прижав лапой оперение с зелеными отблесками, вгрызся в полые кости.

Поселенцы покидали хостелы, выстроенные на свалке из картона и досок, и недовольно смотрели на конкурентов.

Николя подивился тому, что перед ним оказалось более сотни человек, среди которых немалую долю занимали чумазые подростки, оторванные от цивилизации вместе с родителями. В руках у одних были мешки, у других авоськи и пакеты.

– На старт! – скомандовал полный мужчина в шапке-ушанке.

– Кто это? – спросил Николя Илью.

– Это лидер по прозвищу Медведь. Мы пойдем рыскать, когда поселенцы насытятся. Иначе война.

– Где справедливость? – спросил Николя, поглядев в пустую сумку.

Он надеялся найти хоть что-то, а теперь получалось, что им достанутся только остатки.

– Справедливость? – переспросила девочка в вязаных варежках. – Мама, о чем дядя спрашивает?

– Новенький он. Дурачок! Не обращай внимания, – шикнула на нее мать.

Казбек затесался в группу Медведя и, как только первые грузовики начали отъезжать, побежал к свежему мусору. Николя оторопел от такой наглости, но ничего больше спрашивать не стал. Видимо, воры здесь были в почете, пусть и бывшие. Остальные должны были ждать. Закон свалки гласил: вначале – свои, потом – чужие.

Лидер строго следил за этим.

Водители грузовиков не обращали внимания на бомжей. Они ссыпали содержимое из кузовов, поднимая пыль и отбросы в воздух, отчего куча становилась пышней и привлекательней для местных скитальцев.

Когда Медведь и его подданные отобрали все самое лучшее, к насыпи подтянулись остальные.

– Берите что надо и проваливайте отсюда! – разрешил глава поселенцев.

– В глаза ему не смотри, – посоветовал старик Илья. – Медведь этого не приветствует. Смотри себе под ноги.

Николя послушался и вскарабкался на гору. Мусор, сброшенный на землю, манил неожиданными находками. Поселенцы распределяли стеклянные бутылки, картошку и металл, видимо, давно отточив промысел. Николя был растерян и беспокоился о том, что навыков поиска у него нет. Он искренне обрадовался, увидев, что девочка нашла пачку печенья.

Почему печенье не взяли поселенцы? Может быть, не заметили.

Илья и женщины выискивали гнилой картофель: жители свалки его не брали, брезговали. Николя, разворошив мусор, достал французский сыр с плесенью в открытой коробочке и несколько носовых платков в упаковке.

«Voi la! – подумалось ему. – Boutique!»[18]

Атласные платочки были новыми.

Движения рук сделались ловкими, появился азарт, и, сам не замечая как, буквально через пару минут Николя с наслаждением перебирал битую посуду, очистки и завязанные узлами пакеты. Поселенцы оставили большую часть пакетов нетронутыми, видимо, по опыту зная, что золота и бриллиантов в них не отыскать.

Николя решил не сдаваться, а исследовать все, что получится.

Его окликнул Казбек:

– Эй, ты. Назад давай!

– А? – Николя очнулся от запаха гари.

Поселенцы разожгли костер и в железных ведрах готовили обед.

– Хрен на! – оскорбительно гаркнул уголовник. – На выход! Мы уходим.

– Да, сейчас. – Николя решил не злить его.

Кровоподтек еще с прошлого «учения» не зажил, не хотелось выпрашивать новые оплеухи.

Вылезая из закутка, где рылся, Николя почувствовал, как под ногой что-то хрустнуло. Он разволновался, вдруг это нечто ценное.

Подняв деревянный коробок с металлической ручкой, Николя недоуменно на него воззрился. Коробочка никак не хотела открываться. Он крутанул металлическую ручку вправо. Раздалось слабенькое «дзынь», крышка откинулась, а внутри ящичка закружился белый единорог с золотыми копытами.

«Динь-динь-динь, – пела музыкальная шкатулка, – динь-динь-динь…»

Музыкальная шкатулка, без сомнений, была повреждена. Но эта совершенно бесполезная находка обрадовала Николя больше всего.

Украшением шкатулки служил нарисованный на крышечке лотос с семью лепестками.

– Господи, помоги, – обращаясь к Богу, прошептал Николя, сунув шкатулку в карман дубленки. – Если это окажется волшебный цветок, я загадаю на все лепестки, чтобы вернуться к Уле вместе с Захаром.

Это казалось невозможным. Даже здесь, среди бомжей, приходилось тщательно скрывать личные отношения, называясь двоюродными братьями, бежавшими от родителей за провинность. Опустившиеся на самое дно люди осуждали отношения между мужчинами как нечто мерзкое, отвратительное, называя подобные браки грязными и сравнивая их с обезумевшими животными.

Узнай Казбек о них как о паре, не проснуться им живыми. Николя это отчетливо понимал, шагая рядом с Ильей и девочкой. Они возвращались к сараям на другую сторону реки.

– Посмотри, что я нашла! – похвасталась девочка.

В ее руках Николя разглядел верхнюю часть туловища Барби. Ног у куклы не было, словно их оторвало снарядом. Обнаженная пластмассовая грудь и растрепанные мокрые волосы белого цвета – вот и все, что показала ему девочка.

– Мы сделаем ей красивое платье, – пообещал Николя, вспомнив о найденных носовых платках. – Она станет настоящей принцессой!

Маленькая нищенка ликующе засмеялась.

Лежа на шифоньерных дверцах, прикрытых мешками и тряпьем, Николя показал Захару свою находку. Старуха-алкоголичка ворочалась в противоположном углу. Посередине сарая горела самодельная коптилка – в банке из-под детского питания. Ее зажженный фитиль мерцал в темноте, как живая душа.

– Интересная вещица, – сказал Захар, слушая звуки, издаваемые шкатулкой. – Завораживает.

– Я думал над тем, что нужно возвращаться домой, – кутаясь в дубленку, прошептал Николя.

Изо рта шел пар. Долго жить в таких условиях опасно: можно заработать воспаление легких.

– Куда мы пойдем? – спросил Захар. – К твоим или моим? Твои родные закопают нас на болоте, а мои сдадут властям, оклеветав с ног до головы.

– Мне хочется взять в руки ружье и всех перестрелять.

– Даже наших соседей-бомжей?

Николя задумался, и злость начала проходить.

– Нет, бомжи не виноваты, что их довели до такой жизни…

Снег падал на крышу и скатывался по клеенке вниз, костер, горевший неподалеку, собрал вокруг себя нищих, и было слышно, как они переговариваются и гремят чайником.

– Завтра проведаем Нелли, – решил Захар.

– Почему Нелли занимается проституцией?

– Она и нам предлагала. Это мы отказались. Дураки!

– Нет, нельзя. – Николя даже привстал, чтобы заглянуть в глаза Захару. – Мы принадлежим только друг другу. Я не вынесу, если до тебя дотронется другой мужчина!

– Успокойся, никто, кроме тебя, мне не нужен.

Засыпая, каждый думал о своем. Николя вспоминал бабушку Улу и молился невидимому Богу, чтобы в семье не случилось несчастья и никто не умер до его возвращения.

Захар тяжело вздыхал. Ему пришлось нелегко: он таскал на морозе тяжелые ящики. Грузчикам платили половину от причитающихся копеек. Возмущаться нельзя – изобьют и прогонят.

– Целый класс рабов воспитали! – неожиданно вырвалось у Захара.

– Что? – не понял Николя.

– Мы боимся сказать слово тем, кто занимает высокое положение. Тем, кто распоряжается жильем, работой, властью.

– Спи, – сказал Николя. – Завтра идти пешком до города, копи силы.

Нелли встретила их радушно, угостила жареной картошкой, которую все любили.

На картошку жадно набросились, и через пять минут чугунная сковородка была дочиста выскоблена и вымакана хлебом.

На лице Нелли чернели усы и борода: она их не сбрила, чем вызвала расспросы.

– У меня неприятности, – отмахнулась проститутка. – Угрожали убить.

– Часто угрожают? – Николя решил вымыть посуду и гремел в раковине вилками и сковородой.

– Бывает. – Нелли закурила красный «LD». – Но на этот раз все серьезно. Не ходите ко мне ближайшее время.

– Что случилось?

– Дело в том, – поведала Нелли, забросив ногу за ногу и восседая на табуретке, как на троне, – что в городе есть шалман. Всем заправляет грузинская мафия. В основном там добровольно трудятся, но недавно они отловили простодушного парня. Запугали, хорошенько избили и заставили работать без денег. Милиция в такие места если и заглядывает, то только в качестве VIP-клиентов. Мне по секрету товарка нашептала, что парень хотел сбежать, а его за это едва не придушили. Я подбило товарку стащить ключи и дверь открыть. Она вначале отнекивалась, но затем пожалела парня. Он пару дней здесь перекантовался, переоделся дамочкой и удрал. Документы у него забрали, поэтому домой отчалил не на поезде, а на попутках. Обещал позвонить.

– Позвонил? – спросил Захар.

– Еще нет, жду. Но вчера ко мне подошли на улице и сказали, что знают о моем вмешательстве в чужие дела. Пригрозили, что отвечать придется.

– Может, тебе уехать?

– Сколько можно бегать? Из родного села убежало, из другого города убежало, сейчас отсюда бежать… Будь что будет! Ладно, хватит о грустном! Давайте веселиться!

Нелли включила музыку.

Николя любил восточные напевы и пустился в пляс, пластично изгибаясь и делая мягкие кошачьи шажки. Его руки переплетались, манили и отталкивали, волосы рассыпались по спине и плечам шелковым водопадом.

– Прелестник! – Нелли шутливо пихнула Захара. – Тебе повезло!

Захар как завороженный смотрел на Николя и приходил в ужас от мысли, что раньше ему нравились женщины. Сейчас мир изменился настолько, что спроси его – кто он, Захар, не раздумывая, ответил бы, что стопроцентный гей.

– Кто научил тебя так двигаться? – спросила Нелли, после того как целый час наблюдала соблазнительные танцы.

– Сам научился, – ответил Николя. – В Пакистане и Афганистане мальчиков из бедных семей часто берут в сексуальное рабство. Юные рабы живут при хозяине и танцуют восточные танцы. Одевшись, как девочки, с накладными волосами и накрашенными губами, мальчики кружатся под пищалки и зурну, виляя бедрами. Это течение называется «Бача бази», и никто не знает, сколько ему веков. Последнюю тысячу лет оно особенно популярно на Востоке.

– Что привлекло тебя в этом? – одновременно удивились Нелли и Захар.

– Я захотел почувствовать себя бача бази, узнать, каково это – танцевать женские танцы, не выбирая судьбу, идя навстречу желаниям господина.

– И что же ты понял? – подняла брови Нелли.

– Что мне это нравится, – рассмеялся Николя.

Назад возвращались поздно. В руках был сверток с едой, а на душе – недобрые предчувствия. Все бездомные знают, что надолго оставлять свой приют нельзя: место может оказаться занятым. Преодолев семь километров, Захар и Николя обнаружили у сараев, стоящих у величественной реки Дон, которую почитали и скифы, и хазары, новую группу, прибывшую невесть откуда.

Трое рослых мужчин в черных куртках прогнали всех от костра, разведенного в яме, и завладели котелком с гречневой кашей – ужином старика Ильи, женщин и девочки. Черпая ложками чужую еду, они деловито переговаривались, и единственный, кто к ним подсел, был Казбек.

Ему они позволили немного поесть.

У пришедших было с собой самопальное оружие – обрез. Им они пригрозили бомжам, если те сунутся к костру погреться.

– У нас тут дела, – заявили мужики.

– По-моему, это уголовники, – сказал Захар Николя.

Парни шли к сараю как можно быстрей, намереваясь проникнуть внутрь и спрятаться среди тряпья.

– Эй, вы! – заорал Казбек. – Явились! Ну-ка, идите сюда!

Пришлось подчиниться.

– Кто вы такие? – спросил рослый незнакомец, ковыряясь в зубах пальцами.

– Недавно прибыли, – отрекомендовал их Казбек. – Не местные. Могут быть полезны, если понадобится принести воды или дров.

– Как звать? – продолжил допрос мужчина, нарезая булку замерзшего хлеба. Февральская погода сделала из хлебной буханки настоящий кирпич, который едва поддавался острому лезвию ножа.

– Насух, – представился Николя, – а это мой двоюродный брат Захар.

– Насух? – загоготали мужики. – Нерусский, значит?

– Почему? – обиженно ответил Николя. – Русский…

– Жратва есть?

Захар и Николя переглянулись и покачали головой.

– А в сумке что? Быстро дать сюда!

Не дожидаясь, пока парни отдадут свою сумку, один из чужаков вскочил и вырвал ее. Припасы, заботливо сложенные Нелли, посыпались на снег: колбаса, булочки и конфеты.

– Со лжи начинаете? Нехорошо! – подыграл бандитам Казбек.

– Это наше! Мы бабке несли и девочке! Здесь тоже люди есть! – сказал Захар.

– Ты, я смотрю, больно дерзкий. – Нарезавший до этого хлеб уголовник прошелся рядом с ребятами. – На первый раз прощаю, а затем отвечать по-другому будешь. Понял?!

Он сунул Захару под нос лезвие ножа.

Николя готов был отдать последнее, лишь бы их не трогали.

– Шапку и дубленку сюда! – раздалась команда.

Николя начал снимать одежду.

– Нет! – Захар загородил его собой. – Не позволю!

Но его тотчас скрутили, несколько раз ударили под дых и отобрали не только дубленку, но и вязаную шапку, над которой в свое время трудилась бабушка Ула.

– Бартер! – сказал уголовник с ножом и, надев на себя дубленку, бросил свою черную демисезонную куртку к ногам Николя.

Парни пошли в сарай.

– Завтра на свалке найдешь себе новую шапку, – то ли утешил, то ли съехидничал им вслед Казбек.

Опустившись на шифоньерные доски, Николя заплакал.

– Когда ты слаб и беспомощен перед проходимцами, это страшней всего, – сказал он Захару.

– Нам нужно продержаться до весны, – отозвался Захар. Он уже давно носил одни и те же джинсы и рваную куртку. Спасали три свитера, надетые один на другой.

Старуха замычала в углу, но еды не было, все отобрали. Пришлось извиниться, сославшись на уголовников.

Сквозь щели сарая было видно, как девочка с мамой подошли и разговаривают с мужчинами, но те не предложили им еды, разрешив только постоять у огня.

Крутых перемен новым утром прибавилось. По словам деда Ильи, уголовники бежали из ростовской тюрьмы и решили пересидеть здесь, пока не потеплеет.

Силой, которой не было равнозначного ответа, беглые воры и убийцы признали только Казбека, все остальные автоматически считались низшей кастой.

Проверив соседние амбары, сараи и дачи, уголовники выбрали себе самый пригодный дом и забрали у Николя и Захара все инструменты, покрывала и матрасы, чтобы сделать себе постель. Клеенку с крыши тоже стянули под хихиканье и улюлюканье Казбека.

– Так вам! Будете знать, кто здесь главный! – потирал он руки, прислуживая новоприбывшим.

Работать отныне приходилось больше, а есть меньше. Поселившиеся рядом уголовники напивались и били всех, кто попадал им под горячую руку. Несколько раз ребятам с трудом удалось оттащить от них старика Илью, которому попало за отказ делиться табаком.

Женщины и девочка, не выпускающая из рук куклу-принцессу в платье из носового платка, ушли жить к поселенцам. Суровый Медведь сжалился и приютил их у себя.

Николя и Захар не могли бросить безумную старуху. Пряча сухари по карманам и рукавам, они научились между приказами уголовников кормить ее и таким образом спасли от неминуемой гибели.

Иногда ребята выводили бывшую учительницу посидеть у костра. Поскольку теперь все заботы о готовке лежали исключительно на них, им позволялось крутиться у огня.

Старуху уголовники хотели убить, но ребята отстояли ее жизнь игрой в карты. Захар сыграл с одним из беглецов в «дурака» и выиграл.

– Ладно, – процедил уголовник. – Убивать пока не будем. Но пусть сидит в своем углу как мышь и не высовывается.

В конце февраля Илья захворал, у него пошла горлом кровь. Он все больше лежал, и, хотя никто не произносил этого вслух, парни ждали, когда старик простится с миром. Ему приносили чай в алюминиевой кружке, и Илья грел об него ладони и прижимал к груди, словно грелку.

– Боюсь, не дожить мне до марта, – бормотал он. – Небо такое роскошное, бирюзовое, смотришь в него и чувствуешь, как душа тянется к господнему престолу. Помню, будучи ребенком, я лежал в одуванчиках, смотрел на облака. Тогда все казалось мне таким возможным, преодолимым, а сейчас я не уверен, что протяну еще пару дней.

– Протянете, – утешал старика Николя. – Мы за вас молимся.

– А я знаю секрет, – сказал ему Илья и улыбнулся.

Николя тотчас вообразил, что у старика где-то есть клад и тот перед неминуемым ликом смерти укажет заветное место. Тогда дела пойдут на лад, они убегут отсюда и снимут жилье…

– Где сокровища? – спросил Николя.

– Сокровища?! – Илья закашлялся от смеха: – Я знаю, что вы никакие не братья с Захаром! Вы любовники!

– Тс-с-с! – Николя прижал палец к губам. – Тише, умоляю! Если узнают, нас убьют.

– Стоило для этого бежать в такую дыру? Оглянись вокруг, дружок! Есть ли ценность в том, чтобы жить с мышами и уголовниками, питаться со свалки и все равно не иметь возможности любить друг друга?

– Мы вместе, – возразил Николя. – Секс – это не главное. Сейчас мы рядом. Там, откуда мы убежали, нас бы разлучили.

– Мне всегда приятно смотреть, как вы заботитесь друг о друге. Счастья вам! Пообещай мне, что ты будешь больше читать.

– Буду, – пообещал Николя, укрывая старика одеялами и мешками.

Ночью разыгралась буря. Ветер у реки выл подобно обезумевшему от одиночества волку. Костер потух. Развести его заново не было никакой возможности. Беглые уголовники, которые каждый день пили и дрались, вели себя очень воинственно. Ограбив в пригороде ювелирную лавку, они крепко повздорили: бросались друг на друга, грозились всех порезать, а затем ввалились в сарай к Захару и Николя.

Николя испугался и спрятался за сумасшедшую старуху. Дерущихся мужчин, рискуя собой, полез разнимать Захар. Сарай трещал от ветра и холода, а внутри происходила потасовка.

Неизвестно, чем бы это все закончилось, если бы не нагрянула ростовская милиция, которая в эти злачные места никогда ранее не заглядывала. Видимо, в поиске пропавших из лавки украшений представители закона неожиданно решили выполнить свой долг и примчались на уазиках.

Началась перестрелка.

В поднявшейся суматохе Николя, старуха и главный уголовник выскочили из сарая и побежали сквозь метель, утопая в сугробах. Повязали Казбека и двух других уголовников, надавав им милицейскими дубинками по почкам, а затем сковав наручниками. Захара тоже схватили. У него не было паспорта. В целях безопасности паспорта парни оставили у Нелли. Однако в участке никому до этого не было дела. Захара продержали в милиции сутки, затем отпустили. Из разговоров милиционеров Захар узнал, что ими был обнаружен труп бомжа с бородой, и понял, что старик Илья отдал Богу душу.

Выйдя из участка, Захар встретил Николя, на котором из одежды остались только свитер и спортивные штаны.

– Бабка бегает, как заяц! – вспоминал вчерашнюю ночь Николя. – Ускакала, только ее и видели. А я за ней! Сейчас она пошла к поселенцам. К Медведю. Наш сарай завалился, жить больше негде. Илья умер, его увезли в морг.

– Повезло. Иные по месяцу неприкаянными лежат, – вспомнил несколько инцидентов Захар. – Хорошо, хоть земле предадут. Царствие небесное ему.

Они перекрестились.

Как и для других бомжей, участью Ильи стала безымянная могила.

Надвигалась последняя февральская ночь, мороз сковал землю, словно весна не должна была вот-вот появиться на пороге.

Решили идти пешком к Нелли. Говорить старались мало, чтобы от усталости и голода не упасть в обморок. Когда оставалось пройти всего два квартала, мимо пронеслась «скорая помощь», но они не придали этому никакого значения.

У подъезда Нелли, несмотря на мороз, толпились соседи.

– Я услышала грохот, – рассказывала какая-то женщина в норковой шубе.

– Вы знали, что она занималась проституцией? – спрашивал седовласый господин, опираясь на трость. Его поддерживал под локоть внук-школьник.

– По очереди докладывайте. – Молоденькая девушка в милицейской форме что-то записывала в блокнот.

– Я слышала крик! Будто кто-то кого-то отталкивал, а затем мимо окна раз – и пролетела… – Бойкая старушка пробилась вперед, чтобы стражи порядка выслушали ее.

– Что произошло? – бледными губами спросил Николя.

– Тело нашли. Думали, баба, а это мужик в парике. Похоже, его сбросили с балкона, – хихикнул внук-школьник и спрятался за пожилого господина и женщину в норковой шубе.

– Да как ты смеешь, – замахнулся на него Николя.

– Не трогайте ребенка! – прикрикнул седовласый старец. – Он все верно говорит. Жили у нас тут проститутки, а теперь дом очистился. Хвала Господу!

Толпа начала рассасываться, люди уходили, замерзнув в домашних тапочках и халатах, остались только самые морозостойкие.

Тело Нелли работники «скорой помощи» положили в черный мешок.

– Это вы из Ставрополя? – спросил кто-то сзади.

Они оглянулись. Женщина средних лет с ярким макияжем робко переминалась с ноги на ногу.

– Мы, – ответил Захар.

– Пойдемте, разговор есть.

Женщина вывела их из дворика, где, словно укрытые саваном, стояли замерзшие пятиэтажки, и провела по улочке в кафе.

– Глинтвейн и булочки с сосисками, – заказала она.

Захар и Николя повеселели.

– Вчера Нелли звонила. Кто же знал, что так будет… Но она предчувствовала… А я работаю, занята по уши. Но пришла к ней. Она отдала ваши документы. Сказала, если что случится, найти вас и отдать. Описала внешность. Я ваши паспорта даже из сумки вытащить не успела. Так и лежат.

– А что сегодня произошло?

– Говорят, у нее был буйный клиент. Никто и разбираться не станет. Был человек, и нет человека…

– Пойдешь на похороны? – спросил Николя.

– Разве они будут? – Женщина пожала плечами. – Квартиру опечатают, труп зароют. Будем помнить его… или ее, как кому нравится, красивой.

Булочки с сосисками были съедены за помин души Нелли.

Женщина, так и не представившись, отдала им паспорта и ушла.

– Мы здесь умрем, – сказал Николя. – Станем пылью на улицах этого города.

– Да, – согласился Захар. – Ты прав. Давай сегодня переночуем в ближайшем подъезде, а завтра попробуем выбраться отсюда.

Утром парни остановили такси и сказали, что им нужно в поселок Аврора.

Таксист немало удивился: ехать более трехсот километров, а денег у клиентов нет.

– Расплатимся на месте, – пообещал Николя. – Вы, главное, нас довезите.

Таксист, мужчина лет сорока, вывез их на трассу Ростов-на-Дону – Ставрополь. Отъехав от города километров десять, он задумался:

– А если вы мне лапшу на уши вешаете? Кто мне заплатит за работу?

– Мой брат, – ответил Николя. – Как приедем, он деньги отдаст.

– Хорошо, – согласился таксист. – Давай мне телефонный номер брата. Если он все подтвердит, повезу, если нет – нет. Не могу же я гнать машину за триста верст, не зная, что меня ждет!

Разумеется, обещание Николя было выдумкой и позвонить он никуда не мог.

– Вам заплатят, – уговаривал таксиста Захар. – Честное слово.

– Ты уверен? – разъярился таксист. Остановил машину и приказал: – Проваливайте отсюда!

Захар и Николя оказались на заснеженной трассе.

– Ах так, значит! Да пошел ты на хер! – кричал Николя вслед машине, растворяющейся в надвигающемся урагане.

Пройдя пару километров, парни так и не смогли поймать попутку до Ставрополя. Все водители равнодушно проезжали мимо.

Населенные пункты пропали из поля видимости, и только дорожные знаки время от времени оповещали о том, что Захар и Николя находятся между городами.

Они шли вперед на голом энтузиазме. Ветер хлестал по лицу жестким зернистым снегом, отчего слезились глаза. Легкая одежда не спасала от ледяных потоков, пробирающих до костей. Непослушными руками Николя вынул из пачки сигарету. Пока он тщетно пытался прикурить ее тремя последними спичками, Захар отважился сходить в туалет.

– Что за ерунда? – недоуменно воскликнул Захар, обнаружив кусочки льда в нижнем белье. – Кажется, у меня там все замерзло.

– Угу. – Николя настойчиво чиркал драгоценными спичками, которые с легкостью задувались ветром.

С трудом они добрели до заправки. Рядом с ней располагалось придорожное кафе. На заправке трудились мигранты – таджики и узбеки. Парни попросили телефон, чтобы позвонить. Им разрешили.

Николя дрожащими руками набрал по памяти номер Короля-Эльдара.

Длинные гудки множили неизвестность.

Наконец трубку на другой стороне подняли, и он услышал знакомый голос:

– Кто смеет?!

– Я, – залепетал Николя, задохнувшись от радости и страха одновременно. – Это я, Насух… Если я вам дорог, приезжайте. Мы на краю гибели. Мы голодные. Уж лучше ты нас убьешь, чем мы замерзнем в снежном аду.

Старший брат молчал.

Несколько секунд показались Николя вечностью. Он тоже молчал. А затем сказал:

– Мы находимся на трассе Ростов – Ставрополь. Примерно в пятнадцати километрах от Ростова. Здесь заправка и кафе.

Король-Эльдар ответил кратко:

– Приеду!

Рабочие автозаправки, невольно ставшие свидетелями разговора, не сговариваясь, порылись по карманам и дали парням немного денег.

Захар и Николя купили сэндвичи с ветчиной и, сидя за столиком в кафе, вспоминали, как питались на свалке и жили в сараях на берегу реки.

Через три часа приехал Король-Эльдар и, не сказав ни слова, открыл дверь «Тойоты». Всю дорогу он молчал, и Николя с Захаром не проронили ни слова, держась за руки на заднем сиденье.

В Авроре их приняли как дорогих гостей. Бабушка Ула напекла пирогов с капустой и мясом. Подросший Тимур с младшими сестренками просились на руки и показывали игрушки. Николя сказал, что они с Захаром любовники и никогда не расстанутся. Лиана, осознав, что это не просто слухи, упала в обморок, остальные оказались сдержаннее. Король-Эльдар сразу ушел, не желая принимать участие в празднике по поводу возвращения блудного брата.

Бабушка Ула обняла по очереди Захара и Николя:

– Что бы вы ни делали, я все равно люблю вас, внучки́!

Но печаль была неизбежна: у отца обнаружили рак. Болезнь прогрессировала, и врачи дали не больше месяца. На днях, еще не подозревая, что Николя вернется, отец заставил Короля-Эльдара поклясться на Коране, что тот никогда не причинит зла младшему брату.

«Такова моя предсмертная воля», – написал отец на листке бумаги.

Король покорно склонил голову и торжественно произнес клятву, скрепив ее именем Аллаха.

Отдохнув несколько дней на свежих простынях в уютном доме, где постоянно пекли и варили, Захар в сопровождении членов банды Короля-Эльдара уехал. Ему захотелось обнять мать и сестру, чтобы они узнали – он жив.

Николя считал часы до его возвращения и сочинял стихи:

Я не могу жить без тебя, я ем и не чувствую вкус пищи,

когда ты далеко.

Я смотрю на мир, но мои глаза слепы, словно пелена

окутала их.

Я пью воду и не могу ощутить влаги

без твоего присутствия.

Ты – половина моего сердца, моя душа не живет

без твоего тела.

Через неделю Захар вернулся с вещами и привез два серебряных перстня.

Оставшись вдвоем, они прочитали молитву о любви и обменялись кольцами.

Король-Эльдар снял им комнату в Ставрополе подальше от родственников и общих знакомых.

Часть четвертая

Ты, я и он

Я проснулась утром в комнате Фроси и выглянула в окно. 1 января 2006 года ставропольские улочки оделись в туманы, а липы, клены и тополя нарядились в снежные бурки. Наверное, так выглядит русская зима, подумалось мне.

Комната Фроси была маленькой, но уютной. Полки с книгами и блокнотами занимали все обозримое пространство. Не преодолев природного любопытства, я взяла в руки альбом со стола и открыла его наугад. Внутри оказались чудесные пейзажи, мистические образы и библейские сюжеты.

Она рисовала простым карандашом.

Постаравшись не разбудить маму, я проскользнула на кухню.

Я люблю пить чай, заваривая его, как принято у нас в Чечне: вначале заварной чайник ошпаривают кипятком, для того чтобы фарфор согрелся. Потом кипяток выливают, а на дно чайника насыпают душистые гранулы и вновь наливают кипяток, напоследок укутав чайник кухонным полотенцем. Чай получается ароматным, насыщенным и необыкновенно вкусным.

В поисках полотенца я открыла дверцы навесного шкафа и обомлела: рядом с чашками стояла музыкальная шкатулка.

«Динь-динь-динь, – пропела она, едва я крутанула ручку. – Динь-динь-динь…» Внутри завертелся белоснежный единорог с золотыми копытами. Я убрала шкатулку в шкаф.

Какому автору удается встретиться с персонажами своих произведений? Узнать их горести и увидеть в них свет? Я сотворю из жизни – искусство, описывая всех, кого встретила на пути. Мой дневник сохранит каждую из историй.

– Знаешь, я правда считаю тебя своей сестрой.

Обернувшись, я увидела Николя.

Он стоял в проеме кухни, поправлял рубашку и смотрел на меня. В его огромных зеленых глазах, обрамленных густыми черными ресницами, было столько великолепия, что я задохнулась от нежности.

– Никогда и никому не позволю тебя обидеть, – сказала я, обнимая его.

Каштановые волосы Николя, пропахшие ягодами можжевельника и сандала, сережка в виде ладьи, аромат классического «Kenzo» – все стало родным и важным для меня, стало частью моего мира.

Между нами не возникало двусмысленности: ему не нравились девушки в обычном понимании, а я принимала его таким, каким он был.

Расскажи мне парни свою историю в самом начале, вряд ли мы подружились бы: связывающие меня путы строгого воспитания, запрещающего любить и выставлять свои чувства напоказ, порицание минимального отклонения от допустимой «нормы» уничтожили бы все прекрасное.

Но сейчас, слава Богу, все было иначе.

– Ты можешь рассказать о нас маме, если хочешь, – прошептал он. – Я думаю, она поймет.

– Сомневаюсь.

Мама, проснувшись, вытряхивала в коридоре Фросин плед.

– Торт остался? А орехи? Когда завтрак? – бодро крикнула она.

Я приготовила чай с лимоном и медом.

Из большой комнаты вышел Захар, а за ним выбежал симпатичный крысенок Локи и, вскарабкавшись на подоконник, схватил лапками печенье с кремом.

Мы пили чай со сладостями и желали друг другу счастья в Новом году.

– Ты обещала фотографии, – напомнил Николя.

– Принесу!

– Король-Эльдар временно разрешил пожить здесь, – сказал Захар. – Раз в полгода он выгоняет нас на улицу. Чтобы мы искали себе жилье и оплачивали его.

– Приучает к самостоятельности, – уточнил Николя.

– Так вот почему вы жили в подъезде, – догадались я и мама.

Весь праздничный вечер я провела в роли фотографа, и, конечно, мне не терпелось поделиться своими работами. Мы договорились встретиться через несколько дней.

Забрав компьютер, в который наконец была внедрена операционная система, мы с мамой уехали.

На улицах транспорта не было. Прохожие пели песни и шутили, возвращаясь с ночных гуляний. Дома нас заждались кошки. Они терлись об ноги, урчали, а котенок Вася лизал нам руки шершавым язычком.

Грустно было думать о том, что наша семья осталась без средств: отдел игрушек закрылся, убирать подъезды больше не требовалось.

Надвигалась еще одна проблема: нужно было выписываться от Любови Андреевны, из жилья, которого я никогда не видела.

– Пойду поздравлю Виктора и Диану! – сказала мама.

Воспользовавшись ее отсутствием, я включила диск, подаренный Николя. На нем был фильм Херардо Вера «Вторая кожа» об отношениях между двумя мужчинами. Николя клялся, что смотрел его в оригинале на испанском языке.

В фильме рассказывалась нежная и грустная история любви.

Николя захотел, чтобы я через призму своих шаблонов посмотрела на то, что так важно для него.

В фотоателье пленку проявили четвертого января. И я не стала медлить, отправившись по известному адресу. Дверь в квартиру Николя открыла Фрося. На плече у нее сидел Локи.

– Говорят, ты знаешь секреты, – сероглазая девушка улыбнулась.

– И тебе здравствуй!

– Ты справляла Новый год в нашей квартире?

– И спала в твоей постели, – засмеялась я.

Фрося замерла.

Наверное, Николя не предупредил ее об этом.

– Классно рисуешь, – сказала я, чтобы разрядить обстановку.

– Ты еще и в бумагах рылась?

– Да, – призналась я.

– И как? На самом деле хорошо рисую?

– Просто отлично! Я влюбилась в рисунок «Сквозь миры», где дух монаха встречает у райских врат падшую деву.

– Я подарю! – оживилась Фрося и пропала в своей комнатке.

Захар поздоровался и ушел в ванную, мы с Николя остались вдвоем. На нем был тяжелый банный халат в крупную клетку. Темный цвет халата оттенял его бледное лицо. Волосы Николя заплел в косу и украсил лентой.

– Жаль, что ты не куришь, – посетовал он. – Как тебе фильм?

– Понравился. Но не досмотрела. Мама помешала…

– Ухожу в бар! Вот картина! На память! – Фрося протянула мне альбомный лист. – Когда рисовала, думала о тебе. Правда!

– Спасибо!

Проводив Фросю до выхода, мы решили посмотреть получившиеся фотографии.

– Здесь два комплекта, – пояснила я. – Один для меня, другой для вас.

Николя курил и внимательно перебирал пачку фотографий. Неожиданно он заявил:

– Я их заберу! Они тебе ни к чему.

– Не поняла.

– Здесь на фото мы с Захаром сидим обнявшись. Если ты покажешь их кому-то, у нас будут большие неприятности.

– Я не покажу! – поклялась я.

– Нет!

Николя спрятал фотографии под халат.

– Ты серьезно? – спросила я.

Николя ответил:

– Ничего не верну!

– Э, нет. Это мои фотографии! – Я начала бегать за ним по комнате.

В какой-то момент мы начали бороться, и Николя растянулся на ковровой дорожке.

Собрав фотографии, рассыпавшиеся по полу, я убрала их в свою сумочку.

На шум в комнату вбежал Захар.

Николя, не вставая с пола, завопил:

– Она приставала ко мне! Сделай что-нибудь!

Мы с Захаром переглянулись и расхохотались.

– Это она зря, – сквозь смех сказал Захар. – Надо было ко мне!

Николя, увидев, что любимый ему не верит, пожаловался:

– Забери у нее фотографии!

– А где они? – спросил Захар.

– В ее сумке!

Никогда не видела его таким обозленным, и это, надо признаться, меня поразило.

Захар ответил Николя:

– Если бы фотографии лежали на столе, я бы взял, а по чужим сумкам не имею привычки шарить.

Я вышла в коридор и начала обуваться.

– Не уходи! Останься, – попросил Захар.

– Я не хочу.

Захар странно посмотрел на меня и неожиданно прошептал:

– Это я писал тебе любовные сообщения.

– Что?!

– Я отправлял тебе эсэмэски с чужого номера.

– Зачем?

– Я люблю и тебя, и его.

– Родной! Не бросай меня! – заплакал Николя, вскочив с пола.

– Слишком много информации. Мне нужно на воздух. – Я направилась к выходу.

Захар, схватив пальто, бросился за мной.

Обледеневшие ступеньки подъезда на первом этаже призывали к осторожности. Железная дверь подъезда была распахнута настежь.

Когда мы вышли, то услышали позади грохот: это по ступенькам скатился Николя, запутавшись в банном халате. Торопясь нас догнать, он надел резиновые калоши, поскользнулся и, выкатившись из подъезда, с размаху рухнул в сугроб. Пришлось его вытаскивать.

Несмотря на помощь, со мной Николя упорно не разговаривал. Он хватал Захара за плечи и плакал.

Так мы прошли два квартала до остановки, где, словно снеговик, ждала меня закутанная в платки мама.

– Что это с вами? – удивленно спросила она.

Парни быстро попрощались, а я поведала ей, что в мире любви все относительно.

– Вот и прекрасно, что поругались! – подвела черту мама. – Странные они, эти нетрадиционные ребята.

Из всего в жизни следует выносить полезный опыт. История Николя подсказала: в интернете можно найти любовь. Поэтому первое, что я сделала, придя домой, это зарегистрировалась на сайте знакомств. Практически сразу мне написал парень по имени Денис.

Я ничего не понимала в электронной паутине, но Денис мне понравился. Он пригласил меня на свидание.

«Боюсь тебя разочаровать», – написал Денис.

«Значит, будем друг друга очаровывать», – ответила я.

Мы договорились встретиться на бульварной аллее.

Возможно, этот парень отвлечет меня от передряги, в которую я попала.

Я полюбила Николя, а он оказался стопроцентным геем, я желала зла Захару и все время нравилась ему.

За что, Аллах, ты посылаешь мне такие испытания?

Январский вечер освещали зоркие фонари, вокруг которых реяли снежные хлопья, словно бабочки из сада Снежной королевы.

Денис оказался круглолицым парнем, невысокого роста, с голубыми глазами.

Ошибкой было сообщить ему, что я из Чечни. Он мгновенно потерял солнечную улыбку, замкнулся и не знал, о чем говорить. Мы пешком добрели до площади, где на высоком постаменте из красного гранита мерз истукан вождя пролетариата. В сквере у драмтеатра покачивали ветвями голубые ели, темно-зеленые пихты и могучие высокие сосны.

Оттого, что говорила только я, создалась неловкая ситуация. Услышав про оторванную снарядом голову, Денис изменился в лице еще больше.

– Мы жили так каждый день, – беззаботно сказала я. – Других историй у меня нет.

– Понятно, – в ужасе прошептал парень и простился.

В три часа ночи раздался звонок. Радостная, я вскочила и схватила трубку.

Это Денис – стучало сердце. Но оказалось, что, перепутав номер, позвонил какой-то алкаш. Обругав его, я легла спать.

Утром обнаружила письмо от Дениса: «Таких девушек, как ты, я еще не встречал. Ты умная и симпатичная. Но место твоего рождения – город Грозный – меня очень смущает. Поэтому будущего в наших отношениях нет».

Как только я просмотрела личные сообщения, позвонил Николя:

– Прости! Сам не знаю, что на меня нашло. Я испугался. Я верю, что ты никому не покажешь наши фото. Давай дружить! Нам без тебя плохо!

– Ты мог просто попросить, и я бы их тебе отдала. Но не отбирать!

– Я понял, сестра.

От его голоса мне стало не по себе.

– А что с любовью Захара? Как мы поступим с этим?

– Ему иногда нравятся девушки. Это его единственный недостаток. Но он все понял, с тобой у него нет шансов.

– Он больше не будет признаваться в любви?

– Ты можешь считать нас братьями.

– Ладно, – согласилась я. – Мне надо раздать котят. Приходите на Нижний рынок.

Застелив картонную коробку войлоком, я собрала четырех подросших детей наших кошек, чтобы найти им добрые руки. В городе, где полно бездомных животных, это сделать очень непросто.

Увидев Захара и Николя, спешащих мне навстречу в торговых рядах, я выдохнула с облегчением. Захар молчал, а Николя мне улыбался.

– В Судный день кошка укажет лапой на хозяина и пожалуется Всевышнему, – сказала я.

– С чего бы это? – спросил Николя.

– Кошка скажет: «Этот паразит не кормил меня должным образом. Непременно накажи его, всемогущий Господь».

– Всевышний поверит пушистой нахалке? – удивился Николя.

– Конечно!

– Но это же неправда! Человек возразит: я кормил кошку!

– Всевышний спросит кошку: «Видела ли ты еду?», а кошка ответит: «Не видела, Господь! Только самую чуточку!». Вот почему кошки жмурятся и закрывают глаза, когда едят, – рассказала я старую чеченскую притчу.

Мы поставили коробку на деревянные настилы и приготовились расхваливать котят:

– Возьмите в добрые руки! Котенок как ребенок!

– У кого здесь руки добрые? – прошептал Николя.

– В такие руки надо Полину пристроить! – пошутил Захар.

– Тихо вы! – велела я. – Давайте о котятах!

– Котята – вынужденные переселенцы. Беженцы из горячей точки! Возьмите на воспитание! Котята от кошек из Грозного! – звонко закричали мы.

Люди смеялись. Одна русская женщина даже остановилась и подарила нам пакет с кошачьим кормом:

– Это – презент усатым беженцам от жителей Ставрополя.

– Спасибо! Дома еще три кошки. Возьмите котят, – попросила я.

Незнакомка вошла в колбасную лавку и вынесла оттуда два килограмма ливерной колбасы.

– Дарю, – сказала она.

Котят разобрали быстро: трехцветного малыша взяла старушка, двух черненьких – дед, живущий на даче, а рыженький достался женщине с девочкой.

Ребята вызвались меня проводить.

– Я тоже кое-что знаю о чеченцах, – сказал Николя.

– Неужели?

– В студенческом общежитии был парень из Саратовской области. В его селе жила многодетная чеченская семья, бежавшая от войны. Скажи, все из Чечни сумасшедшие?

– Не поняла, – удивилась я неожиданному вопросу.

– Старший сын в чеченской семье был учеником восьмого класса и дружил с моим знакомым. Он исправно учился. Ни с кем не дрался. Но, играя в догонялки с ребятишками, он старался выкрутить им руки, словно в нем жила боль. Однажды он расстрелял родителей, дядю и братьев.

– Расстрелял?!

– Оказалось, он все давно спланировал. В доме имелись ружья. Парень каждый день, будто дурачась, то вставлял патроны, то вынимал. Причину расправы в новостных сводках объяснили рабским эксплуатированием: мать не родная, братья сводные. Отец не отпускал подростка на прогулки. По вечерам, после уроков, парень был вынужден разгружать камазы с зерном и кукурузой для скотины. Отец и дядя занимались фермерством.

Иногда отец избивал его по наговору мачехи, будто парень плохо выполняет свою работу. Молодой чеченец писал стихи любимой девушке, с которой его разлучили.

В тот роковой день дома были только мачеха и младшие братья. Он включил музыку, взял ружье и зарядил его патронами. Мачеха крутилась на кухне, а дети смотрели мультики. Первые два выстрела попали в мачеху. Затем парень убил братьев. Трупы детей обнаружили у телевизора.

Когда вернулся отец, он в него выстрелил. Отец потерял сознание. Дядя был жив. Раненый, он пытался доползти до калитки. Патроны закончились. Парень кухонным ножом добил дядю. Итак, вопрос: почему те, кто пережил войну, так любят смерть?

– Ты ошибаешься. Те, кто пережил войну, обладают сочувствием. На свете полным-полно притвор, которые переждали войну в мирных регионах и с удовольствием теперь рассказывают сказки. Тот, кто владеет сердцем и умеет сострадать, никогда не погрузится во тьму.

– Ты – стоик! В древних Афинах тоже верили, что безнравственные поступки подобны саморазрушению, – сказал Захар.

Чтобы не злить мою маму, друзья не стали заходить в гости. Мы попрощались у калитки, и я вошла домой без котят, но с ливерной колбасой.

Одуванчик, Полосатик и Васька по достоинству оценили подарки незнакомки.

– Дело есть, – заявила мама, заметив, что я присела на кресло. – Пойдем-ка в магазин за продуктами.

Умолчав, что друзья помогли раздать котят, я спросила:

– Почему ты не хочешь, чтобы я общалась с Николя?

После того как моя мать узнала об ориентации Захара и Николя, ее будто подменили. Вроде бы она не желала им зла, мы ведь раньше дружили, и парни проявляли вежливость по отношению к ней, однако мне она велела с ними не общаться во избежание дурного влияния.

– Даже слушать не желаю! – отрезала мама. – Будешь дружить с ними и сама станешь такой же. Ты на себя посмотри. Где большой платок?!

– Они любят друг друга!

– Рот закрой. Мне все равно, кто кого из них имеет в зад. Понятно? Мужчины не должны заниматься такими грязными вещами. За это забивают камнями. Лучше бы мы ничего не знали, а эти несчастные ничего не говорили!

– Двадцать первый век, мама! Какие камни?

Мама шла по улице хмурая, уставшая и нервная. Несколько раз она толкнула меня, а затем попыталась ударить, не обращая внимания на прохожих.

– Не хочу, чтобы моя дочь общалась с геями и лесбиянками! – со слезами в голосе прокричала она. – По шариату их ждала бы смертная казнь! В Древней Руси тоже бы не помиловали! Строго тогда обходились с извращенцами.

– Помню я этот шариат у нас в Грозном, когда казнили людей прямо на улице и даже мальчика шестнадцати лет расстреляли!

– Мусульманские законы самые справедливые!

– Должен быть гуманный светский суд.

– Тогда порядка не будет. Что же это такое?! – возмущалась мать. – Мужики без стыда имеют друг друга в зад! На Руси давно нет строгих законов! Кто помнит Старый Завет? Кто читал Новый? Приходится обращаться к мусульманским хадисам. Между шариатом и европейской вседозволенностью я выбираю шариат! – громко заявила она.

– А я выбираю европейские ценности!

– Это еще почему?! – завопила мама. – Ненормально, чтобы мужчины спали вместе!

– Поэтому и выбираю: если люди будут спать, с кем захотят, все останутся живы, а с радикальным мышлением тут как тут смерть и гробы!

– В Советском Союзе нам о педерастах не рассказывали. Мы про обычный секс ничего не слышали. Как тебя в грешную дружбу утянули шайтаны?! – ругалась мама. – Со всем милосердием каждому греховоднику для исправления надо дать по спине сто ударов палкой. Потом заставить жениться на скромных женщинах. Всем, кто не одумается, – смерть! Смерть мужеложцам-сластолюбцам! Грех их велик!

Редкие прохожие оглядывались на меня и маму. В длинной черной юбке, теплом жакете, мама походила на разбушевавшуюся цыганку.

– Не кричи, – сказала я, нарушив главную заповедь не пререкаться. – Неужели ты желаешь смерти Захару и Николя?

– Ах, ты мерзавка! Сволочь! Гадина! – мама завопила во все горло. – Ты, паршивая овца, совсем отбилась от Корана! Аллах, помоги мне! Почему мы не заставили тебя выйти замуж в тринадцать лет? Ведь сватались чеченцы! Спасли бы честь предков! А теперь у тебя голубые друзья!

– Ты считаешь, необходимо выходить замуж в тринадцать лет?

– Мне плевать, что тебе нужно. Дети подчиняются родителям! Родители дали жизнь – имеют право и убить. Так гласит святой и строгий закон. В тринадцать лет в Древней Руси замуж отдавали, а на Востоке до сих пор отдают. И это – правильно!

Мама подняла несколько мелких камней и запустила в меня. Камешки больно ударили по ногам.

– Перестань! – попросила я.

– Еще дома получишь, – пообещала мама. – А о пидорках даже заикаться не смей, а то губы в кровь разобью!

И она, гордо подняв голову, зашагала вперед.

Вместе с январем пришла зимняя сессия в университете.

Ежедневные истерики матери были ужасны. Она обвиняла меня в невозможности нормально питаться и требовала решать проблемы.

– Я не хочу стать бомжом! – плакала мама.

Наслушавшись о жизни Николя и Захара, я представляла себе, как мы будем строить домики из картона ближе к лету.

Выискивая в газете «Все для вас» объявления, я заполняла анкеты с надеждой найти должность продавца, но тщетно. Однажды на последней странице мне попалась запись, которая начиналась так: «Требуется суррогатная мать».

Я вспомнила, что смотрела по телевизору передачу. Корреспонденты задавали вопросы русской женщине, которая в Москве рожала детей для состоятельных граждан.

– В счет оплаты мне купили квартиру, – хвасталась суррогатная мать. – Я делаю доброе дело!

Объявление привлекло меня. Почему бы и нет? Государство кинуло нас на обочину, в помойку, обрекло на голод. Мне нужен маленький дом, куда я смогу поселить мать, чтобы мы не ночевали на улице или в подъездах. Имея жилье, можно оформить пенсию.

Позвонив по указанному телефону, я разговорилась с женщиной.

Она представилась Златой.

Злата назначила встречу в кафе у «Интуриста» на Нижнем рынке.

Я пришла чуть раньше и увидела, как женщина лет пятидесяти в норковой шапке и норковой шубе появилась из такси. Мы поздоровались, сели за столик и заказали кофе.

– Ваши условия? – спросила Злата, не поднимая глаз.

– Однокомнатная квартира в Ставрополе. Мы беженцы. Государство лишило нас жилья и имущества. Я хочу, чтобы у матери была крыша над головой.

– Это мудро, – согласилась Злата. – Давайте обговорим детали.

– Давайте.

– У вас есть ребенок?

– Нет.

– Вы курите?

– Не пью и не курю. Я воспитана в строгих чеченских традициях.

– Как же вы собираетесь помочь нам? – удивилась женщина.

– С помощью докторов. А вы как планировали?

– Я… – Злата замялась. – У нас горе. Я бесплодна. Но у мужа все в порядке. Если бы вы согласились… э… естественным путем, без врачей… Тайно.

– Пожалуй, для меня это слишком.

– Мы вряд ли сможем купить вам квартиру в Ставрополе, скорее, домик в близлежащих селах. Но я обеспечу вам питание и проживание на срок беременности.

– Квартира в Ставрополе. Иначе это не имеет смысла. Я рискну здоровьем только ради жилья.

Злата расплакалась:

– У нас нет таких денег.

– Не плачьте. На самом деле я позвонила, потому что хотела понять, как это – искать суррогатную мать, – призналась я.

– А мы испугались, что вы из милиции. Живем с мужем тридцать лет. Дети – это радость, которой мы лишены. Я работник Ставропольской думы. Все документы купим и подделаем. Но на квартиру даже у нас денег нет!

Я пожелала Злате удачи, и она уехала в надежде, что ей однажды удастся найти суррогатную мать.

А меня ждали лекции в университете, на которых преподаватели рассказывали о психологии человека. Студенты обсуждали книгу Эриха Марии Ремарка «Искра жизни». Нам надо было объяснить эпизод, когда солдаты СС натравили на пленного специально обученных собак и те откусили ему уши. Пленный сошел с ума: вообразил себя собакой. Отныне он лаял и выл, ползал на четвереньках и скребся. Другие заключенные привязывали его к ножке кровати и прятали. Пленный выучил команды: «Тихо!», «Сидеть!», «Лежать!».

Я сказала, что в данном эпизоде человек добровольно подыграл разуму, чтобы облегчить боль души. Это для окружающих – он сошел с ума, а он – стал собакой, которой в драке откусила уши другая собака. Разве так не бывает? Человек сознательно поставил себя на другой уровень.

Все меня внимательно слушали, а преподаватель что-то строчил в блокноте.

Затем началась другая пара, и нам снова задавали интересные вопросы. Выявляли современных «западников» и «славянофилов», сравнивая их с прототипами из истории.

Учиться мне нравилось: все было как в Грозном, только не стреляли на улицах. И глядя на мир с десятого этажа (там располагалась наша аудитория), я представляла, что мы взгромоздились на самую вершину знаний.

Когда я по всем признакам оказалась «западником», преподаватель решил расспросить меня, почему России следует ринуться навстречу цивилизации, а не сохранить свою индивидуальность.

– В России народ живет плохо. Власти нужен раб, покорный и запуганный, но никак не свободный гражданин, который мог бы смело заявить свою позицию, – ответила я.

– А при царе как жили? Ведь был же царь!

– Вот и я о том же. Со времен Ивана Грозного ничего не меняется. Раньше людей пытали и унижали опричники царя, а теперь это делают тюремщики, милиция и военные. Разве что-то изменилось за последние пятьсот лет?

– А в Европе?

– И в Европе есть проблемы. Но там сейчас хотя бы не пытают. Демократия у них!

– Мысли твои – неблагонадежные. Мы все должны любить Россию. И ее власть. Любую!

– Не люблю, – прямолинейно заявила я.

Далее преподаватель решил выяснить, кто из студентов к какой религии принадлежит.

– Давайте закроем глаза, – продолжил он. – И погрузимся в одну весьма поучительную историю. Каждый из вас – путешественник. Вы отправились в дикие, непроходимые леса Амазонки.

– А зачем? – спросила Парашютистка.

– Как зачем? Путешествовать! Отпуск у нас! Уехали из России!

– Хорошо.

– Вы идете по лесу с тяжелым рюкзаком, вы устали и не выспались. Вот-вот пойдет дождь. Вы не можете вдохнуть полной грудью. Из-за деревьев выскакивают дикари и берут вас в плен. Они тащат вас в пещеру, где повсюду человеческие кости. Вы связаны. И очень напуганы.

Помимо вас в плену у дикарей находятся: ваш друг, ваш любимый человек, ваш враг, которого вы давно и сильно ненавидите, и незнакомец. Совершенно чужой человек. Он оказался в плену раньше всех и успел понаблюдать за «пиршеством».

– Что нам делать?! – послышались испуганные возгласы.

– Появляется вождь. Страшный человек с дубинкой в руке. Одного взгляда достаточно, чтобы понять – именно ею он раскроил черепа вчерашних жертв. Но вы ему понравились. Он улыбается, скаля зубы. Подходит и говорит: «Я убью только одного. Выбор за тобой. Всех остальных я отпущу. Пусть уходят! Но именно ты скажешь мне, кого мы сегодня съедим».

– Незнакомца, – прошептала черноглазая студентка у окна.

– Хм… – Преподаватель задумался. – Действительно, какая от него польза? Это не любимый человек. Не друг. Не враг. Мы его не знаем. В плену незнакомец гораздо дольше нас, не факт, что он сумел сохранить рассудок. Ты близка к Дзен! От незнания легче отказаться, чем принять его.

Остальные студенты молчали, пытаясь отыскать правильный ответ.

– А я бы друга отдал, – сказал парень, отслуживший в Чечне.

– Друга? Можно и друга! – Преподаватель заулыбался. – Для друга нам не жалко Нирваны! Его душа вырвется из колеса Сансары в свет чистых энергий. Что для этого нужно? Боль? Незаслуженное предательство? Мучительная смерть? Это разорвет нити, связывающие его с нашим миром, он ускользнет из колеса перерождений и станет свободным. Браво! Ты буддист!

– А если любимого отдать? – спросила Парашютистка.

– Любимого? Ты готова пожертвовать любимым? Ради чего? – Преподаватель разволновался.

– Ради будущего. Может быть, так суждено.

– Язычество в чистом виде! Мы принесем в жертву лучшее, что имеем, и посмотрим, что духи предков дадут нам взамен. Ты – язычница!

– Жребий! Я предлагаю жребий! – Худенькая девушка у окна высказала свое мнение.

– Уход от решения? У тебя духовная слабость?!

– При чем тут слабость? Она просто сказала, что думает! – вскипела я.

– Вот именно! Вместо того чтобы решать самой, она доверила выбор тростинке. Надеясь, что тростинка, потеряв часть себя, решит все проблемы: укажет на того, кого следует убить. И вроде бы все ни при чем. Это стопроцентный махровый атеизм!

Было видно, что преподаватель не очень доволен тем, как мы проходим тест.

– Неужели, – обратился он к аудитории, – никто из вас не скажет мне, что готов умереть за други своя, как завещал Христос? Неужели никто из вас не сможет принять смерть, чтобы спасти остальных? Отвечайте!

Все переглянулись, но не издали ни звука.

– Тогда скажите, кого бы вы с удовольствием отдали на съедение?

– Врага! – дружно завопили ставропольцы.

Преподаватель приуныл. Вытащил из кармана пиджака блокнот. Сверился с ответами, закусил губу и топнул ногой.

– Вы уверены?!

– Да! – радостно кричали студенты. – Уверены! А если врага? Что это значит?

– Это значит, – грустно сказал преподаватель, – что вы все – мусульмане!

И, оставив группу в полном недоумении, развернулся и вышел вон.

Выходя из университета, я столкнулась с Николя. Оказалось, он ждал меня больше часа.

– Сестра, помоги, пожалуйста!

На нем лица не было.

– Что случилось? – Я испугалась, что умерла его бабушка Ула.

– Клоп угрожал.

– Кто?!

– Клоп! Помнишь, я рассказывал тебе?

– Чем я помогу?

– Ты можешь с ним поговорить? У меня паника. Захара он не боится, а Королю-Эльдару я в таком не признаюсь.

– Что ему сказать?

– Чтобы оставил в покое! Мне не нравится насилие! Он считает, что я люблю БДСМ, и пытается меня использовать. Но я не хочу! Подкараулил в подъезде и укусил!

Николя продемонстрировал следы от зубов на шее.

– Ты говорил ему, чтобы отстал?

– Конечно!

Николя выглядел настолько расстроенным, что я согласилась помочь.

– Ладно, скажи, как его найти.

Бар «Ирис», где околачивался Клоп, был маленьким и грязным. Сточное место на улице Мира. Неприятно переступать порог притона ставропольских наркоманов, воров и алкашей, но защитить Николя было важней.

Клоп оказался таким, каким описал его мой друг: плотного телосложения, с грубыми чертами лица и металлическим кольцом в носу.

Он тянул из высокого стакана пиво и смотрел карими глазами в пустоту. За круглым столиком рядом с ним никого не было.

В дальнем углу шумела компания подвыпившей молодежи.

Я подошла и села напротив Клопа. Его черная кожаная куртка была с длинной бахромой, свисающей с пелерины. Значок трискелиона в виде нашивки украшал правый рукав: три бегущие неведомо куда ноги, а посередине круг, разделенный на системы вращения. Ботинки Клопа с тяжелыми железными пряжками торчали из-под стола, как носорожьи морды.

– Чего надо? – глухо произнес он.

Клоп видел меня впервые в жизни и мог создать любую иллюзию, согласно внутреннему багажу знаний.

На мне был платок, завязанный по-пиратски, и дубленка с искусственным мехом.

– Сам как думаешь? – спросила я, наслаждаясь процессом.

Мне нравились игры. Иногда я бываю воином, а иногда чародейкой. Кем я буду сегодня, знает только Аллах.

– Говори или иди отсюда. – Клоп глотнул пива.

– Я скажу, а ты послушаешь.

Улыбки оказалось достаточно, чтобы сидевший передо мной человек отставил стакан и заглянул в мои глаза.

– Чего так? – усмехнулся Клоп.

Видимо, его, как и меня, происходящее весьма забавляло.

Я приподняла штанину и вытащила из сапога кинжал.

– Он легко войдет в твое горло, – сказала я, продемонстрировав клинок и продолжая улыбаться.

Клоп непроизвольно отпрянул, а затем презрительно сжал губы. По его лицу пробежала тень.

– Ты не заговаривайся, – ледяным тоном произнес любитель БДСМ. – Не то сама на него напорешься.

– Хочу, чтобы ты понял, – ласково сказала я, – мне терять нечего. За друга я могу убить.

– Кто твой друг? – наморщил лоб собеседник.

– Ты знаешь. – Кинжал вернулся в ножны. – Это Николя.

– Эх, вот в чем дело. – Клоп громко хлопнул ладонью по столу. – Никогда еще за педика не вписывалась сумасшедшая девушка.

Бармен выглянул из-за стойки и спрятался. На руках Клопа были черные митенки – перчатки без пальцев.

– Не стучи. Я десять лет была на войне. Что твой хлопок по сравнению с бомбами?

Клоп разглядывал меня с неподдельным интересом, вероятно, потому, что впервые видел нечто подобное.

– Давай по-хорошему. Зачем тебе это? – спросил он меня.

– Он мой друг.

– И все?

– Можешь считать его моим братом.

Шумно вдохнув, Клоп сделал большие глаза.

Я собралась уходить. Энергетика таких мест словно сажа, долгое время мне не вытерпеть.

– Погоди. – Клоп попытался меня остановить.

– Мне пора!

Выходя из «Ириса» с кинжалом в сапоге, я мысленно представила ситуацию, в которой мне придется дать отпор взрослому мужчине, и меня это не испугало. Позабавило.

Мы блуждаем по мирам и играем в игры. Ныряем из одной жизни в другую, строим мосты из энергий, рушим заоблачные замки.

Снег хрустел под моими сапогами. Его хруст заставлял идти медленно, наслаждаясь каждым прожитым мгновением.

У автобусной остановки меня догнал Клоп.

– Я поговорить! Интересно стало, кто ты такая. Николя рассказал обо мне?

– Сказал, что ты любишь причинять боль.

– Ты ничего не знаешь об этом, – нахмурился Клоп. – Позволь объяснить.

– Позволяю.

– Тебе обязательно нужно попробовать. Иначе ты никогда не узнаешь, нравится тебе это или нет.

– Здесь и пробовать нечего. Вся страна этим занимается: «нижних» гораздо больше, чем «верхних».

– А ты сечешь в нашем деле! – усмехнулся Клоп. – Ничего, если я закурю?

– Моя мать и Николя курят. Я смирилась.

– Признала их господство?

– Ха-ха, господство и подчинение! – хихикнула я.

– Смеешься по глупости. Твоя мать курит, а моя, когда мне было семь, начала приводить домой пьяных дружков. Мы жили в однокомнатной квартирке под самой крышей. Чтобы я не мешал ее утехам, меня избивали и швыряли на кровать. Рядом с кроватью мать ставила швабру щеткой вверх и набрасывала поверх нее штору. Я лежал, не смея шелохнуться. Шепот, стоны буквально в метре от меня заполняли комнату. Вначале я зажимал уши, жмурился и прятался под одеяло. Но со временем мне стало интересно, почему мать просит ночующих у нас мужиков ублажать ее тем или иным образом. Найдя в шторе дырку, я наблюдал за происходящим. Матери нравилось, когда кто-то из мужчин причинял ей боль. Их она кормила утром не яичницей, а оладьями с кленовым сиропом. В двенадцать я сбежал из дома. Выжил на улице и понял, кто я.

– Мой автобус придет через пять минут.

– Это все, что ты можешь мне ответить?

– Я собиратель историй. Твой рассказ упал в копилку и растворился. Что я с ним сделаю? Жизни не хватит все описать.

– Откуда у тебя кинжал?

– Когда я ходила в грозненскую школу, старый нож для хлеба помог найти понимание с чеченскими детьми. Кинжал помогает поладить с русскими взрослыми.

– Ты забавная. – Клоп всем своим видом показывал, что расположен к дальнейшей беседе. – Посмотри фильм «Ночной портье»[19] и возвращайся!

На мое счастье, подъехал автобус. Войдя в салон, я оглянулась: Клоп на прощание взмахнул рукой в черной кожаной митенке, а я невольно улыбнулась в ответ.

Несмотря на официальный запрет матери, я продолжала общаться с Николя. Он радовался и благодарил, сообщив, что Клоп перестал караулить его у дома.

Мы вместе смотрели фильмы и слушали музыку. Из-за войны я столько пропустила, что казалось, целая эпоха прошла мимо: имена голливудских звезд были мне неизвестны, музыкальные хиты я воспринимала как нечто диковинное. Пожалуй, я разбиралась только в арабских танцах, близких нашей кавказской культуре. Николя старался заполнить пробелы, переписывая мне свою коллекцию на DVD-диски.

Он научил меня играть в компьютерные игры, а когда я прошла самый сложный уровень, до которого он так и не добрался, Николя долго хвалил меня за упорство и талант.

Он звонил каждый день и рассказывал новости.

– Нашлась работа администратора в фотостудии. Телефон и электричество в квартире Короля-Эльдара отключили за неуплату, поэтому я ухитрился позвонить тебе с новой работы, – сообщил мой друг.

Николя интересовали мои отношения с Денисом.

– Вы целовались? Ты почувствовала его? – спросил он.

Я загадочно подышала в трубку, напустив как можно больше тумана, и ничего не ответила.

– А я вчера был в гостях у родителей Захара, – сказал Николя. – Оказывается, милиционеры, от которых нам в прошлую пятницу пришлось убегать, были подосланы Юрием Натановичем и Натальей Федоровной! Милиционеры гонялись за нами по супермаркету «Мухомор», мы еле спаслись, спрыгнув со второго этажа. Хорошо, внизу были мягкие сугробы! Родители Захара не могут успокоиться и пытаются отправить его в армию!

– Ты не сломал руку или ногу? – испугалась я.

– Нет. Но кожу на пальцах ободрал, а у Захара ушибы. Мы убежали. Как только за столом выяснилось, что виноваты родители, я сразу устроил скандал.

– Да ну? – изумилась я.

– У меня нервы сдали. Сколько можно травить нас?!

– Как вел себя отец Захара?

– Полез драться и угрожал, забыв, что сам попросил о примирении месяц назад. «Мы любовники! – кричал я им в лицо. – Я покончу с собой, если Захара заберут в армию». Юрий Натанович и Наталья Федоровна все равно настаивали на армии и последующей военной карьере. А моя смерть им только на руку, так они сказали.

– Что ты будешь делать?

– Я решил, что мы с Захаром пойдем на медкомиссию вместе и признаемся в гомосексуальности. Не имеют права забирать геев в армию.

– Неужели пойдешь и признаешься? Вдруг будет хуже?

– Думали над этим. Но, кажется, хуже уже некуда.

– Я буду молиться за вас.

– Спасибо, сестра.

Это трогательное обращение напоминало детство: в Чечне бородатые суровые боевики тоже обращаются к чужим женщинам «моя сестра».

Зная, что моя семья без дома, я стремилась найти в ближайших селах сарайчик без удобств, чтобы поселить мать.

В городах или поселках приобрести жилье в кредит (а кто его даст без работы и прописки?) было невозможно.

Так я набрела на объявление и узнала о захолустье, затерянном в лесах под городом Светлоград. Село в несколько улиц носило название Безродное. Ехать пришлось далеко, мы долго плутали, попали в жуткую вьюгу, а в итоге оказалось, что у хозяйки халупы нет документов. Несчастная, не зная, как продать в Безродном свое имущество, изначально нас обманула. Вместо документов на халупу женщина попыталась всучить нам бумажку на огород!

Село Безродное лежало среди неухоженных проселочных дорог и поросших сорняками полей. Расстроенные, назад мы шли пешком под разыгравшейся вьюгой. До ближайшего поселка было двенадцать километров, и нам пришлось преодолеть их пешком. За три часа мимо проехала всего одна старая «девятка». Но и она не остановилась.

Из поселка нам к ночи удалось добраться до Ставрополя.

Несмотря на усталость, мать как заведенная читала газету «Все для вас» в надежде найти еще варианты.

– Пока есть прописка, ты можешь взять еще один кредит. Мы купим дом, а затем ты найдешь работу.

– В селе нет работы.

– Не буду жить на улице, покончу с собой, – твердила мать.

Пришлось уступить и продолжить бесполезные вылазки в близлежащие села.

Государственные банки, конечно, не предоставили бы нам кредит, но был частный банк, дающий ссуду по 36 % в год.

После неудачи в Безродном мы отправились в село Старая Марья. В газетном объявлении было указано, что цена дома – тысяча долларов. Это было чересчур дешево.

Мама перед дорогой покричала, поплакала, затем закрыла лицо руками, съела миску своего горохового супа, а потом и мою долю, успокоилась, и мы вышли под снег с дождем.

Она опиралась на мою руку и постанывала от головной боли.

– Никакие правозащитники и журналисты не интересуются реальными историями пострадавших, – стенала мама. – Они мастерят свои версии, согласованные с нужными людьми.

– Кого интересует правда о геноциде, о том, что на войне убивают всех подряд, а не один богом избранный народ? У журналистов своя забота – сделать собственную карьеру на наших войнах, не учитывая голосов свидетелей, – согласилась я.

Ноги промокли. Лужи и грязь – типичное явление для дорог, где вместе со снегом сходит асфальт, и создается впечатление, что здесь только что бомбили «мессершмитты».

– У нас будет вдоволь еды? – волновалась мать.

Ее глаза – это глаза человека, который знает, что такое голод. В отличие от тех, кто притерся к кормушкам, мы никогда не получали помощи.

Скрипучий автобус довез нас до Старой Марьи. Увы, объявление оказалось обманом: крошечная халупа на краю села представляла собой руины.

– По цене же понятно, что я продаю только прописку, – заявила нам, подбоченясь, хозяйка. – Нормальный дом стоит миллион рублей!

Это было правдой. Но государство не давало чеченским беженцам денег, чтобы купить жилье, которое стоило миллион.

Все кругом врали, поэтому мы не стали ругать наглую женщину, а просто повернулись и поплелись через все село на автобус, которого пришлось ждать около пяти часов.

Создалось впечатление, будто мы побывали в помещичьей деревне и видели крепостных. Сельчане были несчастны, дики и необразованны. Несмотря на изматывающую боль в ногах, которая по всем признакам индийской мудрости должна была отвлечь мое сознание, я ни на минуту не переставала думать, куда исчезают деньги в нашей стране. Почему деревни и города на периферии в таком состоянии? Не сопоставимые с ценами на продукты смехотворные пенсии и пособия держат людей в черном теле и заставляют чувствовать себя узниками и заложниками.

После пережитого мы с матерью могли бы начать совершать преступления, заявляя, что слишком долго страдали. Но есть мораль. Она выше любого страдания. Испытания даются человеку от Господа, и только тот, кто пойдет путем Иисуса и не ответит на них злом, будет спасен.

– Ты должна воровать, чтобы выжить, – посоветовал Николя, позвонив поздним вечером.

– Нет! Я никогда не разделю участь вора, проститутки или убийцы. Никогда. Лучше мне умереть, – ответила я.

Ночью в мой сон пришел межгалактический демон. Капитан сказал, что у него есть шхуна, способная рассекать по звездам.

– Паруса на моем судне сотканы из грешных человеческих душ. Подгоняемые солнечным ветром, они несут шхуну по волнам галактик.

– Тебе не жаль души? – спросила я.

– Возлюбленная, ты совсем ничего не помнишь, – посетовал Капитан. – В другом пространстве, где на облаках построены замки с зубчатыми башнями, я был твоим мужем. И я по-прежнему люблю тебя. Зачем ты отправилась покорять мир людей? Вернись домой!

Капитан сформировался из частиц света и принял необычайно привлекательный облик. Я почувствовала, как забилось мое сердце. Как неожиданно пробудились чувства. В мире людей я не чувствовала такого огня. Я поняла, что до сих пор влюблена в межгалактического демона, и проснулась с надеждой, что он придет снова.

К весне в Ставрополь на несколько дней приехала из Москвы тетушка Юлия. Она остановилась у своей давней подруги, падчерицы прокурора Пилата, и мама вечерами пропадала у них в гостях. Они рассматривали альбомы с пожелтевшими от старости фотографиями, а я нашла подработку няней и гуляла с очаровательными двойняшками. Заработка хватало на еду, а долги за аренду жилья и компьютер росли. Виктор и Диана терпели, а банк начислял пени.

В мои домашние обязанности входило готовить ужин, и я исхитрялась варить суп из перловки и делать галушки без мяса, посыпая тесто чесноком.

Николя позвонил как раз в то время, когда я колдовала над кастрюлькой.

– Заходи. Мамы нет, – сообщила я.

Одежда на нем была изорвана, а его самого била дрожь.

– Ох, – вздохнула я.

– Мы решили попробовать перемены. Разнообразить сексуальную жизнь, – заявил Николя с порога.

Его потрепанный вид соответствовал вышесказанному.

– Как ты мог до этого опуститься? – спросила я.

– Где тебе понять, чеченская девственница! – огрызнулся он. – Мы хотим жить в свободном мире!

– Дожили!

– Ты сочувствуешь мне или нет?

– Сочувствую!

Он сел на стул.

– Захару нужны перемены, иначе наша пара развалится.

– На его месте я бы любила только тебя.

– Правда?

Щеки Николя заалели.

– Да, – ответила я. – Но ты ведь не любишь девчонок.

– Не люблю, – согласился Николя. – Только девчонок-друзей принимает мое сердце.

Я налила ему кофе.

– Послушай, – сказал он, – мы же им поверили!

– Кому?

– Захар и я познакомились на сайте с геями. Пара давно живет в Ставрополе. Богатые. Они иногда практикуют обмен партнерами. Это называется «свинг».

– Э-э-э-э?

– Свингеры они!

– Натуральные свиньи судя по всему.

– Нечего тут шутки шутить! Со словом «свинья» ничего общего! Это просто так называется.

– Я вижу. Куртка у тебя порвана, сам охаешь и к тому же пытаешься лекцию читать. Браво!

– Ну, сестрица, ты безжалостна.

– Спасибо, милый.

– Итак, пошли мы в ресторан. Они заказали выпить и поесть. Я и Захар думали, все будет по обоюдному согласию. Если мы не захотим заниматься с ними сексом, то откажемся. После ресторана они пригласили нас к себе.

Николя обиженно засопел, чтобы вызвать больше сочувствия, но я, как и прежде, помешивала в кастрюльке суп.

– Когда к ним приехали, все вышло не так, как предполагалось.

– А как?

– Захару что-то подмешали в выпивку, он вырубился, а они утащили меня в спальню. – Николя заплакал.

– Нечего верить мужикам!

– Тебе меня жалко?

– Жалко! Хотя, согласись, ситуация пропитана юмором.

– Никакого юмора! И пропитана она точно не им! – Николя бросил в меня деревянную поварешку. – Ты злая! Они воспользовались мной по очереди! Посмотри, что с моей одеждой! Я этого не хотел!

Поймав поварешку в воздухе, я ответила:

– Послушай, Николя. Что бы ты сейчас ни говорил, вероятность того, что тебя опять изнасилуют, была. И, признайся, тебе это нравится. Может, мы зря прогнали Клопа?

– Нет, не нравится. – Николя хотел поспорить, но почему-то не стал. – И даже если так, это все равно насилие.

– Что Захар сказал?

– Они его не тронули. Посадили нас в такси, он еще сонный был, и отправили домой. Я сразу к тебе, а он со мной не разговаривает. Во всем меня обвинил.

– Будете еще встречаться с этими ребятами?

– Упаси бог! Что ты мелешь?

– Тогда надевай мою пижаму. Твою одежду постирает стиральная машина. А куртку я тебе зашью.

Николя просиял. В моей белой пижаме с золотыми листьями он был похож на юную леди из позапрошлого века.

На полу рядом с ним возились кошки. Полосатик играла с клубком шерсти, а Одуванчик громко и протяжно потребовала есть. Мы отдали ей немного вчерашнего супа с макаронами, и кошка довольно заурчала.

Вернувшаяся от тетушки Юлии мама не стала поднимать скандал, увидев Николя. Она сдержанно поздоровалась, забрала ужин и прошла к телевизору. А мы с Николя перетащили компьютер на кухню и до утра слушали в наушниках испанские песни Хуанеса[20].

– С Денисом у тебя ничего не вышло? – спросил Николя.

– Мы решили повременить с отношениями, – слукавила я.

– Найдем тебе другого парня.

– Можно подумать, это легко.

– Хочешь, я тебе кое в чем признаюсь?

– Слушаю.

– Я скопировал все твои пароли. Тебе написал симпатичный мужчина из Германии по имени Алекс, а я переписывался от твоего имени и поссорил тебя с ним.

– Что за глупость?

– Но переписку с Денисом я не тронул!

– Зачем тебе нужно было портить отношения с неизвестным мне Алексом?

– Я не хочу, чтобы ты тратила на людей свое время. Я люблю Захара как любовника, а тебя как друга.

Николя взял меня за руку.

– Не рви сердце. – Я отняла руку и уставилась в экран монитора. – Давай найдем хоть кого-нибудь, чтобы у меня было свидание.

Сорокадвухлетний сотрудник ставропольской администрации по имени Эдуард прислал мне открытку с сердечком на сайте знакомств.

– Этот подойдет? – спросил Николя.

– Пожалуй.

Николя быстро застучал по клавиатуре, и, пока я заваривала черный чай с бергамотом, он уже обо всем договорился.

– Свидание завтра в полдень.

– Молодец! – похвалила я друга.

День выдался погожим, зима начала сдавать свои позиции неожиданно рано.

С Эдуардом я встретилась у статуи ангела на центральной площади. Он пришел раньше и ждал меня с пурпурной розой в руке. На нем было длинное черное пальто нараспашку, а под ним белоснежная рубашка. Признаться, я очень растерялась: о чем говорить с человеком, которого не знаешь.

– Рад вас видеть, – сказал Эдуард, вручая мне розу.

Я отметила, что он обращается на «вы», и это меня порадовало.

Мы пошли через площадь, и сразу выяснилось, что он читает книги по древнеримской истории, занимается йогой и карате. И главное, конечно, работает в администрации. Той самой, откуда нас с мамой однажды выгнали, когда мы – беженцы – обращались за помощью.

Вместе с Эдуардом я бродила вдоль сохранившейся крепостной стены с бойницами и рассказывала про срезанную осколком снаряда голову. Исполинский памятник солдату-красногвардейцу у смотровой площадки навевал истории о войне. Воспоминания юности казались мне уместными, чтобы поделиться ими на первом свидании. Плавно мы перешли на «ты».

– Зачем ты говоришь об этом? – спросил Эдуард.

– Потому что ничего другого не знаю.

– Ясно.

Наверное, мои рассказы приводят людей в шок, подумала я, глядя на подергивающееся лицо мужчины.

– Пойдем в кафе, – предложил Эдуард.

Он накупил пирожных и халвы, чему я несказанно обрадовалась.

Затем Эдуард галантно откланялся.

Больше не позвонит, решила я, испугался. Это было кстати. Мне следовало делать контрольную работу по философии.

Открывая файл с заданием, я не могла выбросить из головы Николя. У него случались приступы паники и галлюцинации, и тогда он не мог понять, где находится. Читая одновременно несколько томов мировой классики, Николя забывался, сливаясь с героями книг, и ему становилось легче. «Книги наполняют мою жизнь красотой. Их можно вспомнить где угодно – хоть на плахе, хоть во дворце!» – любил повторять мой друг.

Он выполнял обещание, данное старику Илье, – читать как можно больше.

– Как прошло свидание? – прозвучал вкрадчивый шепот Николя в телефонной трубке.

– Поела пирожных. Ухажер позорно ретировался, услышав о бомбах.

– Ха-ха!

– Приходи через час, я как раз доделаю задание для университета.

Николя спешил ко мне не с пустыми руками. Он принес книги о гладиаторах и Гае Юлии Цезаре. День еще не закончился, солнце не скрылось за горизонт, и у меня были планы. Мой названый брат стеснялся, что его единственные джинсы разорвались.

– Просил денег у Короля-Эльдара. Он меня послал, – признался Николя. – Позвонил любимой бабушке. Она сразу вскричала: «Ах, ты бездельник! Работай! Надо было жить в семье, а раз ты покинул нас, разбирайся с проблемами сам!»

– Они не правы? – спросила я.

– Правы! Люди, живущие по традициям, всегда правы. Им нет до нас и наших желаний дела, они даже не уважают свои порывы и не стремятся понять, кто они на самом деле…

– Лучше скажи, что будешь делать, когда штаны разорвутся окончательно?

– Можно сшить из простыни?

Судя по тону вопроса, Николя всерьез собирался это сделать.

– Попробуй! – Меня смех разобрал. – Ну и веселье! Вас и раньше били на улице, а теперь и приглядываться не нужно. Сразу видно, кто идет!

– Ну да, наверное, из простыни все-таки не стоит…

– Пойдем, – сказала я. – У меня есть идея.

– Какая еще идея?

– Сделать вареники. Есть мука. Нужно купить картошку. Это экономная еда, и хватит на пару раз.

– Конечно, – согласился Николя, набрасывая на себя куртку в заплатках.

Мы отправились на Верхний рынок. Там можно торговаться с продавцами, приехавшими из Азербайджана и Армении.

Блуждая вдоль рядов, я купила зелень для украшения блюда и выторговала банку сметаны за пятьдесят процентов от первоначальной стоимости.

– Не зря ты все детство провела на рынке в Грозном! – восхищался Николя. – Мне так никогда не суметь!

На Верхнем рынке помимо продуктов торговали одеждой, поэтому мелкие деньги, отложенные на черный день, я решила потратить на подарок Николя. Проходя мимо палатки с брюками и джинсами, я услышала, как продавщица, похожая на купчиху, выкрикивает басом:

– Покупай-налетай! Самый лучший товар!

Я заглянула в дверь палатки.

– Девушка, у меня все для мужчин, – сообщила продавщица.

– А я для брата выбираю.

– Тогда ко мне! Милости просим!

Николя с пакетом картошки потерялся в другом ряду.

– Покажите вот эти. – Я выбрала джинсы синего цвета.

– Где брат-то? – пробасила продавщица.

– Сейчас подойдет!

Николя, поняв, что потерял меня, возвращался обратно, оглядываясь по сторонам и не замечая, как я за ним наблюдаю из-за развешенных в рекламных целях вещей.

– Иди сюда! – крикнула я.

Он подошел и несколько удивленно посмотрел на меня.

– Что это?

– Выбираю тебе джинсы, – ответила я.

– Нет, я не могу… – начал было Николя, но я ловко втащила его внутрь ларька и подтолкнула к примерочной «кабинке», которую заменила висящая на веревке картонка.

– Иди посмотри, подходят тебе джинсы или нет.

Николя смирился.

– Еще дайте рубашку, чтобы она подходила по размеру. У вас глаз наметан, – шепнула я продавщице.

Она протянула мне на выбор две рубашки – цвета бордо и как персик. Я взяла последнюю, быстро отдав продавщице деньги, а рубашку спрятала под курткой.

Джинсы оказались впору.

– Но я не могу заплатить за них, – развел руками Николя. – Чтобы ты платила – нельзя, это неправильно!

– Еще как правильно! – заявила я. – Стыдно ходить в прохудившихся штанах.

– Тем более сестра покупает, – встряла продавщица.

Николя поднял брови, выразительно глянул на меня, но я увидела, что он внутренне согласился принять подарок.

Продавщица быстро упаковала джинсы в пакет.

Мы вышли с рынка в приподнятом настроении. Так всегда бывает, когда даришь кому-то радость. Николя был смущен и находился в некотором ступоре.

Чтобы отвлечь его, я сказала:

– Ты представляешь, священник, не спрашивая, какой человек веры, поливал всех святой водой без предупреждения. Он выскочил, словно черт из табакерки, и окатил меня и других девчонок. Попал прямо в лицо.

– Как это? – не понял Николя.

– В университете! Когда я сдавала экзамены. Священнику я сразу сделала замечание: во-первых, не все студенты – православные христиане, а во-вторых, обливаться водой холодно. Сейчас не лето!

– Что ответил батюшка?

– Наморщил нос и пробормотал, что мы воды боимся, после чего весело побежал в другую сторону, заметив новые жертвы. Руководство университета никак на это не отреагировало, не желая ссориться с духовенством.

– Вот поэтому я отрицаю все формы религии. Надо верить сердцем.

– Ты помирился с Захаром?

– Да. Мы вместе. И сейчас я очень-очень счастлив. Я верну деньги. Обещаю.

– Не нужно. Это подарок! Рубашка к джинсам. – Я вручила ему пакет у остановки, где наши пути разбегались в разные стороны.

– Спасибо!

Николя прижал меня к себе и не отпускал пару минут, совсем забыв, что я мусульманка.

Вечером раздался звонок.

– Я приглашаю тебя на семейный ужин, – сказал Эдуард.

Мое первое правило гласит – никому не верь. Поэтому на следующий день я набрала оставленный им телефонный номер и успокоилась, когда к трубке подошла женщина и старческим голосом сообщила, что меня ждут.

У меня имелось представление о том, что такое семейный ужин. Из романов Толстого и Достоевского… Мне виделся обеденный стол, за которым восседает глава семьи, а рядом с ним сидят приветливые домочадцы. Повариха стряпает на кухне обед, прислуга подает блюда на серебряных подносах. Книги о русском дворянстве, прочитанные мной в суровые годы войны, предлагали такие сюжеты. Мы то, что мы знаем. Чем больше мы получили опыта в прошлом, тем легче нам идти дальше. В этом есть долька печали, отвар безысходности и щепотка грусти, но мы жадно глотаем горькое питье, чтобы оправдать свое существование.

Мне совершенно не нравился Эдуард. Дело было даже не во внешности, довольно приятной по общепринятым меркам, а в энергетике – чужой, отталкивающей и неприятной. Но, взяв себя в руки, я решила, что эксперимент не помешает. Почему бы не побывать на семейном ужине?

Около семи вечера я оказалась в нижней части улицы Ленина перед домом в пять этажей из красного кирпича. Первое, что меня поразило, – дверь квартиры. Она была обита красным дерматином, разорванным и расцарапанным. Из-под обивки вываливался грязно-желтый поролон. Когда дверь открыли, стало ясно: последние тридцать лет хозяева не задумывались о ремонте.

Поскольку у нас даже в войну жители белили стены и потолок, треснувшие от попаданий снарядов, по два раза в год, я привыкла к чистоте и порядку.

Сейчас меня поразило отсутствие элементарной заботы о доме. То ли это был местный уклад жизни, где порядок не возводили в культ, то ли мне тотально не везло.

– Здравствуйте! Меня зовут Олимпиада, – представилась пожилая дама в зеленом ситцевом халате. Ее седые волосы были аккуратно уложены на затылке.

– Добрый вечер! – сказала я.

Я приняла женщину за мать Эдуарда, но это оказалась его бабушка.

– Пошла прочь, бабка! – прикрикнул на нее внук. – Не смей появляться на глаза.

Олимпиада испуганно попятилась и исчезла.

– Зачем ты так говоришь с бабушкой?

Сомнений в том, куда я попала, у меня не осталось.

В детстве я читала не только романы о русском дворянстве, были мной прочитаны и «Парижские тайны» и «Отверженные».

– Своего отца-алкаша я стыжусь, – разоткровенничался Эдуард. – Я не здороваюсь с ним вот уже несколько лет, хотя он живет в этой квартире. Иногда мы встречаемся в местах общего пользования. Тогда я бросаю в него мыльницу, полотенца и зубные щетки. Когда уже родные скопытятся? Жду не дождусь! Мне бы перешла двухкомнатная квартира.

– У тебя есть мама? – спросила я.

Мы стояли друг напротив друга в обшарпанном коридоре, и я порадовалась, что сумела придержать себя и не закончила вопрос словами: «Ведь тебя родила не собака?»

Это старая русская поговорка, хотя, как по мне, если бы некоторых людей рождали собаки, возможно, у них был бы шанс исправить свое моральное уродство.

– Мама? – Эдуард прищурился, словно вспоминая что-то. – Она тихая. Мычит, когда выпьет спиртного. Безобидная! Мне ее бить жалко.

Я решила не разуваться: пол в квартире не мыли много лет.

– Давно трудишься в администрации города?

– Девять лет. У меня хорошая должность. – Эдуард напыжился от гордости.

– Почему нельзя вылечить родных от зависимости к спиртному?

– Их можно сдать в сумасшедший дом. Я это планирую. Мне уже за сорок, а они никак не освободят жилье от своего присутствия. Да что мы все о них да о них? Они забились, как тараканы под печку, знают, что им будет, если сунутся в мою резиденцию. А тебя, как гостью, милости прошу!

Эдуард указал на дверь. Помимо кухни, где паутина свисала с потолка, словно тончайший тюль, в квартире было еще две комнаты. Одна комната – двадцати метров – называлась «Палата». В ней проживали мать, отец и бабушка Эдуарда. Вторая комната, восьмиметровая, носила название «Резиденция». Потолок резиденции оказался побеленным.

– Здесь я сделал ремонт, – похвастался Эдуард. – Но на общую площадь тратиться не хочу, жду, когда они помрут. Я гуманист. Другой перебил бы родичей, как мышей, а я терпеливо жду их естественной смерти.

– При такой антисанитарии ждать осталось недолго… – не удержалась я.

Но работник администрации не заметил иронии.

– Они переживут ядерный взрыв, – заявил он с отчаянием в голосе.

В резиденции расположился диван, пропахший нафталином, и столик-инвалид на трех ножках.

Большей убогости мне видеть не доводилось.

– Всего можно добиться, работая в городской администрации. У меня есть своя интернет-линия, – неизвестно зачем сказал Эдуард.

Я присела на край дивана. Тонкая дверь между комнатами пахла помоями, и функция ее заключалась в том, чтобы Эдуард мог закрыться от родителей.

Причин продолжить общение у меня было целых две. Первая – добыть интересную историю. Здесь не может быть компромиссов: собиратель, рискуя собственной жизнью, обязан броситься в омут, попасть на войну или приехать в гости к работнику администрации, а затем описать свой ни с чем не сравнимый опыт.

Вторая причина была философской: на моих глазах развенчивался миф о том, что мы из-за отсутствия средств и помощи государства были вынуждены снимать бывшую конюшню в районе Нижнего рынка, наивно полагая, что отбросы общества живут именно там. Ничего подобного! Оказалось, что внешне благополучные, закончившие вузы граждане живут ничуть не лучше горьких алкашей, рвущихся попасть в Нирвану через дымок и огненную воду.

Следующие пять минут я слушала признание о том, что стационарный телефон в квартире устроен чрезвычайно хитрым образом: нажал кнопку – и аппарат связи не работает. Родители не могут позвонить даже врачу! Столь непростую систему Эдуард, как дипломированный инженер, придумал сам.

– Теперь ужин! – Эдуард оживился, всеми силами пытаясь отвлечь мое внимание от старого монитора, который замигал и погас. Персональная линия оказалась блефом.

На званый ужин подавалась гречневая каша с кусочком сливочного масла, сиротливо лежащим на краю тарелки.

Из вежливости я съела две ложки. После началась та часть беседы, где мужчина уверяет девушку, что он – тот самый, единственный, предназначенный ей судьбой.

– Мы бы могли пожениться. – Эдуард проявлял настойчивость. – Ты будешь вести хозяйство.

– Мне кажется или ты гей? – спросила я.

Мой собеседник поперхнулся гречневой кашей и закашлялся.

– Нет! Нет! Мужеложством заниматься нельзя! В Ветхом Завете запрещено! – вытянув вперед руку с кусочком черного хлеба, заявил он. – Грешники будут гореть в аду!

– Ветхий Завет написан давно, – ответила я, ликуя, что он перестал намекать, какой бы мы были чудесной парой. – В Ветхом Завете нет ни Ставрополя, ни России.

– Господь все видит! Мы – праведники, а удел геев и лесбиянок – вечный огонь!

В это время по стене пробежал большой рыжий таракан, привлеченный содержанием тарелок. Электрическая лампочка горела тускло, и в полутьме таракан отбрасывал величественную тень.

– Я его сейчас прихлопну тапком, – заявил Эдуард, и на его лице появилось мужественное выражение.

– Пусть живет! Одна из библейских заповедей гласит: «Не убий!»

Эдуард смутился и таракана не тронул. Доедая гречневую кашу, он признался:

– В юности у меня был гомосексуальный опыт с учителем в школе. Но бабка и дед это пресекли. Всыпали ремня.

– Сочувствую.

Рыжий таракан благополучно убежал, шурша лапками по ветхим обоям.

Я поняла, что самое время прощаться.

Эдуард позвонил ближе к ночи и сказал, что надеется увидеться снова. В ответ я пожелала ему пересмотреть жизнь и попросила забыть наш телефон.

– Ах, ты чеченская нищенка. – Он сбросил маску притворства.

– Не смей избивать бабку и отца, – предупредила я. – Буду звонить им раз в неделю и проверять. Тронешь – пожалеешь.

В трубке раздались гудки.

В фотостудию на улице Ломоносова требовался администратор. Николя об этом знал, поскольку отработал в этой должности два месяца и успел обчистить кассу.

– Зайди туда вроде случайно, спроси, есть ли вакансия, – посоветовал он.

Мать находилась на грани, из продуктов дома были только мука и картошка, к двойняшкам приехала старая родственница, и прогулки отменились. Требовалась работа.

Фотостудия представляла собой несколько помещений. Там принимали заказы, делали фотоснимки и обрабатывали их в программе Photoshop. Родители за скромную сумму хотели «увидеть» своих детей в Париже, Лондоне, Праге.

Чтобы получился нужный снимок, ребенка фотографировали на белом фоне, а потом изменяли фон изображения, и девочка или мальчик чудесным образом оказывались рядом с Эйфелевой башней или на знаменитом Тауэрском мосту.

– Дети никогда не бывали в Европе и вряд ли будут, но родители похвастаются друзьям. Кто в деревне разберет, Photoshop это или нет? – объяснил мне свою идею Геннадий, полный голубоглазый мужчина.

Семья Геннадия выехала из Грозного задолго до Первой войны. Никто их не преследовал и не угрожал им. Геннадий вывез из Чечни родителей, продал дом и открыл свое дело. Фотостудия приносила неплохую прибыль, но больше всего повезло с фермой, где семья Геннадия выращивала на продажу свиней и коров.

– Колхозы развалились, повальное пьянство, сейчас такие, как мы, в цене. Мы ухватим в жизни свой кусок!

– Мне работа нужна, – напомнила я цель визита.

– Угу. – Геннадий кивнул. – Но никакого официального оформления. Налоги я не плачу. Зарплата администратора три тысячи рублей в месяц. Рабочий день – восемь часов.

Я работала за ту же сумму по двенадцать-тринадцать часов, поэтому предложение показалось мне отличным.

Прошлой осенью, после ухода из «Алой розы», Николя сказал, что испытывает ко мне смешанные чувства: иногда он ненавидит меня, иногда – любит. Чувство, что я вызываю, похоже на ярость.

– Это потому, – признался Николя, – что ты хочешь все делать правильно, честно и своим примером святого жития унижаешь всех, кто по уши в говне. Удивляюсь самому себе, но порой я ликую, узнав, что ты страдаешь. Одно время я надеялся, что когда тебе негде будет жить, ты бросишь университет. Но ты не бросила. Ты преодолела все. Твоя мать голодает, но ты не крадешь. Почему?! Неужели тебя ничего не может сломить?

– Ты правда иногда любишь меня?

Мы встретились взглядами, и он взмолился:

– Прости. Мою душу опять охватила ярость.

– Что, землячка, подходит тебе наша сделка?

Засмотревшись на фотографии детей, которые, возможно, никогда не увидят Париж, я пропустила несколько вопросов Геннадия.

– Да, конечно, – кивнула я. – Мне очень нужна работа.

– Ты честный человек? – почесывая грудь через футболку с гербом СССР, спросил меня хозяин фотостудии.

Те, на кого я равнялась, не разрешали брать без спросу крошку хлеба. Был святой, что попросил у женщины иголку с нитью, дабы зашить порванную рубаху, а когда пришел снова, то узнал, что семья переехала. Он прошел несколько сотен километров, чтобы вернуть чужое.

Достойна ли я? Честна ли?

Однажды, чтобы не умереть от голода, я украла из чужого супа ложку макарон.

Геннадий ждал ответа.

– Воровать – грех, – сказала я. – Клянусь, что не возьму ничего из того, что мне не принадлежит.

– По рукам! – Геннадий протянул мне пухлую ладонь. – Завтра ждем тебя в девять утра.

Я слегка поклонилась, спрятав ладони под шарфом.

– Ах да, – опомнился он. – Кавказские традиции! Женщина не может коснуться незнакомого мужчины! Помню. Сам там родился. Дикие места, дикие люди!

Домой я возвращалась в раздумьях. Ярко светило солнце, и выл ледяной ветер, привыкший хозяйничать в этих широтах.

Моя длинная куртка из натуральной кожи, купленная на распродаже, делала меня почти неуязвимой для холода. На ветвях набухли почки, предсказывая, что тепло непременно наступит, но с неба, несмотря на весну, срывались снежинки.

Позвонил Николя и попросил заехать к нему. Наверное, он ждал новостей.

Я купила несколько пирожков с картошкой у женщины, торгующей нелегально на углу: периодически ее штрафовала милиция. Торговка вежливо поздоровалась и поблагодарила за покупку. С пакетом пирожков я чувствовала себя хорошо: именно так следует приходить в гости.

Отворила мне дверь Фрося. Из одежды на ней была только шелковая белая сорочка.

Непослушные пряди ее светлых волос ниспадали густой лесенкой.

Бросив на вешалку куртку и шарф, я вошла и села на табуретку в кухне. Захар и Николя не показывались, прибираясь после бурной ночи.

Фрося, экономя недавно подключенное электричество, торопливо выключила хрустальный светильник с шестью лилиями и сказала:

– Займемся любовью?

Она сдвинула бретельки сорочки, и шелковая ткань упала к ее ногам.

– Нет, спасибо. Мне просто воды, – ответила я.

Фрося фыркнула и, перешагнув через свою сорочку, пошла к чайнику.

Захар заглянул на кухню и прикрикнул:

– Ну-ка, прекратила эпатаж!

Фрося поставила передо мной стакан остывшего кипятка, подняла сорочку и ушла в свою комнату. Ее стройное тело, отличающееся редкой белизной, наверняка бы привлекло художников прошлого. Но я не художник.

– Секс предлагала? – Николя показался в коридоре и нырнул в ванную.

– Ага, – засмеялась я. – Весеннее обострение. Хорошо, что не мяукает.

Захар улыбнулся:

– Ее вчера девушка бросила. Не бери в голову.

– Я все слышу, – крикнула Фрося из своей комнаты и добавила пошлую поговорку: – Не бери в голову, бери в рот.

– Зачем позвали? – спросила я Захара. – Как будто мне делать нечего, только Фросину чушь слушать.

– Пирожки! – Он заметил выпечку. – Сейчас будем обедать и ужинать одновременно. Фрося, Николя, идите пить чай!

Застряла я у них часа на два, и когда Фрося наконец исчезла, услышав звонок из бара, Николя признался, что они попали в беду.

– Король-Эльдар не знает, мы боимся ему говорить.

– Какого черта произошло на этот раз?

Оказалось, они несколько дней проработали в подпольном казино в районе Северного рынка. За работу им не заплатили и отобрали паспорта.

– Там вооруженные бандиты! В милицию нельзя! Хозяин – опасный тип! – объяснял Николя. – Брат узнает – убьет, он не разрешал нам туда идти. Там – не его территория.

– Никакие уговоры на хозяина не действуют. Паспорта он не отдает. Запросил выкуп. Мы подумали, что ты нам поможешь как журналист, – объяснил свою позицию Захар.

– Я?!

– Да! Только ты веришь, что безвыходных ситуаций не бывает.

Война не проходит для человека бесследно, в нем развиваются определенные навыки. Поэтому я и выбрала профессию психолога. Мне было важно понять, как работают механизмы психики. В детстве я читала книгу о солдатах специального назначения. Их забрасывали в джунгли без еды, воды и лекарств. Чтобы выбраться оттуда, с абсолютно безлюдной территории, полной опасностей, нужно было преодолеть сотни километров.

Из оружия участникам эксперимента выдавался только нож.

Выживало не более десяти процентов от заявленных участников. Те, кто спаслись, считались особенными. Они предугадывали события задолго до их появления.

Что стало с нами, пережившими две войны и умеющими слышать, как летит пуля?

– Каково твое слово? – спросил Николя.

– Есть кинжал.

– Что?!

– Это мысли вслух. – Мой мозг за пару секунд пролистал тайники памяти и показал мне несколько десятков вариантов возможного исхода событий.

– Ты отказываешься? – нетерпеливо спросил Захар, вытирая кухонным полотенцем тарелки.

– У меня есть идея.

– Уф! – облегченно выдохнул Николя. – Что за идея?

– Где твой костюм для восточных танцев?

Казино было невзрачное с виду, чтобы те, кто не при делах, никогда не узнали о месте его расположения.

Я спустилась по лестнице на четыре ступени и постучала в бронированные двери около шести вечера, когда крупье, девушки для развлечений и работники ресторана уже вошли внутрь.

Николя сообщил, что директор в это время в своем кабинете, а их с Захаром паспорта заперты в сейфе на втором этаже.

Слушая, как стучат по двери костяшки пальцев, я почувствовала себя Буддой, преодолевшим ловушки сна.

Людской быт пропитан сиропом повседневности, в нем легко увязнуть до самой смерти, а я люблю пробуждения. В левом кармане куртки я сжимала просроченные и давно утратившие всякую ценность журналистские удостоверения из чеченских газет. Их красные корочки давали утешение, подобно огонькам святого Эльма.

Остаточные нити разговоров вибрировали в пространстве.

– Имей в виду, – пробормотал Николя, – это плохая затея! Лучше откажись от нее и попробуй помочь нам через газеты. Прозвище директора Ермак. Он был наемником на чеченской войне.

– Не выйду через полчаса, поднимайте шум.

– Ты веришь, что поможет милиция?!

– Разумеется, нет. Просто звоните всем.

– Хорошо.

– Где вы будете ждать?

– Мы спрячемся за деревьями, за три транспортных остановки отсюда. – Захар и Николя остались вдалеке маленькими пунктирными фигурками…

– Тебе чего? – спросил громила в черной форме. Он открыл дверь и глянул в сиреневое закатное небо, похожий на клыкастого вепря в военной фуражке.

Я распахнула куртку и, явив миру юбку, расшитую медными монетками, заявила:

– Танцевать пришла!

– Кто позвал? – нахмурился громила.

– Ермак.

От неожиданности охранник снял кепку и протер рукой лысину.

– Борис Прохорович?!

Наверное, так звали директора.

Я кивнула:

– Пропускай давай, некогда мне с тобой лясы точить!

Громила посторонился, и, войдя в узкий коридор, я заметила еще трех охранников с лицами зеков, у каждого за плечом был автомат Калашникова.

– Вы как на войне, – вырвалось у меня.

Стражи подпольного казино посмотрели хмуро и недобро, но ничего не ответили.

Тот, кто открыл мне дверь, дал указания пропитым голосом:

– Ты, барышня, не теряйся. На второй этаж и налево.

Охранник сделал двусмысленные движения бедрами.

Зачем я согласилась помочь Захару и Николя? Сейчас я такого насмотрюсь и наслушаюсь… Стук моих каблуков на лестнице позволил смоделировать несколько вариантов начала беседы, но они не понадобились.

– Иди сюда! – поймал меня за руку какой-то тип, охраняющий второй этаж. – Кто будешь?

– К Борису Прохоровичу…

– Он никого не ждет, – ответил мне долговязый мужик в спортивном костюме.

– Еще как ждет. – Мне удалось его слегка оттолкнуть.

– Тогда заходи, – отрывисто бросил он и втолкнул меня за серую дверь. Сам остался в районе лестницы.

Я очутилась в просторном кабинете, оформленном в стиле классицизма: потолок украшала искусственная лепнина, переливались люстры из черного хрусталя, а все видимое пространство заполняла ампирная мебель, украшенная латунными деталями. Под ногами лежали роскошные ковры. Портьеры золотисто-изумрудного цвета у балкона оказались распахнуты и подвязаны.

На столе стоял высокий медный подсвечник с сюжетом из Библии: коварный змей овивал древо познания. Робко жалась к древесному стволу Ева, протягивая руки к манящему фрукту, и недоверчиво взирал на это Адам. Настенные тканые филенки переливались золотом в тон райской яблоньке.

– Раз пришла, попляши.

Импозантный мужчина в черном фраке появился с балкона. У него были развитые выступающие скулы, выдающие дух воина, и пронзительные синие глаза. Шрам на лице был глубоким и почти белым, под цвет светло-пепельных волос. Шрам тянулся от виска до верхней губы, но не портил лицо мужчины, а, наоборот, придавал ему вид храбреца.

– Вы здесь главный? – спросила я.

– Ну я, – ответил он, присаживаясь на диван с резными подлокотниками. А затем игриво предложил: – Удиви меня!

– Вы меня неправильно поняли. Про танцовщицу – забудьте. Это выдумка. Нужно же было как-то войти. Я журналист и пришла за украденными паспортами.

– Удивила.

– Могу удостоверение показать.

– Как твое имя? – по-военному четко спросил он.

– Полина, – ответила я. – Полина из Чечни.

– Бывал в ваших краях.

– Почему нет таких людей, которые бы умели договариваться, чтобы остановить кровопролитие?

– Будь там такие переговорщики, как Джеймс Донован, все можно было бы решить миром.

– А кто это?

– Он был американским адвокатом во время Холодной войны и, рискуя собой, вел сложные переговоры между СССР и США. Почитай о нем.

– Почитаю, – пообещала я.

– У тебя есть любимые герои?

– Януш Корчак. Он был писателем. Во время Второй мировой он заведовал детским домом. Фашистами было принято решение отправить детей в газовую камеру. Признав в директоре детского дома знаменитого писателя, фашисты даровали ему свободу. Януш Корчак мог спокойно уйти и сохранить свою жизнь. Но он остался с детьми, чтобы утешать их и рассказывать им сказки.

– Ты торопишься?

– Тороплюсь.

– Зачем тебе чьи-то паспорта? Иди ко мне работать, мы тебя подучим. Внешность у тебя что надо! Нам нужны крупье.

– Нет, спасибо. Казино и я – две разные галактики.

– Галактики иногда сталкиваются, – и, словно читая мои мысли, Ермак продолжил: – Шрам я получил в горах. Осколок нельзя вынимать. Живу с ним, как киборг.

– Я знаю, что вы были в Чечне. Воевали как русский наемник Ермак. Мне сказали Захар и Николя, ребята, что на вас работали. Вы у них отобрали паспорта.

– Не помню таких.

– Чужие паспорта лежат у вас в сейфе.

– Хм.

В воздухе пахло прохладой.

– Отдайте документы, и я уйду с миром, – предложила я.

Ермак захлопал в ладоши:

– То есть ты, в своем безвыходном положении, еще и угрожаешь?

– Знаете, как говорили чеченские воины в прошлых веках: «Если мы окружены, значит, врагам от нас не уйти».

– Знаю, деточка. – Ермак захохотал: – Меня за последние десять лет так никто не смешил. Ни в Ханкале, ни в Алхан-Юрте.

– Отдадите паспорта?!

– Какой напор, какое упрямство! Платье-то, наверное, взяла напрокат и танцевать совсем не умеешь.

– Умею!

– Станцуешь, отдам тебе паспорта гомиков. Они мне, правда, должны остались, ну хрен с ними. Пусть живут! За храбрость твою их прощу.

Речь Ермака никак не вязалась с его благородным образом, и можно было подумать, что Бог размотал в пространстве киноленту и оживил ее, но картинку снимал один режиссер, а звук поверх видео добавили из пошлого попурри.

– Музыку поставлю веселую, – сообщил мне глава казино, перебравшись в красное кожаное кресло и склонившись к ноутбуку.

– Естественно. После того как осколки ракеты попали мне в ноги, я только радостно пляшу, – усмехнулась я.

Зазвучала музыка, растворяя в себе бубен и зурну, поникшие в ритме барабанов.

К этой музыке не подходил турецкий или арабский стиль, как не подходил и египетский, в котором сплелись мистика и соблазн, да и персидский, близкий к чудесам природы, показался мне слишком хрупким для подобного выступления.

На секунду я замешкалась, но затем руки взмыли вверх и ожил веселый нубийский танец.

Нубийский танец – очень красочный, жизнерадостный и озорной. Пружинистые движения, хлопки, тряска плечами, улыбка – это похоже на баловство ребенка. Закружившись, я очнулась от аплодисментов.

– Ты можешь забрать документы. Будь у меня такая подруга, я бы отправился на край света, – сказал Ермак.

Он открыл сейф, врезанный в стену и скрытый от любопытных глаз репродукцией картины Айвазовского «Лунная ночь на Босфоре».

– Я сложный человек.

– Оставайся у меня работать.

– В криминальном бизнесе? – воскликнула я. И добавила: – Моя репутация безупречна!

– Очень жаль, – хмыкнул Ермак.

Я взяла со стола два российских паспорта и спрятала в карман черной кожаной куртки, опасаясь, что директор может внезапно передумать.

– Послушай, – остановил он меня у самой двери, – что бы там ни было на этой проклятой чеченской войне, пообещай мне одну вещь.

– Какую?!

– Что ты покрестишься в церкви.

Надо сказать, при этих словах меня пробрала дрожь, потому что я вспомнила, как учитель в школе выбросил при одноклассниках мой нательный крестик в мусорное ведро. Потом, утешая себя, я читала Коран, спасаясь от пронырливых джиннов…

– Нет, не могу, – ответила я.

– Это важно, – настаивал Ермак. – Я сам вернулся из логова сатаны. Креститься надо.

– У меня другой путь к Богу. Извините.

– А какой? Ислам, да? Суфизм? – Директор казино прищурился.

– Разные провайдеры обеспечивают телефонную связь. Религии не выполняют других функций, кроме подключения. Вам подходит желтая карточка, а мне зеленая. Главное не цвет, как вы понимаете.

– Ясно. – Ермак нажал кнопку в телефоне, и подобострастный голос произнес:

– Слушаю вас, Борис Прохорович.

– Девушку проводи. Лично за нее отвечаешь.

– Есть!

– Прощайте! – Я открыла дверь.

– Всего доброго! – ответил мне Ермак.

Охранник с автоматом проводил меня к выходу, и очнулась я под мелким дождем на невзрачной лестнице. Не веря своему счастью, что вышла живой и невредимой, я вытащила паспорта и проверила.

Все было в порядке!

Забыв про накрапывающий дождик, я пробежала бегом три остановки. Захар и Николя пришли в неописуемый восторг, заметив меня. Они махали руками, топали, визжали и прыгали. А когда я вытащила из кармана их паспорта, начали меня обнимать и целовать.

– Глазам поверить не могу! – Николя прослезился. – Как?! Как тебе удалось?

– С нас магарыч! – торжественно пообещал Захар.

– Это же чудо! Как тебе их отдали? – не унимался Николя.

– Я поговорила с директором.

– С Ермаком?!

– Он оказался галантным джентльменом.

Захар и Николя переглянулись:

– Этого не может быть! Он опасный психопат!

– Неправда! Ваши паспорта мне отдал господин во фраке, синеглазый и симпатичный, похожий на Дэниела Крэйга.

– Со шрамом на лице?

– Со шрамом.

– Он просто взял и отдал?!

– Да.

Радостные, они поехали на квартиру, а я к себе, на прощание настоятельно рекомендовав им никогда больше не ходить в злачные места и не испытывать судьбу.

Ночью на старом поломанном кресле, укутавшись пледом, я увидела сон, который по ощущениям был близок ко второй реальности.

Я находилась в Грозном в нашей квартире и наводила порядок. Моя мать умерла. Ее недавно похоронили на местном кладбище.

Она появилась в длинном темном платье и зависла посреди комнаты с недобрыми завываниями.

Я сказала:

– Нечего тебе ходить среди живых!

Она упорно продолжала висеть в воздухе:

– Нет! Не уйду никуда, буду ходить и всех донимать.

– Уходи! Все закончилось. Ты умерла. Наслаждайся покоем.

– Не хочу покоя! – гневно заявила мать-призрак. – Я хочу летать и делать гадости!

– Как и в жизни. Ты совсем не изменилась. Только теперь все кончено. Ты свободна. К тому же умирать оказалось не так уж больно и страшно.

– Еще как больно и страшно! – завопила мать-призрак.

– Хорошо, больно и страшно. Но это уже в прошлом.

– Нет! – заорала она и впала в истерику.

Я начала читать молитву и, поднеся ладонь ко рту, дунула на мать. Призрак уменьшился в размерах и, изрыгая проклятия, улетел в открытую форточку.

Мне стало очевидно, что нужно написать на стенах аяты из Корана.

Как только я приняла это решение, появились бабушки и прабабушки, причем некоторых из них я никогда в жизни не видела.

К прабабушке Полине, матери деда Анатолия, я сразу привязалась, чтобы больше узнать о жизни мертвых. Но она заявила, что для живых это все – тайна и она не имеет права рассказывать.

Когда бабушки и прабабушки услышали от меня о призраке, в который превратилась моя мать, они дружно сообщили, что ничего удивительного, учитывая, что родительница – настоящий вампир.

– Всю жизнь кровь пила, – подтвердила я.

– Настоящие вампиры кровь не пьют, – заявила бабушка Галина. – Это все выдумки дурковатых бездарей, глупых и алчных, оставшихся на нижней ступени развития. Вампиры давно эволюционировали, у них острый ум. Внешне от людей их не отличить. Различие духовное. Разные пути эволюции.

– Не пьют?! – удивленно спросила я. – Как же так?!

– Люди пьют кровь. Это их самое любимое занятие. В прямом и переносном смысле. Мы называем таких людей подражателями.

– А вампиры что пьют?!

– Энергию! Энергия им как еда и вода, а земная пища для них несущественна, однако ею они тоже не пренебрегают.

– То есть моя мать пьет энергию?

– Конечно! Она питается страхом. Энергия как наркотик, без нее она не смогла бы жить.

– А я чем питаюсь?

Как только я задала этот вопрос, неведомая сила вбросила меня в ту часть вселенной, где хранились воспоминания. И я узнала, как стала настоящим вампиром.

Это случилось давным-давно, и сейчас, из моего последнего воплощения, казалось совершенной юностью, не обремененной прожитыми жизнями.

Я жила на острове, зависшем между небом и землей, где неприступная крепость состояла из башен круглого сечения. Фортовый пояс, защищающий нас от врагов, объединяли навесные мосты. Там, среди облаков, обитал грозный северный клан ведьм и вампиров. Их города невидимы для мира людей.

Бело-синий автобус, неприметный с точки зрения обывателя, курсировал с неба на землю и обратно. Он перемещался настолько молниеносно, что я и очнуться не успела, а уже пора было выходить.

Полукруглая дверца открылась со скрипом.

– Смелей! – подбодрила меня сидящая рядом тетушка с рыжими кудряшками.

В салоне ворковали двоюродные сестры и тетки из моего клана.

– У нее сегодня первый укус! Она узнает, что важно для нее! Никто из нас заранее не знал, какая нужна энергия.

Мне следовало сосредоточиться на ощущениях.

Что я чувствую? Что знаю? Почему мы здесь?

Я уже бывала в мире людей, и меня тянуло вернуться к ним, но здесь, среди вампиров, начиналась новая жизнь.

Автобус притормозил у завода, где люди перерабатывали ископаемое топливо, чтобы получить бензин, мазут и битум. Завод меня мало интересовал, нужно было изучить место.

Я вместе с сопровождающими прошла к одному из корпусов, окруженному забором из железобетонных плит, и заметила юношу. Это был художник, любящий граффити, который в свой выходной малевал синими и желтыми красками стену. Он не обратил на нас никакого внимания.

Молодой двадцатилетний парень был одет в джинсы и летнюю рубашку с короткими рукавами. Рубашка была бежевой, слегка жатой, с золотыми пшеничными колосками. Короткий ирокез на волосах цвета черной вишни выдавал в художнике местного модника.

Он обернулся, когда наша компания совсем приблизилась. От неожиданности парень выронил баллончик.

– Испугался? – заорала рыжая тетка. – Привет прогрессу!

– Не испугался, – смутился художник. – Подумал, что это стражи порядка и опять оштрафуют.

Мне было четырнадцать. Первый выход вампира.

На меня парень даже не посмотрел, а мои эффектные спутницы включили музыку в кассетном магнитофоне на батарейках.

– Давай веселиться! – кричали они, по-цыгански тряся цветастыми юбками. – Войны для идиотов, любовь для нас! За хороший танец – дарю поцелуй!

Все стали плясать, и даже я, потому что веселье питало нас радостью.

Пожилые бестии так закружили паренька, что он потерял сознание.

Рыжая тетка бросилась ко мне.

– Ну что? – спросила она. – Какие ощущения? Что ты пьешь? Есть вампиры, которые питаются смехом: им нужно вызвать смех у человека и забрать его. Есть те, кто питается красотой, а есть такие, кому нравится боль. Может быть, ты пьешь смерть? Человека нужно убить? Что ты думаешь по этому поводу, милая?

На тетке были красные бусы, яркая зеленая блуза и радужная юбка.

– Никого мы убивать не будем, – строго сказала я.

– Не будем? – притворно удивились сестрички. – Ты что-то почувствовала?!

– Уходим отсюда, – сказала я.

– Как так?! – вскричала тетка. – Ты ведь не выпила энергию, а это ни с чем не сравнимое удовольствие!

– Мы уходим! – повторила я. – И никого убивать не будем!

Я направилась в сторону нашего автобуса. Сопровождающие недоумевали:

– Зачем возвращаться?

– Нас ждет автобус. – Я оглянулась и, кивнув на парня, начавшего приходить в себя, добавила: – Может быть, он еще успеет.

Рыжая тетка спросила:

– Как ты узнала?!

– Я знала это прежде, чем прозвучал первый вопрос, знала, едва взглянув на его лицо, я сразу поняла, кто передо мной. Он вампир. Зачем вы разыграли этот спектакль?

Двоюродные сестренки застыли с полуоткрытыми ртами.

– Как?!

– Когда я была человеком и жила среди людей, мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять, кто передо мной, и сейчас, взглянув на вампира, я вижу, что это – вампир.

– Этого даже я не умею, – призналась рыжеволосая тетка. – Исключительный редкий дар. Но теперь я знаю, чем ты питаешься!

– И чем же?

– Знанием. И тем, что оно порождает, – изумлением! Вот твоя пища.

Проснувшись, я посмотрела на диван: там, сладко похрапывая, спала мама. Слава богу, все, что я видела, случилось где-то в параллельной реальности. Единственное, что стало очевидно: моя пища – изумление.

Готовя завтрак, я позвонила бабушке Эдуарда.

– Не обижает вас внучек? Не избивает?

– Спасибо! – ответила Олимпиада. – Трясется, злится, но ни разу после вашего прихода не ударил. Проклинает себя за то, что вас приглашал. Теперь, говорит, вы можете сдать его в милицию. Нам сказал, что вы так пообещали, если он нас побьет.

– Обещала.

– Наш Эдуард – ужасный мудак, девочка.

– Спасибо, я поняла.

– Он хотел вас трахнуть! – Последнее слово Олимпиада произнесла с вызовом и через секунду добавила: – Но его мечта не сбылась!

– Не сбылась еще ни у кого, – хихикнула я.

– Вы достойны честного и порядочного мужчины.

– Терпения вам! И здоровья!

Мы по-доброму, словно зная друг друга сто лет, попрощались.

Оставив матери омлет и бутерброды, я поехала в фотостудию и по дороге встретила Фросю. Вид у нее был тоскливый, судя по всему, она всю ночь пила водку.

– Погадай мне! – привязалась Фрося, увидев знакомое лицо. – Буду ли я счастлива?

– Иди проспись, – посоветовала я.

– Ты умеешь гадать, – канючила она, – погадай мне!

Пришлось глянуть в ее ладонь:

– Грядут проблемы.

– Не утешила, – всхлипнула Фрося, опускаясь на четвереньки.

– Что ты наковала своими поступками, то и читаю, – возразила я. – Некогда мне, бегу на работу.

Фрося на коленях поползла к клумбе, где еще не взошли однолетние цветы.

В фотостудии я первым делом позвонила Николя:

– Заберите свою квартирантку, она ползает по улице и плачет.

– Где?!

Я продиктовала адрес.

– Она забухала. Далась ей эта бормотуха! У памятника Ленину ползала в белой горячке, мы с Захаром еле дотащили ее до квартиры. Ночью опять ушла кутить…

– Не пейте, братья, бормотуху, – пошутила я.

Захар и Николя засмеялись, а у меня начался рабочий день.

В фотостудии я проработала ровно месяц.

Поначалу я подружилась с семьей хозяина. Они были из Грозного, а это значит, мы – земляки. Меня взяли работать администратором. Администратор – звучит гордо.

С сотрудниками Геннадий обращался деспотически: бросал в них стаканы с чаем и бил по спине, снимая для этой цели резиновый тапочек с потной ноги.

Все молча терпели… за три тысячи рублей в месяц. Если перевести эту зарплату в доллары, получалось примерно сто.

Когда Геннадию не нравились фотографии, он мог разорвать готовые снимки на мелкие кусочки и швырнуть в лицо безропотным работникам.

Мне он тоже делал замечания, но, в отличие от остальных, я имела неприкосновенный статус человека с родной земли, поэтому все указания сопровождались словами «солнышко», «доченька» и тому подобное.

Но сила привычки всегда берет свое, и как-то Геннадий самым бессовестным образом велел мне заткнуться и затопал ногами. Я очень удивилась, потому что последние десять минут молчала. Еле сдержалась, чтобы не ответить на выпад, но, помня о больной матери, нуждающейся в лекарствах, не стала раздувать скандал.

То, что делали сотрудники, хозяин не ценил.

Я могла за один рабочий день пересчитать тысячу детских фотографий, ползая по полу, и не дай бог было перепутать номера детских садов.

В мои обязанности входило предлагать посетителям кофе, а также отвечать на телефонные звонки, а затем вновь ползать по полу и продолжать считать фотографии. Я обслуживала клиентов, когда они приходили оформлять новые заказы. Делала отчет в компьютере. Отмечала продажи в тетрадях учета. Принимала в специальном окошке заказ на срочное фото, помогала клиентам снимать верхнюю одежду, одновременно подавая расческу и зеркальце. Не сбавляя темпа, я загружала в принтере бумагу и следила, чтобы на всех столах был идеальный порядок.

Молча, опустив глаза, мне приходилось выслушивать, что между всеми делами я недостаточно красиво склеила подарочные конверты.

– Если останется время, обработаешь фотографии в программе Photoshop, – покрикивал Геннадий.

Чтобы все успеть, следовало работать качественно и быстро все восемь часов, без перерыва на обед.

Задерживаясь на работе, я бесплатно набирала на компьютере тексты контрольных работ для дочери Геннадия, студентки университета.

Меня доставала напарница, которая в приказном тоне писала записки, что делать в ее отсутствие.

Я тоже оставила ей записку:

«Слуги в России были до 1917 года. Не забывай об этом!»

Она притихла.

Когда приезжали группы, нужно было принимать их, а после рабочего дня развозить готовые фото по детским садам и школам. Проезд мне не оплачивали.

Как ассистент, я одевала детей, примерно по сто человек за одну съемку.

«Не беда! Я все смогу. Мне нужно покупать лекарства для матери», – думала я.

А когда я взглянула в договор, данный мне через двадцать дней (раньше мне его по разным причинам не показывали), то увидела свою должность – продавец. Там же была указана зарплата – 1100 рублей. Хотя обещали три тысячи.

Жена хозяина фотостудии, увидев мое изумленное лицо, сказала:

– Мы частники. На нас управы нет! Сейчас Россия живет без профсоюзов. Еще мы будем с тебя вычитать налог пятьсот рублей, и отпуск у нас не оплачивается.

Даже в Чечне я не встречала таких наглецов. Забежав после работы к Захару и Николя, я подверглась их нападкам за то, что ничего не ворую у бессовестных людей. По логике моих друзей, грабить подобных личностей – это следовать святому пути Робин Гуда и его апостолов.

– Ты меня огорчаешь, – вздыхал Николя.

Захар шутил:

– Она исправится!

Они были расстроены: Фрося попала в больницу.

– Помнишь, ей стало плохо от алкоголя? У нее нашли опухоль. Предстоит операция.

– У моей матери в молодости диагностировали рак. Заметили случайно, когда она сдавала анализы. «Четвертая стадия! – развели руками врачи. – Вам осталось жить две недели». Мать, тогда совсем юная, в недоумении вернулась домой, в ростовскую коммуналку, и протянула родителям медицинское заключение. В те времена суп с курицей был только по праздникам, никаких сбережений. Кругом оскал коммунизма.

– Что захочешь, то и сделаем, – расплакалась бабушка. – Говори свое последнее желание.

Мама задумалась.

– Хочу в последние минуты закрыть глаза и вспомнить нечто прекрасное. Отправьте меня в Санкт-Петербург! – попросила она.

Бабушка и прабабушка вытряхнули все тайники и грустно вздохнули: если поехать из Ростова-на-Дону в Санкт-Петербург, хватало ровно на три дня. Мама была счастлива. Она сняла угол у какой-то старушки и первым делом отправилась в Эрмитаж посмотреть на полотна великих мастеров. У картины голландского живописца она познакомилась с женой работника обкома партии. Они разговорились, и мать сама не поняла, как оказалась в гостях в шикарном особняке, загримированном под дачу строителей коммунизма. Оказалось, что ее спутнице за пятьдесят, хотя они выглядели ровесницами. «Смотри, что покажу», – услышала мать, после того как ей подали чай.

Оглянувшись, она не поверила своим глазам: женщина зависла в воздухе в метре над полом и касалась полированного паркета только пальцем ноги. Она левитировала! Мама выронила чашку.

«Не бойся! – сказала странная дама. – Долгие годы я занимаюсь йогой. Ты знаешь, что это такое?»

Мама не знала.

В СССР о чуждой философии старались не говорить и не писать.

«Я сразу поняла, что ты больна. По твоей ауре, – продолжала женщина. – Аура – это свет вокруг человека. Я подскажу тебе, как быть. Послушаешь меня – выживешь. Нет – поминай как звали».

Мама подумала, что грохнется в обморок. Она подняла глаза и увидела портрет Ленина в деревянной раме.

«Сделаешь так, – продолжала как ни в чем не бывало собеседница, встав на паркет и отпив из своей чашки. – Поголодаешь. Тебе сколько лет?»

«Двадцать один год», – ответила моя будущая мать.

«Значит, есть не будешь двадцать один день. Поняла? Только воду, натуральные соки и куриный бульон. Больше ничего! Ни крошки. Еще расскажу про семь волшебных упражнений: их нужно выполнять на рассвете».

Через полчаса мама оказалась на Невском проспекте с бумагой, где были записаны упражнения из йоги. Голова гудела, перед глазами все мельтешило, и она никак не могла вспомнить адрес женщины или ее имя.

На прощание та сказала, что владеет гипнозом. Мама приняла решение вернуться в Ростов-на-Дону.

Родные не ожидали такого скорого возвращения. Мама объявила, что встретила волшебницу в Эрмитаже и будет худеть. Бабушка и прабабушка всплеснули руками, подумав, что это блажь от потрясения, и решили накормить маму как следует, перед тем как она отправится на небеса. Ежедневно они готовили самое вкусное, что могли добыть, и обливались слезами, видя, что мать не ест ни кусочка.

«Скушай хоть крошечку», – упрашивали они.

Но это было бесполезно. Двадцать один день голода, упражнений и минус семнадцать килограммов – вот что пронеслось перед их глазами.

Нужно ли говорить, что мать отказалась идти в больницу на осмотр. Через полгода, когда врачи, недоумевая, почему пациент все еще жив, потребовали повторить анализы, рак – исчез. Пропал без следа, как будто бы его никогда и не было.

«Куда вы его дели?!» – возмущался главврач больницы.

Мама в ответ пожимала плечами и о йоге умалчивала, чтобы ее не сочли сумасшедшей.

Николя выкурил несколько сигарет подряд и сказал:

– Потрясающая история!

– Мы молились за выздоровление Фроси у иконы Девы Марии, – сообщил Захар.

– Вы ходите в церковь?

– Довольно часто по воскресеньям.

Для меня это была новость.

– Я думала, геи не ходят в такие места.

– Разве Бог не даровал нам равные возможности? – удивился Николя.

– Так и есть, но все-таки…

– Мы побывали в трех церквях за один день и всюду молились. – Николя говорил совершенно серьезно.

– Ты поддержишь нас? – спросил Захар. – У нас для тебя презент!

Николя вышел в коридор и вернулся с пакетом.

– Что это?

– Посмотри.

Я развернула упаковку и ахнула: это был коврик для намаза.

– Ты знаешь суры из Корана. Будешь молиться за Фросю, чтобы она вернулась к нам?

– Буду, – пообещала я.

– А на твой двадцать первый день рождения мы отправимся в парикмахерскую! Тебе когда-нибудь делали маникюр? – спросил Николя.

– Нет… В детстве я как-то накрасила ногти маминым лаком. За это меня хорошенько избили.

– Надо сделать укладку! Прическу! Мы все оплатим. Ты понимаешь, что окажешься в настоящей парикмахерской?

– Но… мне, вероятно, придется снять платок?

– Конечно! – вскричали Захар и Николя. – Давно пора его снять, маленькая ханжа. Иначе ты так и останешься старой девой. Зачем ты надеваешь платок, как бабка? Другое дело – коврик для молитвы. Помолился и убрал его подальше.

– Все девушки в Чечне носят платки… – попробовала возразить я.

– Вспомни, как ты его надела.

– Меня мать наказала: отлупила и побрила мне голову, когда я уронила на пол коптилку – банку с керосином и фитилем, тогда я и надела платок. Мне было десять лет.

– И ты никак не откажешься от символа унижения? Да ты мазохистка!

– И фетишистка!

– Это еще кто?

– Неважно! Все плохое когда-нибудь заканчивается. Послезавтра посидим в кафе и пойдем в парикмахерскую!

Спускаясь в старый парк, я смотрела на вековые дубы и высокие тополя, видевшие писателей и поэтов прошлого, побывавших на Кавказе.

Деревья закрывали собой и без того тусклый предзакатный свет. Из глубин леса полз густой туман. Тишина рождала стихи и страх. Будто призраки прошлого, которых здесь не меньше, чем самих деревьев, касались меня и шептали свои истории. Ноги непроизвольно шли быстрее, выводя к открытому пространству.

Дойдя до сквера, я присела на кованую скамью в ретро-стиле. Зажженные фонари создали чарующую атмосферу, и, закрыв глаза, я думала о человеке, отношения с которым являются табу в нашей стране.

На мой двадцать первый день рождения мы шли по проспекту Карла Маркса мимо фонтана «Чаша», мимо городской администрации и домиков, где жители до сих пор бегали в туалет на улицу. Многие люди в этом районе ютились в крошечных комнатушках с решетками на окнах.

Я замешкалась на пороге парикмахерской, а Николя распахнул стеклянные двери и, забежав внутрь, перецеловал всех парикмахеров. Это оказались его давние знакомые.

– Все темы, – сообщил Захар.

На сленге так обозначались представители ЛГБТ.

– Здравствуйте! Что желаете? – спросила меня улыбчивая женщина лет сорока и представилась: – Алевтина. Позвольте вашу куртку.

Меня усадили в мягкое кресло и повторили вопрос. Я взглянула на Николя.

– Сначала снимите с нее косынку, – посоветовал Захар, расположившись на диване. – Поскольку она ничего не знает о прическах, командовать будем мы.

– Вот и славно. – Алевтина с удовольствием стащила с меня головной убор.

Я вздрогнула и зажмурилась. Николя подошел и, погладив меня по волосам, сказал:

– Нужно придать форму, а вот здесь сделать вкрапление блонда…

– Это обязательно? – заволновалась я.

– Еще сделайте короче к щекам, а сзади оставьте удлиненные пряди… – Николя делал распоряжения со всей серьезностью.

Я сидела, как кролик перед удавом, и боялась пошевелиться. Это заметили и дали мне чай с булочкой. От такого радушия я начала согреваться. Николя листал журналы и периодически подбегал с советами:

– Наискось стригите, сейчас это модно!

Парикмахер Алевтина работала под его чутким руководством, а мастер маникюра взялась за ногти. Поначалу я отказывалась, подумав, что соверши маникюрша одно неосторожное движение и – прощай палец!

Пока мне сушили волосы феном, маникюрша протирала ногти, готовила их к обработке, а у меня от страха зуб на зуб не попадал.

– Не бойся, – сказал Захар. – Мы рядом и не дадим тебя в обиду!

Он пил кофе, аромат которого распространился на весь зал.

Маникюрша подпилила мои ноготки пилочкой, согрела в специальном растворе, пахнущем болотными травами, а затем вытащила щипчики.

Я отвернулась, потому что не могла смотреть, как убирают кутикулу. Но ничего страшного не произошло. Ногти покрыли нежнейшим розовым лаком.

Где-то играло невидимое радио, и Милен Фармер пела о жизни, в которой всегда есть место страданию.

Меня повернули к зеркалу, и я увидела там девушку, мало напоминающую мою прошлую реинкарнацию.

Отражение показало женский образ с короткой изящной стрижкой, отчего вид у меня сделался чувственный и романтичный.

Захар и Николя любовались, стоя позади кресла.

– Я желаю тебе выбраться на такие частоты, где источник радости бесконечен. С днем рождения! – прошептал мне на ухо Николя.

– Аминь, – сказала я.

– Аминь, – повторили друзья.

Мы поблагодарили парикмахера Алевтину и маникюршу.

На улице было слякотно. В мартовских лужах отражались лица неулыбающихся людей, а нам было хорошо вместе. Это было счастливое время.

Утром в фотостудию забежал Геннадий и невозмутимо обронил:

– Вычту пятьсот рублей из зарплаты.

– За что?!

– Я главный! Делаю, что хочу.

Пока я подбирала приличные слова, чтобы выразить недовольство, раздался телефонный звонок.

– Слушаю, – крикнул Геннадий в трубку.

Через минуту начальник побледнел и обратился ко мне:

– Ты будешь здесь?

– Мне работать надо, – на всякий случай сказала я.

– Да, да. – Он повесил трубку стационарного телефона на рычажок. – В аварию попали…

– Кто?

– Друзья…

– Когда придут остальные? – спросила я, не обнаружив ни фотографа, ни хозяйку, ни кого-либо еще.

– Часа через три. Я отпустил их на утро.

Геннадий сел и закачался на стуле.

– Вы закроете фотостудию?

– Нет! – Он вскочил и подбежал ко мне: – Я в больницу. Ты остаешься за всех. Вот ключи от сейфа. Там лежит полтора миллиона рублей, должен приехать человек, забрать.

– Что-о-о-о?!

Но начальник, как сумасшедший, натыкаясь на стены, побрел прочь.

Я осталась в фотостудии одна с ключами от сейфа.

Вероятно, наученный горьким опытом, Геннадий решил испытать нового сотрудника и дал мне ключи от совершенно пустого сейфа, подумала я.

По утрам клиентов мало. Это время я посвящала уборке.

Справедливость мучила меня. Почему я должна выполнять работу за пятерых? Мою зарплату отнимают, презрительно смеются в глаза, утверждая, что нет закона, защищающего работника.

Как мне и матери выжить без дома, лекарств и еды?

Болезни после войны давали о себе знать.

Кто посмел так издеваться над нами?

Протирая пыль под фотоаппаратами и рамками на стеклянных стеллажах, я заплакала.

В офисе по-прежнему не было ни души. И я вошла в комнату, где стоял сейф.

Ключи сразу подошли к дверце, и, открыв ее, я увидела пачки денег.

Это были чужие деньги.

Сейф я закрыла и начала подсчитывать фотографии, но голоса Николя и Захара шептали: «Возьми хотя бы рамки для фотографий! Из твоей зарплаты все равно украдут пятьсот рублей!»

Не устояв, я взяла две рамки и положила их в свою сумку.

Первые клиенты появились к десяти утра и забрали пакеты с фотографиями утренника.

Еще два часа прошли в тяжелых раздумьях о сейфе и двух рамках. Межгалактический демон Капитан как-то сказал, что из грешных душ плетут паруса, оттого души не принадлежат себе, пока не искупят вину.

В итоге я вытащила из сумки ворованное и громко сказала сама себе:

– Пусть все поступают так, а я не буду. Никогда не возьму чужое!

И вернула рамки для фотографий на место.

Через полчаса прибежал Геннадий, а за ним подтянулись остальные. Пришедшим за деньгами директор фотостудии отдал полтора миллиона рублей.

Все было в порядке.

Те, кто чувствуют себя бедными, потому что им нечего надеть или нечего есть, и, оправдывая себя этим, крадут, заслуживают сожаления.

Я гадала, какую мне начислят зарплату. У Николя украли часть зарплаты и выгнали, заявив, что он опаздывал. Решив отомстить, он успешно очистил кассу и прихватил несколько рамок для фотографий.

Днем в фотостудии появилась габаритная женщина в деловом костюме – агент по рекламе Агата Васильевна. Она вручила мне пачку исписанных листов и велела набрать их в программе Word.

Не выходя в уборную и не отбегая попить воды, хотя очень хотелось, я работала.

– Ты тупая курица! – закричала она, когда я набирала десятый лист. – У тебя вот тут абзац не поместился.

– Поместился! – возразила я и объяснила: – Эта программа позволяет задавать определенные параметры.

– Сука! Иди на хуй! – услышала я в ответ.

Здесь моя буддийская практика дала сбой. Наверное, не хватило заряда утренней медитации.

– Сама топай по этому адресу! Я продавец и не обязана выполнять дополнительную работу. Благодари и кланяйся, что я сидела с твоими текстами. Ты не купила меня у работорговца, чтобы измываться, подлая тварь! Я сейчас выцарапаю тебе глаза!

Агата Васильевна моментально спряталась за жену Геннадия.

Один из коллег схватил меня за плечо.

– Тихо ты, успокойся, – сказал он. – Мы должны молчать! Хозяин всегда прав!

– Вы привыкли унижаться с самого детства, когда вас бьют по лицу! Вы трясетесь в школе, вызванные к доске. Вы жуете грязные носки старшины в армии, а затем унижаете тех, кто слабей. Фашизм победил! – не унималась я.

В фотостудии воцарилась тишина, а я запела песню из «Хижины дяди Тома»:

Енота поймать нелегко, нелегко!

Хай-хай-эй-хо!

Хозяин смеется, а луна высоко…

Хай-хай-эй-хо!

Хай-эй-хай-хо!

Геннадий уставился в пол. Его жена, выполняющая в фотостудии роль надсмотрщицы, покраснела и расплакалась. Работники закивали, да-да, фашизм, победил.

Агент по рекламе елейным голоском пропела:

– Я к тебе как к доченьке обратилась…

– Вы, женщина, не забывайтесь. Своих детей, если они вам позволят, называйте суками, – ответила я и выскочила на улицу под ливень.

Никто не вышел за мной.

Меня трясло будто в лихорадке.

Потом я успокоилась, вернулась и занялась делами.

Все продолжали молчать.

На следующий день хозяин отдал мне три тысячи рублей безо всяких вычетов и сказал, что хочет продолжить сотрудничество, но я ушла.

Стук в дверь прервал мои мысли о том, как жить дальше. Сердце тревожно вздрогнуло. Я сидела на коврике для молитвы и просила у Бога сострадания для нас и здоровья для Фроси, которой сделали операцию.

Стук настойчиво повторился. За дверью стоял Захар. Мартовский ливень намочил его куртку. Он ничего не говорил, будто я сама должна была догадаться, что произошло.

– Привет! Что случилось?

Мы смотрели друг на друга, с его одежды стекала вода и образовывала на полу лужицы. Захар находился словно во сне, и мне стало страшно. Это только думается наивным провидцам, что если человек побывал на войне, да еще там выжил, его теперь трудно удивить.

– Где Николя? Что с ним? Не молчи!

Взгляд Захара изменился, стал шутливым и добродушным.

– Я решился… – сказал Захар. – Я пришел к тебе.

– Пришел, так садись, – я пододвинула к нему табурет.

– Ты не понимаешь, о чем я говорю? – спросил Захар.

Я почувствовала себя неловко.

– Если Николя нужны лекарства, извини, не могу помочь…

– При чем здесь это? – Захар начал ходить по коридору, не разуваясь, отчего грязи на полу становилось все больше, а понимания происходящего все меньше.

В какой-то момент он остановился и заявил:

– Ты мне нравишься.

– Что?! Опять?

– Я не могу потерять тебя. Мы с Николя давно вместе… Между нами была любовь. Не просто встречи, а божественная любовь. Но все проходит. Все меняется… У меня до него были мужчины и женщины…

– Куда ты решил свернуть на этот раз?

– Что?

– Зачем тебе женщины?

– Я никогда больше не встречу такую, как ты! Я думаю об этом каждую ночь, когда держу его в объятиях. Понимаешь?

– Нет! Не понимаю. Да как тебе в голову пришло такое предательство?

– Ты особенная. – Захар сделал паузу: – Я предлагаю тебе стать моей женой!

У меня сдавило горло.

Захар по-своему расценил мое замешательство, потому что подбежал ко мне и попытался поцеловать. И ему бы это удалось, если бы не полотенце, которым мама гоняла кошек и которым я успешно смогла привести в чувство Захара.

– Ой! – вырвалось у него. – Больно!

– Теперь послушай меня, – сказала я, усевшись на табуретку. – Я люблю Николя и уважаю его выбор. Его выбор – это ты. Ты являешься смыслом его жизни. Нельзя предавать. Никогда. Никого. Тем более – свою любовь.

На Захара было жалко смотреть. Он закрыл лицо руками.

– Надеюсь, Николя не знает о том, что ты пришел сюда?

– Я не могу без него, не могу без тебя! Я с ума сойду!

– Попьем чай, и отправляйся домой. Не расстраивай Николя своими легкомысленными поступками. Твои чувства ко мне – временное помутнение рассудка. Знаешь, почему вы мои самые-самые лучшие друзья?

Захар поднял голову, и я увидела, как из его синих глаз катятся слезы.

– Потому что, – продолжила я, – мне все равно, что он – стопроцентный гей, а ты – бисексуал. Мне все равно, что вы смотрите порно и меняете партнеров ради сексуальных экспериментов. Для меня прежде всего вы люди! Те самые, которые шли по замерзшей трассе сквозь метель, погибая от холода, и самое горькое для вас была разлука. Она была страшней смерти!

– Это случилось давно… – грустно сказал Захар. – Много воды утекло с тех пор, уже не вспомнить тех ощущений. Тогда ток шел по венам, а сейчас пустота и мрак. Я мечтаю о семье и детях.

– Поедете в Голландию и усыновите ребенка.

– Николя не хочет детей.

– Это ему сейчас так кажется. Когда возьмете, он души в ребенке чаять не будет.

Запах свежезаваренного чая разлился по кухне. Часы гулко пробили пять вечера. И если бы жив был мой прапрадед, то распознал бы, что показывает барометр, который чертил своими стрелками нечто таинственное.

Дождь за окном усилился, словно сумрачное небо плакало из-за несчастной любви.

Захар в мокрой ветровке и промокших насквозь джинсах взял горячую чашку с чаем, в котором плавала, как спасательный круг, долька лимона, и задумался. А потом неожиданно произнес:

– Я написал письмо и оставил его на столе.

– Что ты сделал?

– Я написал о том, что земная любовь – это отрезок пути, по которому идут двое, а затем им нужно расстаться, чтобы пробудиться вновь. Я попрощался с Николя.

– Не идиот ли ты?! – Я заметалась по кухне. – Где моя куртка?

– Что? – спросил Захар. – Что не так?

– Все не так! – вскричала я. – Ты убил его! Убил! Нельзя, чтобы он нашел письмо.

Я схватила куртку, правда не свою, а мамину, и, накинув ее на домашнее платье, поспешила к двери.

– Может быть, мы еще успеем!

До их дома ехать было долго, автобус в наших краях ходил нечасто, и это означало, если будем ждать – потеряем драгоценные минуты. Придерживая капюшон, я бежала так быстро, что Захар едва успевал за мной. Он промочил ботинки, а мои легкие туфельки без каблуков то и дело зачерпывали из луж грязную пенящуюся воду.

Нам повезло поймать у Нижнего рынка маршрутку.

Оказавшись у нужного дома, я остановилась, чтобы отдышаться, а Захар начал искать ключи. Мы поднялись на лифте в квартиру. Комната Фроси была заперта, а комната Захара и Николя – распахнута настежь. Окно – открыто. Письма на столе не было.

На всякий случай Захар заглянул за полки, но бумага как испарилась.

– Письмо могло унести ветром, или Николя его все-таки нашел, – сказал Захар.

– Что теперь делать?

– Я себя паршиво чувствую.

Где искать Николя, мы не знали. В такой дождь он мог отправиться куда угодно.

Зазвонил мобильный телефон. Я сразу подумала, что это мама, которая не обнаружила меня дома и теперь собиралась требовать отчета.

– Мне пора. Жди его.

– Ладно, – согласился Захар. – Он походит, побродит и придет. Не верь ему, если позвонит и начнет петь о смерти. Он делает так каждый раз: давит на жалость. Все с ним будет в порядке.

Возвращаться по темноте мне пришлось одной, и, дойдя до почтового отделения, я поняла, что телефон подал признаки жизни.

– Да! – сказала я.

Слова из трубки были едва различимыми, они смешались с дождем и ветром.

– Кто это?

– Он ушел к тебе… правда? – спросил Николя.

– Иди домой!

– Я не вернусь! С меня хватит! Письмо Захара у меня!

– Немедленно возвращайся! Это письмо – розыгрыш! Шутка!

– Нет! Не шутка!

– Захар никуда не ушел!

– Это обман!

– Где ты?

– На крыше.

– На какой еще крыше?

– В «Хризантеме».

«Хризантема» располагалась в высотном здании. Это был новый супермаркет в центре города.

– Как ты туда попал?

– По лестнице. Я не вернусь. Не буду жить. Adios![21]

Николя выключил телефон.

От почты до «Хризантемы» было примерно четыре минуты. Бегом.

На крыше стоял Николя и смотрел вниз. Не раздумывая, я взлетела на чердак. Свет квадратом мелькнул в темноте, и на крыше нас оказалось двое.

Он прокричал сквозь пелену дождя:

– Не подходи! Не вздумай меня отговаривать! Как же я ненавижу этот мир! Пусть он провалится в преисподнюю! Здесь все равно живут черти! Да-да! Не в каком-то мифическом аду, а именно здесь… Больше я не выдержу! Нет!

Ноги скользили, и я боялась, что от высоты закружится голова.

– Николя! Ты нам нужен!

– Живите сами! – ответил Николя: – Пошло оно все… Единственный человек, которого я люблю, оставил меня.

– Послушай, – я старалась приближаться к нему мелкими шажками, – все наладится. Однажды ты купишь себе дом. Не будешь больше ночевать в подъездах. Не будешь зависеть от родственников.

– Я больше так не выдержу…

– Не играй со смертью!

– И пусть!

– Нет! Ты нам нужен! Забудь про письмо.

– Ты сказала, что это шутка?

– Да, я так и сказала.

Дождь внезапно перестал лить, но я озябла и стучала зубами.

Николя, в мокрой одежде, с растрепанными волосами, сел на самый край крыши.

– Ты передумал прыгать? Иди сюда!

– Сама иди сюда!

Я подошла, обняла его и поцеловала в щеку.

– Ты не можешь оставить меня одну в этом мире. Мне нужен брат!

– Ты бы прыгнула вместе со мной?

– Я не могу отпустить тебя.

Он обернулся и заглянул мне в глаза.

– Ты знаешь, что я гей, что я вор и что я не могу жить без таблеток. Ты считаешь меня хорошим человеком?

– Самым лучшим, Николя. Есть поверье, что в день Страшного суда ни святому, ни грешному не представится возможности заступиться перед Всевышним за своего ребенка и за родителей. Только сестра и брат смогут попросить друг за друга.

– Не могу жить без таблеток. Судороги сводят руки и ноги. Мне прописали их от панических атак, но рецепт закончился.

– Мы достанем тебе любые таблетки.

Я вывела его в подъезд. Там было гораздо теплей, и, присев на ступеньки, мы попытались согреться.

– Со смертью нельзя играть, – сказала я. – Она помнит всех, кто ее позвал.

– Я знаю, – ответил Николя.

– Несостоявшиеся самоубийцы часто попадают под машины. Никогда не играй в эти игры.

– Я несколько раз пытался уйти и не смог. Мой отец выстрелил в себя и не умер. Потом ему поставили диагноз – рак крови. Он сгорел на наших глазах. Умирая, он завещал нам жить.

– И ты изволил меня пугать, что бросишься с крыши?

– Я сказал так и Захару. Пусть знает, что мне не нужна жизнь без него.

– Он знает. – Опасную тему я решила обходить стороной. – Нам пора возвращаться, иначе меня мать изобьет. Представляю, что она думает. Не могу ей позвонить, закончились деньги.

– У меня тоже ноль на счету.

– Пора выбираться отсюда!

Мы спустились по ступенькам, которые так жалобно скрипели под ногами, что казалось, это плачут щенки, замурованные в камни.

На улице проносились машины, окатывая незадачливых пешеходов из глубоких луж.

Николя пообещал помириться с Захаром, и я отправилась домой.

Несмотря на то, что Николя был старше меня на несколько лет, ему требовалась защита и помощь. Он был слишком ранимым и деликатным для нашего мира. Рядом с ним я в двадцать один год чувствовала себя мудрой и старой.

Жизнь на войне сделала меня взрослой, способной принимать непростые решения. Если бы меня спросили, какое самое важное качество в человеке, я назвала бы доброту. Доброта – это все, что нам нужно. Ее так трудно найти и так легко потерять. Храните доброту как зеницу ока. Те, кто творил добро, первыми увидят Христа.

Захар, несмотря на симпатию, был от меня дальше, чем Николя. Он олицетворял собой человека ищущего, сомневающегося и предполагающего.

Если бы общество, которое до сих пор мыслит, как в каменном веке, принимало людей с их чувствами и желаниями, в мире было бы меньше зла.

Общество, в своем большинстве, осуждает однополые браки. В некоторых странах осуждают не только словами. Пулями. Веревками. Камнями.

Общество не принимает семью, не основанную на заветах из священных книг.

Чувство, что нужно защитить Николя и Захара, не покидало меня.

Помимо своей воли, я стала человеком, попавшим в любовный треугольник, и мне следовало немедленно оттуда исчезнуть, чтобы сохранить их пару.

Пусть они будут счастливы.

Любовь преодолеет все.

Я смогу.

Я смогу.

Я смогу.

Часть пятая

Глубокий юг

Местные жители прозвали село Бутылино, хотя на самом деле у него другое название. Бутылино вытянулось вдоль трассы, по которой ежедневно проезжали автоцистерны с маслами и нефтью, распространяя специфический запах. В селе было три улицы, и оно действительно походило на стеклянную тару для водки.

Ближе к холмам жили зажиточные селяне, их дома были украшены облицовочным кирпичом, во дворах стояли личные автомобили. На средней улице находились саманные хаты тех, кто выживал огородами и разведением домашнего скота, а внизу, у самого озера, ютились бедняки. Именно здесь были расположены двухэтажные сталинские бараки, перекошенные от времени.

На крошечной сельской площади стоял памятник Ленину. Вокруг каменного истукана чудом сохранился асфальт, а если свернуть немного в сторону – непролазная грязь.

В селе функционировали четыре продуктовых магазина и два пивных ларька. На здании администрации постоянно висел замок: администрация работала раз в неделю. Единственный автобус, на котором можно было добраться до Ставрополя, часто ломался. Местные старожилы хорошо помнили, как зимой шли пешком через лес, а за ними бежала стая волков.

По субботам в доме, где мы поселились, были драки.

– Папа таскал маму за волосы, а потом она улетела в шкаф, – сообщил мальчик Гриша из соседнего подъезда.

По воскресеньям их православная семья посещала церковь. Глава семьи шел впереди, слегка покачиваясь после тяжелого пьянства будней, за ним семенили детишки: старшая девочка и мальчик-дошкольник, замыкала шествие жена с перевязанной головой.

– Русскую женщину полеты в шкаф делают только сильней! – сказал батюшка, когда узнал о случившемся.

Мы с матерью оказались в этом удивительном месте весной 2006 года после долгих скитаний на Ставропольской земле. Переезжали от Виктора и Дианы, наняв машину с фургоном, куда поместились наши мешки, сумки, железные кровати, купленные в комиссионном магазине, новый холодильник и кошки.

Когда фургон был заполнен, начались проблемы.

– Рядом со мной может ехать только один человек, – заявил водитель.

Нас было четверо: я, мама и два грузчика.

– Договор был, что вы отвезете нас и грузчиков в село, – попытались мы урезонить водителя.

Тот остался непреклонен.

Маму посадили на переднее сиденье. Больше мест не было. Меня и грузчиков закрыли в душном кузове. В полной темноте, задыхаясь от пыли и боясь, что на разбитой грунтовой дороге холодильник или кровать подпрыгнут и убьют нас, мы тронулись в путь.

Пока ехали по Ставрополю – было терпимо, но едва машина выехала за его пределы, стало по-настоящему жутко.

Когда ведешь беседу, умирать не так страшно.

– Полина, – представилась я.

– Глеб.

– Максим.

Машину неожиданно развернуло. Холодильник, сделав кувырок, полетел в нашу сторону. Глеб принял удар на себя. В меня въехала тумбочка, так, что я завизжала, а на Максима со шкафа свалился пакет, в котором лежали кастрюльки.

Мы стучали в кабину водителя, но машина понеслась с еще большей скоростью. Нас закрутило, как в блендере. В кузове все ходило ходуном, и на какой-то особо коварной кочке грузовичок подскочил, отчего вывалилось несколько деревянных досок, служащих полом фургона. Как только это произошло, к нам снизу пробился свет. Мы старались изо всех сил не провалиться под колеса на полном ходу.

Дорога заняла час.

– Представляете! – возмущенно сообщил водитель, когда машина все-таки остановилась. – Какие гниды! Хотели остановить и получить мзду на пиво. Но хрен им, подлым ментам!

Я и грузчики вылезли из кузова, словно заново родившись.

– Полицаи прячутся в кустах и выискивают добычу. Они за нами погнались, и пришлось через кукурузное поле удирать, – подтвердила мама.

– Не догнали, олухи! – подытожил водитель. – Недаром я двадцать лет баранку кручу!

Близко подъехать к подъезду нашего барака не удалось: разлилась канализация из переполненных помойных ям. Машина встала за пятьдесят метров от дома. Оттуда мы начали перетаскивать мебель и посуду.

Солнце ушло за горизонт, а фонари в Бутылино не работали. Я пару раз грохнулась вместе с мешками, но, посчитав, что несколько дополнительных синяков и ссадин к уже имеющимся шестнадцати шрамам на ногах – сущая ерунда, старалась не обращать на боль внимания.

У подъезда мне встретился задумчивый человек лет сорока, весь в наколках.

Он был похож на цыгана.

– Привет! Я бы вам помог, но чего-то сегодня устал, – произнес он, после чего исчез так же внезапно, как и появился.

Расплатившись с водителем, Глебом и Максимом, я покормила мать и отыскала тетрадку, чтобы запечатлеть день переезда.

Привет, Дневник!

Я взяла еще один кредит под 36 % в год и выкупила часть коммунальной квартиры. В квартире есть пожилая совладелица. У нее своя комнатка и своя кухонька. Большая прихожая объединяет нас.

Теперь, возможно, у матери появится пенсия, поскольку здесь можно прописаться. Двухэтажный дом, где живут многочисленные соседи, едва держится, но денег хватило только на эту покупку. Мне нужно срочно уехать и найти работу, чтобы не попасть в долговую тюрьму.

Захар и Николя ничего не знают. Я пропала из их жизни, чтобы не разрушать отношения.

Надеюсь, так будет лучше для всех.

П.

В комнатке рядом с нами проживала бабушка София. Заглянув к ней, я закашлялась: обволакивающая пространство паутина и копоть на стенах производили впечатление заброшенной пещеры.

София била костылем по своей кровати и постанывала. Она была частично парализована. Бабушка проделала дырочки в полу и выливала свои нечистоты в общий подвал. Выходить под кусты ей было не под силу. Смрад пропитал пол и потолок.

Мама, пожалев соседку по коммуналке, купила ей продукты, а затем мы написали заявление в администрацию, чтобы иногда приходил социальный работник и делал влажную уборку.

У палисадника ежедневно суетилась пожилая Алиса из квартиры напротив. Местная детвора ее недолюбливала. Мальчишки и девчонки звонкими голосами кричали:

– Бабка Алиса убивает котов и щенков!

На втором этаже в нашем подъезде проживал обаятельный мужчина, которого все называли Цыганом. У него было двое детей. Словоохотливая Алиса сообщила, что свою спутницу жизни он убил.

– Уголовник! Вор! – перечисляла она, подвязывая наклонившееся от ветра грушевое дерево. – Четыре ходки в тюрьму. Все его братья, дядьки и отец сидели. Потомственный криминальный клан.

– Надо звать его Ворон, потому что «вор – он», – сказала я, принимаясь за уборку в подъезде.

– Верно! – Бабке Алисе моя идея понравилась.

Уборкой общих помещений жители занимались сами: дворников не было.

Я начала подметать ступеньки.

– Его жена была красавицей, – продолжила бабка Алиса. – Другой уголовник вышел с зоны раньше и забрал ее себе. Жили плохо: искали еду на помойке, ловили бродячих собак на суп. Дети Ворона были маленькими. Когда Ворон вышел, то зарубил неосмотрительного соперника топором. А после и с женой расправился.

Мы опустились на самое дно: война не самое плохое, что может случиться с человеком при наличии такой «цивилизации». В Бутылино уборная располагалась в листьях лопуха, а что такое центральное отопление, жители не слышали, обогреваясь зимой буржуйками, газопечными каминами или электрообогревателями.

В садах заливались восторженными трелями соловьи. Вода озера, нагретая южным солнцем, вбирала в себя пьянящие запахи трав, и если бы не знающий русского языка иностранец увидел эту картину, вероятно, он подумал бы о высокой духовности этих мест.

У меня таких иллюзий не возникало.

– Можно купаться в озере? – спросила я, сметая мусор на ржавый железный совок с длинной ручкой, который нашла в кладовке.

Бабка Алиса хихикнула:

– По весне там плавают гробы… Подмывает наше кладбище водица. Но рыбы много!

Последняя фраза прозвучала гордо.

Наш мир далек от совершенства, а войны случаются здесь по нескольку раз в сезон. Поэтому каждый из нас должен помнить о милосердии, а хорошие книги помогают выстоять даже в самые темные времена. Я решила, что книги спасут меня, как спасали стихи, которые я читала под бомбами.

В начале июня, как только мы побелили стены и потолок и убрали из-под окон куски арматуры, ветхое тряпье, разбитые стекла и камни, у бабушки Софии начались галлюцинации:

– Всюду покойники! Смотрите! Они пришли!

В душной ночи старушка в приступе безумия швыряла табурет, стоящий у кровати, о стену, раскидывала картофель и лук. Двухэтажный дом не спал до утра.

Соседка Алиса ругалась как сапожник и предлагала придушить больную. «Скорая помощь» в Бутылино не приехала. Я и мать самостоятельно пытались отпоить Софию валерьянкой.

Утром выяснилось, что бабушка заперлась изнутри. Следующие два дня мы безуспешно пытались к ней попасть, чтобы напоить чаем и накормить лепешками.

София продолжала надрываться:

– Призраки! Призраки!

Я вызвала врача из районного центра, находящегося за сто пятьдесят километров. Дверь в комнату старушки выбили, ее саму скрутили и сделали успокоительный укол. После этого врач заявил, что София может жить в социуме и никакого специального ухода за ней со стороны государства не требуется.

Рядом с нашим домом расположились такие же покосившиеся бараки. В одном из них арендовала жилье пенсионерка Зинаида, ее дочь Тома – тридцати лет с малюткой на руках и двадцатилетний сын Антон.

Вначале мы познакомились с Антоном.

Узколобый, с выпученными от длительного запоя глазами, он бродил у наших окон, издавая плаксивые возгласы:

– И-и-и-и! Зы…ы. ы…ы… и-и-и-и!

Не обращая на него внимания, мало ли юродивых на Руси, мы занимались домашними делами.

– И-и-и-и-ги-ги-ги-и-и! – периодически неслось с улицы вместе с едким запахом перегара.

Антон никак не успокаивался, ища то ли собеседников, то ли выпивку.

Увидев, что я начала мыть окна, парень (он был в спортивных бриджах и леопардовых сланцах) осклабился и куда-то побежал. Я перестала думать про убогого, а когда решила вынести мусор, оказалось, что наша дверь заперта.

– И-ги-ги-ги-ги! – ликующе раздавалось снаружи.

В петли, привинченные на входную дверь, Антон прикрепил навесной замок и защелкнул его.

Мне пришлось выпрыгнуть из окна в заросли крапивы и, обойдя дом, сбить петли кувалдой.

Антон сидел тут же на ступенях подъезда, в большой луже мочи, и шлепал по жидкости руками.

– И-ги-ги-ги-ги! Зы! – торжествующе издал он.

– Пошел прочь! – закричала я.

Хулиган не испугался. Он деловито вскочил и забежал в нашу квартиру, чуть не сбив с ног мою маму.

– Здесь буду! Хорошо у вас! – заявил Антон.

– Уходи! – попросила я непрошеного гостя.

– Оставь, пусть сидит, если хочет, – сказала мать.

– Ты с ума сошла? Он весь в моче и блевотине!

– Бедный человек, – покачала головой мама и, оставив молодого алкаша в нашем коридоре, вышла на улицу.

Из полей пахло цветами и медом, как и бывает на Кавказе в это время.

Выйдя вслед за матерью, я столкнулась с пенсионеркой Зинаидой.

Тощая, стриженная под машинку женщина была слегка навеселе.

– Заберите сыночка из нашей квартиры, – сказала я ей.

– Сейчас, сейчас – засуетилась Зинаида.

Но она не смогла: Антон ударил свою мать по уху, а после этого выполз в общую прихожую и сделал там еще одну лужу.

Вездесущая бабка Алиса крутилась неподалеку.

– Что вы хотите? – бормотала она. – Антон ненормальный! У него даже паспорта никогда не было. С семи лет пьет самогон, а сейчас ему уже двадцать. Только Ворон его усмирить может. Зовите Ворона!

Балкон смуглого соседа выходил на северную сторону: на огороды и мусорную кучу. Пришлось обежать дом. Я заметила на балконе Ворона козырек из шифера и разноцветные бельевые веревки, на которых болтались пучки каких-то растений. Внешне вязанки напоминали укроп.

Стройный худощавый Ворон отличался рельефным телосложением и внешне смахивал на Брюса Ли. Он стоял в белоснежных шортах на своем балконе и курил папиросу. Увидев меня, сосед воодушевился:

– Привет, красавица!

– Помогите, у нас тут такое происходит! – крикнула я и для пущей убедительности замахала руками.

– Что за кипиш?

– Антон напи́сал в прихожей. Не можем выгнать его.

Ворон затушил папиросу и пропал в глубине комнаты.

Я ринулась обратно и, забежав за угол, застала как раз тот момент, когда мимо моей матери, пенсионерки Зинаиды и бабки Алисы из подъезда кубарем выкатился пучеглазый Антон. С размаху вломившись в ближайшие кусты, он упал, бойко вскочил, подтянул безобразно съехавшие бриджи и, не оглядываясь, умчался. Через секунду из подъезда выглянул Ворон, и я заметила у него в руках острый топор.

– Спасибо, – сказала я.

Ворон галантно кивнул и скрылся.

– Зачем позвала Ворона? – накинулась на меня Зинаида. – Он мог зарубить моего Антошку, как свою несчастную жену! Он убийца!

– Нечего в чужом подъезде пачкать, – огрызнулась я.

Пенсионерка Зинаида засеменила за дитятей.

– Вот беда! Что сын-дурачок, что дочка… Тома перенесла серьезную операцию. Врачи категорически запрещали ей рожать, но она забеременела от сатаниста, и на свет появился мальчишка. Назвали Димка. «Скорая помощь» в тот раз так и не приехала. Тома рожала в полях… – рассказала нам словоохотливая бабка Алиса.

– Надо бежать отсюда. – Я подошла к маме, которая села на скамейку у палисадника.

– А мне здесь нравится, – заявила мама. – Тебе не нравится, вот и катись.

– Черные риелторы обманули семью Зинаиды, забрали их квартиру в Ставрополе. С тех пор они по хуторам и кочуют. – Алиса, поделившись информацией, отправилась на огород.

Я не последовала за ней: новостей мне было вполне достаточно.

Спустившись к озеру, я обнаружила, что часть берега огорожена и местных за колючую проволоку не пускают. Только богатые туристы за деньги проходили на пляж. Рыбачить жителям за проволокой воспрещалось. Бесхозная часть берега с травами в человеческий рост позволила подойти к озерцу.

Мне очень хотелось позвонить Николя и услышать его голос, но я сдержалась.

Летняя сессия начиналась на днях, и теперь главное было не встретиться с Захаром и Николя в Ставрополе. Они не знали точных дат учебы в университете, и я надеялась, что мы не столкнемся лицом к лицу.

Стоя у озерной воды, я улыбнулась, припоминая, как мы вместе смотрели мультик про зайца, прибывшего на инопланетной тарелке. Заяц любил гашиш и эротические журналы, поэтому частенько прилетал на Землю.

На обратном пути я заметила на одной из распахнутых калиток нарисованного в полный рост Сталина. Сталин, по задумке художника, был изображен в виде святого с нимбом над головой. На поясе красовалась задвижка в виде нагана.

На следующее утро, собрав книги и конспекты, я отправилась в Ставрополь.

Автобус ждали два часа. Но он так и не приехал. Разговорившись на остановке с женщиной, работающей воспитателем в детском саду, я узнала, что она с детьми иногда ходит на свалку – ищет еду и вещи. Зарплаты ни на что не хватает. Именно благодаря этой женщине, мы поймали попутную машину, едущую с дальних хуторов. За рулем оказался чеченец. Я призналась, что из Грозного, и он не взял с нас плату за проезд.

На машине до города ехать было не так уж долго, это автобус петлял и колесил по ухабам.

– Спасибо, – поблагодарила нашего шофера воспитательница детского сада.

– Баркалла[22]! – сказала я.

– Все, что я делаю, ради Аллаха, – ответил чеченец.

Падчерица прокурора Пилата ради дружбы с тетушкой Юлией разрешила мне месяц пожить у себя. Не пришлось подыскивать подъезд для ночевки. Уговор со старенькой дамой был такой: рано утром я исчезаю и возвращаюсь поздно вечером. Не тревожу и не задаю вопросов. Днем меня в чужой квартире нет.

Как же я обрадовалась! После лекций можно было сидеть в библиотеке и готовиться к экзаменам.

В ларьке с канцелярскими принадлежностями я купила тонкую тетрадь и решила вести в ней записи, а затем объединить ее с общими томами дневника.

В первый учебный день требовалось сдать контрольную работу по высшей математике, чтобы поставили зачет. У меня с собой была нужная сумма в пятьсот рублей, но дать взятку я стеснялась и протяжно что-то мямлила, покрывшись испариной. Педагог оказалась дамой опытной.

– Где деньги? – хищно спросила она, глядя на меня сквозь очки.

– В кармане, – пролепетала я, сгорая от стыда.

Педагог сунула руку в карман моего платья, вытащила купюры, пересчитала, затем проверила, не фальшивые ли они, после чего иронично вздохнула и, убирая деньги в свой кошелек, убежденно произнесла:

– Вот и ты испортилась! Стала такой же, как все.

Человек теряет невинность, когда прикасается к изнанке этого мира. Но мне повезло: деньги закончились, и все остальные зачеты и экзамены надо было сдавать своим умом. Поистине Бог дает человеку то, в чем тот нуждается.

Размышляя над этим, я вошла в кафе на Северном рынке, утопающее в зелени. В Ставрополе много забегаловок под открытым небом, где можно заказать пиццу или окрошку.

– Приветствую!

Я оглянулась в поисках того, кто произнес эту фразу, и увидела Егора. Из его стакана выразительно пахло ромом и мятой.

– Здравствуйте! – ответила я.

Он пригласил меня за свой столик.

Официант подбежал почти сразу.

– Мне кофе, – сказала я.

– Мохито. Я угощаю, – встрял Егор.

– Хорошо, – согласилась я. – Мохито. Только без алкоголя. И больше льда.

– Есть такое. – Официант исчез.

– Можно перейти на «ты»? – спросил меня Егор.

– Пожалуйста.

В Ставрополе лето жаркое, воздух сухой, дышать трудно. Малыши с удовольствием плещутся в фонтанах, их примеру следуют и взрослые.

– Недолго тебе осталось, – чудаковато сказал мой собеседник.

– Поэтому мохито угощаете?

– Не в этом смысле! – Мужчина рассмеялся, вытирая со лба пот носовым платком.

Он был одет в белую рубашку и белые брюки из хлопка, но все равно задыхался. Мой сарафан и блузка были бирюзовыми – прохладный цвет моря.

Принесли напиток и блинный пирог с семгой.

– Я заказал, – подмигнул Егор, попросив счет.

– Неожиданно. Спасибо.

– Вижу карту, – Егор зажмурился, – вижу! На карте васильковой пряжей вьется путь. Ты уедешь отсюда, когда позовет Снежная королева.

– Не смешите!

– Я работал на магическое подразделение КГБ не просто так!

– У моего знакомого беда. Он адвокат, его одурачили, забрали квартиру и машину. Теперь он просит милостыню у храма.

Егор широко открыл глаза и добросовестно всмотрелся в пространство над моей головой.

– Ему не помочь. Он бестолковый. А в твоем роду были египетские жрецы. Могущественные силы приходят по твоей просьбе. Если оступишься, то упадешь в пропасть, если возвысишься, то взойдешь на вершину горы.

– Как достичь золотой середины? – Я уплетала вкусный пирог и радовалась, что встретила странного ставропольчанина.

– Тебе впору самой заведовать магическим подразделением. Так что ответы ты знаешь сама. Я точно вижу, что ты покинешь наш город.

– Дай бог! – У меня появилась надежда.

– Мне пора! – Егор вытащил карманные часы на цепочке, глянул на циферблат, подскочил и был таков.

Выйдя из кафе, я отправилась в университетскую библиотеку, которая располагалась в одном из многочисленных корпусов и была неприметной с виду. До позднего вечера еще оставалось несколько часов, а явиться к падчерице Пилата раньше положенного времени было нельзя.

По дороге мне встретилась сокурсница Лиза, работающая в милиции. Вне помещения взбалмошная брюнетка непрерывно курила. Увидев меня, Лиза бросилась рассказывать, что у нее на работе нарушаются законы.

– Меня уже два года не отпускают в отпуск! И жаловаться некому! Порядка нет!

Оказалось, сестра Лизы через интернет переписывалась с парнем, живущим на Мальте. Парень выслал ей деньги на билет. Сестра Лизы обманула родителей, сказала, что едет к подруге в Москву, и на свой страх и риск улетела на Мальту.

Ее могли продать в публичный дом или распотрошить на органы. Но парень встретил ее в аэропорту, официально женился, и теперь у девушки свой особняк и мальтийское гражданство. Лиза с родителями недавно ездила к ним в гости. Все вернулись оттуда с ценными подарками.

Теперь Лиза верила, что ей повезет не меньше, чем сестре, и усиленно искала жениха на Мальте.

– Брошу все тут нахрен! – пообещала она. – И забуду, как по-русски говорить!

Учеба представляла собой последовательную цепочку: лекции – экзамены – библиотека. Падчерица прокурора оказалась замкнутой и пунктуальной. Грузная медлительная женщина, она рано утром запирала за мной дверь, а поздно вечером открывала и кивком разрешала мне войти.

Девчонки на факультете стремились поделиться любовными приключениями. Варвара одновременно встречалась с женатым мужчиной и парнишкой-ровесником. Забеременела. Парнишка тотчас ее бросил, а женатый мужчина избил, когда она пришла к нему с требованием оставить семью. Варвара несмотря ни на что решила рожать малыша и подавать на алименты. Между лекциями она распевала в университетских коридорах гимн России и гладила большой живот.

Инга, чей муж в белой горячке выпрыгнул с девятого этажа посреди зимы и прозорливо приземлился в сугроб, приняла ислам. Муж ее поддержал. В мусульманство русские люди обратили своих шестерых детей. Инга на парах истово крестилась и нараспев говорила: «Слава Аллаху!» От студентов она отвернулась, предпочитая дружить с праведниками.

– Нас похоронят по традициям ислама в Дагестане, – твердила Инга. – Мы нашли свой истинный путь!

Моя жизнь пестрила чужими историями, хотя мне не хватало продолжения только одной – истории Николя.

Ночью я писала дневник.

Я получила письмо от женщины из Москвы. Она сообщила, что узнала обо мне от своей знакомой, работающей в фонде Солженицына.

Женщина рассказала, что занимается правозащитной деятельностью. В трехстах километрах от Москвы у нее есть времянка, где нужно рубить дрова и носить из колодца воду. Условия для проживания таковы: нянчить пятерых детей, которые в Москве мешают и которых мать сошлет вместе с нянькой в глухомань.

Даже не нашлась, что ответить на столь лестное предложение.

Московская дама позвонила мне в три часа ночи. На мой вопрос о публикации чеченских дневников ответила невнятно, но настойчиво рекомендовала отправиться на подмосковный хутор. «Тебе ведь нужна работа?»

Я спросила, почему такой шум в три часа ночи? Неужели маленькие дети не спят?

Женщина подтвердила, что да, не спят, не слушаются, и вообще она не знает, что с ними делать, а ей нужно ходить на митинги!

П.

Вернувшись в село Бутылино, я узнала новости: нашу ближайшую соседку Софию увезли дальние родственники, так как ее поведение стало абсолютно неадекватным. А у женщины с верхней улицы сосед, военный, побывавший в Чечне, умертвил восемь кошек. Он разбил им головы о камни. Женщина все видела, но побоялась заявлять в милицию. Друзья ее соседа, тоже военные, и развлекались тем, что стреляли в собак и кошек из пистолетов.

В Бутылино в каждой семье кто-то служил в армии.

Мамино состояние в связи со зверствами, творившимися вокруг, начало стремительно ухудшаться.

Приготовив завтрак и накормив маму, которая была то весела, то, наоборот, рыдала, я отдыхала на ступеньках соседнего двухэтажного барака. Меня окружали соседи: пенсионерка Зинаида, ее дочь Тома, маленький Димка и Антон. Все бурно обсуждали последнюю новость, услышанную по радио, – убили Шамиля Басаева. Того самого, что подписал приказ о расстреле русской семьи в нашем грозненском дворе.

Я вспомнила подругу своей матери Валю и ее дочку Аленку. Цена их жизни – обставленная квартира. Если бы не вступился старик Идрис, которого забили прикладами чеченские боевики, они бы погибли. А так потеряли все имущество, скитались, но остались живы.

– Хитрость и мужество Шамиля Басаева, без сомнения, войдут в школьные учебники, – была уверена Тома. – Некоторые русские заложницы из захваченного роддома впоследствии называли своих сыновей именем Шамиль, в честь отчаянного чеченца.

Соседей интересовали наши дела. Пришлось рассказать, что в фирме «Беста», где мы оформляли жилье, руководство состоит из махровых аферистов, которые взяли у нас деньги и неправильно заполнили документы.

29 июня я поехала в магистрат. После пяти часов стояния в очереди мне выдали документы. Обнаружив ошибки в бумагах, я бросилась к начальнице:

– Как так вышло?

– Извините, – ответила она. – Недоглядела. Теперь документ изменению не подлежит!

Она наотрез отказалась мне помочь.

Я мечтала попасть в туалет, так как пробыла в магистрате достаточно долго. Но он оказался заперт.

– Туалет только для сотрудников. Остальные приземляются в ближайших к магистрату кустах, – объяснила секретарь.

Еле-еле мне удалось дозвониться в фирму «Беста». Никто не брал трубку. Прошло еще два часа. Затем явились беспардонные дельцы из «Бесты». Глава магистрата набросилась на них:

– Как вы посмели такое зло сделать людям? За их же деньги! Везите нотариуса и разграничивайте жилье! Как было в предпоследнем договоре!

Сотрудники «Бесты» пообещали:

– Хорошо. Мы сделаем.

Но как только мы вышли из магистрата, они сразу набросились на меня:

– Расплакалась, выдра! Хрен мы будем что-то переделывать!

Они сели в машину и укатили.

– Зато у вас есть прописка! – завистливо сказала Зинаида. – Мы – бомжи уже много лет. Ни работы, ни пособия на ребенка. Я пенсию получаю, поскольку прописана у подруги, в ее жилье. Половину пенсии за это отдаю каждый месяц!

Сельскую прописку мы получили. Любовь Андреевна выписала меня со своей жилплощади, лучезарно улыбаясь. А у мамы взяли отпечатки пальцев и потребовали справку из ФСБ, что она не чеченский террорист.

Слава богу, мама не оказалась «чеченским террористом», и ее прописали. За нас вступилась Любовь Андреевна.

– Что вы издеваетесь над человеком! Она не террорист, она инвалид! – закричала маклер, и маме поставили на бумажку нужную печать.

Семья Зинаиды, слушая мои рассказы, простодушно посмеивалась. От соседей пахло дешевым крепким самогоном. На руках у бабушки сидел Димка и вдыхал перегар, улыбаясь беззубым ртом.

– Никак не могу понять, – спросила я, – зачем Ворон сушит укроп на балконе?

Истерический смех соседей разбудил сторожевых псов, которые начали истошно лаять в такт.

Антон, услышав мой вопрос, покатился по траве и потерял леопардовые сланцы. Моя мама, выйдя из подъезда, изумленно, как и я, посмотрела на односельчан.

– Это же конопля! – отсмеявшись и чуть не выронив внука, объяснила пенсионерка Зинаида. – Ворон с детьми выращивают ее, собирают, вяжут пучки, сушат и продают на ярмарке. Это они ее на просушку повесили.

Я отказывалась верить своим ушам. Я видела детей Ворона – учеников младших классов. Смуглому кудрявому сыну Ворона было одиннадцать лет, а девочке со светлой косой и лучистыми голубыми глазами – она походила на погибшую мать – около девяти.

– Спроси их сама, – хохотала Тома.

Антон продолжал ползать по траве, корчась от смеха.

Июль – это сочные травы и высокое небо. Жаль, что в Бутылино отсутствовали рабочие места и люди не жили – выживали. Но когда-то все было иначе. Бабка Алиса вспоминала, какой урожай собирали в колхозе и как она трудилась дояркой.

– Зажиточное село было! А теперь чего? Не успеют помидоры покраснеть в огороде, их уже ворует голодный люд! Страсть до чего довели народ!

Трудно было с ней не согласиться.

По утрам я занималась тем, что чинила раскуроченный забор на нашем участке.

Бабка Алиса в ярком халате повсюду ходила за мной, будто у нее не было своих дочерей и внуков. Но на самом деле были. Две дочери, обе не замужем и сильно пьющие. И четыре внука, трое из которых сидели в тюрьме за грабежи и убийства. Младшенький, семнадцатилетний Макар, находился на свободе. Он не служил в армии, как трое старших, прошедших Чечню, но несколько раз привлекался за разбой.

– Мои внучки́ хорошие, – ласково ворковала бабка Алиса, – Макар в тринадцать лет бродячую собаку зарезал и сварил наваристый суп. Сказал: бабушка, на, это тебе!

От умиления пожилая женщина чуть не плакала.

– Собаку?!

В войну, которая длилась десять лет, никто в нашем дворе не ел бродячих собак. Даже корову, убитую снарядом, не стали трогать. Она ведь пала жертвой войны. Жители обходили тушу стороной.

– Собаку сначала поймал, – продолжала восхищаться баба Алиса, – сам зарезал! Шкуру снял, почистил. Супец получился что надо!

Заметив мое вытянувшееся лицо, она умолкла, а затем все же продолжила:

– У нас в селе собак едят. Ворон, например. Мою беременную собаку поймал и зарубил. В соседнем подъезде все едят. Не веришь, сама спроси.

Я продолжала молчать, оцепенев от ужаса. Сквозь рухнувшие от времени гаражи проросли фруктовые деревья. К одному из них цепью был прикован Барбос, рыжий пес бойцовской породы. Односельчане остерегались к нему подходить, а я носила Барбосу воду, остатки обеда и гладила живот. Пес мне улыбался, показывая острые клыки. Барбос – собака бабки Алисы.

– Вы и его собираетесь съесть?

– Барбоса? – Бабка Алиса поправила съехавший головной платок. – Не! Пусть живет! Ворон предлагал его убить неделю назад, но я не дала…

Настороженно соседка посматривала на деревянные рамы, выкрашенные в бордовый цвет. Ее спальня выходила на огороды.

– Вам не страшно? – спросила я, думая о загубленных душах.

Мой вопрос бабка Алиса поняла по-своему:

– А как же! Я в Бога верую! Здесь такое творится! Ты знаешь, да? И ведь святой водой окна мыла. Не помогает. Святой воды мне батюшка трехлитровую банку налил.

– Вам через окно что-то видится?

– Ад! – жутко завопила соседка и начала мелко креститься.

– ???

– Перед рассветом, между четырьмя и пятью утра, начинается стук. Тук-тук-тук! – Бабка Алиса подошла ко мне и зашептала, трясясь от ужаса. – Тук-тук-тук! Все началось более пятнадцати лет назад. И каждую ночь: тук-тук-тук! Когда восходит солнце, стук замолкает.

– Что за стук?

– Помилуй Господь! – ответила Алиса, продолжая чертить в воздухе крестные знамения. – Подумала однажды, вдруг птица балуется али кто другой? Отдернула штору. И увидела руку в тумане, которая мне крест кажет!

Надо сказать, что я, слушая соседку, поняла, что еще немного – и свалюсь в обморок.

– Грешница я! Десять абортов! Конюхи, плотники… Ото всех не родишь… Кому нужны голодные рты? – призналась бабка Алиса. – Натворила я дел, потому и приходят ко мне по ночам. Крестом православным пугают.

Поведав мне о своих горестях, соседка пошла в палисадник. А я искренне пожалела ее и решила помочь справиться с призраками.

Летние дни на юге яркие, блестящие, как рыбки в аквариуме. По утрам соседи таскали ведрами воду, качая ее на уличной колонке. Когда колонка сломалась, они шли к колодцам, находящимся за пару километров. Уборных в домах не было, но пышно цветущие кустарники манили к себе, и проблем с отхожим местом у жителей не возникало.

Наш железный домик-туалет в виде будочки стоял в огороде. Его купили прежние хозяева жилья, считавшиеся в округе людьми респектабельными. Детвора и взрослые то и дело просили у нас ключ:

– Мы по-маленькому!

– А нам по большому делу!

В результате открывать замок соседям надоело, и они его сломали, чтобы беспрепятственно пачкать нашу яму, на очистку которой раз в год требовались немалые средства. Но моя мать всех жалела и разрешала пользоваться туалетом.

Между двумя старыми двухэтажными постройками было нечто вроде полянки, где собирались дети и подростки. Увидев меня, они каждый день подбегали, надеясь, что я расскажу им какую-то историю из прочитанных книг. Взрослые вокруг не читали, поэтому дети не видели бумажных книг с самого рождения. Это выяснилось случайно, когда я решила рассказать им сказки Андерсена. К концу повествования вокруг меня сидели на траве около тридцати детей и в тишине, нарушаемой лишь щебетанием птиц, ловили каждое слово.

Бедные! Они ничего не знали про «Огниво» и «Диких лебедей». И никогда не слышали о бесстрашной морской госпоже, полюбившей слабохарактерного принца.

В Ставрополе я обошла несколько мест, заполняя анкеты о трудоустройстве. Но теперь меня не брали на работу из-за сельской прописки.

– Вы живете у черта на куличках! Это же тьма тараканья! – заявляли мне.

Более грамотные, разбирающиеся в законах, отвечали так:

– На Ставрополье вы прописаны год, а до этого жили в Чечне! Поэтому вы нам не подходите!

Все силы я бросила на ремонт, огород и цветы, которые у меня росли необычайно быстро.

Утром я поливала клумбы, а после шла к озеру или устраивала для детишек веселые представления. Я совсем не знала, как жить дальше, и чувство отчаяния растворялось в благих делах, немного отвлекающих от нависших проблем.

Решив постирать наш коврик, я отправилась на полянку между домами и услышала странные звуки: это были одновременно и смех, и плач. Соседские ребята ползали на животе и выдергивали из земли траву.

Я узнала сына и дочку Ворона.

– Привет, ребята! С вами все в порядке? – спросила я.

Старший мальчик был в светлой рубашке и черных брюках, и мне подумалось, что они возвращаются с праздника или, возможно, в селе есть летняя школа.

– О-хо-хо, тетя Полина, – заливались смехом маленькие соседи вместе с друзьями. – До чего же нам классно!

– Расскажите, что приключилось! Посмеемся вместе. – Я начала мыть коврик из ведра с водой.

– Мы взяли у папки бульбулятор, – объяснила синеглазая девочка.

– Что это такое?

– Она не знает! – захохотали мальчишки.

– Не знаю, – честно призналась я.

Дети объяснили:

– Бульбулятор – это штука для травки.

– Мы с папкой сделали его из пластиковой бутылки. Внутрь кладется конопля.

– И ацетон.

– А затем все поджигается.

– Надо дышать!

– Ха-ха-ха!

– Ужас! – вскричала я. – Это наркотики?!

– Да! – обрадованные моей сообразительностью, дети захлопали в ладоши.

– И часто вы этот… бульбунатор используете?

– Бульбулятор! – поправили меня маленькие соседи. – Нет, не часто. Как только папка пойдет к Смотрящему[23].

– В пластиковой бутылке надо сделать дырочку. Насыпать травы или смешать коноплю с обычным табаком, – просвещали меня дети.

– Надо в школе учиться! Книги читать! – поругала я их.

– Обычно мы курим папиросы, – ответил на это старший мальчик. – А вы добрая тетя, вы сказки знаете.

– А мы не знаем, мы их видим, – добавила девочка.

– Нельзя курить, – повторила я.

– Это не табак. Это конопля, – стояли на своем ребятишки.

– Где вы ее взяли?!

Меня охватил гнев, оттого что взрослые совсем перестали смотреть за детьми.

– Как где? – вскричала дочка Ворона. – Оглянитесь, тетя! Здесь кругом поля конопли!

– Конопли?! – Если честно, я совсем не знала, как выглядит конопля, поэтому детям не поверила: – Вы шутите!

– Нет, тетя Полина, не шутим. Пойдемте. – Мальчик и девочка потащили меня за гаражи и сараи.

Там действительно раскинулись какие-то бескрайние плантации растений с тонкими резными листиками, но я все время принимала их за целебные травы.

– Это папина доля, – похвастались дети. – А там, за дорогой, вотчина участкового. Там собирать никому нельзя. Все знают, какие будут проблемы. Участковый Водочкин сам собирает по сезону, а затем мешками продает.

– Участковый? Мешками? Папина доля?! – повторяла я эхом.

– Вам тоже надо попробовать! Вы уже пробовали?

– Нет! – Я попятилась от детишек. – Может быть, участковый выращивает коноплю для экспертизы?

Громкое «ха-ха-ха» неслось мне вслед.

Я наспех потерла щеткой коврик, бросила на просушку и помчалась домой.

Через пять минут раздался стук в дверь. На пороге стояли дети Ворона.

– Тетя Поля, это вам! – Они протянули мне зеленую веточку.

– Что это?

– Положите на подоконник, в тень. Прямой солнечный свет нельзя! Трава высохнет, и вы ее раскурите.

– Нет, спасибо.

– Как хотите, но если вы не покурите, так никогда и не узнаете, почему мы смеялись.

Дети вприпрыжку поскакали на второй этаж по деревянным ступенькам. Ветхие электрические провода окутывали подъезд, как щупальца осьминогов, и периодически искрили, наполняя пространство гарью.

Антон пообещал нам не пить алкоголь. И держался три дня. Такое с ним случилось впервые в жизни.

– Я вас люблю, – признался он моей маме.

Рослый, отставший в развитии молодой человек был брошен на произвол судьбы. Он тоже, как и многие в селе, ловил бродячих собак для еды. Почти все безработные охотились на собак и кошек, экономя деньги на спиртное. Наслушавшись историй и сказок, Антон целыми днями бродил за мной и мамой, не понимая слов «отстань» и «некогда».

– Если вы не любите меня, я брошусь под камаз, – грозился Антон.

– Как душе угодно, – ответила я.

К вечеру он налакался самогона и по традиции гонял свою семью, бросая в них ножи и топоры. Мать и сестра с малышом Димкой выбегали посреди ночи на трассу и кричали от страха. Антон разорвал электрические провода в съемном жилье и разрубил топором газовую трубу.

– Я террорист! Убью на х… И Димку не помилую! – бушевал он.

Женщины молили о пощаде, плакали, ползали на коленях. Они отдали ему спрятанные на молоко для младенца деньги.

Наши окна выходили на противоположную сторону, поэтому «концерт» наблюдала бабка Алиса и другие жильцы. Утром я встала пораньше, сделала намаз и, подкравшись к окнам бабки Алисы, написала на них по-арабски имя Всевышнего.

Может быть, это поможет и призраки больше не будут стучать к ней на рассвете, подумала я.

Вернувшись после праведных дел, я уснула. И мне привиделся сон, будто я оказалась в замечательном дворце с колоннадой. Плавные линии архитектурного строения казались похожими на паруса персидских кораблей. Сад из серых камней украшали просторные мраморные ротонды.

Шел дождь.

Я вышла на балкон и, вдохнув прохладу, спросила:

– Что человек испытывает в момент смерти?

Хозяин обители был невидимым, но он был повсюду. Его голос шел из пространства:

– Зачем тебе знать?

Ответа у меня не было.

Голос прошелестел:

– Люди изображают моих лошадей черного цвета с горящими злыми глазами. Это ложь! Посмотри, какие они на самом деле! Их можно увидеть только во время грозы.

Тучи на горизонте прошили молнии, за стежком стежок, и прямо из сердца бури появились грациозные, сияющие, словно снег, шесть лошадей с огненными гривами.

Бодро поскакали они по облакам, ослепляя своей красотой.

Я отпрянула в глубину балкона, и лошади пронеслись мимо.

После того как отгремел гром и расплескалась гроза, я вышла в сад и поговорила с теми, кто умер мгновение назад. Утолив любопытство, прошла в зал, где под масляной лампадой из красного стекла, окаймленного бронзой, сидели двое мужчин. На вид им было не более тридцати лет. Один из мужчин отличался плотным телосложением, исполинским ростом и был смугл. Его черные кучерявые волосы сочетались с темными глубокими глазами. Длинные ресницы и густая борода выдавали в нем мавра.

Другой мужчина являлся противоположностью собеседника. Он был худощав, бледен, его пепельно-русые волосы были аккуратно уложены. Он обладал белоснежной улыбкой и пронзительным синим взглядом.

Светловолосый мужчина вскочил и протянул мне руку.

Голос невидимого хозяина дворца спросил:

– Силы света не сказали тебе? Тогда скажу я. Это твои ангелы-хранители. Видишь смуглого парня? Он уходит. У человека и ангела-хранителя одинаковые линии на ладонях, одна судьба на двоих. У него они изменились.

Чернобородый мавр, смущаясь, показал мне издали свою ладонь.

– Линии изменились давно, но заметили это не сразу. Так он достался тебе. Это ошибка. Теперь у ангела со светлыми волосами линии, как у тебя.

Я попыталась подойти к мавру, но синеглазый ангел, улыбаясь, преградил мне путь:

– Не расстраивайся! Все будет хорошо! Я тебя поддержу!

Его открытость была полной противоположностью мусульманской сдержанности и скромности.

Я проснулась.

Больше всего мне запомнились белоснежные кони с огненной гривой.

Со временем я познакомилась с соседями, живущими в другом подъезде нашего дома. В угловой квартире проживало семейство верующих: муж по прозвищу Трутень и его жена Лида, которую он периодически забрасывал в платяной шкаф.

Именно они объявили с утра, что батюшка сошел с ума.

– Наверняка врете, – прокомментировала их слова бабка Алиса.

Она довольно посмеивалась чему-то своему, но краем уха ловила информацию.

– Истину глаголем, – пробасил Трутень.

– Напился? – спросила я.

– Как ты можешь, девчонка? – оскорбился Трутень. – Батюшка у нас трезвенник, истинный праведник.

– Почему же он сошел с ума?

– К нему явились инопланетяне! – ответили супруги.

Мы с бабкой Алисой переглянулись.

– Крест показывали? – спросила она.

– Не знаем. Но пришельцы вступили с ним в контакт, – пустился в объяснения Трутень. – Утром на проповеди батюшка понес ахинею, и санитары увезли его в психбольницу.

Расстроенные соседи разбрелись по квартирам.

По селу тотчас начались пересуды, что батюшка – человек адекватный и что странный светящийся объект, похожий на цилиндр, видели многие. Дети, насмотревшись фильмов, твердили об инопланетном вторжении до самого вечера. Но нас ждали куда более прозаические события.

Живущая в соседнем подъезде Алена никак не могла попасть в родные стены. Женщина вместо двери, ключи от которой были давно утеряны, несколько лет использовала окно. А в эту ночь, как назло, на окне опустился шпингалет. В два часа ночи непутевая соседка начала эмоционально причитать под луной. Спать было невозможно. Дворняжка Алены и шесть щенят, заслышав хозяйку, оглашали ветхий дом скулением и лаем.

Мне пришлось встать, сменить ночную рубашку на футболку и штаны и выйти на помощь. Щенята продолжали громко скулить. Именно ради них я несколько дней развешивала по округе объявления в надежде, что кому-то потребуется сторожевая собака и мы сможем их пристроить.

Мама уселась на наш подоконник и начала давать советы соседке, как влезть в окно. Алена визжала, цеплялась за форточку, но выпитый алкоголь не давал ей возможности сохранить баланс, и она, истошно крича, вновь и вновь падала в крапиву.

Я влезла в чужую форточку и открыла окно. Таким образом Алена попала домой.

В ее квартире не было электричества и газовой плиты. Я едва не навернулась, поскользнувшись на сотне стеклянных бутылок, которые катались по прогнившему полу. С бутылками играли щенята.

Утром бабка Алиса не стала скандалить, хотя я ожидала, что она кинется на Алену с кулаками за ночное хулиганство. Но Алиса расплакалась от счастья: страшная рука с крестом перестала стучать. Бабка Алиса хотела узнать, какое я знаю колдовство.

Я промолчала.

– Уплыло, как кусок говна по реке, – пританцовывала старуха.

Ах, в этом мире все на месте,

На месте жертва и палач…

Женский голосок напевал эти строчки несколько дней подряд.

Невротичная женщина с длинной косой, в сарафане и туфельках-лодочках отводила дочку лет трех в летний садик. Иногда она дергала рукой, будто видела привидение, и шмыгала носом.

– Я знаю эти стихи, – сказала я. – Их написал Вениамин Блаженный.

– Да, – обрадовалась она, а затем строго спросила: – Ты христианка?

– Я из Чечни, – уклончиво ответила я.

– А… Понятно, – поджала губы соседка.

– Меня Полина зовут.

– Светлана, – представилась она.

– Спрашивала про работу в садике, но мест нет, – пожаловалась я. – Если вдруг узнаете, что где-то няня нужна ребенку, скажите мне или маме.

– Здесь люди за свое место крепко держатся, – покачала головой Светлана. – Не ищите понапрасну! А знаете, – торопливо добавила она, – обращайтесь в истинное христианство.

– Это какое? Иисус не призывал молиться на иконы.

– Дело не в том! Иконы – не иконы. Настоящие христиане – это песиголовцы!

– Кто?!

– Люди с собачьими головами!

Надо сказать, я никогда ранее ничего подобного не слышала, но Светлана была на редкость серьезна.

– Мы считаем себя песиголовцами и молимся Христофору. Такова истинная религия.

– Вы к батюшке обращались?

– Были в церкви. Батюшка – добрый человек. Только шибко неверующий.

Светлана с дочкой попрощались и пошли по дорожке мимо палисадника, где стояла одинокая груша, украшая собой вид из нашего окна.

В соседнем подъезде на втором этаже друг напротив друга жили два беспросветных старых алкоголика. Безбородый по прозвищу Утка и бородатый, которого звали дядюшка Шило.

Мне показались их прозвища весьма необычными, но бабка Алиса внесла ясность: Утка в свое время разводил в квартире домашних птиц, а дядюшка Шило был уголовным авторитетом.

Шило сломал себе обе ноги, скатившись с лестницы в подъезде. А до этого он до смерти избил свою мать. Несчастная болела и не могла самостоятельно передвигаться. После того как мать похоронили, дядюшка Шило стал частенько падать на лестнице и ломать себе ноги. Теперь он передвигался на костылях.

С Уткой его сближало не только соседство: они оба убили своих матерей.

Утка задушил маму подушкой. Ее похоронили без вскрытия, чтобы не возбуждать уголовное дело.

Под квартирой дядюшки Шило проживала семья Трутня, а напротив них – Алена с дворняжкой Джульеттой. Собака Алены была постоянно голодная, а Трутень бросал в нее камни и грозился зарезать. Джульетта, как и хозяйка, выбиралась на улицу через окно и бродила в поисках пищи на ближайшей свалке.

Жаря блины с мыслью покормить соседских детей, я услышала неистовые вопли.

Оказалось, что дядюшка Шило, сидя на ступенях подъезда, убивает щенка, пойманного удавкой в квартире Алены. Он делал это при детях Трутня, которые громко плакали.

Старый калека несколько раз ударил щенка кулаком по голове. Сын Трутня, Гришка, которому исполнилось шесть лет, захлебывался слезами:

– Добей его! Ему же больно! Добей, пожалуйста!

Моя мама стояла у палисадника с бабкой Алисой. Она заорала:

– Фашист! Тебя мать родила или сука?!

Пьяный калека выпучил глаза.

Остальные соседи отмалчивались – Шило мастерски умел метать ножи.

На мамин крик выскочил Трутень. Он тоже находился в нетрезвом состоянии и покачивался, как бригантина во время шторма. Заметив, что его дети, Гришка и Любава, рыдают, Трутень кинулся на пьяного старика и начал бить его ногами.

Калека скатился со ступенек.

– Ты сам разрешил убить собаку! А теперь дерешься… – обиженно прокричал дядюшка Шило.

Трутень перестал наносить удары:

– Я тебе такого не говорил!

Затем Трутень схватил недобитого щенка и потащил за дом, чтобы убить не на глазах у детей. Я выхватила у него щенка в последний момент и унесла к себе. Положила в ящик и сделала обезболивающий укол.

Трутень попытался поймать удавкой Джульетту и удушить. Но моя мама отобрала собаку и запихнула к Алене в окно.

Мама спросила дядюшку Шило:

– Ты голодный? Поэтому убивал щенка?

Он ответил:

– Нет, я просто баловался!

Я дала щенку таблетку снотворного, но он не уснул и выл всю ночь, а под утро умер.

Мы хоронили его под деревьями, на удивление всем, кто мог это видеть.

Ворон выглянул с балкона, увидел меня и спустился.

– Дай номер телефона! Поедем в воскресенье на шашлык. Я так решил! – требовательно сказал он.

– По воскресеньям у меня медитация, – твердо ответила я.

– У тебя нежная кожа и красивые глаза.

– Спасибо. Но телефон не дам.

– В нашем доме собрались одни сумасшедшие, – подытожил Ворон.

– Это верно.

Как только Ворон исчез, подкралась бабка Алиса и рассказала, как в этих краях появилась Алена с собакой.

Жена Трутня работала вахтером. Двое суток через двое. А в квартире по соседству жили бабушка и внучка. Внучка училась в пятом классе. Как только Лида уходила, Трутень звал маленькую соседку поиграть со своими детьми. Бабушка ее отпускала. Через несколько месяцев девочка забеременела. Разразился грандиозный скандал. Окрестные жители, которые приняли разные стороны конфликта, мутузили друг друга. Соседка с внучкой убежали в Ставрополь и больше не возвращались. Бабушка в милицию не пожаловалась, побоялась, что внучку отнимут и отправят в детский дом. Вскоре после их исчезновения в квартиру заселилась Алена.

Узнав, что мы похоронили ее убитого питомца, Алена вытащила дворняжку Джульетту и оставшихся в живых щенят на улицу. Женщина кричала:

– Заберите кто-нибудь! Их убьют!

За полчаса до этого одного щенка съели дядюшка Шило и Утка. Когда Алена попыталась вступиться, они ее поколотили. Оставшиеся четыре собачьих детеныша играли в траве. На вид им было около двух месяцев. Бабка Алиса и ее дочки сразу предложили утопить щенят в ведре.

– Проблем будет меньше, – уверенно заявили женщины.

Пришлось силой забрать щенят, в то время как Макар уже любезно принес ведро с водой.

Соседи объединились против нас.

Дядюшка Шило пообещал нас зарезать, Трутень задушить, а бабка Алиса и ее дочки плюнули вслед.

– Чеченские паразиты! – возмутился Макар. – Долго они будут выделываться в нашем селе?! Найдем на них управу!

– Собаку мы забираем себе! И щенят в обиду не дадим! – сказала на это моя мама. – Хватит того, что за домом лежит шкура рыжей кошки.

Местные алкаши сварили из кошки суп, украсив блюдо морковкой с огорода бабки Алисы.

Ворон, не добившись от меня взаимности, принес тетрадь со своими стихами. Он писал их между ходками в тюрьму за грабежи и убийства.

На плече Ворона была вытатуирована старинная метательная стрела. Правое запястье украшал могильный крест. На груди ухмылялись кот и кошка. Щиколотки на ногах окутывали кандалы.

Я сказала Ворону, что читала книгу о ворах в законе.

– Кот – это коренной житель тюрьмы.

Ворон посмеялся:

– Все, что пишут о зоне, туфта!

– Тогда сам расскажи.

– Кандалы, потому что три года был под конвоем как особо опасный преступник. Кот – вор, – с гордостью сообщил Ворон.

– Почитаю твои вирши, – пообещала я, забирая тетрадь.

Многие из его стихов оказались посвящены девушкам, но были и философские строки:

В вышине – лунный диск.

Он одинок, как и я.

Уплыть бы не на этап,

А на другую звезду.

Познакомившись с местной тюремной поэзией, я написала несколько писем французской журналистке.

В селе активизировался союз «Соколы Отечества», где обученные дяди ловко натаскивали молодых людей, внушая им ко всем приезжим ненависть. Поэтому мы не удивились, когда с матери на остановке сдернули платок и пообещали застрелить.

Здесь не было войны, но люди опустились, оттого что алкоголь туманил им разум. В селе была развита проституция и наркоторговля. Так жили не все. Были солидные зажиточные дома. Но те, кто добился высокого положения, относились к остальным как к черни и не общались.

Тома, мать Димки, под вечер напилась самогона и ползала по нескошенному бурьяну, захлебываясь рвотой. Я заметила молодую женщину через кухонное окно и вынесла ей воды.

– Стыдно себя так вести, – сказала я, увидев, что она приходит в себя. – Твоя семья скитается и голодает, потому что тебе потребовалась операция. Антон не имеет паспорта. Мать загибается на чужих огородах. Перестань пить! У тебя маленький ребенок.

Тома, поглядев на меня исподлобья, молча уползла.

Почему я оказалась в этих местах, чужих мне ментально? Бог еще тот шутник. Наверное, он знал, что я все это опишу.

Вместо молока я старалась давать щенятам подтаявшее мороженое.

Поутру, возвращаясь из магазина, помахала рукой Алене. Собака Джульетта с бывшей хозяйкой спешили на свалку в поисках съестного. Неожиданно навстречу мне выскочила Лида. От гнева женщина заикалась.

Некоторое время назад с веревки напротив ее окна была украдена детская одежда. Жена Трутня постирала штанишки и майку десятилетней дочери, а через двадцать минут мокрые вещи украли, да так ловко, что никто ничего не заметил.

Оказалось, Лида обнаружила ворованные вещи на чужой девочке из переулка.

Мимо меня по улице за матерью промчалась Любава:

– Мама, стой! Ой, что будет! Тебя убьют!

Девочка крикнула мне:

– Тетя Полина, помогите!

Я отдала щенятам мороженое и бросилась за Лидой. Но драки не случилось. Навстречу Лиде вышли представители другой семьи, все в татуировках и с арматурами в руках.

Лида и Любава понуро вернулись к себе домой.

Дневник требовал внимания, поэтому я регулярно делала записи.

Привет!

Мы ходили платить за электричество и газовое отопление. За электричество нам насчитали за шесть месяцев, которые мы в квартире не жили.

Оказалось, так обманывают стариков и малограмотных. Я пригрозила избить плутов. Через минуту служащие «выявили ошибку», и нам понадобилось заплатить только за прожитый месяц.

Не знаю, как пристроить щенят. Пушистые малыши скулят, не дают спать. Это ведь дворовые собаки! Их нельзя держать в квартире. Они живут в будках на улице. Здесь они никому не нужны. Могут убить ради забавы или для пищи.

Мы купали их вместе с котятами шампунем от блох.

Полина.

Когда мы ходили оплачивать коммунальные услуги, то наткнулись на Дом творчества, расположенный в центре села. Его директором был пожилой человек по имени Мирон. Он учил детей рисовать акварелью на камнях и старых грампластинках. В фойе я рассмотрела великолепные парусники, представителей фауны, замки и города.

– Мне уже давно за шестьдесят, – признался Мирон. – Боюсь, ветхое здание скоро рухнет, а меня прогонят. Что будет с детьми? Взрослые, в основном, могут передать им только одно знание – как быть уголовником.

Маме Мирон понравился. Она рассказала ему о соседях и похоронах щенка.

– Как такое могло произойти? И никто не вступился?! – поразился он.

Выслушав нас, Мирон опрометью побежал к участковому. Но не застал Водочкина на рабочем месте.

– Я пожалуюсь президенту! Я все ему расскажу! – Вернувшись, Мирон взял бумагу и шариковую ручку, чтобы составить заявление.

Пока он писал, на нашей улице завязалась драка. Подрались две пенсионерки из-за своего любовника, участника Второй мировой. Соперницы колотили и проклинали друг друга. С обеих слетели чувяки, и бабули сверкали голыми пятками. Их ситцевые халаты трещали по швам, теряя пластмассовые пуговицы, разлетавшиеся в разные стороны, как игрушечные пули. Одна пенсионерка, та, что покрупней, выдрала у другой приличный клок седых волос. Но поверженная старушка не сдалась и, неожиданно вскочив, расцарапала лицо противнице, а затем толкнула ее в густой репейник.

Трутень и дядюшка Шило, не разнимая женщин, сумели дозвониться Водочкину.

После чего пенсионерки разъехались: одна в милицию, а другая в больницу.

Участник Второй мировой в драку не вмешивался. Хмурый подтянутый дед сидел на пеньке и невозмутимо курил папиросу «Беломор».

– Кто победит, тому и награда, – многозначительно сообщил он свидетелям потасовки.

Разумеется, в связи с такими событиями участковый отказался принимать заявление директора Дома творчества.

– Брат Шила работает в ФСБ. Никто с ним связываться не будет, – заявил Водочкин. – А у нашего президента есть дела поважней, чем щенки в Бутылино.

Мирон, выслушав представителя закона, разразился нелитературной тирадой, после чего забрал у нас щенков для своего двора.

Во время ужина, накладывая в кошачью миску еду, я заметила, что у Полосатика нет усов. Всего десять минут кошка побыла на улице, а усы ей срезали под самый корешок.

Громко возмущаясь, я пожелала человеку, сотворившему это зло, серьезного поноса. Под окнами подслушивала бабка Алиса.

– Знаю я твою силу, – заявила она, торопливо забежав к нам. – Ты руку с крестом прогнала, а теперь поноса желаешь. Не хочу!

– Так это вы отрезали усы? – закричала я. – Вы знаете, что усы кошке необходимы?

– Знаю! – подбоченившись, ответила бабка Алиса. – Только мне и самой любви хочется!

– Не смейте трогать наших питомцев!

– Ой, да кто их трогает! Подумаешь, усы срезала. Мне кошачьи усы для приворотного зелья понадобились. Добавлю их в пирожки с капустой. А ты отмени свое заклинание.

– Зачем вам пирожки с кошачьими усами?! – удивилась мама. – Есть будете?!

– Много хочешь знать! – надулась бабка Алиса.

– Пока не расскажете, заклятие не отменю, – предупредила я, посмеиваясь про себя.

– Ладно, – согласилась соседка. – Видели двух дерущихся куриц? Кто их поссорил? Я! Курицы они и есть! Никакой дед им не нужен! Я себе его заберу.

– Деда?!

– Да. Для него и пирожки. – Бабка Алиса, посчитав объяснение исчерпывающим, пошла к себе.

Мы немного обсудили сельскую любовную магию и выглянули в окно. У соседнего подъезда лежала удавка, которой Трутень вместе с дядюшкой Шило ловили чужую домашнюю птицу, кошек и собак. Удавка была сделана профессионально из прочной ветки и эластичного шнура.

Пока никто не видит, я стащила ее и разломала в огороде.

В селе знали еще такой случай. Однажды дядюшка Шило наловил удавкой одиннадцать гусей. Соседи не стерпели. В милицию жаловаться считалось делом постыдным, но сам факт настолько оголтелого воровства вывел односельчан из себя. Не посмотрели, что брат воришки работает на спецслужбы. Написали заявление в прокуратуру.

Водочкин, как полагается, явился к дядюшке Шило ни свет ни заря. Тот восседал за столом с жареной птицей.

Их диалог остался тайной для широкой публики, но доподлинно известно, что участковый смотался в ближайший магазин за выпивкой и оставался в гостях достаточно долго.

Бабка Алиса не соврала и на следующий день с подносом пирожков отправилась к деду-фронтовику.

В это же время в соседнем доме вспыхнула драка. Зинаида решила повеситься и притащила веревку. Пьяная Тома с трудом добралась до нашей двери и начала кричать:

– Мама умирает! Помогите! Дайте успокоительных капель, чтобы она заснула!

Мы побежали на помощь.

Светлана и ее муж Алексей невозмутимо сидели на скамейке у палисадника. Вопли и шум не волновали почитателей Христофора-песиголовца.

Веревку мы у Зинаиды отобрали. Она била руками по полу и рыдала:

– Я все делаю! Кормлю Димку! Ищу еду! А мои дети пьют и дерутся! Я хочу умереть!

Мама заставила ее выпить валерьянку и валидол.

Пьяный Антон держал на руках Димку и повизгивал:

– И-ги-ги-ги-ги-и-и-и-и-и!

Через полчаса под проезжающую по трассе машину вознамерилась броситься Тома.

Светлана с Алексеем с интересом наблюдали за этим и смеялись.

– Что вы ржете? – возмущенно спросила их моя мама.

– Нечестивцы умрут, истинные христиане спасутся, – парировал Алексей. – Слава песиголовцам!

К счастью, приехал сожитель Томы, увлекающийся сатанизмом. В детстве отчим проломил ему молотком череп. Теперь мужчина был не совсем в своем уме. Он сумел оттащить молодую женщину с трассы.

Антон, заметив родственника, полез к нему с претензиями. Моя мать останавливала их, мирила и уговаривала прекратить безобразие.

А я сказала Томе:

– Ты хочешь, чтобы Димка дышал перегаром? В пять лет ходил за водкой, а в семь начал пить, как твой брат?! Поэтому ты выбрала такую жизнь?

Тома вместе с остальными членами семьи тут же оскорбилась: мол, не понимаете тонких струн наших загадочных душ, и перестала со мной разговаривать.

Я искала работу по интернету и забывалась в книгах.

Несмотря на новое платье в горошек и пирожки с кошачьими усами, любовная магия на фронтовика не подействовала. Как только двух пенсионерок отпустили: одну из милиции, а другую из больницы, они помирились. Мир скрепили на полянке коньяком и домашним тортом.

Обиженная на судьбу бабка Алиса почернела, как грозовая туча.

А Лида, жена Трутня, улучив момент, отправилась к участнику Второй мировой, чтобы пожаловаться на воровство.

– Помоги нам, – попросила она. – У тебя праздник, а у нас горе.

Дед докурил «Беломор», сходил за ружьем и сказал:

– Идем на последний рубеж!

В переулке началась стрельба.

В итоге штаны и майку дед отбил, заставив воров снять краденые вещи со своего ребенка прямо при всех.

Не выдержав происходящего, мы решили поговорить с Водочкиным, который в этих местах являлся единственным представителем закона.

В администрации как раз был приемный день. Мы обнаружили Водочкина в коридоре у плаката «Служу собачьему союзу! На радость кошельку и пузу!», на котором была нарисована овчарка. Не перебивая, служитель закона нас выслушал, а потом стал истово креститься:

– Слава богу, мы с женой с вашего дворика переехали! Господи, как повезло!

Надо сказать, что именно они жили в квартире напротив Трутня, до тех пор пока туда не въехали бабушка и внучка.

Поскольку милиция никак не вмешивалась в незаконное истребление животных, все продолжалось своим чередом. Светлана вместе с мужем поймала запутавшегося в камышах чужого индюка, зарубила его тяпкой и приготовила обед. Перья Алексей и Светлана закопали, чтобы хозяева птицы не вышли на след воришек. Бабка Алиса, наблюдавшая преступление, уверяла, что забивали индюка с молитвой.

Больше всего мне хотелось сбежать и забыть эти места. Но при этом я понимала, что люди здесь были не сами по себе жестоки и безграмотны. Пособия и пенсии в стране таковы, что ничего другого им не оставалось, кроме как воровать, собирать на свалке гнилую картошку, просить милостыню или сдавать на лом железо и алюминий.

Муж Светланы Алексей каждый вечер читал проповедь о том, что скоро начнется великая битва между русскими и всем остальным миром.

– Я жду всемирную войну с нетерпением! Пусть земля обагрится кровью! Русские победят! – голос Алексея гремел над травами и цветами. – Ад выглядит как пчелиные соты. – продолжал он. – Там горит огонь. Запах серы витает повсюду, и нет спасения! Черти! Черти!

– Мы уйдем в монастырь, к святым людям! – сообщила Светлана.

Пока я слушала Алексея, дядюшка Шило поймал щенка, разрубил его топором, поджарил и съел. Одну лапку он решил засолить и высушить на своем участке прямо под домом.

Дети Трутня бросились ко мне.

– Тетя Поля, дядюшка Шило опять мучил собачку! – кричали ребятишки.

Моя мама в этот момент находилась у общей качалки, она собиралась набрать воды, чтобы постирать тряпку, которой мыла подъезд.

Шило, заметив ее, заорал из своего окна:

– Убирайся, чеченская тварь! Не смей брать воду подле моего подъезда! – и грязно выругался.

Мама в долгу не осталась, ответила, что место Шило – на зоне.

Дети, бывшие свидетелями этой сцены, подобрали камни с земли и начали бросать их в уголовника. Несколько камешков попали старику в лицо.

Любава и Гришка кричали:

– Убийца! Мразь!

Трутень высунулся из подъезда и детей отругал.

– Надо убить Джульетту, – поддержал он дядюшку Шило.

Мама сказала:

– Твои дети гордятся тобой. Не разочаровывай их. Они любят животных.

Трутень продолжал бурчать.

– Убьешь нашу собаку, поймаем твою и тоже убьем! Написано в Коране: око за око. За собаку – собаку. За ребенка – не его убийцу, а – его ребенка! Мы живем по законам гор! Ясно? – крикнула я.

После моих слов Трутень смутился и сообщил, что ничего против нашей собаки не имеет, а дядюшка Шило спрятался за шторами.

Дочь Трутня, Любава, видя, что мы не даем в обиду Джульетту, напросилась ко мне учить стихи, которые ей задали в Доме творчества.

– Не выучу Лермонтова, дедушка Мирон не купит краски, – назвала она жесткие условия директора.

Отказать я не могла.

После того как стихи, пусть и с запинками, были выучены, Любава попросила отвезти ее назавтра в поликлинику.

– Мама болеет, а папа пьяный, – сказала девочка.

Прививку делали натощак, поэтому мы отправились в путь очень рано. Первое, что бросилось в глаза в медучреждении, – навесные старинные часы в холле. Их желтый деревянный корпус был круглым, циферблат с черными римскими цифрами – белым, а стрелки походили на мушкетерские шпаги.

В поликлинике много лет не делали ремонт, о чем свидетельствовали грязные стены, пятна и трещины в потолке. Местами облупилась штукатурка.

Врач, который должен был сделать Любаве прививку, задерживался.

В какой-то момент уставшая и голодная девочка спросила:

– Который час?

Я вышла в холл, посмотрела на часы и вернулась:

– Восемь сорок.

Пожилая женщина с мальчиком, они ждали в очереди, после моих слов вытащила из кармана телефон, глянула и сказала:

– А мои на две минуты спешат.

От долгого ожидания Любава вскоре опять заныла:

– Когда меня примут?

Я снова пошла в холл, посмотрела на часы:

– Сейчас девять тридцать пять.

Отец с двойняшками, сидевший напротив нас, глянул на запястье и утвердительно кивнул.

В поликлинику прибежала Катя, подружка Любавы. Она тоже решила сделать прививку.

– Иди посмотри, который час, – попросили меня девочки.

– Посмотрите сами, – ответила я, изрядно разозлившись на непунктуального врача.

Через три минуты девочки вернулись.

– Нет их! Там их нет!

– Кого нет?!

– Часов!

– Не может быть! Куда же они делись?

Мы отправились в холл вместе: я, Любава и Катя. Под потолком, на том месте, где были часы, висела пыльная пластмассовая гирлянда желто-оранжевых кленовых листьев.

В лабораторный кабинет с анализами спешила дородная медсестра. Я окликнула ее.

– Где часы?!

Медсестра вздрогнула, внимательно посмотрела на меня и отчеканила:

– Лечиться вам надо! Какие часы?!

– Здесь висели, под потолком! – хором воскликнули мы.

Она смерила нас долгим презрительным взглядом и удалилась.

За медсестрой появилась прихрамывающая пожилая санитарка.

Я спросила:

– Где часы, которые здесь висели?

Санитарка посмотрела на нас подозрительно:

– Кто вам сказал про часы?

– Никто. Мы их видели.

– Хм, – недоуменно пожала плечами она. – Здесь действительно были часы, но они упали и разбились летом 1991 года. С тех пор висит гирлянда… Я сама ее вешала, поэтому помню.

Мы остолбенели. Никакого логического объяснения этому не было.

Но то, что село полно аномальных загадок, оказалось правдой.

Врач, который должен был сделать прививки, так и не явился.

Выйдя из поликлиники, Катя отправила нам воздушный поцелуй и засеменила к озеру, а мы с Любавой зашли к ее бабушке по отцу, проживающей в центре.

– Девочки, отведите мою овчарку к дядюшке Шило, – попросила бабушка Любавы, предложив нам поучаствовать в убийстве.

Овчарка раздражала хозяев тем, что гоняла домашнюю птицу.

Я возразила:

– Не лучше ли отдать собаку охранять двор?

– Нет! Пусть убьют и съедят. Я так хочу. Собака год прожила. С нее хватит!

– Вам сколько лет? – не выдержала я.

– Восемьдесят три.

– Долго же вы живете!

Я забрала овчарку и отдала людям, чей дом возвышался у самых холмов: им нужен был пес для охраны. Овчарке новые хозяева понравились. Она носилась по двору и благодарно виляла хвостом.

К вечеру дядюшка Шило напился водки и без трусов выкатился из подъезда, где играли дети Ворона и Трутня. Алена попыталась затащить его домой. Шило несколько раз ударил ее костылем.

Я решила написать заявление в администрацию, а бабка Алиса, узнав об этом, запричитала:

– Ну и что, что голый! Он с молодости спал на улице без трусов. А мог на лужайке и кучу навалить. Почему вы, чеченские баламуты, удивляетесь нормальной жизни?!

На это я заметила:

– Так жить неправильно!

Проснувшись, я узнала, что в соседнем доме беременную женщину застрелили собутыльники. Другая беременная жила в подвале, где обитали огромные крысы. Никакой помощи от властей ни беженцам, ни бомжам не предоставлялось. Беззаконие было хуже, чем в негритянских гетто. Каждый должен был защищать себя сам.

В туалет жители выходили с самодельными кастетами, а я с кинжалом.

Наскоро позавтракав, я удрала ото всех в заброшенный сквер. Прохожие смотрели неодобрительно: как я посмела поставить ноги на скамейку?

А я писала дневник:

Привет!

На днях пьяная Алена кричала дядюшке Шило:

– Ты убил моих детей!

Она имела в виду щенят.

Трутень и другие соседи заступались за калеку.

Жители из коттеджа напротив дрались.

– Мудаки, зачем убили нашего кота?! – кричали женщины.

– Безродные шлюхи, сейчас мы и вас убьем, – отвечали им мужчины.

В ход пошли доски из забора.

Оказалось, разборки устроили люди, которые живут в одном частном доме, только вход с разных сторон!

Кончилась драка обещаниями поджечь «чужую» сторону.

Сделав запись, я отправилась к озеру, намереваясь провести возле него весь день. На берегу требовалась осторожность, поскольку в высоких травах шипели гадюки, дополняя собой пейзаж с перегороженным пляжем.

Воды озерца были настолько мутными, что рыбки задыхались. В июле водоем обмелел, но чья-то настойчивая корова решилась искупаться. Шкура коровы была коричнево-белой, а морда умной и грустной. Дойдя до середины озера, корова попыталась окунуться, но даже там оказалось слишком мелко. Только ужи и медянки резвились, высовываясь из воды. Обиженно помычав, корова ударила себя хвостом, а затем догадалась, легла на дно, и прохладная водица омыла ее спину.

Июльские травы и кустарники приобрели цвет выгоревшей соломы, а внутри густых спутанных нитей мелодично раздавалось шипение пресмыкающихся. Наблюдая за коровой, я не теряла бдительности: во-первых, из-за гадюк, а во-вторых, были еще и двуногие твари, от которых тоже следовало держаться подальше. Никакого расслабления и медитации. Здесь нельзя уйти в Нирвану. Только острый глаз и наточенный коготь помогут выжить.

В детстве я читала трактат о синоби, японских разведчиках. Их еще иногда называют ниндзя. В трактате рассказывалось о мастерах, способных услышать и увидеть недруга на расстоянии нескольких километров. Я даже окосела, когда попыталась повторить упражнение «непрямой взгляд». Это вроде как смотришь вправо, но на самом деле считываешь информацию слева, а никто об этом не догадывается.

Прекрасное время – детство, пусть и под бомбами.

Ветер поднялся и затих. Мне померещилось, что завизжали шины на проселочной дороге. На всякий случай я оглянулась, но в полях не было ни души. Корова благодушно сунула морду в теплую воду и пошевелила ушами.

Я бросила мелкие камешки в озеро и посмотрела на круги.

Мысли прервал гул мотора. Приближалась «девятка» голубого цвета. Машина рычала, ехала по колеям, а затем и вовсе заглохла. «Если это обкуренная молодежь, – подумала я, – телефон не выручит». В случае опасности убегать лучше вдоль озера, а потом через сады. Но, к моему удивлению, из «девятки» выскочила Фрося и, матерясь, увязла в грязной жиже. Заметив меня, она замахала руками.

– По-о-о-ли-на! – разлился крик над просторами Бутылино.

Интересно, как она меня нашла? Я все сделала, чтобы исчезнуть и сохранить любовь Николя.

– По-о-о-ли-на! – переливчато орала Фрося, подслеповатая от постоянного пьянства.

Я пошла вдоль озера, решив выяснить, кто мог дать мой адрес и что ей, собственно говоря, надо. Фросины волосы вспотели у корней, прилипли к щекам и лбу, словно она бежала марафон, а не приехала на старой колымаге. Тонкие губы девушки шептали едкие ругательства, так как Фрося всегда была недовольна жизнью, а руки она уперла в бока, отчего стразу напомнила сельской корове хозяйку. Животное поднялось на ноги и протяжно замычало, позвякивая колокольчиком на шее. Однако вскоре корова поняла свою ошибку: худая Фрося бледна, а ее хозяйка пышна и румяна. Корова опустилась обратно в воду и морду отвернула, чтобы не отвлекаться на дела людей. Наблюдая за коровой, я невольно улыбнулась, а Фрося приняла мое жизнерадостное настроение на свой счет, потому что перестала лягать машину и материться.

– Привет! – сказала она.

– Как ты меня нашла? – Это интересовало меня больше приветствий.

– Чего не здороваешься? – ушла от вопроса Фрося.

– Привет! – сказала я. – Так что тебе надо?

– Надо! – Фрося пнула заднее колесо. – Вот и приехала.

– А мне от тебя ничего не нужно, так что ступай, откуда пришла. – Я собралась уходить.

– Э, нет. Так не пойдет. – Фрося обежала машину и встала передо мной, хлопая серыми глазами.

– По шее, что ли, просишь? – изумилась я.

– Остановись и послушай! Не перебивай! Я тебя неделю искала. Знаешь, как трудно было! – затарахтела Фрося и от волнения затеребила бретельку на полупрозрачной майке, сквозь которую просвечивали розовые соски. На Фросе были легкие обтягивающие джинсы. И, как обычно, она не надела нижнее белье, отдавая дань французской моде из эротической книги «Эммануэль»[24].

– Прежде всего, – я сняла и заново повязала платок, спасающий меня от жары, – ты расскажешь, как меня нашла. А потом я решу, слушать тебя или нет.

– Какие мы гордые, – огрызнулась Фрося. – Ну и проваливай! Накройся медным тазом! Пусть Николя умрет!

– При чем здесь Николя?!

Фрося отвернулась. Сквозь ее всхлипы неслись нецензурные послания этому миру, но мне удалось понять, что ее никто не любит, качественного секса мало, а Николя находится в опасности.

Все эти лесбийские фокусы и манерности были мне хорошо знакомы, поэтому я повернулась спиной и зашагала прочь, предоставив Фросе пару минут на то, чтобы она утерла слезы и догнала меня.

– Ладно, – согласилась Фрося. – Я нашла тебя, потому что сплю с сотрудницей телефонной фирмы, а они, сама знаешь, с какой организацией сотрудничают.

– Догадываюсь.

– Вычислили твое местоположение по мобильнику. Он же зарегистрирован на паспорт. Ясно? – Фрося нагнулась и уперлась ладонями в колени. – Плохо мне, Полина.

– Да что с тобой? Как операция?

– Все в норме. Опухоль отстала!

– А что с Николя?

– Не открывает дверь. Шторы задернул. Боюсь, повесится. Не хочет ни с кем говорить. Практически не ест. Я дверь в его комнату сломала, так он меня за волосы схватил и вышвырнул в коридор. А дверь изнутри подпер. Не открыть!

– Ничего не поняла, – честно призналась я, выслушав сумбурную речь Фроси.

– Захар бросил Николя! Неужели ты не знаешь? – Фрося выпрямилась и покачала головой, поражаясь моему неведению.

– Не может быть! Это невозможно!

– Когда ты видела их в последний раз?

– Давно. И решила полностью прекратить общение.

– Почему? – изумилась Фрося.

– Потому, что Николя мой названый брат. Я хотела, чтобы он был счастлив, но оказалась третьей лишней.

– Мне об этом ничего не известно. Что касается настоящего, дела плохи. Помнишь Сержа? Когда от него ушел парень, он хотел покончить с собой. Наглотался таблеток, еле откачали.

– Сержа я видела один раз. Он приносил Николя мультфильмы. Я рада, что его спасли.

– Теперь у него жизнь овоща. Он никого не узнает.

– Что с Николя?

– Он не говорит со мной! Сидит в темноте и не хочет жить.

– Захар вернется? Куда он ушел?

– Захар устроился ночным сторожем и завел подружку. Он изменял Николя, а затем и вовсе ушел к женщине с двумя детьми. Сказал, что хочет нормальную семью. Но самое страшное не это…

Фрося осеклась.

– Что самое страшное?!

– Захар признался, что не любил Николя. Он сказал, что с большим трудом терпел несколько лет его ужимки и вычурную манеру говорить. Все эти жертвы были ради одного – откосить от армии. Теперь, когда дело с армией окончательно улажено, поскольку они признались, что пара, он уходит, так как не желает обманывать себя и новую подружку.

– Не могу в это поверить.

– Знаешь, почему я приехала? Черт знает, как это получилось, но у вас духовная связь. Ты должна с ним поговорить. Не бросай его!

– Я согласна.

– А твоя мамаша?

– Позвоню ей по дороге. Собаку и кошек без меня накормит. Справится.

Мы вытолкали машину из колеи. Я села на заднее сиденье, справедливо полагая, что лучше не рисковать. Фрося, по рассказам Захара и Николя, водила лихо.

Итак, ради общего дела – спасения гея – собрались вместе патриотка России, которая ненавидела лютой ненавистью иностранцев, призывала бомбить Америку, не терпела мусульман, и девушка из Чечни, ее полная противоположность. Самое удивительное, что между нами возникла симпатия. Фрося, раскурив самокрутку, внимательно слушала мой рассказ о том, как чеченская семья с тремя детьми прошла несколько стран и добралась до Австрии, чтобы попросить там убежища. На европейских дорогах беженцам помогали: кормили, дарили детям игрушки, находили проводников. В какой-то момент Фрося, будто очнувшись от кошмара, прошептала, выдохнув сладкий дымок:

– Послушала тебя и поняла: бывают моменты, когда необходимо бежать из нашей страны туда, далеко… где есть жизнь.

Я вспомнила, как однажды сидела в ее халате и тапочках, потому что моя одежда промокла от мартовской грозы. В тот день мы пили чай и гадали на индийских картах.

Фрося, смеясь, рассказывала, как Захар и Николя иногда отливали из ее бутылки подсолнечное масло, добавляя вместо него воду. Они наивно верили, что она не замечает их манипуляций…

Машина петляла и дребезжала, мы скатились с холма мимо хутора Волчье гнездо, проехали Дырявый сапог. Более всего я опасалась, чтобы машина не заглохла в лесу, в котором стаи хищников давно облюбовали ставропольских пенсионеров. «Девятка» не подвела.

Через полтора часа мы были в Ставрополе, около подъезда, где я оставила счастливых и влюбленных друзей.

– Я внутрь не пойду, – неожиданно заявила Фрося.

– Как это?! Притащить меня в такую даль и бросить у порога?

– Держи ключ. Я сегодня в ночную смену. Меня не будет сутки. Потом нужно еще вернуть чужую машину. Да и не говорит он со мной, я несколько дней пыталась. Глухая тишина. Я оставила продукты на кухне. Попробуй его накормить, если выманишь…

– А если он повесился?

– Вызовешь милицию!

– Чтобы на меня списали дело…

– Позвонишь мне. Пожалуйста, иди одна. Так будет лучше. Не упади – электричество за неуплату опять отключили.

На улице догорали оранжевые лучи, покидая город несбывшихся надежд.

– Меня притащила, а могла бы и сама справиться.

– Я не могла! – отчаянно крикнула Фрося: – Я пыталась!

Как и Николя, я не любила лифты, тесное замкнутое пространство, в котором легко похоронить человека, поэтому поднялась пешком.

Дверь открылась сразу, и я попала в темный коридор, где тусклый свет сочился сквозь шторы на кухне. Распахнув их, я обнаружила ворох сигаретных бычков в пепельнице. Это хороший знак: тот, кто столько выкурил, явно умрет не от петли.

– Ты живой? – спросила я тишину.

Ответа, разумеется, не было, но смерть не посещала этот дом, так как холод не проник в меня, и я различала биение сердца по ту сторону межкомнатной двери.

– Ты здесь, – сказала я. – Открывай! Нужно поговорить!

Николя не отозвался.

Я постучала.

– У меня был непростой день, Николя. Примчалась растрепанная Фрося, спугнула единственную в селе корову, а потом рассказала мне ужасные вести!

Мой друг не отвечал. Судя по гнетущей тишине, так было со всеми, кто пытался вытащить его из кокона.

– Я не уйду! – поскольку усталость дала о себе знать, я села и привалилась спиной к запертой двери. – Помнишь, ты подарил мне книгу Пауло Коэльо о Воине Света? Ты написал на ее полях, что это книга про нас, потому что настоящие воины всегда остаются детьми.

Николя молчал.

– Хоть ты и не признался, но я знаю, что ты украл эту книгу, Николя. Ты ее не купил. А поскольку я приняла твой подарок, то нить, связующая нас, неразрывна.

Мне было слышно его дыхание. Так всегда бывает, когда погружаешься в глубину чужого сознания. Я училась этому под обстрелами, завязывая платком глаза, а затем мысленно перемещая в сознании светящиеся предметы…

– Ты не прав, думая, что несчастен больше других. На моей родине девушки выходят замуж в пятнадцать. Я придумала имена. Это имена моих детей, которые не родились… Хочешь их услышать?

Тимур

Латона

Султан

Осман

Елена

Юлиана

За дверью раздался подозрительный шорох.

– Хочешь послушать что-нибудь из копилки? – спросила я темноту. – Ты ведь знаешь, что я собиратель историй! Ты читал дневники, но это далеко не все, что я могу поведать.

Дверь дрогнула, и я поняла, что он облокотился с другой стороны и приготовился слушать.

– Один из фрагментов своей юности я назвала бы Лукоморьем.

Николя хмыкнул.

– Именно так, – сказала я. – Потому что это не аллюзия, это цепь, по которой можно пройти в весенний сад. В этом саду мне всегда будет шестнадцать. Итак, слушай, мой несчастный, мой любимый брат, эту историю.

– У Лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… – Я декламировала эту мантру громко и четко – единственный способ, гарантирующий выживание при переходе через колючую изгородь на территорию призраков.

Громыхая светлым эмалированным ведром, в котором остались зубастые пробоины от мин, я лезла через забор чужого заброшенного сада. Когда-то, в добрые времена, здесь выращивали ягоды, фрукты, фасоль и картошку. Сейчас все это стало воспоминаниями в чьих-то глубоких снах и новых рождениях.

Перемещаться в пространстве – дело непростое, но совсем не потому, что мешает узкий подол длинного, до пят, халата и большой платок – личная парилка на сорокаградусной жаре, а из-за русских снайперов, с некоторых пор заселивших густые кроны деревьев.

Девушке, рожденной на чеченской земле, полагается ходить в одеяниях свободного покроя, скромных и строгих, как и велит обычай. Платок, свернутый вдвое и заколотый булавкой у шеи, душил, пот тек градом, но я понимала: все эти неудобства не отменяли ответственность, дарованную, как известно, свыше и неумолимо требовавшую праведных действий.

«Добудь еду, или мы умрем», – напутствовала меня больная мать, но проблема была в том, что умереть можно было и до того, как отыщется еда.

Это лето подарило садам и огородам не только противопехотные мины и растяжки, но и сочные ягоды. Угодья располагались прямо за черными от пожаров кирпичными руинами, которые еще недавно были нашими домами, до той поры, пока не появились смертоносные летающие машины и не сбросили на них свои полуторатонные бомбы.

Русских снайперов, недавно поселившихся в садах, никто из местных не видел, потому что мирным жителям не подобает задирать голову вверх и всматриваться в листву, выискивая, как на загадочной картинке, фигуру в защитном камуфляже: трупы тех, кто не смог преодолеть неуместное любопытство, по мусульманской традиции хоронили до заката.

Снайперы стали неотъемлемой частью садов, словно груши или айва, и мне, чтобы выжить, следовало помнить об этом.

Если во время Первой чеченской военные стреляли так, словно попали внутрь компьютерной игры, и бидончик, в который я набирала воду из колодца, становился похож на веселую водяную мельницу, то август 1996-го убивал всех подряд.

Во Вторую чеченскую в сознание людей проникло нечто мистическое, разрушительное. Мир смыслов переставал существовать. И каждый, кто находил любое, пусть даже наивное объяснение нашего существования в аду, становился чуть ли не новым мессией, пусть и с невидимыми поклонниками, глядящими в оптический прицел.

После Первой войны в школе приказали надеть хиджабы и вывесили в главном зале зеленый флаг с пушистым волком, а рядом – портрет Джохара Дудаева.

– Мама, я хочу надеть мини-юбку, – сказала тогда я. – Хочу быть красивой!

– Дура! – ответила на это мама. И посоветовала: – Надень огромный платок и длинный халат, может, не убьют.

Действительно, после того как я стала отзываться на имя Фатима, меня несколько раз даже сватали в зажиточные чеченские семьи, владеющие отарами овец и стадами коров.

Но потом, между войнами, мне исполнилось шестнадцать, такую перестарку не стыдно взять в жены разве что дряхлому старику и – только под номером два или три. Первой женой старались заполучить девочку тринадцати или четырнадцати лет, чтобы к двадцати годам она уже родила мужу нескольких сыновей!

Философия произрастает из жизненного опыта. Поняв, что замуж скорее всего мне выйти не удастся из-за «престарелого» возраста, я в свои шестнадцать занималась добычей еды. Больше добытчиков в моей семье не было. Поэтому я, будучи прагматиком, ухитрялась пробираться туда, куда другие боялись заглянуть: в самые заброшенные сады у железной дороги. Этакий Заратустра в юбке рядом с беспомощно моргающими «последними людьми»!

– И днем и ночью кот ученый, все ходит по цепи кругом! – орала я, перепрыгнув через забор.

В летнем саду, который постепенно превращался в подобие леса, росли кусты красной смородины. Изучив тропинку под ногами на предмет присутствия там устройств, предназначенных для моего развоплощения, осторожной походкой голодного зверька я медленно приблизилась к смородине и начала быстро собирать ягоды.

Старая калитка из металлических прутьев вместе с амбарным ржавым замком до сих пор охраняли вход в некогда ухоженный сад. Посреди зарослей стояла разрушенная деревянная беседка, а ветви высоких деревьев переплелись над ней, образуя круг. Травы исходили золотисто-зеленым соком, тянулись вверх, радуясь свободе. Ягоды и цветы источали ароматы, растворяющиеся в воздухе, и можно было подумать, что это преддверие Эдема, если бы ветер не приносил запах мертвых тел, оставшихся лежать еще с прошлой военной зимы и медленно тлеющих под солнечными лучами.

Опыт подсказывал мне: «Если я буду читать Пушкина, русские снайперы, возможно, не станут стрелять в меня ради забавы. Ведь не стали же чеченские боевики, когда услышали суры из Корана».

Все мы любим литературу по-своему.

Ветки на айве затрещали, вниз посыпались листья, но голову я не подняла. Удел женщины смотреть себе под ноги. Впрочем, было очевидно, что где-то там, в кроне, сидит мужчина с винтовкой. Может быть, он немного старше меня.

Воздух наполнился свистом. В саду крякнула утка, а со стороны ржавых железных путей, по которым в мирное время ходили поезда, запели соловьи.

Затем все стихло.

Разумеется, этот мир жил имитацией – никаких настоящих соловьев и уток поблизости не было, даже сизые голуби улетели в другие края, туда, где нет обстрелов, а менее проворных жители съели в голодное время.

Руки слегка дрожали, но я упорно продолжала собирать ягоды и одновременно обматывала себя «златой цепью», вроде бы защищающей от пуль.

За спиной послышался подозрительный шорох. Куда бежать? Я вздрогнула и обернулась. В эти дебри никто из местных не решался заходить. Этой территорией владела только я на паях с Пушкиным.

Среди высоких сорняков, словно видение, скользила Мадина. У этой двадцатитрехлетней женщины из соседнего переулка муж погиб, сражаясь за Ичкерию, но осталось шестеро малолетних детей. На днях они приехали из горного села, где пережидали войну. Мадина несла в руках пустую жестяную кастрюльку и целлофановый пакет с мелким зеленым чесноком, травой-дикушкой, которую местное население, в отсутствие другой пищи, жевало на обед.

– Салам! Есть ли здесь еда? – шепотом спросила она меня.

На Мадине было черное платье, настолько длинное, что волочившийся по траве шлейф насобирал немало каверзных круглых колючек. А голову и грудь женщины закрывала черная накидка, словно латы Аллаха.

– Шла бы ты отсюда в таком одеянии. На прошлой неделе соседка погибла в этих местах. В нее попали пули, – так же шепотом ответила я.

Мой халат, несмотря на то что был длинным, имел рыжий окрас, а платок на голове отливал серебром и был расшит синими листьями.

– Ты зачем Пушкина читаешь? – строго спросила она меня. – Стихи – это грех!

– А как ты думаешь? – огрызнулась я и показала пальцем вверх. – Им скучно, а мне ягоды собрать надо. Продам на рынке – куплю хлеба и картошки. И сердечные лекарства для матери.

Действительно, я уже насобирала половину ведра, а это означало, что если продавать смородину, как принято у нас в Грозном, на пол-литровую баночку, может быть, удастся на вырученные монеты заполучить кусочек настоящего домашнего сыра.

Мадина заметила ягоды и начала перебираться через забор.

Злобно ухнул филин, несмотря на яркое солнце, запутавшееся в зеленой листве, куда мы не смели взглянуть.

Мадина торопясь подбежала к кустам красной смородины, но нечто заставило ее охнуть, застонать и согнуться. Через минуту я догадалась, что откуда-то сверху прилетел камушек и больно ударил женщину по плечу.

«Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед посланник его!» – забормотала Мадина, сжавшись от страха.

Так следует сказать перед смертью, чтобы бородатые ангелы отвели тебя в Рай.

– Послушай, – прошептала я, – если бы русские снайперы захотели нас сейчас пристрелить, мы были бы уже мертвы. Как мертвы те несчастные, брошенные в яму в вишневом саду. Я вчера собирала малину и видела их. Человеческие тела истлели и скоро смешаются с землей.

– На все воля Аллаха Милосердного! – ответила мне Мадина.

Ее черные глаза на белом усталом лице смотрели тревожно и озадаченно.

– Собирай с другой стороны, там еще много, – посоветовала ей я. – И слушай стихи. Выбора у тебя нет. Или Пушкин, или в могилу.

У нее зуб на зуб не попадал. Признаться, и мое сердце тоже колотилось, словно мы бежали в какой-то бешеной гонке, заранее зная, что из лабиринтов ада нет выхода.

Меня дома ждала мать, перенесшая два инфаркта, а ее – шестеро детей-дошкольников.

В нашей квартире обитали не только мы, но еще и усатые «соседи» – сообразительные миловидные крысы, родственники садовых хомяков. Если вовремя не поделиться с ними коркой хлеба, они кусались. Незлобно, скорее чтобы просто привлечь внимание высшей расы.

Здание нашей кирпичной четырехэтажки вздыбилось и накренилось, и было удивительно, на чем держится ее остов.

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей,

Избушка там на курьих ножках

Стоит без окон, без дверей, –

продекламировала я.

Филин опять недовольно ухнул. В Мадину полетела неспелая абрикосина.

– Может, пора сменить репертуар? – испуганно спросила она меня. – «Лукоморье» – это для детского сада. Давай про любовь, про убийства… Меня с пятого класса замуж отдали. Поэтому не помню, писал ли такое Пушкин.

– Писал! И еще как писал!

В нашей семье до войны была большая библиотека, и вспомнить стихотворные строчки не составляло труда.

Гляжу, как безумный, на черную шаль,

И хладную душу терзает печаль, –

затянула я.

Уханье и кряканье на деревьях прекратилось как по волшебству, и наступила тишина, нарушаемая лишь стуком ягод, падающих на дно Мадининой кастрюльки.

Когда легковерен и молод я был,

Младую гречанку я страстно любил.

Через два часа, оставив Александра Сергеевича, правда, не под дубом, а под дочиста обобранными смородиновыми кустами, мы покинули территорию призраков с тарой, наполненной до краев.

Закончив рассказ, я прислушалась. Мне показалось, что у Николя прервалось дыхание, поэтому я бухнула кулаком в дверь. Деревянная преграда зашаталась.

– Уходи! – сдавленным голосом сказал Николя.

– Ты знаешь, что я тебя не оставлю, – ответила я. – Поэтому прошу по-хорошему: открой мне эту чертову дверь.

– Нет! Уходи, пожалуйста, мне никто не может помочь.

– А я и не помогаю тебе. Я хочу помочь себе, потому что без тебя этот мир не будет для меня тем местом, которое еще хоть как-то можно терпеть. Своим присутствием ты придавал ему равновесие.

Николя затих.

– Я готова сидеть здесь до утра. – Я зевнула. – Ты знаешь, что я рядом, и если что, зови на помощь. Свалишься в голодный обморок – услышу и выломаю дверь! Так и знай.

Судя по всему, Николя усмехнулся, но промолчал. Меня неумолимо клонило в сон. Виделись бархатные спелые персики. Подружки Хава и Аленка срывали их прямо с веток… Это осталось в тайниках памяти, где мне и девочкам не больше восьми лет. Я любовалась сочными зелеными листьями, на которых скопились капли летнего дождя. Оглянувшись, я увидела синие горы, баюкающие город в своей колыбели… Лепестки акаций летели в воздушных потоках…

– Ну их, персики эти, – сказала Хава. – Пойдемте есть черешню!

В Аленкином саду, прямо за домом, росла могучая черешня. Ее сладкие темные ягоды склоняли ветви до самой земли. Издали черешня напоминала исполинский ковер. Мы забрались в самую гущу, к стволу, скрылись от взрослых и набивали рот спелыми ягодами, пачкаясь в сладком соке.

Аленка засмеялась:

– Ты похожа на кошку.

– На кошку?

– Кошка всегда падает на четыре лапы.

В этот момент я почувствовала, что лечу, и попыталась ухватиться за ветки, но тщетно: призрачная черешня, сгоревшая в огне войны, не стала опорой.

– Ты спишь? – спросил Николя, открывая дверь, из-за чего, собственно, я и свалилась.

В его комнате не было света. Он укрыл меня одеялом и принес подушку.

– Спи, сестра, – сказал Николя. – Я тоже посплю. Совсем не хочу есть. Все калории мне заменили сигареты…

Он лег не на софу, а рядом со мной на ковровую дорожку, предмет наших давних шуток, и закрыл глаза. Так мы и лежали. Я взяла его за руку и сказала:

– Утро вечера мудренее.

– Спасибо, что приехала, – ответил на это Николя и слегка сжал мое запястье.

Сны запеленали нас в свои покрывала. Мы попали в коридор, где не действовали законы физики. Этот коридор хранил особые секреты, здесь время и пространство сплелись между собой в невиданные доселе узоры и лежали под нашими ногами. В этом коридоре были тысячи белых дверей.

– Как мы попали сюда? – спросил Николя.

Я и сама не знала ответ на этот вопрос.

– До этого я видела другой сон, – сказала я. – В нем был полукруглый ангар зеленого цвета… что-то вроде туннеля, в конце которого находился выход. Мне нужно было попасть на свежий воздух, но сделать это оказалось непросто: в ангаре собрали тела убитых. Трупы лежали настолько кучно, что невозможно было пройти, не задев их, и я шла, наступая на разлагающиеся тела. По нестерпимому зловонию, от которого помутилось в голове, стало понятно, что убитые находятся здесь больше недели. Тусклые лампочки горели по обе стороны ангара, на проводах сидели летучие мыши. Мне во что бы то ни стало следовало выйти на воздух, и я наступала прямо на тела.

– Как ты выбралась оттуда?

– Шаги должны быть осторожными, на разлагающихся телах легко поскользнуться. Мне придавало сил то, что я видела выход.

– Сдается мне, что в этом коридоре мы не впервые. В прошлых запутанных ситуациях мы уже приходили сюда. – Николя шумно вздохнул.

– Я тоже так чувствую.

Справа приоткрылась дверь, и к нам бросился пожилой господин в черном котелке и классическом английском пальто. В одной руке он держал чемодан, а в другой – тросточку.

– Истребители пролетели Ла-Манш! Сотни сверкающих брюх! Никогда не видел ничего подобного! – Незнакомец был в отчаянии, отчего рыжеватые усики и борода на его лице подергивались.

Пространство вынырнуло из распахнутой двери в коридор, подобно волне у Большого Барьерного рифа, и мы увидели в плотной желейной массе – горящие остроконечные крыши, мост, услышали предупреждающий вой сирен…

– Бомбят семьдесят шесть ночей! Почему я должен погибнуть в начале мая, когда цветут магнолии и розовые вишни? – отчаянно выкрикнул господин в котелке, и волна времени слизнула его.

Дверь захлопнулась.

– Хорошо находиться вне времени, спокойно. Как думаешь, получится здесь задержаться? – спросил Николя.

– Не уверена. Все двери ведут во времена войн, смут и революций, – догадалась я.

– Почему мы здесь?

– Заслужили. По моим ощущением, эта школьная переменка скоро закончится и нас вновь поставят к доске.

Напротив нас распахнулась дверь, за которой мелькнули аллеи, дворцы и две башенки собора Нотр-Дам-де-Пари… Ставни на ближайшем доме распахнулись, и месье в ночном колпаке три раза крикнул: «Поберегись!» После этого он опрокинул горшок с испражнениями прямо на брусчатку, наивно полагая, что прохожие сумеют увернуться.

С улицы в его адрес понеслись проклятия.

– Несомненно, это Франция, – улыбнулся Николя.

Дверь закрылась, и следом отворилась другая. Оттуда выпорхнула девушка с рыжими волосами. Тиара из красных рубинов украшала ее прическу. Лицо девушки было настолько прекрасно, что мы невольно залюбовались. Заметив нас, она прибавила шагу, путаясь в платье со шнуровкой, под которым виднелась тонкая рубаха. Рукава наряда плотно облегали нежные девичьи руки.

– Турки захватили полуостров и вторглись в Восточную Фракию, но им все мало! – прокричала красавица. – Почему Адрианополь, выстроенный на месте древней Ускудамы, должен стать столицей Османского султаната?

Мы с Николя переглянулись: вопрос был адресован нам.

Дверь за спиной девушки захлопнулась.

– Этого еще не хватало, – сказал Николя.

Из-под платья, края которого девушка слегка приподняла, мелькнули расшитые серебристые туфельки. Она не дошла до нас всего пару метров.

Открылась другая дверь, и раздался протяжный гудок паровой машины.

– Ливерпуль – Манчестер! Поезда строго по расписанию! – выглянув из тумана, пояснил работник железнодорожной станции и, подхватив юную особу, пропал вместе с ней.

Мы снова остались вдвоем.

Позади нас со скрипом отворилась дверь.

– Это не наше время, – грустно сказала я. – Мне нечего там делать. Не хочу оборачиваться.

Николя не успел ответить: щупальца времени схватили его и утащили в бездну.

Закрыв глаза, я сделала кувырок назад, впрыгивая в многоуровневую реальность, словно опытный парашютист.

Луч солнца коснулся паркетины на полу, пробившись сквозь плотную штору, и напомнил собой лезвие клинковой бритвы. Куда безопасней кремневые ножи египтян, подумалось мне.

Николя спал рядом. Он был в клетчатой домашней рубашке и джинсах, некогда подаренных мной. Свои прекрасные длинные волосы он отрезал, и теперь, с торчащими в разные стороны нелепыми прядями, был похож на героев аниме.

Стараясь не разбудить друга, я прошла на кухню – готовить завтрак.

Фрося не обманула: в холодильнике была пачка молока, все на салат и рыбные консервы. Открыв навесной шкафчик, я обнаружила пакет овсяной каши и два яблока.

Шкатулка с единорогом исчезла.

Каша показалась мне находкой. Хлопья хорошенько пропарились в молоке, а яблоко дополнило их вкус.

– Я проснулся, – послышался голос Николя. – Нужно навести порядок!

Он бестолково походил с пепельницей по коридору, а затем поставил ее на тумбочку для обуви, так и не донеся до мусорного ведра, и пошел собирать подушки с пола.

Услышав, что я накрываю на стол, Николя вернулся и сел на табуретку у входа.

– Поешь, пожалуйста. Это очень вкусно.

– Мы должны поговорить? – спросил он.

– Если ты хочешь знать мое мнение, вот оно: Захар тебя недостоин! Мало того что он предлагал мне стать его женой, так он еще и…

– Стоп! – перебил меня Николя. – Запомни: что бы ни случилось, никогда не смей ругать его. Не осуждай его и не пытайся отыскать в нем недостатки. Потому что он – это самое лучшее, что было в моей жизни. Он был моим дыханием и моим сердцем. Я предпочел его всем, кого знал. Это не может быть ошибкой. Мы любили друг друга, и память об этом священна.

– Я знаю, что вы были вместе…

– Лучшие дни и лучшие ночи. Никто не вправе сказать, что это было плохо. Когда он уходил к женщине, я попросил его остаться со мной на три дня. Просто остаться, чтобы я не сошел с ума. И он остался! Мы сидели и курили. Я знал, что он покидает меня. Я был его прошлым, а он был моим чудесным воспоминанием из будущего. Тогда я решил, что сохраню все прекрасное и не позволю никому разрушать память об этом.

– Хочешь кашу?

Николя кивнул.

– Я не могу слушать музыку, которую любил. Мы с Захаром всегда включали звук на всю громкость, так, чтобы стены дрожали. Это был вызов не принимающему нас окружающему миру. Я подпевал Рафаэлю Санчесу: «Нет поцелуев других – только наши!»

– Прости, но я думаю, что он тебя подставил. Теперь ему не нужно служить в российской армии. Став свободным, он тут же изменил.

– Думай как хочешь. Я не верил в его симпатию к тебе, считал это глупой шуткой, его желанием пробудить во мне ревность… Женщины меня не интересуют.

– Постой, а где Локи?

– Он умер. В день, когда ушел Захар. До этого крысенок неделю хворал. Я похоронил его в парке под стройной туей.

– Это грустно.

– Да. Локи тоже покинул меня…

– Слушай, мы найдем тебе нового парня!

– Фу! Нет! – замахал на меня руками Николя и скривился: – Ни слова об этом!

– Ты веришь, что я ведьма?

– Э… – Николя замялся. – Прорицательница… Иногда.

– Мне снился сон о том, что ты найдешь себе нового друга.

Он судорожно вздохнул.

– Все будет хорошо. Ты должен поверить!

– Где мы его найдем? Всех геев Ставрополя и Ростова я знаю. Многие из них лжецы. Говорят, что они с мужчинами, а затем заглядываются на женщин, извращенцы!

– Мы будем искать в другой стране.

– Ты что! – возмутился Николя. – Я при тебе сайт не открою. Там такое! Почти у всех – фотографии половых органов вместо лица. Другие прячутся за постерами голливудских актеров. Не будем там бродить, а то нарвемся на очередных жаб!

– Включи компьютер и не болтай лишнего!

– Ладно. – Николя сдался и, пощелкав по клавиатуре несколько раз, понял, что забыл пароль. – Не соображаю, – признался он.

– Наверное, секретное слово – это какая-нибудь птица…

– С чего бы это? – фыркнул Николя, но пароль вспомнил.

Я раздернула шторы, притащила стул, чтобы Николя мог сесть рядом, и, плюхнувшись в кресло, скомандовала:

– На охоту!

Николя побродил по интернету, открыл страничку с сердечками, на которой вещали про страстные чувства. По экрану полетели воздушные шарики вместе с поцелуями.

– Надо же! – поразилась я. – Это и есть любовный сайт геев?

– Да. Когда-то здесь я повстречал Захара.

– Представь себе идеального парня. Опиши его.

– Нет такого, – упорствовал Николя.

– Мой идеальный парень должен быть…

– Храбрым? – подсказал Николя. – Уметь готовить? Да-да, ты обожаешь поесть, он обязательно должен уметь готовить и зарабатывать деньги.

– Это необязательно. Мне хочется быть независимой и самой зарабатывать. Но мой парень точно должен быть заботливым и верным. Верность я ценю больше всего. Если потребуется, он должен пойти за мной на тот свет!

– Начиталась книжек, – махнул рукой Николя. – Книжные люди в народе пользуются дурной славой, нередко их кличут сумасшедшими, а в средние века таких охотно сжигали на кострах!

– Расскажи о своем идеальном парне.

– Предположим, что тебе твоего парня найти будет нелегко, а я своего идеального парня утратил, поэтому сейчас меня интересует секс, наркотики и рок-н-ролл.

– В смысле?

– Нужно забыться. Иначе я порежу себе руки или спрыгну к чертовой матери с балкона.

Я отслеживала тех, кто был зарегистрирован в последний месяц, так как Николя успел поругаться или встретиться почти со всеми, кто проживал в районе Ставрополя. Нужны были неофиты, пришедшие на сайт в поисках любви.

– Напишем ему? – ткнула я наугад в парня, прятавшегося за футбольным мячом. Были видны ухо с сережкой и копна волос.

– Какой у него ник? – тоскливо спросил Николя.

– Максимилиан Шестой.

– Пожалуй, не стоит.

– Может, этому напишем? Дядька вроде ничего…

Мы начали рассматривать фото мужчины лет тридцати пяти. Создавалось впечатление, что он разместил настоящие фотографии. Это было странно и необычно для такого сайта. Николя даже зевать перестал и затянулся сигаретой. Я привыкла, что он курит в комнате, и, хотя ненавидела дым, Николя не получил от меня ни единого замечания.

Мы листали чужой альбом, где мужчина позировал на фоне египетских пирамид. Неожиданно компьютер завис, закрутилось колечко, шарики залипли на экране монитора, а когда все восстановилось, нам открылся видеоальбом приличного человека, и оказалось, что человек вовсе не приличный, а снимает порно с теми, кого находит на сайте.

– Закрой немедленно! – заорал Николя и начал бить по клавиатуре и компьютерной мыши, чтобы закрыть страничку, но все опять зависло.

Я отправилась на кухню и принесла чай с лимоном и мятой, а Николя наотрез отказался продолжать поиски. Он лег на софу, закрыл глаза и молчал, погружаясь в беспокойные мысли, от которых мне хотелось его отвлечь. Предложение выйти на улицу Николя отверг, как заведомо провальное: люди, заметив парня с торчащими во все стороны волосами и серьгой, могли прокричать вслед «лох» и «пидор». Слабое утешение от горожан, когда на душе и так кошки скребут.

– Посмотрим фильм? – предложила я.

– Ты ведь не отстанешь?

– Нет.

– А какой ты хочешь?

– Мой любимый!

– Название?

– Помнишь, ты записал мне на DVD-диск несколько: «Вторая кожа», «Танцующая в темноте», «Закон желания» и «Корабельные новости»?

– Да, и что?

– Мы будем смотреть «Корабельные новости» с Кевином Спейси!

– Чем он тебя зацепил?

– Ты сказал, что «Догвиль» – это твой фильм, потому что в нем есть частица о тебе. Так вот «Корабельные новости» – это мой фильм. Я пересматривала его десятки раз. Я верю, что существует место, в котором ураган способен унести старый дом и пережитые страхи, открыв прекрасный вид, где небо и море сходятся в поцелуе.

– Как хочешь. – Николя запустил диск.

«Корабельные новости» дороги мне с первых кадров, где отец учит мальчика плавать. Именно так меня учила мать: не выплывешь – это твои проблемы.

Когда фильм закончился, мои глаза поневоле наполнились слезами. Я вспомнила, как рухнула стена и снег плавно тек в нашу квартиру. Голодные, замерзающие крысы пищали и жались к ногам.

Иногда крысы ведут себя лучше, чем люди.

– О чем ты задумалась?

Этот вопрос вывел меня из ступора, и я поняла, что не имею права уходить в личные грезы, когда Николя испытывает боль.

– Включим свет?

– Электричество отключили.

– Но ведь ноутбук и холодильник работают.

– Это накидной провод от соседей. Лампы включать нельзя.

– Тогда зажжем свечи.

– От них остались только фитили.

– Э… значит, будем сидеть в темноте.

– От ноутбука светло, – буркнул Николя.

Завтракали мы около трех часов дня, а сейчас было десять вечера.

– Перекусим?

Мне удалось отвести Николя на кухню и накормить яичницей и летним салатом из помидоров и лука.

Затем он курил, блуждал по комнате, где ноутбук служил настольной лампой, и читал в телефоне сообщения годичной давности.

– Захар пишет о том, как беспокоится, чтобы у меня не промокли ноги. Советует надеть теплые носки. А вот он рассказывает анекдот о хитром осле и простодушном мирянине…

– Послушай, тебе надо жить дальше! Я побуду здесь еще день и вернусь в Бутылино. Мне нужно присматривать за матерью, у нас такое там творится, что и в огромном романе не описать.

Рассказав Николя несколько историй о бабке Алисе, Вороне, Утке и дядюшке Шило, я смогла вызвать громкий смех, чему была очень рада.

– Почему над горем и страданиями мы всегда ржем? – спросил меня Николя. – Но в моменты, когда происходит несчастье, мы потрясены?

– Это психика, брат. Я же в университете учусь, мне ли не знать.

– Да-да, припоминаю историю с кинжалом в рукаве…

– Будет тебе! – Я запустила в него подушкой.

Присев поближе к ноутбуку, я опять вышла на сайт, где регистрировались геи со всего мира.

– Почему ты рассматривал анкеты только в Ставропольском крае?

– В смысле? – уточнил Николя. – Они что к нам с Марса прилетят?

– Геи могут жить в США, Франции, Литве, Норвегии.

– А я как с ними встречусь? Ты совсем того? Король-Эльдар специально оформил на меня кредиты, чтобы лишить меня возможности передвигаться по миру. Мне не дадут загранпаспорт, потому что я в черном списке.

– Но ведь если тебя кто-то полюбит, то он прилетит сюда.

– Ага, а потом улетит… а мне что делать? – Николя развел руками, показывая, что не рад подобному предложению.

Однако я все равно решила делать по-своему и выбрала все страны, кроме России, нажав «показать новеньких».

Из сети вынырнули четырнадцать анкет.

Это были интересные странички, без намека на пошлость, по крайней мере я не нашла, к чему придраться, но Николя наотрез отказался просматривать их.

Когда я пролистала восьмую страницу до конца, то увидела на фотографиях цветущий сад: пурпурные георгины, черные розы, белые пионы, розовые лотосы и желтые тюльпаны смотрели в небо.

– Мне нравится этот человек, – произнесла я.

– Кто? – удивился Николя, лежа на софе.

– Этот парень. Знаешь, отсюда веет добром. Нужно ему написать.

– Тебе надо, ты и пиши.

– Он живет в Канаде. Его зовут Бенджамин. Я плохо знаю английский. Ты же учил французский! В Канаде по-французски понимают, напиши ему приветствие.

Николя нехотя привстал:

– Точно писать? Уверена?

– У меня такое ощущение, что человек, вырастивший эти цветы, а я думаю, что это его сад, очень хороший. Если ты не напишешь ему, то потом пожалеешь.

– Ладно, – согласился Николя и написал: «Бонжур».

На той стороне замигал зеленый огонек.

– Напиши еще, – попросила я.

Николя подумал и поинтересовался по-английски: «Как дела?»

Сообщение ушло.

– Потрясающе! Мы сидим у ноутбука в твоей комнате, нас разделяет океан, но мы можем общаться, – сказала я.

– Ты наивная. Может быть, этот мажор находится через квартал и, нанюхавшись клея, сейчас такое выдаст!

– Ты говоришь о людях плохо.

– А ты хорошо?

– Я никому не верю! Но это не мешает мне играть, бродить по мирам и учиться новому. Больше всего я люблю играть, наверное, поэтому и согласилась родиться в Чечне.

– Послушай, Захар часто развлекался по интернету. Он знакомился с девушками и назначал свидания в парке или на дискотеке. Они верили и ждали.

– В чем прикол?

– В том, что девушки жили в Москве, Питере, Новосибирске, за тысячи километров от Ставрополя.

– По-моему, это подло.

Николя вздохнул и ничего не ответил, окошко на сайте сверкнуло оранжевым: пришел ответ от Бенджамина:

– Вы говорите по-русски?

– Ты смотри, и там наши люди, – засмеялись мы.

– Пиши, что по-русски мы кумекаем! – Я пихнула Николя в бок.

– Кукарекаем! – ответил он и затянулся новой сигаретой.

Я спросила Бенджамина о цветах. Он с гордостью ответил, что это сад его покойного деда, а он поддерживает порядок, как делал раньше его отец.

В ходе легкой борьбы я отобрала у Николя сигарету, затушила ее, а затем набрала следующий текст:

Напиши нам о себе. Мы находимся в Ставрополе, в городе, расположенном на сорок пятой параллели Земли. Я и мой брат сидим рядом. Моего брата зовут Николя, он гей, и его недавно бросил парень, поэтому он тоскует, много курит и ругается матом. Мне хочется, чтобы он нашел себе друга, с которым можно поговорить. Николя любит книги, музыку и кино.

Николя, глянув, что я отправила, хмыкнул:

– Зачем ты вывалила на его голову столько информации?

– Что здесь неправда?

– Искала бы ты с таким упорством себе любовника. Иначе так и помрешь старой девой.

– Искала, но все люди, которых я встретила, были мне чужие. Мне нравился ты, пока я не узнала…

– Да-да, что я гей и девчонки мне по барабану!

– Именно!

– Габриэль Маркес сказал: «Не дай себе умереть, не испытав этого чуда – спать с тем, кого любишь!»

– Для этого нужно полюбить, верно?

Это была больная тема: я знала, что не могу никого полюбить, и желала этого сильнее всего. Путы традиций и верований связывали меня по рукам и ногам так крепко, что не было шанса глотнуть воздух.

– Бенджамин что-то пишет! – Николя кивнул на монитор.

Действительно, карандаш бегал по странице, а это означало, что собеседник трудится над письмом.

– Подождем, – сказала я и спросила: – Ты думаешь, я встречу свою любовь?

– Знаешь, я разочарован миром. Здесь многие никого не встретили. Но ты выжила в аду. О чем ты думала на пороге смерти? Только честно!

– О том, что не хочу умереть девственницей. Хотела испытать страсть. Но ничего подобного не произошло. Традиции уготовили мне путь овцы, идущей на заклание. Девочки в наших краях редко видят мужа до свадьбы, их выдают замуж в тринадцать-пятнадцать лет, мужья их бьют, родственники унижают. Не раз я слышала от чеченских мужчин, что женщина – это животное, которое следует держать в черном теле, по их мнению, женщина должна подчиняться во всем или быть убита.

– Почему ты не вышла замуж за Аладдина?

– Гордость не позволила стать второй женой в четырнадцать лет.

– А сейчас в чем проблема?

Пришлось задуматься.

– Знаешь, мне снился сон. Строгий и величественный старик в белых одеждах сказал: «Ты – гордость наших гор. В тебе великий дух. Ты шла по шкурам волков. Не вздумай посмотреть на собаку…»

– Я буду молиться, чтобы ты встретила человека, с которым сможешь обрести счастье.

– Спасибо, Николя.

На мониторе зажегся огонек – и нам пришло сообщение:

Я родился в Канаде и говорю по-русски. Мои дед и бабушка были русские и жили на Аляске. Меня действительно зовут Бенджамин. Сейчас я приехал на Аляску, чтобы почтить память предков и разобраться в себе. По профессии я учитель. Раньше занимался проповедованием и был священником.

– Спроси-ка, как он дошел до жизни такой? Из священников в геи – это лихо, – сказала я Николя.

– Одумался человек. – Николя улыбнулся. – Здесь и спрашивать нечего!

От Бенджамина пришло еще одно сообщение:

Недавно мне исполнилось 32 года, и я решил, что не буду скрывать от самого себя, что мне нравятся мужчины. Я получил классическое воспитание, поэтому в юности стеснялся своих желаний. Сейчас мне нужен друг, с которым я смогу создать семью. Зиму и весну я провожу в Калгари, а летом приезжаю на Аляску в Диллингхем, где жили мои предки. Когда приходит осень, я беру рюкзак и отправляюсь в заброшенный охотничий дом в Северных Кордильерах, чтобы глотать тишину, как глотают джин. Горы, покрытые ковром хвойных деревьев, зовут меня, и я не боюсь потеряться в этом раю.

– Николя, он не только садовник, он еще и поэт!

Николя наконец проявил интерес и начал писать о себе, закрывая монитор, чтобы я случайно не узнала о нем какие-то новые страшные тайны.

– Он прислал фото, – через время бросил Николя, разворачивая ко мне экран. – Что ты можешь сказать?

Высокий широкоплечий мужчина с темными вьющимися волосами был похож на богатыря из русских сказок, попавшего, на свое счастье, в западный мир. Сильный, уверенный и бесстрашный. В его густую бороду были вплетены разноцветные нитки мулине, а голову перехватывала повязка, как носили хиппи.

Это был западный человек, которому трудно объяснить, что есть старики и дети, ищущие на свалке еду, что самолеты уничтожают целые города с мирными жителями… Бенджамин был из другой реальности, где проблемой считается потеря дедовой удочки.

– Я уверена, что он тебе подходит, – сказала я Николя. – Он любит жизнь, путешествия и занят поиском себя, а не протиранием штанов на диване. Обязательно подружись с ним. Общайтесь. Там видно будет…

– Но ты ведь понимаешь, – с горечью произнес Николя, – что у нас нет будущего. Мой удел – остаться в болоте, а его – написать мне несколько добрых писем и раствориться в канадских лесах.

– Ты только что говорил мне о любви и вере, о преодолении преград, о том, что спать нужно с тем, кого хочешь.

– Жизнь не позволит…

– Бенджамин ждет ответа.

Мне удалось разглядеть, что он хочет увидеть нашу фотографию.

– Какое фото ему отправить? – Николя разнервничался. – Здесь я тощий, а тут похож на покойника.

Николя щелкал мышью по папке с фотографиями и никак не мог выбрать.

– Отправь эту, – подсказала я. – Здесь мы в летнем парке. Мы ели мороженое и катались на паровозике. Наш единственный выходной за прошлое лето, когда мы смогли посетить парк.

– Наверное, ты права. – Николя выбрал фото, на котором он был в голубом джинсовом костюме, а я в зеленом платье и белом платке, и бросил его в неизвестность.

Бенджамин спросил:

Это точно твоя сестра? Я бы подумал, что жена.

– Вечно ты все портишь! – завопил Николя. – Из-за тебя он решит, что я насмехаюсь над ним!

– Напиши, что я – приемная сестра.

– Тогда он уличит меня во лжи.

– Это не ложь!

– Еще какая! Мы просто случайные знакомые!

– Да неужели?!

– Эх, ладно. Напишу.

И Николя настрочил:

Эта девушка из Грозного. Мы друзья, но еще и названые брат и сестра. Сами так решили. Скоро она уедет домой, а я останусь один и готов продолжить беседу.

– Мне действительно нужно возвращаться, – сказала я. – Ты сможешь жить дальше и не делать глупостей? Расскажи мне, чем все закончится с Бенджамином. Обещай!

– О’кей! – Николя протянул мне руку, и я ее пожала, будто мы только что встретились.

В коридоре загрохотала сумками Фрося.

– Твою мать! – раздалось ругательство, после чего она, зацепившись за тумбочку с обувью, грохнулась.

– Как хорошо, что ты вернулась. – Я бросилась к ней. – Утренним рейсом я поеду к матери, а ты оставайся с Николя. Он вышел из комнаты, и мы ищем ему парня.

– Ну-ка тихо на этот счет! – прикрикнул Николя, продолжая что-то строчить на Аляску.

– Слава богу! – Фрося с моей помощью поднялась. – Притащила поесть немного. Приготовим, и я тебя провожу.

Мы отнесли сумки на кухню и поставили запекаться картошку с мясом.

– Как тебе удалось? – спросила она.

– Рассказала несколько историй…

От сытного завтрака я отказалась и выпила чай с двумя крошечными кексами. Николя решили не тревожить – он так увлекся новым знакомым, что забыл попрощаться.

Спускаясь по лестнице, где в целях экономии тоже не было света, мы ориентировались на предрассветную дымку, проникающую сквозь разбитые подъездные окна.

– Надо успеть на утренний автобус. В расписании написано, что он в шесть тридцать утра.

– Я тебя провожу до автовокзала, – сказала Фрося.

– Найду дорогу сама.

– Нет, это мой долг!

Фрося, не спрашивая моего разрешения, неожиданно меня обняла, а затем, смутившись, пояснила:

– Ты не подумай чего, это я по-дружески. Так и знай, если бы ты не приехала, Николя мог откинуться. Он никого не слушает. Только ты имеешь на него влияние. Поэтому я тебя и притащила. Оторвала от важных дел.

– Никаких дел у меня нет. Кругом алкаши и бандиты. Я строчу по десять писем в день то в издательства, то в правозащитные организации, то в газеты. Рассказываю о дневниках. Толку – ноль.

– Ты спасла Николя! Это самое важное.

– Для меня важно издать чеченские дневники. Николя вы бы и сами спасли. Не нужно мне приписывать несуществующие подвиги.

– Это не так, – возразила Фрося. – Он со мной не разговаривал, заперся, а тебе сразу открыл.

– Не сразу! Просто я люблю рассказывать пережитое дождю, костру и другим сумасшедшим…

Фрося засмеялась.

Мы вышли на улицу и отправились пешком к автовокзалу, до которого было не меньше пяти остановок. Город просыпался, его горбатые улицы заполнялись прохожими.

На автовокзале были нищие и бомжи, они просили подаяние. Между пассажирами утренних рейсов, спешащих в пригород, бродила молодая нищенка с новорожденным младенцем. Она просила денег на молоко. Фрося порылась в кармане и нашла мелочь.

– Знаешь, я терпеть не могу нищих, но рядом с тобой чувствую, что обязана быть доброй, – сказала она.

Фрося увлекалась националистическими идеями, с ее тонких розовых губ то и дело слетали слова о черных с Кавказа или о нищих, которых нужно гнать с улиц. В тридцать один год Фрося так и не поняла истину: мы все одинаково испытываем боль и любой из нас может оказаться на свалке.

Именно там, пережив все войны, ранения и потери, оказались бы я и мама, не возьми я кредит под грабительские проценты и не купи комнату в коммунальной квартире без удобств.

Подъехал мой автобус, которому стукнуло не менее пятидесяти лет. Его салон мгновенно наполнился едким дымом, и пассажиры кашляли, а шофер матерился и бил по баранке руками.

Здравствуй, село Бутылино!

Сероглазая Фрося упорхнула, затерялась в разномастной толпе, а я смотрела сквозь грязное стекло на деревья, небо, дома и пыталась понять, как мне жить дальше, если Николя уедет в Канаду.

Пусть он сам в это не верил! Но глубоким ведьмовским оком я уже видела, как прилетит самолет и Бенджамин спасет его. Все в этом жестоком мире имеет свои законы. Поэтому и мне нельзя сдаваться. Если приходится делать шаг назад, то только для того, чтобы вдохнуть полной грудью и совершить пружинистый прыжок вперед и вверх.

Мама негодовала по поводу моего исчезновения и обрушила на меня все проклятия, какие вспомнила. Я была обвинена в ереси и сострадании к богомерзким тварям.

– Найму людей, чтобы тебя хорошенько избили, – пообещала мамаша. – Куплю им бутылку!

Никогда не сомневалась в родительнице. Однако дочерний долг велел следить, чтобы она вовремя питалась и не забывала пить лекарства. Поэтому на высказывания подобного рода я перестала обращать внимание.

Чтобы отдохнуть от ее ругани, я отправилась в центр села, надеясь заплатить за коммуналку, но обнаружила раздавленного машиной кота. Он лежал на противоположной от нашего дома стороне. Вначале я побоялась к нему подойти, но затем обернулась и заметила, что дети Трутня трогают раздавленного кота палкой.

В «Антигоне» говорится, что душа не обретет покоя, если не похоронить тело.

В траве валялся цветной пакет. Я подобрала его и приблизилась к коту. Дети убежали.

Голова кота была полностью раздавлена колесом и мозги присохли к дороге.

При жизни это был крупный кот с коричневыми полосками на белой шкуре. Мы с мамой прозвали его Разбойником и иногда подкармливали. Нужно было положить его в пакет.

Дети Трутня, увидев, как я бестолково кручусь у кошачьего покойника, вернулись. Я вручила Любаве и Гришке свою сумку, зонтик и тетрадь дневника. Но поднять кота с дороги не хватало сил, особенно меня смущала расплющенная голова животного.

Гришка додумался:

– Тетя Полина, нужно лопатой! Я лопату принесу.

Дети нырнули в свой подъезд. В это время мимо проходил пожилой мужчина. Я окликнула его и попросила помочь, сказала, что хочу похоронить кота. Мужчина дернул головой, словно от удара невидимой пули, и спросил:

– Нездешняя, что ли? Тебе оно надо?

– Кота нужно похоронить, – повторила я.

– Тебе следует привыкнуть и жить как все!

– Сохрани меня Бог. Никогда!

– А труп давно лежит?

– Пару дней.

Мужчина взял кота за хвост и поднял над дорогой. Подбежавшие дети с лопатой застыли от ужаса. Незнакомец прикрикнул на меня:

– Открывай мешок!

Я подставила пакет, и теперь оттуда высовывались только задние лапы и хвост.

Мужчина улыбнулся:

– Вот и все. Руки помою, не беда…

Гришка и Любава остолбенели. Я положила пакет с Разбойником во второй пакет, чтобы прикрыть хвост и лапы.

Любава тихонько сказала:

– Спасибо вам. Спасибо!

С пакетом я отправилась в центр села, чтобы найти коту последний приют. Через пару кварталов мне повстречался Ворон. Он был навеселе.

Ворон спросил:

– Что в пакете?

– Кот, которого сбила машина. Иду хоронить.

– Ты гонишь!

Я раскрыла пакет.

Ворон больше ничего спрашивать не стал. Он замер на месте и долго смотрел мне вслед.

Мертвого кота в пакете, прочитав молитву из Корана, я положила в кусты шиповника.

Ночью, укутавшись в плед, я смотрела фильм про Вольфа Мессинга. Мне всегда нравились истории о людях, способных творить чудеса.

Это был ребенок из бедной еврейской семьи, которого хотели убить как колдуна. Он видел на расстоянии и читал мысли. Вольф сбежал из дома, так и не став раввином, как мечтал его отец.

Астролог Гитлера Эрик Гануссен его недолюбливал. Вольфа заточили в тюрьму, где он объявил, что хочет показать удивительные фокусы. Фашисты были декадентами, ценителями тонких искусств. Все руководство собралось в камере странного узника. И тогда Мессинг достал из тайника целую пригоршню бриллиантов и бросил их на пол. Охранники и начальство кинулись собирать драгоценности! Вольф запер их в камере и сбежал.

Его подвиги и приключения в СССР настолько известны, что не имеет смысла их пересказывать.

Согласно учению древних майя, наш мир не более чем иллюзия. Наверное, есть кто-то, обладающий в миллиарды раз большей силой, чем живший когда-то среди нас Вольф Мессинг. Этот Некто способен внушить, что мы все существуем! Но на самом деле нет никакого села Бутылино, как никогда не было чеченской войны или Хиросимы и Нагасаки.

В солнечные дни в Бутылино приезжали городские туристы. Они отдыхали на берегу озера. Местные старики приметили, что иногда люди угощают бездомных собак и кошек – колбаской и рыбкой. Стали тоже ходить вдоль берега, где не было проволоки. Туристы наливали им молоко, пиво и делились сыром. Старики вспоминали об этом душными вечерами со слезами на глазах.

Бродя по берегу, мы с мамой познакомились с односельчанами. Среди них была и Исидора. Она побиралась среди туристов вместе с сыном.

– Работы нет, – жаловалась она. – За неуплату нам давно отключили электричество и воду. Пособия нет. В девяностые годы я с ребенком искала на свалке бутылки и сдавала их. Так и жили. Муж погиб в драке.

Сын Исидоры, восемнадцатилетний Павел, не стесняясь, просил на водку. Кто-то из отдыхающих протянул ему хлеб.

– Хлеб не нужен. Дайте десять рублей, – нахмурился Павел.

Коренные жители села Бутылино рассказали нам забавнейшую историю.

– Посадили мы картошку в прошлом году. Думали собрать по осени урожай и продать. Богатыми себя считали! – поведала Исидора. – Выросла у нас славная картошка.

– Ночью слышим: дрынь-дрынь-дрынь, – изобразил звук уазика на ухабах Павел. – Смотрим в окно, а там…

– Три мужика с ружьем, – перебила его мать. – Они наставили ружье на наше окно и выкопали пол-огорода картошки. Загрузили мешки в уазик и укатили.

– А милиция?! – вскричала мама.

– Милиция у нас одна – Водочкин. Мы ему позвонили. Водочкин сказал, что стыда у нас нет. Нам пол-огорода картошки оставили, а мы еще жалуемся. Мы с сыном рассудили, что участковый прав.

– Но на следующую ночь, как только спать легли, – продолжил Павел, – слышим снова: дрынь-дрынь-дрынь… Опять приехали. Наставили ружье на окно и выкопали остальную картошку! Больше мы на огороде ничего не сажали. Все равно отберут!

На следующий день мы договорились вместе сдать металл. Пока волокли тачки, груженные найденным вдоль берега хламом, Исидора ойкала и хваталась за сердце.

– Забор выкрашен в синий цвет. Внутри – кирпичное строение. Вот там это и произошло…

– Что произошло? – спросила я.

Моя тачка, переделанная из детской коляски, гремела подшипниками вместо колес. К синему забору я привезла несколько десятков килограммов железа с надеждой сдать их и купить еды.

– Скупщики – отец и сын – были грубы. На два-три килограмма всегда обвешивали, а возмутишься, замахнуться могли да такими бранными словами отчитать, что страшно становилось. Поссоришься – сдавать металл некуда… Надо десять килограмм железа сдать, чтобы купить одну буханку хлеба, – пояснила Исидора. – Однажды приехали сдавать металл очень дерзкие ребята. Скупщики их накололи. Мы всегда молча уходили, зажав в кулаке мелочь, а те ребята такое сделали…

Неожиданно женщина вздрогнула.

– Головы отрезали, – прошептала Исидора. – Отцу и сыну. Младшие дети убежали, испугались. Жена спряталась. Головы отрезали и на кирпичи у дома положили. Потом милиция приезжала, разбирательства были… Только никого не посадили. Теперь младшие сыновья и мать металл принимают, про тот день вспоминать не любят, а матерятся по-прежнему…

– Ясно, – сказала я, и мы постучали в синие ворота.

Утром к нам пришла женщина-почтальон. Оказалось, маме начислили пенсию! От неожиданности мы не могли несколько минут прийти в себя и решили, что произошла ошибка. Но ошибки не было: есть прописка – есть минимальная пенсия. Мать всю жизнь работала, но бумаги о стаже сгорели в войну.

Джульетта почтальона облаяла, а мы расцеловали. Маме начислили около трех тысяч рублей. Вознося молитвы Богу, мы благодарили за то, что сможем купить продукты.

Дети Ворона сразу прибежали у нас занимать.

Ворон поймал их и отругал:

– Не смейте меня позорить! Я в вашем возрасте воровал. И вы воруйте. Но не занимайте. Мы не нищие.

Мама посмотрела на него и сказала так:

– Когда голодный ворует еду – это не грех. Кто осудит?

Ворон улыбнулся. Не ожидал таких слов.

– Тетя Поля, теперь вы поможете кошкам и собаке? – спросили дети Ворона.

Животные в селе начали гибнуть от глистов. Теперь появилась возможность купить лекарство.

– Конечно, – пообещала я.

Лекарства пришлось добывать с боем. Вначале продавщица ветеринарной аптеки сказала:

– Таблеток нет. Идите отсюда!

Когда я и дети Ворона попросили у нее витамины, она отмахнулась со словами: «Мне надоели покупатели!» – и уткнулась в телевизор, где шла любовная мелодрама.

Так бы мы и ушли ни с чем, если бы в этот момент в аптеку, по размерам похожую на шкаф для одежды, не заскочила знакомая продавщицы. Женщина средних лет, не сдерживая эмоции, кричала:

– Кошку… слышишь ты, кошку черви заживо слопали… Гони таблетки!

Продавщица нехотя оторвалась от телевизора, скривилась, но открыла ящик в столе и вытащила лекарства.

Таким образом досталось и нам.

Возвращаясь в родной двор, мы встретили молодую женщину, торгующую в ларьке. Она была одинокая, с маленьким ребенком на руках.

Женщина предложила:

– Давай для здоровья по утрам бегать у озера. Встретимся в шесть утра?

– Мы тоже участвуем! – обрадовались дети Ворона.

– Нет, я только Полину приглашаю, – настаивала новая знакомая.

– Хорошо, – согласилась я. – Будем бегать вдоль трассы.

– Нет, у озера!

– Там пыль, камни, часть берега перегорожена проволокой. Как там бегать? – удивилась я.

– Зато там бегают парни из союза «Соколы Отечества».

– Давно ты бегала по утрам?

– Давно, – грустно вздохнула она. – Два года назад.

Если учесть, сколько лет ее ребенку, который не знает отца… Опять захотелось «побегать»?

Я вежливо отказалась.

Ночью мы спасали Алену. Она дралась с соседями – из дома напротив – скупщиками краденого.

Скупщики кричали:

– У тебя новые друзья – добрые суки. Всех им жалко. Они чеченские бандиты! – после чего набросились на Алену с граблями.

Алена, таская за волосы одну из нападающих женщин, голосила:

– Врете! Вы сами воры и бляди!

Мы взяли фонарь, кликнули собаку и с собакой и фонарем показались из подъезда. Начали орать про милицию. Это был блеф. Однако сработало! Скупщики краденых вещей бросились наутек. Крики и вопли смолкли.

Алена была спасена.

На огородах выла собака. Бабка Алиса, подумав, что это наша Джульетта, громко материлась из окна. Вторя ей, на улице раздавались пьяные крики. Гремела очередная драка.

Собака продолжала выть.

В пять утра мама отправилась с Джульеттой гулять, и навстречу им выбежала лохматая черная собачка и завиляла хвостиком. Это оказался мальчик. Он был так резв, что я, выскочив вслед за матерью, едва смогла его поймать.

– Щенка надо уносить, пока не убили соседи, – сказала я.

Но мама не успела. Из подъезда вышел Ворон, из одежды на нем были только белоснежные шорты, и сел на ступени, перегородив таким образом путь в убежище.

На шум приковылял дядюшка Шило и пришел Трутень, с перекошенной от похмелья физиономией.

– Чья это моська ночью спать не давала?! – взревел Трутень. – Убью и шавку, и хозяина ее!

Он, как и Алиса, решил, что это была Джульетта.

Ворон тихо ответил:

– Собака моя.

Трутень изобразил улыбку:

– А-а… А я думаю, кто это «гав-гав» говорит. Твой пес? Хорошая собачка, милая!

Дядюшка Шило кивнул в знак согласия.

Ворон достал сигарету и крикнул к себе на второй этаж:

– Сын! Твоя собака ночью убежала из сарая. Пойди привяжи ее за домом.

Через минуту раздался топот ног, и сонный парнишка скатился со второго этажа по старой скрипучей лестнице.

Я представила себе ужасную сцену, которую сейчас разыграет жизнь: щенка убьют и приготовят обед.

Сын Ворона побежал в сарай.

Передав маме щенка, которому едва исполнилось полтора месяца, я бросилась вслед за мальчиком. Мы встретились, когда он нашел капроновые женские колготки и собирался бежать обратно, чтобы связать ими собаку.

– Стой! – сказала я. – Никому не скажу. Клянусь! Ни твоему отцу, ни соседям. Но вы ведь убить щенка хотите? Зарезать? Говори мне правду, и я попробую спасти собаку.

Мальчишка насупился и молчал. За предательство в их кругу наказывали смертью.

– Мы же друзья. Я хочу знать. Это ведь не ваша собака. Тебе ее не жаль?

– Жаль, – эхом отозвался мальчик. – Но я очень боюсь отца. Он может убить меня. Я сделаю все, что он прикажет. Прикажет привязать – привяжу. Убить, ну что же… Я всего лишь солдат.

Мы медленно пошли к дому. Мама щенка из рук не выпускала. Сын Ворона протянул ей капроновые колготки.

Она обратилась ко мне:

– Завяжи вокруг шеи собаки.

Трутень подмигнул и посоветовал, облизнувшись:

– Потуже.

Я завязала очень свободно, надеясь, что щенок освободит голову и сумеет убежать, когда его поволокут к сараям.

Сын Ворона видел, что я делаю, но молчал.

Зато мама встряла:

– Почему так свободно завязываешь?!

Я стала мимикой объяснять, что щенку грозит лютая смерть, а прожить столько лет на свете и быть наивной, как дитя, стыдно. Мама смолкла.

Трутень и дядюшка Шило ушли, а мы остались.

Ворон докурил сигарету и отдал приказ сыну:

– Забери у тети Лены щенка. Слышишь?

Мальчик не шелохнулся.

Мама, наконец догадавшись, что происходит, прижала собачонку к себе и спросила Ворона:

– Вы его съесть хотите?

Отец и сын переглянулись.

Сын Ворона приврал:

– Тетя Лена, я принес щенка поиграть.

Тогда встряла в беседу я:

– Ворон, вы хотите его убить. Я знаю. Отдайте мне.

Ворон молчал.

– Отдайте! – повторила я.

– Это не мой щенок. Пусть сын решает, – наконец произнес он.

Я сняла петлю с собачьей шеи и сказала:

– Он мне отдаст, верно?

Мальчик не знал, радоваться или протестовать, и напряженно смотрел на отца, пытаясь угадать, как именно нужно поступить.

Но я уже взяла на руки маленького пса и ушла в дом, пока собакоеды не передумали.

Ворон с сыном сели на мотоцикл. Ворон вздыхал:

– Что нам есть? Поедем, может, рыбы наловим…

Сын кивал.

А я отправилась в путь.

Первым делом я постучала в ворота к курдам. В селе Бутылино проживала большая этническая группа из Курдистана, народа, чьей страны нет на карте Земли.

В разных домах мне открывали двери мужчины и женщины. Со слезами на глазах я просила:

– Возьмите собаку. Ее убьют. Съедят мои соседи.

Люди жалели меня и собаку, но отказывались. Не хотели кормить животное. Жалели еду больше, чем нас.

– Простите, сами перебиваемся с хлеба на воду. – Выслушав историю щенка, они закрывали двери.

В одной из курдских семей мне понравился мальчик лет семи. Его мать стояла молча, как и положено женщине Востока.

Отец был неумолим.

– Нет средств на пропитание. Едим только рис с овощами, выращенными на огороде. Нам собака не нужна!

А курдский мальчик кидался на них и кричал то на своем языке, то, путаясь в словах, на русском:

– Убьют щенка! Я возьму его. Кормить буду. Папа! Мама! Он маленький! Я будку ему построю! Папочка, разреши!

Но щенка не оставили.

Выйдя из курдской слободки, я постучала к русской женщине. У нее во дворе оказалось восемнадцать кошек.

– Извини, – сказала она. – Пусть Господь поможет. Я не могу. У меня сосед, прошедший Чечню. У него оружие. Он сильно пьет и стреляет по всем собакам, которых видит. Убил у меня троих.

Она расплакалась.

Затем я постучала в другой частный двор и оказалась у пенсионерки из Белоруссии, которая, рыдая, поведала мне о том, как вся ее семья – пять человек – живут на одну крошечную пенсию и голодают. Работы нет.

– Курицу позволяем себе только на Пасху! Каждый день – макароны. Раз в год курицу видим!

Слезы пенсионерка не вытирала.

Я шла дальше и стучала, стучала в сердца и двери. Слушала новые истории безысходности и кошмара. Я обошла около сотни домов. Прошла несколько кварталов. И, уйдя от нашего жилища на другой край села, повстречала пожилую женщину по имени Мария.

Мария рассказала о том, как Ворон с друзьями ходил по их улице и спрашивал людей:

– Есть собаки, которые вам надоели? Отдайте!

Соседи Марии отдали им нескольких собак. Их зарезали на глазах у всех, отобрали, как показалось мужчинам, самые лакомые кусочки мяса. Остальное раздали бомжам.

Мария, в отличие от соседей, не видела начала этих событий, так как молилась у иконы Иисуса. Когда она вышла на крики, соседские собаки уже были мертвы. Пожилая женщина, перекрестившись, схватила вилы и кинулась на убийц: «Пошли прочь, слуги сатаны!» Мужчины испугались.

Об этом поступке Мария вспоминала с гордостью.

В ее дворике уживались собаки и кошки. Мария взяла у меня черного лохматого щенка. Назвала Рексом.

Подумав, что оставляю щенка в надежных руках, я поблагодарила ее и ушла.

Вернувшись в свой дворик, я увидела на скамейке маму, рядом с ней сидел дядюшка Шило. Он недоуменно щурился на оранжевые дипломы литературного конкурса имени Януша Корчака. Их прислали из Иерусалима за мои антивоенные рассказы.

Мама рассказывала соседу новости, а заодно угощала бутербродами. На хлеб с сыром дядюшка Шило набрасывался яростно, мял деснами в отсутствие зубов, кряхтел, отчего его худое и дряблое тело выглядело еще более тщедушным.

Эту идиллию прервало появление пенсионерки Зинаиды. Она опустилась на пустой край скамейки.

– Ой, что было, что было! – Длинными загорелыми руками соседка хлопала себя по коленям, обтянутым ситцевым сарафаном. Загар Зинаида получила, работая за еду на огородах зажиточных сельчан.

Я удрученно вздохнула, понимая, что сейчас услышу об очередном происшествии. Так и произошло.

– Ночью к нам пришла хозяйка квартиры. Она алкоголичка, – зачем-то пояснила Зинаида. – Вместе с другими алкашами хозяйка колотила в дверь. Антон выскочил, началась драка. Катались по ступенькам. Водочкин не ночевал у жены. Был у любовницы, что живет рядом. Он выскочил, а помимо нас подрались люди у ларька с водкой. Водочкин давай всех бить-материть. По одному запихивал буянов в служебную машину, кричал: «Твари! Вы мешаете спать!» Именно он развез их по местам ночлега…

– Места ночлега? – удивилась я.

– Да, – кивнула Зинаида. – Сараи, старые гаражи, свалки.

Я ушла, чтобы не слушать продолжение, а мама осталась сидеть с соседями.

Мой телефон зазвонил вовремя, чтобы я не сошла с ума.

– Приезжай. Ты сможешь добраться до города? – спросил Николя.

– Смогу.

– Жду, сестра.

Его голос, согревающий меня бархатистым сопрано, переливался сегодня новыми нотками, словно что-то случилось, о чем я не знаю, а он не хотел объяснять по телефону.

Через три часа мне удалось добраться до Ставрополя.

Николя открыл дверь и, пританцовывая, показал какой-то сверток. Ничего не поняв, я попросила его объяснить, зачем так спешила.

– Жди здесь, я сейчас, – ответил на это Николя и, оставив меня в коридоре, забежал в большую комнату и заперся.

Я включила свет. Электричество работало. Значит, появились деньги оплатить коммунальные услуги.

Николя вышел ко мне в футболке, которую я никак не могла разглядеть, потому что он кружился и плясал. На нем были изящные новенькие ботинки.

– Всегда о таких ботинках мечтал! – ликовал он. – Бенджамин был в Мадриде и купил их для меня.

Николя наконец остановился, и я разглядела на футболке руки, которые бережно держали радужное сердце.

– Очень красиво, – похвалила я. – Тебе идет!

Николя вертелся перед зеркалом, и рваные асимметричные пряди волос делали его невероятно похожим на детектива L из «Тетради смерти».

– Здесь изображено сердце в виде радуги. Ты знаешь, что так выглядит наш флаг?

– Да, ты говорил.

– Если бы спросили меня, – Николя задумался, – я бы не выбрал радугу.

– Почему?

– Я хотел бы, чтобы наш флаг был цвета неба, голубой, яркий, как небо ранней весной, падающее на тебя и всеобъемлющее… Вот таким он должен быть!

– Футболка отличная.

– Это правда, спасибо. Бенджамин еще прислал мне сандалии из натуральной кожи и джинсы с низкой талией.

– Он тебя балует!

– Мужчины будут влюбляться в меня до самой старости! – торжествующе заявил Николя. – Ты же знаешь, что почти все знаменитости были геями! Александр Македонский! Оскар Уальд! Чайковский!

Я присела на тумбочку и не мешала ему радоваться. Когда Николя вдоволь нахвастался, то позвал меня пить чай с гренками.

– Ты будешь носить это каждый день?

Николя погрустнел.

– Обувь буду, а футболку – нет. В таком виде на улицу показаться нельзя, сразу череп проломят. Но дома я буду каждый день подходить к зеркалу и мечтать о том, что наступит время, когда я окажусь в безопасной стране, где действуют законы и окружающие уважают геев. В такой стране можно не бояться за свою жизнь.

– Россия никогда не станет такой страной?

– А ты что по этому поводу думаешь?

Мне нравилось, что Николя стал веселым и перестал отрицать возможность уехать в Канаду.

– Тебе нужно сделать загранпаспорт, – настаивала я, достав из чашки дольку лимона и аккуратно прожевывая горькую корочку.

Николя любил порядок за столом, поэтому даже гренки ел ножом и вилкой, в отличие от меня, по-восточному отламывающей по кусочку жареный хлеб.

– Тебе долго делали? – спросил Николя.

– Целый год. Уже после того как мы купили российский паспорт, положенный мне по закону бесплатно. Русские спецслужбы проверяли – террорист я или нет, по крайней мере мне так объяснили при выдаче загранпаспорта. Тебе будет легче, ведь ты не жил на войне.

– Зато кредиты… Бенджамин обещал с этим разобраться. Я все держу в секрете. От брата, от семьи, от Фроси. Знаешь только ты! Больше всего на свете я хотел бы сесть в самолет, улететь из России и никогда не возвращаться.

– Взаимно, брат. Давай выпьем за это!

– Конечно.

Мы чокнулись: я чашкой чая, а Николя рюмкой коньяка.

– Бенджамин мне о себе рассказал. Если посчитать наши сообщения, будет уже около четырех тысяч. Его гомосексуальный опыт небольшой, только три парня, причем он со всеми по-дружески расстался и зла не держит.

– Я в этом мало понимаю. – Мне захотелось увидеть на донышке чашки будущее, поэтому я устремила свой взор туда.

– Опять ты покраснела! – возмутился Николя. – С такой скромностью далеко не уедешь!

– Может, мне и не надо далеко уезжать.

– Ты должна попробовать все. Помнишь, Фрося тебе предлагала секс?

– Еще бы не помнить!

– Как ловко ты ее отшила. Она неделю жаловалась, что такого с ней за всю жизнь не случалось. Откуда в тебе такая сила?

– Я пишу дневник. Для меня важен новый опыт и возможность его описать.

– Почему тогда ответила нет?

– Мне нравятся мужчины.

– Философия! – сказал Николя. – Мне тоже нравятся мужчины. Я люблю быть нежным и беспомощным. Отдаваться силе и притяжению парня, с которым мне хорошо.

Боясь поперхнуться, я предпочла сменить тему разговора.

– Ты ничего не знаешь о Захаре?

– Вот! Опять смутилась, трусиха! Ладно. Спросила про Захара, скажу. Геев в Ставрополе не так уж много, все как на ладони. Он сейчас живет с женщиной и нянчит ее детей. Возможно, это временно. Я стал отвыкать от него, хотя в первые недели чувствовал, как кровоточит сердце. Рана горела так, что я бился головой о стену. Но что с того? Захар не моя собственность. Он дарил мне любовь столько, сколько горела свеча. Человек не может быть чьей-то собственностью. Все живущие по шаблонам – несчастные тупые идиоты! Если бы мне дали слово, я прокричал бы всему миру: «Люди! Перестаньте вести себя, как скоты! Вы не можете избивать, унижать, калечить тех, кто думает и говорит иначе, чем вы! Вы не имеете права осуждать, казнить и миловать! Геи, лесбиянки, бисексуалы и все остальные имеют равное с вами право жить! Любить! Заводить детей!»

Глаза Николя лихорадочно сверкали, словно он действительно произносил эту речь не своей одинокой подруге, замученной сомнениями и никак не перестающей видеть кошмары о войне, а перед толпой, жаждущей его крови.

– Однажды я напишу о нас книгу, – сказала я.

– Роман?

– Да. Нужно рассказать миру, как мы здесь жили.

– Я не против. – Николя улыбнулся. – Пиши. Только дай мне имя Валера.

– Почему Валера?

– О, это сексуально!

– Мне не нравится…

– Еще бы! Вместо кофе ты пьешь чай.

– Что значит это заявление?

Николя подлил мне кипятка в чашку, украсил чай новым ломтиком лимона и на вопрос не ответил.

– Отец прожил сложную жизнь, – сказал Николя. – Он много лет страдал. Моя мать умерла совсем молодой. Отец не ходил по другим женщинам, убивал в себе силу. Видел жену в снах. Ребенком я не понимал, почему он что-то бормочет на закате. Отец говорил с ней, будто она рядом. Переезд в Аврору не принес покоя. Когда у него обнаружили рак, мы ничего не могли поделать. Король нашел лучших врачей, но смерть вынесла свой приговор.

За несколько часов до своего ухода отец протянул мне бумагу.

Это случилось, когда мы по очереди заходили к нему попрощаться.

Дрожащим почерком он вывел: «Больше всего сейчас я хочу жить! Жизнь – это самое драгоценное, что есть у человека. Будь счастлив и делай все, что хочешь!» Он не мог говорить, неделю ничего не ел, но ему хватило сил написать и передать мне записку. Я храню ее как священный амулет, зашив бумагу в кожаный треугольник.

Николя показал амулет на тонком шнуре, который я до этого не замечала.

– Перед лицом смерти никто не лжет.

– Он лежал на белых простынях с заостренными чертами лица, и я почувствовал себя его отцом, а его – своим сыном. Боль от этой потери со мной постоянно. Ноющая, несмолкающая боль. На земле остался дорогой мне человек – бабушка Ула. Она совсем стара и после смерти сына перестала ходить. За ней преданно ухаживает Лиана. Я стараюсь звонить каждый день, чтобы послушать голос Улы, который, возможно, тоже вскоре останется лишь моим воспоминанием.

– Не унывай! – сказала я. – Война научила меня, что никакого завтра не существует. Есть только сейчас, и все мы внезапно смертны. Каждый миг следует проживать как последний, а тех, кто уходит, напутствовать: никогда не возвращайтесь сюда!

Мы вышли в сияющий август. Николя был в персиковой рубашке и бежевых брюках, оставив дома футболку – подарок Бенджамина. На мне была зеленая блузка и длинная воздушная юбка. Платок я оставила в селе, и мои волосы непослушно рассыпались по плечам.

Ветер принес дыхание ясеней, восточных буков и скальных дубов. Могучие деревья охраняли покой в этих местах, совсем как в Грозном – синие горы.

Ставрополь, окруженный лесными массивами, дремал после полудня.

У драмтеатра играла музыка, били мощные струи фонтанов, а в воздухе зависла словно нарисованная радуга.

Голос пел о Париже, о юной девушке, которая влюбилась в бродягу.

– Пошли танцевать, – сказала я.

– Куда? Здесь никто не танцует!

– В фонтан, конечно.

– Что люди подумают?

– Тебе есть до них дело?

Навскидку было градусов сорок.

Я полезла в фонтан, подобрав края юбки, и, ощутив ступнями прохладу, поняла, почему меня так тянуло сюда.

– Ты сумасшедшая! – воскликнул Николя, но последовал за мной.

Зачерпнув воду, я обрызгала его. Николя взвизгнул, отпрыгнул и едва не упал: дно фонтана оказалось необычайно скользким. Добравшись до струи, бьющей на два метра в высоту, он направил ее так, что меня окатило с ног до головы. Я довольно засмеялась. Сегодня это было то, что нужно!

Редкие отдыхающие на скамейках вокруг фонтана улыбались, принимая нас за влюбленных. Николя смеялся мне в ответ и не мог остановиться. Я взяла его за руки, и мы закружились.

– Все будет хорошо, – пообещала я.

– Правда?

– Ну, конечно. Я найду работу в Москве, а ты улетишь в Канаду.

– Аминь, – улыбнулся Николя. – Аминь.

Мама с Джульеттой встречали автобус из Ставрополя на остановке.

Со стороны пивного ларька к нам подкрался мужик с бутылкой водки. Он замахнулся на маму:

– Сейчас дам тебе и твоей собаке по голове!

Мама спокойно ответила:

– И сядешь на пять лет в тюрьму.

Пассажиры, ожидающие свой рейс, смотрели кто в небо, кто в землю.

Мы отошли от остановки, но мужик бросил нам в спину:

– Я вас застрелю! Чеченцы!

– А ты – сволочь, – не сдержалась я.

Мама пообещала:

– Я тебя задушу, – и показала ему перцовый баллончик.

Мужик бросился в кусты и быстро исчез.

На следующее утро я пошла в магазин за булочками и заметила, как на противоположной стороне девушка, которая предлагала мне бегать по утрам, дерется с этим самым мужиком.

Мужик истошно верещал:

– Не даешь водку в долг, получишь в рыло!

Девушка ударила его корягой, служившей подпоркой для двери ларька.

Буйный алкоголик отступил.

У магазинчика с булочками сидела худая рыженькая собачка, похожая на кота. Заглянув внутрь, я увидела старшую дочку бабки Алисы.

– Рыженькая собачка чья? – спросила я.

– Людей с верхней улицы. Наверное, потерялась, – ответила женщина.

Купив булочки, я столкнулась у выхода с мужиком. Он держал потерявшуюся собаку:

– Мы пойдем с тобой к дядюшке Шило.

Собачка тряслась и дрожала. Я подошла и выхватила ее из слабых трясущихся рук.

Мужик обозлился:

– Это собака Шило! – прокричал он.

– Шило в нормальной стране уже предстал бы перед законом. И ты вместе с ним, – ответила я и с собакой на руках нырнула обратно в магазин.

За мной вбежал новый покупатель – парень двухметрового роста, а за ним – неугомонный алкаш, который схватил ничего не понимающую продавщицу и начал орать:

– Дай водку в долг!

Дочка бабки Алисы пустилась наутек, за ней и двухметровый красавец.

Продавщица, вырываясь, спросила меня:

– Вы тоже уйдете?

Я открыла дверь и заорала:

– Ну-ка оставь ее! Быстро! Вон отсюда!

Мужик по-рыбьи вытаращил глаза и вышел.

Подбежали хозяева рыженькой собачки.

Я, отдав им животное, поинтересовалась у продавщицы:

– Кто этот алкаш?

– Это дядя Боря, – ответила продавщица. – Очень приличный человек. Он водитель автобуса, курсирующего до Ставрополя. Но когда дядя Боря пьяный, мы его боимся…

В самом начале сентября мне приснился сон. Будто живем мы не в двухэтажном бараке у трассы, а в общежитии, где стены и окна выкрашены в белый цвет.

Все соседи по-прежнему рядом.

Синеглазая русая женщина в кружевном фартуке кинулась ко мне и взволнованно сказала:

– Я пришла к Утке, чтобы убрать. У него такая грязь. Я поесть хотела приготовить, а он не выпускал меня, приставал ко мне…

Выбежал Утка, темноглазый коренастый старик, и попытался насильно втащить женщину к себе.

– Убирайся отсюда! Не твоего ума дело! – крикнул он мне.

Я встала между ним и входом в комнату:

– Никуда не уйду.

Он разозлился, отпустил женщину и хлопнул дверью. Я предложила незнакомке чаю. Она отказалась. В благодарность за спасение она вымыла пол около моей двери, хотя я возражала.

– Ты добрая, – сказала на прощание женщина.

Проснулась я оттого, что во дворе стоял нестерпимый галдеж. Людям раздавали поминание. Три года прошло, как Утка убил свою маму. Я рассказала сон бабке Алисе и детям Ворона. Описала внешность женщины.

– Это мать Утки! – вскричали потрясенные соседи.

Но я никогда не видела ее фотографий…

Их вынес сам Утка, расплакался, начал креститься. На фото была женщина из моего сна.

После того как Утка убил свою маму, он не спал по ночам. Включал радио, будильник, раскладывал детские пищалки по квартире в надежде, что грохот позволит ему не слышать голоса покойных, укоряющих его.

Днем я помогала бабке Алисе собирать виноград и услышала скрежет. Не поняв, откуда идет шум, я оставила плетеную корзинку в траве и подкралась через заросли к сараям. Бабка Алиса, пригнувшись, ковыляла за мной.

Дядюшка Шило поддевал ломом камни в стене чужого запертого сарая.

– Чей это сарай? Кто его хозяин? – спросила я бабку Алису.

– Какое мне дело? – пробормотала она.

Я побежала к пенсионерке Зинаиде.

– Чей сарай ломает дядюшка Шило?

Зинаида ответила:

– Не буду связываться! Ничего не знаю!

Мама с собакой Джульеттой, Гришка и Любава показались в нашем окне.

– Шило, ты чинишь или ломаешь? – громко спросила мать.

Шум мгновенно прекратился. Дядюшка Шило лег в траву вместе с костылем и тихонечко уполз за постройки.

Оказалось, сарай, который Шило хотел взломать, принадлежит семье умершего соседа. В сарае есть ценные вещи.

– Папа дал дядюшке Шило лом, чтобы было удобно вытаскивать камни и сбивать замок, – объяснил Гришка. – Папа лом загнул и сказал, чтобы все по-тихому было, за один день.

К вечеру выяснилось, что Шило так испугался криков моей матери, что лом Трутня намертво застрял между камней. Заговорщики пытались его вытащить, но тщетно. И дядюшка Шило был избит Трутнем.

Ночь прошла без приключений, кроме обещаний пьяных соседей нас зарезать, потому что мы мешали жить согласно общепринятому укладу. Поутру пенсионерка Зинаида объявила, что завела себе новую собачку. Беленькая собачка на тоненьких ножках семенила за хозяйкой.

Я сразу предупредила, чтобы Зинаида с нее глаз не спускала, но та через час забыла свои обещания и ушла батрачить на чужие огороды. А собачка осталась. Это сразу приметил голодный и битый дядюшка Шило.

Он стал подкрадываться, бормоча под нос:

– Иди ко мне, малютка!

Но на горизонте появилась я, и собачка была спасена. Однако на этом ее приключения не закончились.

К обеду я вышла в магазин за банкой кильки.

Около нашего дома стоял Трутень и водитель дядя Боря. Думая, что никто не видит, они запихнули собачку в целлофановый пакет.

Трутень похлопал водителя по плечу:

– На холодец!

Я стала орать:

– Ну-ка отпустите собаку!

Водитель Боря сделал удивленные глаза:

– Мне сказали, что она ничейная…

Но собаку из пакета все-таки вытряхнул.

Трутень ловко засеменил прочь по дорожке.

Пока я спасала собачку, обездоленный дядюшка Шило решил потихоньку снять сетку с огорода и сдать ее на металлолом. Сетку соседи покупали в складчину, но большая часть заграждения принадлежала бабке Алисе. С поличным дядюшку Шило застукали я и Любава, когда пошли кормить Барбоса.

Бабка Алиса, выбежавшая на крики, не стерпела и, поскольку происходящее касалась лично ее, начала угрожать:

– Я обо всем расскажу Макару! Ты знаешь, как мой внучек пытает людей? – вкрадчиво спросила она.

Дядюшка Шило знал. Поэтому он заплакал, повалился бабке Алисе в ноги и пообещал, что больше не будет совершать глупости.

Разузнав, что где-то есть бездомная собака с новорожденными щенятами, он направился туда. Но поймать ему никого не удалось. Старик приковылял обратно с пустыми руками.

Около соседнего подъезда его встретил Трутень, которому самогон прибавил хорошего настроения. Шило и Трутень улеглись на щербатые серые ступеньки и затянули русскую народную песню о родине-матушке. Их нестройное пение немного приглушило пищалки и радио Утки.

Всю ночь над квартирой бабки Алисы гремели танцы. Сельские красавицы веселились с Вороном. Он удачно продал на ярмарке высушенные на балконе дурманящие травы и был бесшабашен и щедр. Бабка Алиса злилась, но молчала. Утром она вышла с перекошенным лицом и отправилась в соседний дом к дочкам и внуку Макару.

А к нам прибыли клиенты. Мы дали объявление в газете о том, что готовы продать свою долю в коммунальной квартире.

– Отдадим кредиты и будем опять скитаться, но в городе, – подбадривала я маму.

При появлении потенциальных покупателей произошел казус: Джульетта, которая лаяла на всех подряд от страха за свою жизнь, завелась и на этот раз. Мама мгновенно приняла решение выбросить собаку в окно. Под окнами – огороды, мягкая земля. Но ветхие деревянные рамы заклинило. Открылась только форточка. Подхватив Джульетту на руки, мама с размаху запустила ее туда. Собака сделала кувырок в воздухе, упала на спину и, держа лапы на груди, начала жалобно скулить.

Оставив покупателей, я бросилась за угол, решив, что Джульетта сильно ударилась. Каково же было мое изумление, когда рядом в крапиве я обнаружила чертыхающуюся бабку Алису. Соседка потирала ушибленные места. Она подкралась подслушать, кто к нам приехал, а собака, вылетев из форточки, обрушилась прямо на нее.

– Не ожидала я такого подвоха, – возмущалась соседка. – Хоть меня и назвали Алисой, но таких чудес даже я не видывала.

– Нечего подслушивать, – парировала я, поднимая нашу дворняжку.

Джульетта не ударилась, а напугалась и теперь, довольная вниманием, виляла хвостом.

Покупатели, осмотрев внутренние помещения, захотели увидеть сарай, который мы с мамой уступили Ворону под гараж для мотоцикла.

Соседа дома не было. Только две обнаженные молодые женщины спали в его прихожей, положив головы на старые кеды.

Не сумев открыть дверь сарая, мы решили показать покупателям палисадник. Там, у скамейки, возвышалась гора тряпок и шиньон.

– Кто-то вещи выбросил, – высказала предположение мама.

Мы подошли ближе и вздрогнули: тряпье оказалось нашей соседкой. Алена лежала на земле без движения.

– Давайте подойдем, посмотрим, жива она или мертва? – сказала я.

Покупатели испугались:

– Мы трупов боимся!

Соседка лежала в блевотине и нечистотах. Ее наготу прикрывали тряпки, наваленные сверху.

Мама забеспокоилась:

– Алена, ты жива?

В ответ раздалось:

– У-у-у-у…

– Похоже, все в порядке. – Бабка Алиса семенила следом за нами.

Мама подняла непутевую соседку и надела на нее платье.

Покупатели взирали на происходящее не слишком дружелюбно, и в этот момент появился Утка. Он важно подошел с железным ведром к общей качалке с питьевой водой и выплеснул на нее свои экскременты.

– Что ты делаешь?! – крикнул из окна Трутень.

– У меня справка есть. Я больной, – огрызнулся Утка.

Покупатели, не прощаясь, ринулись к своей машине.

Днем к нам зашла чеченка Амина. Их семья недавно поселилась на окраине Бутылино и занялась разведением овец. Пытаясь убежать от войны, они попали в диковинный русский мир и были потрясены.

Амина пригласила нас на Уразу-байрам.

– После праздника мы пойдем пешком в Европу, без документов, нелегально. Спасемся отсюда! – поделилась планами чеченка.

Нельзя сказать, что мы все время сидели без работы. Я и мама около месяца проработали в сельском магазине, где продавали сахар и муку. Нам пообещали небольшую зарплату. Магазин мне нравился, только продавщицы ежедневно пили водку.

Когда случилось замыкание, я чинила в магазине электрические провода, потому что единственный на все село электрик справлял день рождения и не мог встать несколько дней.

– Вы же понимаете, у него праздник, – объясняли нам в диспетчерской службе.

Я уговаривала продавщиц не употреблять алкоголь.

– Нечего нас перевоспитывать, – ругались они в ответ.

Из-за всего этого хотелось надеть самый большой платок.

Хозяйка магазина обращалась с нами хорошо, но потом заявила, что платить зарплату не может. За восьмичасовой рабочий день нам полагалось раз в неделю два килограмма сахара и два килограмма муки.

Это все.

От такой работы мы отказались.

По четвергам в центре Бутылино проходила ярмарка. Собрав прочитанные книжки, инструменты и все, что можно продать или обменять на еду, мы отправлялись торговать. Меня, как обычно, окружали дети. Любава, Гришка и их подружка Катя. Любава с братом были русские, светлые, синеглазые, а Катя будто прилетела с другой планеты. Внешне хрупкая девочка напоминала японок. У нее были гладкие черные волосы и внимательные печальные глаза на мраморном личике.

Дети бойко зазывали покупателей. У нашей газеты, расстеленной на грязном после дождя асфальте, толпилась очередь.

Мы смогли выручить немного средств на продукты и, обрадованные, купили детям по леденцу.

Увидев маленьких курдов, Гришка начал бросать в них камни.

– Они не русские! Папа сказал, их надо гнать с нашей земли, – повторил он слова Трутня.

– Нельзя! Им больно, как и тебе.

Гриша недоуменно на меня посмотрел, но бросаться камнями перестал.

– Странная вы, тетя. Мой папа – патриот. Он вступил в союз «Соколы Отечества». Там дяди говорят: «Россия для русских! Курдов, цыган и других – выселять!»

– Где же им жить? – спросила я Гришу.

– Кому?

– Всем нерусским. Каждому ведь нужен дом.

Мальчик задумался.

– Правильно тетя Полина говорит. Выброси камешки, – поддержали меня Катя и Любава.

– Хорошо, – согласился Гриша.

После ярмарки дети напросились в гости. Я прочитала им сказку о Пастушке и Трубочисте и погадала по линиям руки.

На Катиных ладонях были цепи. Это очень тяжелые знаки.

– Пожалуйста, будь осторожной, – попросила я девочку. – Еще у тебя разорвана линия головы, а это предвещает опасность.

У Любавы была разорвана линия сердца.

– Это потому, – рассказала дочка Трутня, – что в четыре годика у меня случился микроинфаркт.

– Не может быть! – ахнули мы.

– Я стояла на коленях перед пьяным отцом и плакала, просила: «Не бей маму!» Папа выпил много, дрался ножом. Я боялась, что папа убьет маму, как дядя тетушку.

– У тебя убили тетушку?

– Она раздражала дядю, и он ее задушил. Тетушка звала на помощь, но никто из соседей не вступился. Побоялись. С тех пор в нашей квартире происходят странные вещи. Открываются шкафы, хлопают дверцы. Папа как увидит это, бежит на улицу. За ним – мама. Иногда ночью мы просыпаемся от жуткого скрежета. Мама говорит, что так ногтями скребла по полу тетушка, когда ее убивали.

– Все наладится, – пообещала я. – Вы подрастете, уедете в город учиться, встретите свою любовь и забудете эти места как страшный сон.

– А как же родители? – спросила Любава.

– Станете им письма писать раз в полгода. Они читать научатся, – пошутила я.

Катя и Гришка засмеялись.

Трудно утешить ребенка, когда все в округе живут именно так, а редкие исключения в этих краях не в счет.

Дед Любавы убил собаку. Пес съел соседского гуся, и сосед потребовал оплаты за птицу. Тогда дед Любавы вцепился в горло собаке и на глазах у соседа удушил ее.

Любава, рассказывая эту историю, охарактеризовала дедушку: «Говно!»

– Давайте йогой заниматься! Мы вам упражнения покажем, – предложила детям моя мама.

Дети не знали что такое йога. Они испуганно спросили:

– Йога – это секта?

Пришлось терпеливо объяснять и показывать.

В итоге все радостно согласились, и я написала ребятам несколько упражнений на листочке.

Провожая гостей, мы увидели, как сын Ворона с приятелями ходят в туалет по «маленькому» с балкона. Струи мочи попадали в окна спальни бабки Алисы.

Мама пожурила мальчишек, сказав, что нужно уважать старость.

– Мы всегда целимся ей под форточку! Пусть пахнет! – загоготали мальчишки.

На следующий день, когда я затеяла стирку, постучала Катя.

– Мне надо с тобой поговорить, тетя Полина, – сказала девочка.

Кате было одиннадцать лет, и я казалась ей очень взрослой. Мы вышли на скамейку к палисаднику.

– Я устала жить. У нас хороший дом, живем мы богато. Есть машина и компьютер. Но папа и мама вечером выпьют и дерутся. Сначала я кричала и плакала. Потом начала вместе с мамой бить папу. Один раз, когда папа упал и не двигался, а мама продолжала его колотить, я стала бить маму. А потом пошла и повесилась. Думала, они перестанут так жить. Одумаются. – Катя заплакала.

– Повесилась?!

– Да. На веревке в нашем гараже. Я залезла по стремянке и, продев веревку через балку, привязала один конец под крышей. Затем я встала на табуретку, сделала петлю и просунула в нее голову. Зажмурилась и спрыгнула.

– Родители нашли тебя?

– Нет. Соседка пришла на крики – папа и мама продолжали драться. Соседка зачем-то заглянула в наш гараж и обнаружила меня. Сломался шейный позвонок. Я, когда вышла из больницы, в специальном корсете ходила сорок дней.

– Сколько тебе было?

– Восемь с половиной. Почти девять. Второй раз недавно хотела умереть.

– Что подтолкнуло тебя это сделать?

– Ничего не меняется. Утром я просыпаюсь, иду в школу, прихожу – делаю уроки, вечером мама и папа пьют водку и дерутся. Стали и меня бить. Вот как-то вечером я снова пошла в гараж, привязала веревку на старое место, встала на ту же самую табуретку, спрыгнула, решив, что на этот раз шея точно переломится – меня врачи в больнице предупредили, но это оказалось неправдой. Меня нашел дед – он приехал нас навестить.

– Не делай так больше, пожалуйста.

– Учить меня вздумала?!

– Не буду. Ты уже взрослая!

– Ой, а меня все учат. Говорят, что так делать нельзя, но я все равно сделаю. Только пока не решила, как именно. Если в третий раз не удастся повеситься – врачи засмеют. Но я устала жить. Может, мне прыгнуть с моста?

– Все изменится. Всегда что-то происходит. Ты выйдешь замуж…

– Но я не выдержу еще пять-шесть лет с родителями, – возразила Катя. – Ненавижу свой страшный дом!

– Я читала книгу одного философа. К нему приходили души из других миров, ему снились удивительные сны.

– Он что-то говорил о самоубийцах?

– Он посвятил этому целый трактат. Ты знаешь, почему иногда в счастливой семье рождается малыш, которого все очень любят, а он внезапно умирает, не дожив до трех или пяти лет?

– Не знаю. Ребенка правда любят?

– Любят. Забоятся о нем. Когда он умирает, папа и мама плачут и нередко сходят с ума от горя.

– Мне бы такую семью, – вырвалось у Кати. – Я бы тогда ни за что…

– В том-то и дело. Души путешествуют в телах, умирают и рождаются вновь. Самоубийцы уходят раньше назначенного срока. В книге философа я прочитала, что души, которым полагается прожить свой срок и которые незаконно его прерывают, рождаются вновь и умирают младенцами или детьми.

– Значит, если я повешусь, то мне придется родиться опять?! Но если папа и мама будут хорошие, я не захочу их покидать. У нас недавно племянник умер, ему два годика было. Так вот в чем дело!

– Да, – подтвердила я.

И Катя клятвенно пообещала мне жить.

К ночи погода резко ухудшилась. Пришла гроза. Мама разнервничалась из-за гудящего ветра и заперлась в кухне, куда особенно громко доносился звук радио безумного Утки. А я включила телевизор и начала смотреть фильм, радуясь, что антенна все еще ловит сигнал. В целях экономии электрическая лампа была выключена, и темноту рассеивал только свет экрана.

Внезапно что-то за окном привлекло мое внимание. Вглядевшись в верхнюю его часть, не закрытую короткими шторами, прикрывающими лишь половину стекла, я увидела темный силуэт. Кто-то заглянул к нам с улицы и пропал. «Возможно, мне померещилось и это всего лишь ветка дерева», – уговаривала я себя. Но через пару минут неведомая сила потянула меня вновь взглянуть в окно. И снова мелькнула гигантская тень, только на этот раз задержалась подольше. Когда в третий раз силуэт трехметрового роста прижался к стеклу, я вскочила с кровати и бросилась без тапочек в кухню.

Мама сразу решила, что это уголовники.

– Не думаю, – возразила я. – Шагов слышно не было!

Мама с фонарем в руках выскочила на улицу и побежала за дом. Я за ней, лишь бы не оставаться одной в квартире. Я была совершенно уверена, что мы никого не обнаружим. Так и вышло.

Вернувшись, я плотно задернула гардину. Мне стало спокойней, хотя чувство опасности никуда не исчезло. Жутковато, когда тебя видят, а ты нет.

Следующую ночь я ждала настороженно. Непогода усилилась, на Бутылино обрушились осенние ливни. Несмотря на включенный телевизор, я и мама отчетливо услышали стук в окно. На часах была полночь. Нам стало не по себе. Мама отдернула штору – никого.

До утра, не смыкая глаз, я читала молитвы.

Узнавшая о ночных происшествиях бабка Алиса не выразила изумления.

– После того как рука за окном перестала показывать деревянный крест, – сообщила она, – начался стук в дверь. Смотрю в глазок – никого, а дверь ходит ходуном под ударами. Не открываю.

Я решила написать защитную молитву из Корана. Ее следует писать от руки, предварительно совершив намаз. Тогда ни один призрак, блуждающий между мирами, ни один джин, созданный из огня, не коснется человека. Никто, кроме высших ангелов, не посмеет войти туда, где написаны священные строки. Мне удалось сделать несколько копий, и я прикрепила их на все наши окна.

Полночь мы с мамой ждали в боевой готовности. Пересчитали кошек, выключили телевизор и затаили дыхание. Но на этот раз никто не стал ломиться в окно! Постучали в дверь.

Когда я спросила «Кто там?», стук моментально прекратился. В глазок было видно, что лестничная площадка абсолютно пуста. Мама хотела открыть дверь, надеясь, что это чья-то злая шутка, и я еле смогла ее удержать.

Стук был быстрым и походил на стук ребенка.

– Это не человек! – сказала я. – Не смей открывать! Пока ты не откроешь, оно не сможет проникнуть сюда.

Утром я написала еще несколько молитв и закрепила их на двери.

Всю следующую ночь царила абсолютная тишина. А через два дня приехали родственники нашей ближайшей соседки. Оказалось, что бабушка София, страдающая галлюцинациями, умерла. Я выяснила, что все началось на девятый день после ее смерти. Значит, набралась сил и пришла. Но живым и мертвым не место в одном доме.

В квартиру Светланы и Алексея, которые, взяв дочку, уехали жить в монастырь, вселилась новая семья: две взрослые женщины и их пожилая мать. Молодые женщины, узнав, что мы из Чечни, насторожились, испугались.

Мы успокоили их, сказав, что желаем только мира между народами.

Оказалось, перед Первой чеченской войной, когда женщины были юными девушками, старшей пятнадцать, младшей двенадцать, их похитили удалые чеченцы. Бросили посреди улицы в машину и увезли в горный аул. Старшую пустили по кругу, многократно изнасиловав, а младшую не тронули, держали как рабыню для уборки и готовки. Девушкам помогла бежать маленькая чеченская девочка, она открыла люк подвала, пока братья и дядьки спали. Русские девушки долго скитались. Но нашлись добрые люди, отвезли их домой на ставропольскую землю.

– Бывали мы в чеченском краю! – так закончили женщины свой рассказ.

– Будем дружить. – Мама угостила их сырниками с медом.

Я, собрав детей, разносила по верхней улице бездомных котов и собак. Мы подыскивали им приличных хозяев. К вечеру я, Любава и Катя заметили, что Ворон, Макар и еще какой-то алкаш притащили на съедение среднего по размеру щенка.

Ворон сказал, что раз закуска есть, то он сходит за выпивкой. Алкаш и Макар со словами: «Надо еще нюхнуть!» – оставили собаку у подъезда и заскочили в сарай.

– Попытаемся его спасти! – сказала я девочкам.

Мы решили запереть щенка в большой комнате, а наших котов и Джульетту подержать на кухне.

За окнами раздались возмущенные голоса.

Ворон кричал:

– Куда подевался пес?! Где закусь? Я же водку принес!

Ответом был бессвязный лепет Макара.

Мужчины поискали щенка на огородах, но не нашли и разбрелись.

Я взяла серого котенка, которого мы до этого лечили: у него были сломаны ребра и разбита губа, и с девочками понесла по улицам. Мою маму мы заперли и забрали с собой ключи. Котенка отдали в центре села добросердечной женщине.

Обстановка была сложной: злой Ворон гонял по улицам на мотоцикле.

Мы потихоньку спрашивали людей:

– Кому нужен дворовый пес?

Наконец, за семь кварталов от нас нашли старуху. Она согласилась взять щенка. Вернувшись, мы закутали его в одеяло и понесли новой хозяйке. Примерно через километр решили повести песика на поводке, но он был так напуган, что идти отказался. Пришлось тащить его на себе по очереди. Заслышав звук, похожий на рокот мотоцикла, я, Катя и Любава прятались в кустах, растущих у обочины.

Старуха угостила нас конфетами и обещала не давать в обиду найденыша.

Довольные, мы вернулись в наш двор. Девочки тут же попросили помочь им с уроками.

Взяв с собой орфографический словарь, я отправилась к Любаве. На потолке в их квартире я заметила пробоины.

– Что это? – удивилась я.

– Иногда дядюшка Шило бесится, орет, – объяснила Любава. – У него бывают видения… якобы курды лезут к нему на балкон, угрожая ножом, со словами: «Ты заплатишь за украденных гусей!» Тогда дядюшка Шило воет жутким голосом. Чтобы это прекратить, папа стучит нам в потолок, а соседу – в пол деревянной дубинкой, и Шило затихает на какое-то время.

– А зимой дядюшка Шило спускается со второго этажа и развлекается тем, что лепит свои какашки на чужие окна. Скоро зима… – добавила Катя.

– Мои золотые, постарайтесь уехать отсюда при первой возможности!

– Обещаем! – улыбнулись девочки.

Дети – единственная надежда в царстве Аида. В окружающем мраке их можно сравнить только с ангельским лучезарным сиянием.

Дома я обнаружила письмо Николя. Он написал, что его избили и отобрали телефон. Все-таки он вышел на улицу в футболке с радужным сердцем.

Из письма я также узнала, что убита журналистка Анна Политковская, единственный человек, попытавшийся громко озвучить правду о чеченской войне.

Близился Хеллоуин, праздник, традиции которого произрастают из преданий кельтов.

Днем к нам заглянула почтальон и осталась на чашку чая.

– Скоро помру, – сообщила она.

– Да ну? – удивилась я.

– Не ты одна в хиромантии разбираешься. Я тоже кое-что понимаю, – ответила почтальон. – Моей линии жизни – капут!

– Не переживай, новая появится, – обнадежила ее моя мама.

Хрустя баранкой, почтальон поведала, что знает особое колдовство.

– Хочу передать людям свое умение. Детей-то у меня нет.

– Колдовать – грех, – напомнила я.

– Старшие говорят, младшие слушают! – прикрикнула на меня мама.

– Делается это так, – продолжила почтальон. – На белом ватмане чертится круг и делится на тридцать три части по количеству букв в русском алфавите. Потом вписываются буквы, а в иглу вдевается белая нить. Трижды нужно сказать: «Дух Святой, появись!» и назвать имя недавно умершего друга или знакомого. Умерший человек обязательно должен быть либо первым, либо последним ребенком в семье, ему задают любой вопрос о будущем. Поднимают руку над алфавитом, и мертвый отвечает, а иголка указывает на буквы. Так появляются слова.

Надо отметить, методы сельского колдовства произвели на маму впечатление. Поэтому, провожая почтальона, она сунула ей в сумку пакет сухарей и пряник.

Ночью, закрыв глаза, я увидела океан, крупные звезды при ясной луне и пиратскую шхуну с трепещущими косыми парусами.

Я подплыла к ней на лодке, чтобы встретиться с Капитаном.

– Ты заставляешь себя ждать!

Из-под фетровой треуголки смотрели ледяные глаза. Капитан был одет в расшитый камзол, в ухе у него блестела серьга с изумрудом. Из-за пояса торчала кривая сабля и рукояти испанских пистолетов с колесными замками. Пальцы рук украшали перстни с агатами и рубинами.

При моем появлении команда нахмурилась, но едва уловимый жест Капитана заставил всех расступиться и беспрепятственно меня пропустить.

– Идем в каюту. Есть разговор, – сказал он.

Я с интересом рассматривала интерьер: мушкеты висели рядом с картинами. На круглом деревянном столе была развернута карта созвездий.

– Мы сейчас находимся здесь! – Капитан ткнул пальцем куда-то рядом с Сатурном.

Около барометра находился странный предмет, отчего-то показавшийся мне знакомым.

– Это что? – спросила я.

– Горный хрусталь.

– Такой был у моего прадеда…

– Не отвлекайся! Время всегда против нас.

– Что я здесь делаю?

– Я везу невольниц в галактику Андромеды. Торги за их души скоро начнутся. Есть одна, заслуживающая особого внимания.

– Покажи мне, – попросила я.

Глаза Капитана насмешливо сощурились.

Парусный корабль покачивался на волнах, а тени причудливо искажала луна.

Каюту пленницы открыли, и моему взору предстала юная девушка, сидящая на мягких подушках. Чадра скрывала ее лицо. Зеленые глаза, словно листья лотоса, я мгновенно узнала.

– Седа! Это ты?

Она кивнула.

– Отпусти ее! – крикнула я Капитану.

– Не могу. В твоем мире она погибла.

Эти слова, сказанные спокойно, вдруг пробудили память, и я поняла, что он говорит правду.

Я сама хоронила ее, пятнадцатилетнюю, в мерзлой земле и пушистом снеге. Это было в Грозном, на чеченской войне.

– В моей семье я старший ребенок, – сказала Седа. – Я знаю, что ты не стала колдовать. Но сегодня Хеллоуин, и ты можешь задать мне любые вопросы.

– Когда я встречу мужа в мире людей? – Слова слетели с моих губ раньше, чем я успела подумать о чем-либо еще.

– Через два года.

– Когда я умру?

– По нашему – скоро, по вашему – нет. Здесь другой счет времени.

– Нужно что-то передать твоей семье?

– Нет, спасибо.

Межгалактический демон Капитан посмотрел на меня с вызовом:

– За такую чародейку я выручу немало!

– Тебе не стыдно?

– Поэтому мы и разошлись, – буркнул он. – Тебя слишком тянуло к свету.

– Хочу взглянуть на линии писем. – Седа поманила меня к себе.

Увидев мою ладонь, она рассмеялась:

– Хочешь узнать один из вариантов земной смерти? Для этого нужно взглянуть туда, где заканчивается линия жизни.

Я всмотрелась в свою ладонь при свете лампады, и, словно под невероятным увеличительным стеклом, линия начала расти, увеличиваться в тысячу раз… Пока наконец мне не стали видны застывшие картины.

– Сейчас они оживут, – прошептала Седа.

Я увидела дом у моря и услышала грохот снарядов.

– Письма в линиях меняются. Сейчас есть возможность умереть на войне. Но это случится нескоро.

Мы вышли из каюты пленницы, когда забрезжил рассвет.

Капитан думал о чем-то своем, а я смотрела на линии рук, которые приняли обычный вид и ничего не показывали.

– Отчаливаем! – раздался голос Капитана.

– Неужели ты продашь Седу?

– Не сомневайся. Она дорого стоит.

– Ты служишь злу!

– В мире людей память избирательна, не так ли? Но я помню все твои воплощения. Ты взламываешь межгалактические базы, чтобы добыть информацию.

– Я?!

– Как проснешься, запиши сон.

– Обещаю, – ответила я и проснулась.

В ноябре случилось настоящее горе. Наши питомцы заболели. Они подхватили заразу от новой кошки с котятами, которых принесла мама.

Увидев, как ловко соседи ищут продукты и одежду среди мусора, мама решила посмотреть кастрюльки, которые можно сдать на металл. Блуждая по свалке за селом, мама отбилась от остальных и поняла, что заблудилась.

Кто-то поджег гигантскую свалку, растянувшуюся на несколько километров. Гарь, смешиваясь с копотью от шин, серой пеленой затянула все вокруг.

Глаза мамы щипали, ее душил кашель, и она подумала, что лучше всего вернуться домой. Но в этот самый момент услышала писк. Где-то пищали котята. Мама начала искать. Огонь полыхал все ярче. Трещали, лопаясь, стеклянные бутылки. Взрывались баллончики из-под лака для волос. Их хлопки напомнили маме бои в Чечне.

Мама увертывалась от дыма, пригибалась при громких хлопках, но не уходила. Продолжала поиски. И чудо произошло. Она нашла мешок, заклеенный скотчем, а внутри кошку и шестерых котят. Кто-то из сельчан бросил их умирать. Вместо металла мама принесла домой новых питомцев.

Бабка Алиса возмутилась и пообещала написать на нас заявление в администрацию, чтобы животных принудительно отобрали и уничтожили.

– Это же надо, – возмущалась соседка. – Открыли здесь кошачий приют!

Затем новая кошка заболела, от нее болезнь перекинулась на остальных.

Помимо Джульетты, Одуванчика, Полосатика и Васьки, у нас жила Пулька, черно-белая веселая кошечка. Она так задорно играла, что все дети в округе полюбили ее. От меня Пулька не отходила ни на шаг, постоянно вертясь под ногами.

Я поехала в Ставрополь и купила лекарства. Но кошка-мать умерла. Ежедневно я делала Пульке уколы, а собаке и взрослым кошкам давала таблетки. Маленьких котят мы выкармливали из пипетки молоком.

В ноябрьский вечер к нам пришла грузинка Дина. Мы познакомились с ней на ярмарке в четверг. Наша собака укусила ее за ногу. Дина Джульетту простила, купила у нас пару книг, а вечером принесла в подарок картошки и молока.

Мы хотели угостить Дину печеньем, но выяснилось, что она диабетик и ей нельзя сладкого. Побеседовав о жизни, мы проводили женщину до ее дома и вернулись к себе. Я решила сделать Пульке укол. Полезла в шкаф и открыла ампулу. Но, присмотревшись, увидела, что случайно взяла другое лекарство.

Это был знак.

Я поняла это три минуты спустя. Открыв нужную ампулу, ту, что посоветовал врач, я сделала кошке угол. У Пульки случился шок. Она начала метаться. Понимая, что все кончено, я отчаянно пыталась ей помочь. Через несколько минут крошка умерла на моих руках.

Я была настолько подавлена случившимся, что не могла говорить. Зато мама сразу заявила, что я – убийца. Она схватила мою лучшую кофту и завернула в нее труп Пульки.

– Я отомщу тебе! – кричала мама.

У нее началась истерика.

Мне было совершенно не жаль свою кофту. Вещи есть и будут, а я пришла и уйду. Потерю вещей можно пережить, а вот Пульку вернуть нельзя…

Мама притащила из кухни тарелки и, размахиваясь, начала бить их об пол в комнате. Мелкие осколки летели во все стороны. Она хохотала, плакала и била посуду. Но этого ей показалось мало. Мама притащила таз с водой, в котором я замочила белье, и перевернула его. Затем начала кидаться с ножом.

Во время этого буйства на меня напало такое равнодушие, что было все равно, чем все закончится. Даже когда она схватила молоток и заявила, что разобьет компьютер, я сказала:

– Бей!

Приступ пошел на спад, и она, хихикнув, отправилась смотреть телевизор, а я начала уборку: сметала осколки посуды, собирала воду с пола.

Нет страшнее чувства, чем равнодушие. Сделав уборку, я решила, что пора уезжать. Все равно куда, все равно к кому. Назад я не вернусь. Мне некуда возвращаться. Позади меня пропасть.

Шаг можно делать только вперед.

Мама, успокоившись, весело пересказывала телевизионное шоу.

Под подушкой у меня лежал кинжал, и спала я чутко, зная, что мама несколько раз хотела убить меня во сне, чтобы избавить от «угроз этого мира».

Утром Пульку похоронили под грушей. Мама одумалась и в последний момент не положила в ее могилу мою лучшую кофту.

Из Москвы по электронной почте пришло письмо. Многодетной семье требовалась няня с проживанием. Я ответила согласием.

Собирая вещи, я взяла несколько фотографий и дневники, понимая, что последний раз в жизни вижу Бутылино и его обитателей.

Ливни зарядили на неделю, оплакивая прожитое лето.

Мама, почувствовав, что мы расстаемся, просила прощения.

– Я вспыльчивая. После войны нервы ни к черту.

– Обещаю высылать тебе деньги на еду, – заверила я.

Мама сразу утешилась.

Дети Ворона и Трутня, узнав, что я покидаю Бутылино, горько плакали.

– Тетя Поля, мы не будем курить траву!

– Мы будем ходить в школу и читать книги!

Вести распространяются быстро. Прибежала Катя. Заверила:

– Я и Любава станем спасателями. Мы не позволим алкашам есть кошек и собак!

Катя подарила мне сувенир – брелок с божьей коровкой.

Чтобы купить билет до Москвы и не оставлять маму без средств, я продала свой компьютер. Его купил Мирон, директор Дома творчества, для своих воспитанников.

– Будем монтировать мультфильмы в домашних условиях, – пообещал он.

Пенсионерка Зинаида и бабка Алиса неожиданно меня благословили, а дядюшка Шило поцеловал крест на цепочке и сказал, что ему, как и Утке, стыдно за то, что он убил свою маму.

В последнюю ночь, проведенную в двухэтажном бараке с весьма оригинальными жильцами, я видела во сне море и рыбаков. Песчаный берег, вдоль которого я брела, грело полуденное солнце. Чуть поодаль начинался травяной покров, кустарники и крошечные деревца. Именно оттуда, издалека кто-то неустанно наблюдал за мной. Присмотревшись, я увидела ее – гусеницу размером со льва. Вся в пушистых ворсинках, гусеница улыбалась. Вокруг ее глаз ободком росла длинная шерстка радужного цвета.

Я в ужасе попятилась от этого чудовища. А гусеница на мягких пушистых лапках бросилась за мной вдогонку.

«Как она изменилась!» – подумалось мне.

Эта гусеница была моей старой знакомой из Грозного. Когда мне было четыре, я не смогла защитить ее, и злые мальчишки убили несчастную. Они подожгли целлофан на крышке канализационного люка и бросили туда тропическую красавицу, неизвестно как попавшую в наши края.

Во сне мне не удалось убежать: впереди маячила сетка, загораживающая пляж, и, прижавшись к ней, я увидела, что гусеница остановилась на почтительном расстоянии. В районе головы у гусеницы ворсинки переливались, образуя своеобразную гриву.

– Привет! – прокричала она. – Не бойся!

«Она еще и говорит!» – У меня зуб на зуб не попадал.

– Ты знаешь, как тяжело прорываться сквозь сновидения? – строго спросила гусеница, а затем пояснила: – Дождь – это интернет мертвых. Я долго искала тебя. Мой последний земной путь – это Пулька.

Я продолжала молчать, так как сказать ничего не получалось.

– Чтобы удержаться в твоем мире, нужно много энергии.

– Пулька? – наконец произнесла я.

– Да! Я вернусь к тебе еще раз в виде щенка.

– Когда?

– Я росла все время, – хвастливо тараторила гусеница. – Видишь, какой стала! Каждый раз, когда вспоминают мертвых, это придает им сил для возвращения. Что ты молчишь, словно язык проглотила? Я тебя хорошо помню!

– Я тебя тоже… – пробормотала я.

Гусеница отвела меня к причалу.

– Видишь лодку? – спросила она.

В лодке было нескольких молодых мужчин. Они застыли в неестественных позах, и их лица выражали такое страдание, что я невольно поморщилась, испытав сочувствие.

– Они боятся пошевелиться, – гордо сказала гусеница. – Когда я рядом, их жжет печать.

– Печать?

– За то, что они сделали. Детьми они издевались надо мной. И теперь будут отвечать за это во всех мирах.

– Справедливо.

– Тебя я искала не зря! Ну-ка, выдерни из моей правой щеки клочок шерсти.

– Ни за что! – воскликнула я.

– Разве я искала тебя, чтобы услышать эту чушь?! Дергай давай!

– Нет, извини. Не буду.

Гусеница долго уговаривала меня. И я выдернула несколько разноцветных ворсинок.

Затем она протянула мне коробок спичек.

– Подожги ворсинки и, пока горит огонь, загадай три желания. Я исполню их во что бы то ни стало.

Совершенно ошарашенная, я подожгла ворсинки и произнесла:

– Мне нужна работа, чтобы я смогла выплатить кредиты, здоровье и здоровье для моей матери. Издать чеченские дневники…

Гусеница захихикала:

– Три, а не четыре! Твое последнее желание не входит в мою компетенцию!

Она растаяла в воздухе.

Декабрьская дорога обледенела и была скользкой. Ворон и Трутень встали пораньше и помогли донести до автобуса сумки. Мужчины мечтательно бормотали: «Столица. Москва!» Дед Мирон подошел к нам с подросшими щенками, которые улыбались и виляли хвостом.

Тома с Димкой, закутанным в тряпье со свалки, Антон, продавщицы из магазинов, Алена, Любава, Катя, Гришка и другие собрались, чтобы меня проводить. Стоя на остановке, дети кричали:

– Тетя Полина, пишите нам письма!

Старый автобус петлял по зимней дороге из стороны в сторону, а я, забравшись в конец салона, прижала ладонь к стеклу.

Николя встретил меня и маму на автовокзале в Ставрополе. На нем была модная куртка оливкового цвета, синие джинсы и вязаная шапка.

– Подарок бабушки, – похвастался шапкой Николя.

Мы покормили бутербродами седого бомжа, плакавшего от голода. Бомж был босым. Мама сняла с ног шерстяные носки и отдала старику, оставшись в калошах.

– Обещай, что когда ты встретишь любимого человека, я узнаю эту историю во всех подробностях, – попросил меня Николя.

– Даю слово, – засмеялась я, обнимая его на прощание.

Запах «Кензо» с нотками махагони и мускатного ореха будет отныне встречаться в моей Башне Памяти.

– Я надел футболку. – Николя на секунду распахнул куртку и показал радужное сердце.

Мама разрыдалась.

– Когда ты отправишься в Канаду? – спросила я.

– Бенджамин прилетает на днях в Ставрополь. Мы постараемся что-то придумать.

– Ты счастлив?

– Почти. Я переживаю за тебя…

– Брось! У меня за плечами чеченские войны.

Двухэтажный междугородний автобус заполнялся пассажирами.

Из Ставрополя до Москвы ехать сутки.

– Может быть, мы встретимся в другой жизни, – сказала я.

– Или на другом континенте, – улыбнулся он.

Мама и Николя пожелали мне доброго пути.

Я поднялась на второй этаж и заняла место согласно билету. Это было первое сиденье, как раз над водителем. Автобус поплыл через автовокзал, сквозь непогоду и нити судьбы, которые прядет Клото.

Московского адреса многодетная семья не сообщила, дали только номер телефона. Что будет, если меня не встретят?

Я помахала маме и Николя. Они держались за руки и плакали. Резкие порывы ветра бросали им в лицо колкие снежинки.

Ставрополь медленно таял, словно выцветшая картинка, и я в последний раз оглянулась, чтобы увидеть двух самых близких людей на земле.

Сноски

1

Предупредительно показали – «зигу».

2

По-арабски – грех.

3

Федерико Гарсиа Лорка. «О, шепоток любви глухой и темной!». Перевод А. Гелескула.

4

Пока дышу, надеюсь (лат.).

5

«Старшая Эдда» – поэтический сборник древнеисландских песен о богах и героях скандинавской мифологии.

6

«Видение отроку Варфоломею» – картина русского художника Михаила Васильевича Нестерова.

7

Состояние просветления, достигаемое медитацией.

8

Твоя любовь – это мишень, твоя любовь – это огонь.

9

Как тебя забыть, скажи мне, как тебя забыть.

10

Knockin’ On Heaven’s Door.

11

Dogville.

12

Мекка – священный город мусульман.

13

Национальные блюда.

14

Доброе утро! (Исп.)

15

Привет! (Франц.)

16

Angélique (série littéraire). Авторы Анн и Серж Голон.

17

Лахесис (греч. Λάχεσις – «дающая жребий») – определяющая судьбу мойра.

18

Вот так магазинчик! (Франц.)

19

Il Portiere Di Notte.

20

(Juanes) – Juan Esteban Aristizábal Vásquez.

21

Прощай (испан.).

22

Спасибо (чечен.).

23

Уголовный авторитет.

24

«Emmanuelle» 1959, Emmanuelle Arsan.

Content

Полина Жеребцова
45-я параллель
Документальный роман, основанный на личных дневниках автора

Вступление

Часть первая Собиратель историй

Часть вторая Алая роза

Часть третья Любовь цвета неба

Часть четвертая Ты, я и он

Часть пятая Глубокий юг

Сноски